Tags: литературоведение   история русской литературы  

Year: 1946

Similar

Образование русского централизованого государства в XIV-XV веках

Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство

Москва в эпоху Средневековья. Очерки политической истории XII-XV столетий

Собиратели Руси

Text 
                    
АКАДЕМИЯ
НАУК
СССР


АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской!
ЛИТЕрАТурЫ

И

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

член-корреспондент П. И. ЛЕБЕДЕВ-ПОЛЯНСКИЙ (председатель),
академик А. С. ОРЛОВ,

| академик

А.

Н. ТОЛСТОЙ, |

академик М. А. ШОЛОХОВ, член-корреспондент Н. К. ПИКСАН ОВ,
профессор Г. А. ГУКОВСКИИ, профессор В. А. ДЕСНИЦКИИ,
профессор В. Я. КИРПОТИН,
профессор Л. А. ПЛОТКИН

ИЗДАТЕЛЬСТВО

АКАДЕМИИ

НАУК

МОСКВА 1 946 ЛЕНИНГРАД

СССР


АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ ЛИТЕРАТУРЫ (П УШ КИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ТОМ

II

ЛИТЕРАТУРА 1220-х—1580-х гг.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РЕДАКТОРЫ ТОМА
академик А. С. ОРЛОВ, чл.-корр. В. П. АДРИАНОВА-ПЕРЕТЦ,
действительный член Украинской Академии Наук Н. К. ГУДЗИЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА

АКАДЕМИИ

1946

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР


АВТОРЫ ВТОРОГО ТОМА (I ЧАСТЬ):

ЧлеН-корр. В.П. Адрианова-Перети, (Областные литературы периода фео­
дальной раздробленности: глава IX, Введение, §§ 1, 2. X, §2. Литература
времени объединения северо-восточной Руси: глава II, §3. Литература
времени образования национального Русского государства: главы — I, раз­
делы— Летучие листки, Прение живота и смерти, Троянская история;
II, §8; VII, §§ 1, 2, 3, 4. Литература времени образования многопационального Русского государства: главы — II, §2; V, § 5; VII; IX, §1).
| М. С. Боровкова-Майкова | (Литература времени образования националь­
ного Русского государства: глава II, § 7). \Проф. С. А. Бугославский[
(Областные литературы периода феодальной раздробленности: главы — III,
§§ 1, 2; IV, § 2. Литература времени объединения северо-восточной Руси:
глава II, § 4). Н. Н. Воронин (Разделы об искусстве — Областные лите­
ратуры периода феодальной раздробленности: главы — I, Введение; II, Введе­
ние; III, Введение; IV, Введение; V, Введение; VI, Введение; Литература
времени объединения северо-восточной Руси: главы — II, Введение; III,
Введение. Литература времени образования национального Русского госу­
дарства: Введение. Литература времени образования многонационального
Русского государства: Введение). Действительный член Украинской Ака­
демии Наук Н. К. Гудзий (Областные литературы периода феодальной
раздробленности: главы — I, Введение, § 1; II, § 2. Литература времени
образования национального Русского государства: глава П, § 6). Проф.
И. П. Еремин (Литература времени образования национального Русского
государства: главы I — Луцидариус, Повесть о Дракуле; II, §§ 1—5; IV.§ 1).
| В. Л. Комарович\ (Областные литературы периода феодальной раздроб­
ленности: главы — II, § 4; IV, § 1; V, § 1; VI, Введение, § 1. Литера­
тура времени объединения северо-восточной Руси: глава II, § 1. Литера­
тура времени образования национального Русского государства: глава III,
§§ 1, 2). Д. С. Лихачев (Областные литературы периода феодальной раз­
дробленности: главы — VIII; IX, Введение. Литература времени объеди­
нения северо-восточной Руси — глава IV. Литература времени образования
национального Русского государства: главы — VI; VII. Введение. Лите­
ратура времени образования многонационального Русского государства:
глава VIII). Акад. А. С. Орлов (Областные литературы периода феодаль­
ной раздробленности: Введение; глава XI. Литература времени объеди­
нения северо-восточной Руси: Введение. Литература времени образова­
ния национального Русского государства: Введение; глава II, § 9. Лите­
ратура времени образования многонационального Русского государства:
Введение; главы -1, §§ 2-4; II, § 1; III; V, §1—4; VI; IX, § 2),
В. Ф. Покровская (Областные литературы периода феодальной раздроб­
ленности: главы — II, § 3; X, § 2). М. О. Скрипилъ (Областные литера­
туры периода феодальной раздробленности: глава X, § 1. Литература вре­
мени образования национального Русского государства: главы — IV, § 2,3;
V. Литература времени образования многонационального Русского госу­
дарства: глава I, § 1, часть § 2). Проф. С. К. Шамбинаю (Областные
литературы периода феодальной раздробленности: главы — V, Введение,
§ 2; VII, Введение, §§ 1, 2. Литература времени объединения северовосточной Руси: главы — II, § 2; III, Введение, §§ 1—4. Литература
времени
образования
многонационального
Русского
государства:
глава IV, § 1).


ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ
ПЕРИОДА
ФЕОДАЛЬНОЙ
РАЗДРОБЛЕННОСТИ
(1220-е — 1370-е ,г.)


Введение
конце XII—начале XIII вв. на территории северо-восточной
Руси сложились две крупные политические системы, крепко свя­
занные между собою политическими и экономическими узами.
Современники называли их общим именем — «Великое княжение
Владимирское и Великого Новгорода». Политическим главой этого объ­
единения, с центром во Владимире, был «великий князь владимирский»
(титул этот первым получил Всеволод III), который посылал своих
сыновей и племянников княжить в Новгород. «Низовская» княжеская
власть держала в зависимости Новгород, нуждавшийся для своей тор­
говли в суздальских торговых путях, и брала на себя защиту границ
Новгородской земли от западных соседей.
Уже в первой половине XIII в. наметился распад доставшихся
сыновьям Всеволода III земель на отчинные владения многочисленных
потомков этого князя. Параллельно, в непрерывной борьбе, под действием
экономических и политических причин, в течение всего XIV в. объедини­
тельные тенденции заставляли эти мелкие княжества снова группиро­
ваться в более крупные политические единицы. Значительную роль в уси­
лении этого процесса объединения сыграли нашествие татаро-монголов и
установление зависимости русских областей от Золотой Орды, т. е. от
татаро-монгольского ига, в борьбе с которым создавалось в течение почти
двух с половиной веков централизованное Русское государство.
В 1223 г. русские были поражены внезапным появлением на их
территории неведомого народа. Всемонгольский каган — Чингиз-хан, во главе
огромной армии, состоявшей из монголов и из других народов, подчи­
ненных монгольскому феодальному государству, только что (1219—1221)
завоевал всю Среднюю Азию. Пройдя затем через Иран и Кавказ, мон­
голы вторглись в половецкие земли, а на юго-востоке появились татар­
ские войска под предводительством полководцев Чингиз-хана — Джебе и
Субэдэ. Мстислав Мстиславич Удалой сделал попытку объединить рус­
ских князей для отпора татарам, но лишенные общего командования рус­
ские и присоединившиеся к ним половецкие дружины не смогли противо­
стоять дисциплинированному и хорошо вооруженному татаро-монгольскому
войску, и битва на Калке 16 июня 1223 г. была проиграна.
Совершенное этим первым нашествием опустошение произвело на
русских впечатление космической катастрофы и навело испуганное вооб­
ражение потерпевших на мысль о близости конца мира. «Плач и туга
в Руси и по всей земли» раздались после ухода этих новых врагов,
устрашивших русских больше всех хорошо уже знакомых им степных
кочевников. «Явишася языци, ихже никто же добре ясно не весть, кто

В


8

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

суть и отколе изидоша, и что язык их, и которого племени суть, и что
вера их», — записал летописец, вспоминая это первое нашествие. Полная
неизвестность заставила книжника вспомнить предсказание авторитетного
для него Мефодия Патарского о том, что «к скончанью времен» явятся
народы, загнанные Гедеоном в «пустыню Етривьскую», и покорят «от
встока до Ефранта и от Тигр до Понетьского моря, кроме Ефиопья».
Через 13 лет хан Батый (Бату) предпринял новый поход на рус­
ские земли. Повоевав в декабре 1237 г. Рязанское княжество, полчища
Батыя разбили владимирские войска князя Юрия Всеволодовича под
Коломной, взяли Москву, с 3 февраля 1238 г. начали осаду Владимира
и одновременно завладели Суздалем. 7 февраля пал Владимир, после
чего отдельные татарские отряды захватили Ростов, Ярославль, волжский
Городец и города вверх по Волге до Галича, а также Переяславль и
«всю ту страну и грады мнози даже до Торжка». Дойдя до границ
Новгородской области («до Игнача креста»), татаро-монголы повернули
назад. В декабре 1240 г. был взят Киев, и татаро-монголы двинулись
на Волынь, непосредственно угрожая Западной Европе. Со времени этого
нашествия почти на два с половиной столетия над Русской землей уста­
навливается татарское иго, которое «не только давило, но оскорбляло и
иссушало самую душу народа, ставшего его жертвой. Монгольские
татары установили режим систематического террора, причем разорение и
массовые убийства стали его постоянными институтами. Будучи непро­
порционально малочисленными по отношению к размаху своих завоева­
ний, они хотели создать вокруг себя ореол величия и, путем массовых
кровопролитий, обессилить ту часть населения, которая могла бы поднять
восстание у них в тылу. Они проходили, оставляя за собой пустыни». 1
Нашествие Батыя нанесло тяжкий удар Владимирскому великому
княжению, обрушившись главным образом на более заселенную восточ­
ную часть его, с Владимиром в центре. Именно эта восточная часть
находилась с 40-х годов XIII в. под постоянным страхом нового напа­
дения; сюда направлялись налеты татарских отрядов, усмирявших народ­
ные волнения, которые были ответом на «числа» (перепись), «неминучую
дань» и насилия ханских баскаков. Раскладка дани в Орду производилась
боярами и князьями в ущерб народным интересам: «творяху бо бояре
собе легко, а меньшим зло», — по словам летописца. Народный протест
выражался в восстаниях, которые во второй половине XIII в. отмечены
летописью в Новгороде, Ростове, Суздале, Ярославле.
Находясь под постоянной угрозой татарских налетов с юго-востока,
население передвигалось к западу, где хозяйственная жизнь была меньше
разрушена, а опасность нападений была не так велика. Этим в значи­
тельной мере обусловливается на первых порах рост Московского и Твер­
ского княжеств. Экономическому развитию этих княжеств и усилению
политического значения их князей много способствовало выгодное геогра­
фическое положение: они находились в центре важнейших речных и сухо­
путных дорог, по которым шли торговые сношения с Новгородом, Смо­
ленском, Приднепровьем, Камской Болгарией. На рубеже XIII и XIV вв.
Москва и Тверь настолько усилились, что в начале XIV в. вступили
между собой в борьбу за первенство в феодальном союзе северо-восточных
русских княжеств, за великокняжеский «владимирский» титул для своих
правителей. Эта борьба знаменует уже новую эпоху в истории северо1 К. Marx. Secret diplomatic history of the Eighteenth Century. London, 1899,
стр, 78.


ВВЕДЕНИЕ

9

восточного феодального союза, который с начала XIV в. приобретает
значение собственно Русского государства, так как к тому времени боль­
шинство юго-западных областей Руси вошло в так называемое ЛитовскоРусское государство, составив в нем две трети населения.
В начале XIV в. тверской князь Михаил Ярославич первый сделал
попытку, получив в Орде ярлык на великое княжение, стать во главе
союза северо-восточных областей. Десятилетие его княжения ознаменова­
лось упорной борьбой Москвы с Тверью. В это время силы Москвы и
Твери были приблизительно равны. Перевес на стороне Москвы появ­
ляется в княжение энергичного Ивана Калиты (1325—1341), который
сумел превратить ордынского хана «в послушное орудие в своих руках». 1
«Примыслами» и «прикупами» и другими средствами Иван Калита зна­
чительно расширил свои владения; властной рукой он подавлял прояв­
ления местной самостоятельности, вызывавшие постоянные разорительные
для населения междоусобные войны удельных князей. Вместе с тем,
всеми мерами поддерживая мирные отношения с Ордой, Калита предотвра­
щал карательные налеты татарских отрядов. Оттого так двойственны
отзывы о Калите современников и потомков. Летопись отмечает, что
с Ивана Калиты «бысть тишина велика по всей русской земле на 40 лет
и престаша татарове воевати русскую землю». Запись на Московском
евангелии 1339 г. в библейской манере восхваляет деятельность Калиты:
«о сем бо князи великом Иване пророк Иезекия глаголет: в последнее
время в опустевший земли... встанет царь, правду любяй, суд не по мзде
судяй, ни в поношение поганым странам, при сем будет тишина велья
в русской земли и всияет в дни его правда, яко же и бысть при его
царстве», и т. д. От половины XV в. дошла легенда, скрашивавшая
прозвище Ивана Даниловича — «Калита» (кошелек), приданное ему будто
бы за нищелюбие. Один нищий, до трех раз подходивший к князю за
милостыней, наконец получил ее, услышав при этом: «на, возьми, несы­
тые зенки». — «Сам ты несытые зенки, — возразил нищий, — и здесь
царствуешь, и на том свете царствовать хочешь». Другая легенда утверж­
дает, что временно обмиравшая монахиня видела Калиту в раю. Но,
наряду с благожелательными отзывами о деятельности Калиты, в област­
ной литературе сохранился голос современника, осудившего жесткую
политику великого князя по отношению к местной самостоятельности:
«насилованием многим» назвал княжение Ивана Калиты автор жития
Сергия Радонежского.
В 1360—1370-х годах против Москвы вторично выступила Тверь,
заявив претензию на великое княжение. Теперь борьба с Тверью была
собственно борьбой с Литвой, которая во второй половине XIV в. стре­
милась охватить своим политическим влиянием Тверь, Новгород и Псков,
где правящие верхи прибегали к помощи Ольгерда литовского для облег­
чения зависимости от Москвы. Но к концу XIV в. большинство русских
областей стояло уже за. Дмитрия Ивановича московского, и коалиция
русских войск, под его начальством, не только принудила Тверь к пови­
новению Москве, но с 1374 г. пошла и против Орды, добившись
в 1380 г. победы над Мамаем на Куликовом поле.
Стремление русских княжеств к единству, подготовившее это успеш­
ное выступление боевых сил против Орды, вызывалось, с одной стороны,
интересами обороны: на западе границам Руси угрожали в XIII—XIV вв.
шведы, ливонские рыцари и Литва; на юге и востоке — татары. Со1 К. Marx. Secret diplomatic history..., стр. 79.


10

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

седство этих враждебных народов, с хорошо организованной военной
силой, задерживало продвижение русских племен на восток, подрывало
народное хозяйство, требуя непрерывно огромной затраты материальных
средств и военных сил страны на оборону и мешая свободному развитию
ее торговли и промыслов. С другой стороны, во второй половине XIV в.
усиливается экономическое общение между отдельными княжествами и
городами, что также вызывает потребность их объединения.
★

Со второй половины XIII в. великое княжество Владимирское пред­
ставляло собою союз княжеств, отношения между которыми строились
на договорных началах. В пределах своих владений каждый князь был
суверенным государем; общей была лишь внешняя политика, причем
великий князь владимирский пользовался преимуществами в области
международных сношений. С 1330-х годов, когда определилось возвыше­
ние Москвы и великокняжеская власть стала приобретать все больший
авторитет, князья мелких уделов перестали участвовать в общей полити­
ческой жизни страны и занялись своими местными владельческими де­
лами. Но рядом с великим княжением Владимирским, занимавшим уже
в это время территорию Владимирского и Костромского княжеств и
семейной вотчины князей московских, выросли на окраинах великие кня­
жества Тверское, Суздальско-Нижегородское и Рязанское, со своими
великими и младшими князьями, которые боролись за местную велико­
княжескую власть. Тверское и Суздальско-Нижегородское княжества
выступали претендентами и на великое княжение Владимирское. На северозападе крепли самостоятельные во внутренних делах Новгород и Псков.
В течение XIV в. у каждой из этих княжеских единиц была своя поли­
тика, своя боевая сила. Они то искали опоры в великом княжении Влади­
мирском, хотя бы ценой подчинения ему, то противостояли ему, защищая
местную независимость, для чего вступали в союз с Литвой, а иногда
обращались и к помощи Орды.
Ближайшими помощниками князей по местному управлению были
вотчинные землевладельцы — бояре и «вольные слуги», которые не несли
обязательной службы и имели право свободного перехода к другому
князю. Верхушка их составляла феодальный совет при князе. В XIV в.
боярство поддерживало объединительную политику московских князей,
так как было заинтересовано в сильной власти, обеспечивавшей его
материально: пожалованием вотчины в наследственное владение, горо­
дов и волостей — в кормление. Но уже ггри сыне Калиты — Семене
Гордом (1341—1353) часть московского боярства, опасаясь усиления
великокняжеской власти во внутренних делах и ограничения в связи
с этим своего участия в управлении, образовала оппозиционную группу.
Выступление этой группы кончилось неудачей, и .глава ее, боярин Алексей
Петрович Хвост, бежал.
Хозяйственная жизнь северо-восточной Руси в XIII—XIV вв.
попрежнему строилась главным образом на эксплоатации крестьянского
труда. В период феодальной раздробленности не было еще общего закона,
определявшего положение крестьян в свободных волостях и устанавли­
вавшего размер их повинностей. Крестьянин имел право свободно пере­
ходить из одного феодального хозяйства в другое в поисках лучших
условий жизни. Поэтому уже в XIV в. был сделан первый шаг к огра­
ничению права крестьян на свободное передвижение: князья стали


Первая татарская перепись в 1257 г. Лицевой летописный
свод. Остермановский том I, л. 13.


12

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

заключать между собою договоры о неприеме «письменных» и «тяглых»
людей, т. е. внесенных в списки плательщиков и несущих тягло. Лишен­
ное в этом периоде возможности колонизовать новые территории, сель­
ское население пошло в глубь занятых им областей. Положение крестьян,
живших на территории княжества, не принадлежавшей частным землевла­
дельцам («черных людей»), ухудшалось в течение XIII—XIV вв.
наступлением на их земли вотчинного землевладения. Светские и церков­
ные феодалы, получившие от князей земли, врезались в волостные тер­
ритории, утесняя «черных людей», иногда покупая их земли или приоб­
ретая их путем ссуд и «помог», закабалявших крестьян.
Во всех феодальных владениях в течение этого времени крестьяне
находились в разной степени экономической зависимости от землевла­
дельца, легко возникавшей при общей неустойчивости и бедности кре­
стьянского хозяйства. Конфликты между крестьянами и вотчинниками —
светскими и церковными — разрешались княжеской властью обычно не
в пользу крестьян: стремясь к созданию сильной княжеской власти,
князья опирались на вотчинное землевладение и потому держали его
сторону.

*

В литературе Киевской Руси уже сказывалась разница областных
культур. Несмотря на политическое главенство и исключительную высоту
культуры днепровского юга, новгородский север, полоцко-смоленский
северо-запад, галицко-волынский юго-запад и ростово-суздальский северовосток проявили в книжности свои отличия, которые остаются замет­
ными даже в период киевского объединения их, — например, в киевских
летописных сводах, претендовавших на создание общерусской истории.
Дело в том, что эта областная специфичность с самого начала не была
направлена против общерусской идеи; она отражала только трудный про­
цесс сложения областей в единый феодальный союз, под главенством
единого киевского центра. До поры резкого обозначения в русском фео­
дальном союзе основных его узлов не было необходимости рассматривать
литературу по отдельным областным линиям, так как разница отражен­
ных особенностей местного быта не нарушала однородности культуры,
исходящей от киевского центра: в местных памятниках сказывалась только
разница усвоения этой общей культуры, разница в ее уровне. Но с конца
XII —начала XIII в. это единство начинает нарушаться. Ощущается уже
тенденция к образованию литературных вариантов, соответствующих само­
стоятельным интересам и особенностям обозначившихся областных узлов.
Исходя в основе из литературных богатств Киевской Руси, эти варианты
отличаются между собою преимущественно разным сочетанием элементов
ее литературы и, пожалуй, в меньшей степени, особенностями своей,
местной культуры.
Итак, уже с конца XII в. литературный материал может быть рас­
сматриваем по трем-четырем специфическим линиям, соответственно узло­
вому областному делению. В течение всего XIII столетия параллельно
развиваются литературы: галицко-волынская, наиболее близкая к лите­
ратуре, господствовавшей в Киевской Руси; ростовско-суздальско-влади­
мирская, стремившаяся к самостоятельности путем использования по
своему вкусу южнорусской манеры, и новгородская, наименее подражав­
шая риторике этой манеры и предпочитавшая ее литературному умению
свой склад, отличавшийся простотой местной речи и непосредственностью
изображения.


ВВЕДЕНИЕ

13

Политическое возвышение русского северо-востока уже со второй
половины XII в. стало находить свое выражение и в литературе; герои
Суздальщины привлекали к себе внимание на юге, и южные писатели
стали прославлять их мощь и подвиги. Господство киевской культуры
продолжало распространяться и на новый политический центр, где попрежнему пользовались творческими навыками Киевщины и ее литера­
турным богатством. Южные писатели приглашались сюда для работы,
и если иной раз они не скрывали своего отношения к киевскому про­
шлому, как к золотому веку русской культуры (Симон, епископ влади­
мирский, в 1220-х годах), то это принималось Суздальщиной с сознанием
законного наследования этих ценностей. Но, находясь под воздействием
киевской литературы, писатели Суздалыцины сумели разобраться в ее
богатствах, выбирая для подражания такие высококачественные произ­
ведения, как Начальная летопись с киевским продолжением, История
Иудейской войны Иосифа Флавия и Девгениево деяние. Правда, в XIII в.
здесь не было создано произведения, равного Слову о полку Игореве,
однако нельзя не признать большой художественности повести об Алек­
сандре Невском, «Слова о погибели Рускыя земли» и повести о разоре­
нии Рязани.
Татарское иго, начавшееся ужасным погромом северо-восточной
Руси, явилось новой темой для ее литературы. В старших повестях
о татарщине — о битве на Калке, о нашествии Батыя — сказались мисти­
ческие представления о «незнаемом» народе, неизвестно откуда появив­
шемся на Руси в наказание «за грехи людей», покаянные настроения,
овладевавшие народом при виде того, как татары шли, «люди секуще
акы траву» (Новг. I л., 1238 г.). Но сквозь эту мистику проглядывает
трезвое понимание истинной причины разгрома Руси: уже в повести
о битве на Калке есть ссылка на «недоумение» русских князей — феодаль­
ные ссоры, погубившие их. Фольклорная струя в наиболее драматичных
рассказах — о нашествии Батыя в 1237 г.;—противопоставляет жесто­
кости и насилиям татар беззаветное мужество народа. Устными преда­
ниями и песнями навеяны в этих рассказах описания подвигов «резвецов
и удальцов» народных. В этом художественном воспроизведении народ­
ной борьбы против поработителей — подлинная народность повестей о
татарском нашествии. Самое же иго, подчинение северо-восточной Руси
и Новгорода тяжким татарским порядкам с податной переписью населе­
ния, производством «числ», с насилиями татарских сборщиков дани,
с восстаниями против них, с унизительными поездками князей в Орду за
ярлыками на отчину, на старшинство и великое княжение, с приведе­
нием спорящими между собой князьями татарской рати, со смертью
князей в Орде и на возвратном пути из Орды — все это излагалось
с суровым лаконизмом и сдержанностью, соответствовавшими настроению,
когда «и хлеб во уста не идяшеть от страха» (Лавр, л., 1283 г.).
Лирическая характеристика страданий Русской земли под татарским
игом в церковной литературе отлилась в художественную формулу, кото­
рая с 1270 г. переходила из одного произведения в другое (определение
Владимирского собора в грамоте митрополита Кирилла II, поучение Серапиона, епископа владимирского, и в начале XIV в. — послание инока
Акиндина великому князю Михаилу Ярославичу тверскому). Церковная
среда уже в XIII в. использовала житийный жанр для национального
протеста против отатаривания Руси, создав героические фигуры «мучени­
ков за веру». Первые образцы таких произведений вышли из Ростовского
княжества Константиновичей (мучение Василька под 1237 г. Ростовской


14

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

летописи и два жития Михаила Всеволодовича черниговского, появив­
шиеся в 1260-х и 1270-х годах).
Рассказы о татарском нашествии сохранились в составе областных
летописей, которые с XIII в. особенно характерно отражают местные
интересы раздробленных феодальных княжеств. В составе Лаврентьевского
списка летописи сохранились остатки областного владимирского, ростов­
ского и рязанского летописания XIII в. Областные тенденции этих лето­
писей не сгладились совершенно и после неоднократной переработки
местных известий, когда они включались в состав великокняжеских сво­
дов. Так, владимирский летописец выдает себя защитой сильной велико­
княжеской власти и стремлением доказать первенство Владимира в фео­
дальном союзе русских княжеств. Ростовская летопись, которая велась
при епископской кафедре, выделяется склонностью к житийной манере
повествования. В летописи Рязанского княжества, жестоко пострадавшего
от нашествия Батыя, все рассказы о разгроме, произведенном татарами,
проникнуты обвинением русских князей в «недоумении», помешавшем им
объединиться перед лицом врага. Тесно связанное с Черниговщиной,
Рязанское княжество в своем летописании усваивает основную идею
Слова о полку Игореве — призыв князей к единению для борьбы с та­
тарами. Своеобразие рязанских летописных рассказов — в их близости
к устной народной поэзии. Новгородская и к концу XIII в. слагающаяся
Псковская летописи сосредоточиваются на описании событий местного
значения, уделяя много места рассказам о борьбе с западными соседями —
немцами, шведами.
На юго-западе Руси процветала Галицко-Волынская летопись, в ко­
торой сохранилось изложение событий всего XIII века. Она представляет
развитие киевской манеры и свидетельствует о высоком литературном
искусстве писателей юго-западной Руси. Богатый источник для своего
стиля Галицкая летопись нашла в компилятивном хронографе, представ­
лявшем собою очерк мировой истории, сложенный из переводных произ­
ведений высокого качества (хроник Амартола и Малалы, Истории
Иосифа Флавия, Александрии и др.). Рыцарская по стилю, ГалицкоВолынская летопись свободна от церковщины, и даже тема нашествия
татар выражена здесь не в покаянных тонах, а с чувством негодования.
Тематика этой летописи шире северо-восточной и ориентирована больше
на Запад (Польша, Венгрия, Литва).
В XIV в. книжность, в смысле рукописного производства, представ­
лена многими памятниками, чего, нельзя сказать о литературе в собствен­
ном смысле слова. Но и дошедшие от XIV в. памятники книжности не
покрывают производства всех областей русского северо-востока. Так, на­
пример, неизвестны списки тверские и владимирские; наибольшее же ко­
личество рукописей приходится на Новгород, Псков и Москву. Конечно,
отсутствие книг из тех или других областей можно объяснить и случай­
ностью. Так, не располагая списками XIV в., вышедшими из Тверской
области, нельзя, однако, допустить отсутствия их в помянутом столетии,
ибо, с одной стороны, уже от конца XIII в. дошел богато иллюстриро­
ванный список хроники Амартола, изготовленный для тверских князей,
с другой стороны, имеется список-редакция Киево-Печерского патерика,
изготовленный для тверского епископа Арсения в 1406 г. Но все же есть
основание полагать, что больше всего книжное производство процветало
в богатом Новгороде.
Что касается литературных произведений, то от XIV в. дошло их
вообще мало и далеко не по всем областям северо-востока, да и не все


ВВЕДЕНИЕ

15

дошедшее поддается прикреплению к определенной области. Конечно, часть
произведений погибла безвозвратно, например, литература ереси стри­
гольников, с которой имел случай ознакомиться Стефан Пермский
в 1386 г. Сохранился главным образом литературный материал, включен­
ный в летопись, в Прологи, в проповеднические сборники. Большие за­
труднения вызывает датировка самих памятников: одни из них можно
отнести и к XIII в., а другие, хотя и отражают события конца XIV в.,
могли быть составлены только в XV в.
Уже в начале XIV в. при несомненном существовании памятников,
обслуживающих местные и областные интересы, следует предположить
создание произведений, обобщающих интересы всей северо-восточной Руси.
Если на рубеже XIII—XIV вв. митрополит «всея Руси» перенес свой
стол из Киева во Владимир, и если он и его преемники объединились
в государственном строительстве с сюзеренами всей северо-восточной Руси,
носившими титул «великих князей Владимирских», следует ожидать уже
в начале XIV в. при митрополии или при великокняжеском владимирском
столе появления таких литературных произведений, которые проводили
бы идеи, объединяющие интересы всей северо-восточной Руси. И, действи­
тельно, совпадение известий и повестей разноместного происхождения
в Новгородской, Суздальской и других летописях XIV—XV вв. приво­
дит к заключению, что в основе их лежит общерусский летописный свод,
созданный в первом десятилетии XIV в. Вторым свидетельством существо­
вания объединительной тенденции, но уже в области культуры, могут
считаться сборники проповедей, известные под метафорическими именами
«Измарагда» и «Златой цепи». Они представляют собою нормы обще­
ственного поведения, сумму и итог общеобязательных наставлений, вы­
раженных словами византийских и русских церковных ораторов. Хотя
рукописи этих сборников носят на себе след новгородской редакции, тем
не менее место сложения их, вероятно, северо-восточный центр, а время —
самое начало XIV в.
Местная литература XIV в. дошла до нас от Твери, Москвы, Нов­
города, Пскова, Ростова, причем произведения литературного характера
сохранились преимущественно в летописях. Летописи эти, несомненно,
велись в XIV в.
В областных летописях XIV в. на первый план выступает борьба
за первенство в феодальном союзе. Наиболее энергично велась эта борь­
ба между Москвой и Тверью, поэтому летописи этих княжеств, в осо­
бенности Тверского, уделяют значительное внимание событиям, связанным
с этой борьбой. Против крепнувшей Москвы выступали и другие княже­
ства. Претендовавшее также временами на великокняжение СуздальскоНижегородское княжество запечатлело свои тенденции в Лаврентьевской
летописи 1377 г. Отдельные эпизоды борьбы с татарами попрежнему слу­
жат темой исторических повестей, сохранившихся в летописных сводах.
В Тверском и Московском княжествах в XIV в. создан ряд исторических
повестей. Такие произведения, как повесть об убиении великого князя
Михаила Ярославича тверского в Орде (1319), повесть житийного типа
или остатки светской биографии Александра Михайловича тверского, так­
же убитого в Орде (1339), рассказ об избиении в Твери татар во время
(1327) пребывания там Щелкана — должны считаться произведениями
XIV в., так как все они носят на себе черты близости к событиям.
Для раздельного представления исторических периодов феодальной
эпохи выделение XIV в. в особый, от дельный период необходимо. Но куль­
турные ценности этого периода перекрывают его хронологические границы.


16

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Некоторые произведения литературы отражают именно его идеологию,
хотя и слагались уже в XV в. Даже стилистически они не отделимы от
хронологии своего сюжета, как, например, «летописная» повесть о Мамаевщине, следовавшая еще традиции жития Александра Невского,
популярного источника повествовательной манеры именно с XIV в. Конеч­
ным рубежом для XIV в., как историко-культурного периода, может слу­
жить отражение югославянской литературной реформы в книжности Руси
конца XIV в. и первой половины XV в., наблюдающееся изредка и ранее.

Татарское нашествие и последовавшие за ним века материально и
морально тягостного ига, несомненно, нашли свое отражение в народном
творчестве. Но в сохранившихся поздних вариантах эпических песен и
преданий не всегда достаточно убедительно могут быть вскрыты очерта­
ния устных произведений XIII—XIV вв. Рост национального сознания
крепнущего государства накануне освобождения от ига татар и оконча­
тельное торжество над побежденным врагом после завоевания Казанского
и Астраханского царств сгладили мрачный колорит песенных воспоми­
наний о первых поражениях, ввели описания удачных поединков, выигран­
ных сражений и сделали предметом насмешек и издевательств когда-то
грозного «поганого татарина». Однако и письменная и устная литература
сберегла свидетельства, позволяющие составить представление о том, как
отозвался народ на первое столкновение с татарами и на установленный
ими режим насилия.
Впечатление от обрушившегося на страну несчастия было настолько
сильным, что даже в народном сознании новый враг приобрел отпечаток
некоторой таинственности, а его приход связывался с зловещими предзна­
менованиями:
А к чему же, братцы, приуныла луна небесная,
А помолкло то [померкло] солнце красное, —

так начинается былина о Камском, т. е. Калкском, побоище, которая
(как и вариант ее — «Как перевелись витязи на святой Руси») расска­
зывала о битве русских богатырей с «погаными татарами»:
А как вешняя вода да разливается,
Как морска волна да колыбается,
Еще мать сыра земля да потрясается —

идет несметная сила татарская. Народная песня ищет утешения в том,
что не реальные татары, а «сила нездешняя» одолела богатырей; татар
они перебили, но «Алеша Попович млад» порасхвастался:
Подавай нам силу нездешнюю,
Мы и с тою силою, витязи, справимся.

На вызов явились «двое воителей», и чем больше рубили их бога­
тыри надвое, тем больше их появлялось. Убежали витязи в каменные
горы и окаменели — «с тех пор и перевелись витязи на святой Руси».
Еще в начале XV в. московский летописец, помещая книжную повесть
о битве на Калке, закончил ее указанием на то, что здесь убили «Але­
ксандра Поповича и с слугою его Торопом и Добрыню Рязанича Златаго
пояса и седмдесят великих и храбрых богатырей».


ВВЕДЕНИЕ

17

И в былине о Василии-пьянице чудесное знамение предвещает гибель
Киева — видимо, былина сложена после разгрома Киева Батыем. Зачин —
торжественно-мрачный: «златорогой турице» дети рассказывают, как в
Киеве
Ай выходила девица да из божьей церкви,
Выносила она книгу да на буйной главе,
Забродила в Непру реку по поясу,
Да и клала тут книгу на сер горючь камень.
Она клала, читала, да слезно плакала.

Турица объясняет детям, что то была не простая «девица», а «божья
мати да богородица», которая выносила «книгу да все евангелье», а пла­
кала она потому, что слышала «над Киевом невзгодушку». Этот зачин
предусматривал печальный исход описываемого далее нападения на Киев
татар. Возможно, что и наименование героя былины Василием появилось
не без влияния воспоминаний о князе Василии Константиновиче, взятом
в плен на реке Сити и погибшем у татар. Лишь после Куликовской по­
беды былина о Василии-пьянице приобрела новый конец, изображавший
освобождение Киева и композиционно противоречивший зачину.
Ряд песенных мотивов фольклорного происхождения, относящихся
к событиям, связанным с Батыевым нашествием, может быть вскрыт
в книжно-литературных произведениях этого времени.
Поздние повести о Меркурии Смоленском в своей основе имеют
устное предание об освободителе Смоленска от татар. Летописи и другие
исторические источники не знают ни события, героем которого в повести
является Меркурий, ни самого Меркурия. Умолчание летописей о нападе­
нии Батыя на Смоленск и рассказ повести о чудесном подвиге Меркурия,
будто бы отразившего такое нападение, можно понять только как соглас­
ное свидетельство о том, что Смоленск уцелел от татаро-монгольского ра­
зорения в первой половине XIII в. Действительно, известия о подчинении
Смоленска татаро-монголам относятся уже к третьей четверти XIII в. Тот
факт, что Смоленск уцелел в годину общего бедствия Русской земли, вы­
звал представление о сверхъестественной помощи населению Смоленска,
подобно тому, как внезапнее возвращение Батыя из похода на Новгород
объяснялось явлением ему на пути архистратига Михаила, вооруженного
мечом: «За сто верст возвратишася; глаголют бо, яко Михаила архангела
виде со оружием, возбраняюща ему путь», — читаем в Хронографе. Мест­
ные легенды о чудесном избавлении Смоленска от татар и были впослед­
ствии обработаны в литературную повесть о Меркурии.
Но пассивным признанием, что татары посланы свыше и что победа
над ними может быть одержана только с помощью сверхъестественной
силы (как в легенде о Меркурии), не исчерпывается содержание народ­
но-поэтических воспоминаний о первых татарских нашествиях. Именно
фольклору принадлежит создание героических образов народных бога­
тырей — «реэвецов и удальцов», чью силу вынуждены бывали признать и
татары-победители.
Прямые отголоски устных песен и преданий героического характера
о разорении Батыем Рязанской земли сохранились в литературной пове­
сти о разорении Рязани в таких, например, эпизодах, как рассказ о Фе­
доре и Евпраксии, о народном богатыре Евпатии Коловрате, мужество и
отвага которого вызвали сожаление о его смерти даже в стане врагов,
или в ростовской повести об убиении князя Василька Константиновича.
Плачи Евпраксии и вдовы Василька общим замыслом и отдельными мо­
тивами могут быть сближены с народными причитаниями (см. гл. V,
2

Историй русской литературы, т. II


18

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

стр. 80). К народным причитаниям можно возвести не только плач
автора повести об Александре Невском: «Отца бо оставите человек мо­
жет, а добра господина не мощно оставите, аще бы лзе, и в гроб бы
лезл с ним» (ср. в народной причети: «Я жива лягу в колоду белодубову, я вкопаюсь с ей горюша во сыру землю»), — но и слова митропо­
лита Кирилла над умершим Александром: «Уже заиде солнце земли
суздальстей» (ср. тот же образ в плаче княгини над волынским князем Вла­
димиром Васильковичем: «Уже солнце наше зайде ны и во обиде всем
остахом». Народная причеть развивает этот образ: «Укатилося красное
солнышко за горы оно да за высокия, за лесушка оно да за дремучий,
за облачка оно да за ходячий, за часты звезды да подвосточныя»).
Фольклор, особенно народный героический эпос, в XIII—XIV вв.
живее всего отражается в воинской повести, посвященной также теме
защиты родины. Не случайно и сохранившийся отрывок «Слова о поги­
бели Рускыя земли» начинается в манере былинных зачинов: «О, светло
светлая и украсно украшена земля руськая», и народными эпитетами
определяет красоту и обилие своей родины: «удивлена еси... горами кру­
тыми, холми высокими, дубравами чистыми, польми дивными...».
Песнь, современная событию, лежит в основе сохранившихся вариан­
тов былины-песни о Щелкане Дудентьевиче. Ее сюжет воспроизводит
исторический
факт — восстание против татар в Твери, вызванное
в 1327 г. насилиями Чол-хана и его отряда, присланных ханом Узбеком
для контроля над тверским князем. Это событие было рассказано также
в двух летописных повестях (см. гл. VII, стр. 103).


ГЛАВА I

Литература Галицко-Волынского княжества ХШ в.
Введение
алицкое и Волынское княжества, па рубеже XII и XIII вв. слив­
шиеся в единое Галицко-Волынское княжество, во второй поло­
вине XII в. и в XIII в., в пору упадка Киевского княжества,
достигают значительного политического могущества и культурного
расцвета. Княжения Ярослава Осмомысла, Романа Мстиславича, его сы­
новей Даниила и Василька Романовичей и внука Владимира Василько­
вича связаны с наиболее славными страницами галицко-волынской исто­
рии. Но с начала XIV в. Галицко-Волынская земля политически слабеет
и в половине этого же столетия она входит в состав Польско-Литовского
государства.
Галицко-волынская книжность, развивавшаяся на основе киевской
литературной традиции, если не количественно, то качественно стояла на
значительной высоте. До нас дошел ряд списков евангельского текста,
в том числе Галицкое четвероевангелие 1144 г., . Добрилово евангелие
1164 г. и др., жития Нифонта и Федора Студита в выголексинском сбор­
нике XII—XIII вв., Пандекты Антиоха 1307 г. и другие рукописные
книги XII—XIII вв. Князя Владимира Васильковича летописец характе­
ризует как «великого книжника и философа, какого не было на всей зем­
ле». В один из монастырей он пожертвовал евангелие, переписанное его
рукой, а также «Соборник великий», принадлежавший его отцу. Несколь­
ким церквам он разослал богослужебные книги, в том числе в Чернигов
апракосное евангелие, писанное золотом и богато украшенное. По его
инициативе были списаны полное житие Дмитрия Солунского, Кормчая
книга и, вероятно, Беседы Григория Двоеслова. У него были сотрудники,
так же, как и он, книголюбы, занимавшиеся перепиской богослужебных и
четьих книг. В числе галицко-волынских деятелей той поры должен
быть упомянут митрополит Петр.
Во второй половине XIII в. в Галицко-Волынской земле был, видимо,
составлен сборник (использованный в так называемом Архивском сборнике
XV в. и в Виленской рукописи), в состав которого входили Толковый
апокалипсис, Хронограф, заключавший в себе библейские книги, хроники
Георгия Амартола и Иоанна Малалы, Александрию, и Историю Иудей­
ской войны Иосифа Флавия; далее — под заглавием «Русский летописец» —
Повесть временных лет и сборник типа Изборника Святослава 1073 г.
2*

Г


20

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Таким образом, Галицко-Волынская земля в XII—XIII вв. владела луч­
шими произведениями переводной и русской исторической литературы
Киевского периода.
Книжная деятельность в Галицко-Волынской земле продолжалась,
хотя и не столь интенсивно, и после утраты ею политической самостоятель ­
ности.
Не может быть сомнения в том, что немало памятников литературы
погибло в той беспокойной исторической обстановке, какая выпала на долю
Галицко-Волынского княжества.
Летописание в Галиции началось, видимо, еще в XI в., судя по от­
дельным рассказам, вошедшим, несомненно, из Галицкой летописи в По­
весть временных лет и в Киевскую летопись (описание ослепления князя
теребовльского Василька и последовавших событий 1098—1100 гг., из­
ложенное под 1097 г.). Сохранившаяся именно в русских списках, осно­
ванная на источниках, вошедших и в русский обиход, Галицко-Волынская
летопись XIII в. поддерживала в северо-восточной Руси традиции той
дружинной поэзии, высшим достижением которой в конце XII в. было
Слово о полку Игореве.

Искусство Галицко-Волынской земли XII—XIII вв. нельзя разде­
лить гранью монгольского завоевания на две половины. Если в искусстве
других древнерусских княжеств, как и в развитии их культуры в целом,
монголы кладут резкую границу, за которой начинается полоса упадка, то
в юго-западном углу древней Руси обстоятельства складывались иначе.
Более высокая военная подготовка галицких вооруженных сил, крепкие
оборонительные стены городских центров затруднили быстроту татарского
завоевания, а последующая международная политика Даниила Галицкого
смягчила тяготы татарского ига и обеспечила почти нормальное течение
общественной жизни, а вместе с ней и развитие искусства. Здесь, как и
в Новгороде, избегнувшем непосредственного разгрома земли монголь­
скими полчищами, роковые 1238—1240 гг. не прервали культурного раз­
вития.
Своими истоками искусство Галицко-Волынской Руси связано с
общей для всех древнерусских княжеств сокровищницей художественной
культуры — искусством Киевской земли. Судить о галицко-волынском
искусстве мы можем лишь по памятникам зодчества, которые к тому же
плохо изучены и представлены почти исключительно археологически
вскрытыми развалинами храмов.
В киевском зодчестве XI—XII вв. было положено начало решению
ряда новых задач — городского собора удельной столицы, дворцового кня­
жеского храма и ансамбля княжеской или вообще феодальной резиденции
в целом; они были даны в соборе Киево-Печерского монастыря, в церкви
Спаса на Берестове — загородном дворце Мономаха, а затем много раз
повторены с различными модификациями как в строительстве самого
Киева, так и других феодальных центров XII в.; Галич и Владимир-Во­
лынский были в их числе.
Весьма существенно отметить черты своеобразия, отличающие архи­
тектуру Волыни и Галичины. Памятники Владимира-Волынского — Мсти­
славов Успенский собор (1157—1160) и находящиеся в урочище «Старая
катедра» развалины храма, относящегося, повидимому, к тому же времени,
представляют исключительную близость к киево-черниговским памятни­


ЛИТЕРАТУРА ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКОГО КНЯЖЕСТВА

21

кам. Волынь в искусстве, как и в литературе, была прямой наследницей
Киевской земли и довольно ревностно следовала ее традициям.
Искусство Галича шло несколько иным путем и более критично вос­
принимало художественное наследие и канонические образцы. Своеобра­
зию галицкого зодчества способствовало само международное положение
Галича, облегчавшее непосредственную связь с Западной Европой и пря­
мое воздействие западной художественной культуры. Обилие естественного
строительного камня позволило заменить им обычный кирпич и обогатило
возможности декоративной обработки зданий — резьбой, игрой различных
тонов облицовочного камня и пр.
Еще в середине XII в. в Галиче был создан сложный архитектур­
ный ансамбль княжеского дворца. Рассказ летописи об обстоятельствах
смерти князя Владимира Галицкого рисует нам эту постройку в виде
совокупности ряда зданий: жилой части дворца, «сеней» и дворцового
храма, объединенных между собою системой переходов; в основе этой
композиции лежит получившая здесь значительное развитие схема бога­
того деревянного жилья — «хором», установившаяся еще в условиях быта
княжеско-дружинных верхов Киевской Руси. Открытые раскопками фунда­
менты белокаменной дворцовой церкви Спаса дают типичный пример зда­
ний этого рода. Галицкий дворец обнаруживает много общих черт с ком­
позицией Боголюбовского замка XII в. (см. т. I, Введение, стр. 37).
Построенная на рубеже XII—XIII вв. церковь Пантелеймона в Га­
личе с ее порталами и резьбой романского характера показывает, как в
галицком зодчестве переоформляется киевское наследие, как на общерус­
скую киево-византийскую основу ложатся романские черты, создающие
своеобразный облик галицкого зодчества.
Особо пышное развитие оно получает с 40-х годов XIII в. Этот
факт нельзя не связать также и с отмеченным выше обстоятельством, что
Галицко-Волынская земля была тем уголком Русской земли, где и в
первые годы монгольского владычества продолжалось культурное разви­
тие, где общественная жизнь не оборвалась. Сюда, несомненно, устремля­
лись все избежавшие плена и гибели культурные силы. Летопись, расска­
зывая о постройке князем Даниилом города Холма, рисует красочную кар­
тину заселения нового княжеского города; на зов князя «прихожаа Немце
и Русь иноязычники и Ляхы идяху день и во день и уноты и мастери
всяции бежэху ис Татар, седелници и лучници и тулници и кузнице же­
лезу и меди и сребру, и бе жизнь, и наполниша дворы окрест града,
поле и села».
Именно в связи с этим рассказом о многочисленности стекавшихся
в Галицкую землю мастеров разнообразных профессий и сообщает Галиц­
ко-Волынская летопись о прекрасных постройках, созданных в 40—50-х
годах князем Даниилом в Холме, вызвавших неподдельный восторг и
удивление современников.
Особенное внимание и восхищение летописца заслужила церковь
Ивана: ее своды опирались на резные четырехсторонние капители с изо­
бражением человеческих голов, «изваянных от некоего хытреца», «римские
стекла», т. е. цветные витражи в окнах храма, создавали причудливое
освещение его внутреннего пространства; в алтаре над престолом вздыма­
лась на двух колоннах из целого камня прекрасная сень — киворий, укра­
шенный по лазурному фону вызолоченными звездами; пол был слит из
меди и олова и блестел подобно зеркалу. Два входа в храм были укра­
шены резьбой по белому галичскому и зеленому холмскому камню, рас­
крашенной, кроме того, различными красками и золотом; в тимпанах


22

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

входов были резные изображения Спаса и Ивана. Все эти «узоры» и
«прилепы», вызвавшие своей необычайностью удивление летописца, были
созданы «некиим хитрецом Авдием», имя которого заслужило даже вклю­
чения в княжескую летопись. Иконы для церкви были принесены из
Киева и Овруча, колокола сделаны частично на месте.
Другая холмская церковь — Козьмы и Демьяна имела четыре стол­
па, тесанных из целого камня, несших ее своды и верх; здесь же, у боко­
вых дверей, стоял привезенный «издалека» прекрасный алтарь св. Ди­
митрия.
Третья постройка Холма — церковь Марии (1260) не уступала, по
словам летописца, своей красотой и размерами только что описанным. Для
этой церкви была вывезена из Угорской земли прекрасная водосвятная
чаша красного мрамора с изваянными по ее краям змеиными головами;
она была поставлена перед главными церковными дверями, как это дела­
лось у храмов того времени на Западе.
Эти характеристики, посвященные летописцем холмским построй­
кам, раскрывают перед нами исключительно сложную и своеобразную по
составу слагающих ее элементов художественную культуру Галича XIII в.
Облик холмских храмов позволяет увидеть своеобразное переплетение
черт, рожденных в процессе развития древнерусского зодчества XII в., с
явно заимствованными приемами романского искусства. Этими же чертами
характеризуется зодчество второй половины XII в. во Владимирском кня­
жестве; более того, отдельные подробности убранства и оформления зда­
ний Боголюбовского замка (1158—1165) настолько поразительно повто­
ряются столетием позже в Холме, что возникает мысль о возможности
непосредственной работы у князя Даниила владимирских зодчих и резчи­
ков, бежавших от татарской неволи, и, вместе с другими мастерами,
строивших и украшавших холмские храмы.
Для галицко-волынской культуры характерно отсутствие резко выра­
женного и непримиримого- вероисповедного и национального отвращения от
«латинского» мира, и эта ее черта способствовала также и обогащению
искусства знакомством с Западом. Обращение к романскому искусству
было вполне понятным для Владимира XII в. и для Галицкой Руси XIII в.,
так как это искусство более полно, нежели византийское, выражало идеи
и вкусы феодального мира, передовыми представителями которого на Руси
в XII в. были владимирские «самовластцы», а в XIII в. — галицко-волынский «король» Даниил.
С другой стороны, обращение к западной культуре было своеобразной
формой утверждения своих собственных путей художественного и вообще
культурного развития и отхода от традиций византийской литературы,
искусства и культуры в целом.
Этим объясняется также и тот знаменательный факт, что в галицковслынском искусстве, в отличие от других княжеств, получило значитель­
ное развитие искусство ваяния, отрицавшееся православной византийской
церковью в применении к религиозным сюжетам. Оно выразилось здесь
не только в декоративной пластике холмских храмов, но развилось в са­
мостоятельную ветвь искусства, носящую даже светский характер. Лето­
пись рассказывает об интересном изваянии, поставленном князем Дании­
лом вне города Холма, вероятно, на пути к нему. Это был камен­
ный столп, увенчанный скульптурной фигурой орла, в 12 локтей
вышиной.
То же влияние романского искусства ощущается и в галицко-волын­
ской живописи, о которой можно судить лишь по нескольким миниатю-


ИОМТ> К^ЛЛОу ть Q

MTUN't

UM Ü4

C-Q

к пpH c Nfl• Л a-h ь-ö^ Л oy ip tt A «.4 iTli

ЛОДНАА^^'Л Оуме^Л'й tCiPb ^üd^O

ЛАЛИМ'Й.- <-—

тп с A K^JATfc Л Ort ДМ Й^елДАК СВОЮ

V« ?•

ПЛУЙЛОКПА

лекпм ведпклгокйА^А'
Р0М4П/Г КЛ КОД fcf Л\ & ГЫ 0ШД
асепроускоп<е млн- к НА
^АГЛЛГГГ КО г?:« —
р| «слугти/п г

молвите о;дл<у маглслаиесд лол

л^ееллоу*пСемипало&4?1рси'й
те тип ей о cyçovtTTA дАпеллё^пооу
Хатпигельм мменемайшдг*.<о
номоуДене aqcyÇerr'k ашю
ьу а

ТИТИ САПЛПОСЛОуШАП’И- НДДсГк

а&ликдго

МД «Л арК СЯО ГТЛ ллАТПлго само

fcMOVrtAlxfc- CAiHOMOy/btàjEOyf у(А

СПА Д КДйТ п PYtXAAOy

At/J'nbgH йселуоусиСлл A0/vk gaiiA

ьшй

ВСММ'ХПОГДМЬСКТИМ’Ъ WTÇl» ко

у tort т£ на свое н селллт ■ костью

«/ мд моуд^ о СТь nj-fi

Aiya по&

псв^дсслльглч пм’Ь- аустремп

лк о Сакашсмд псглп'м гл ьякои
лиса-

ceyAxTAT»fcFA(tfli«jrtyii

СА -ПГОуКАШ* TkKQrtKO

КС ДНЛТ1'

ип^едотпд ш е^емАкзиут.а/га и

ГД КОЛГГЙ»
еана 04 ше fojctjuy свое '

лла^лланаллл^оÿ«no ray gn ajjj е

ллоу п о гд н «и т и'гм а л т а ггъ » у е
КвЛЛ’ЬПА ПОДОЙ1| и-П <^ГМД ЙП1 ЮСл5
т/Югглиас^Гег Ai-umfcA’t

y4

МВ^Ат/V G АИДКОЙ «ntfc^cTA
ошгооудоноу f гЫ£<т оотпаъ

шп тогддаолоднмерькмомв

MAX’S • ппл'й ^одотТшал оллоД!
ДОЛ’ЪНП^П fcAAXDKJ Z С АЛЛ К! ПХ7

ЛС'УИ’ «NfcArtMAv HJ/hfcGAA 1ЛНОу Ь'ТИ

тл'«п^идеьосйои1^лАЛЮ*мне rt
^одивш«сакомуд кауитесн&се
сау-иоу ni ад до да - (со п4д^но с а

Даплс уваоу*. цодла паул\е«НАГ>о
ревнавд ашп^гдто игпсудше^А'

па Г<у КП гг МИМО ПАСМ fc NÄ NKK'il
6 *ли кау лл А т е п\ ю ß о с rr д «ou KJ
а£еллл<1’уаусквИ- «игЛйлашиллл

mecA ди^ налдс нодАдего ■ един!

Л* hj

АД^Оу ГИИД Иоул^ТЧх-

ъл'к '(Ъ ■

V-1*

А «Еудаш w m tyoy

рп кеу а о до Bq« вр оу с и мн а г о* и пм

дендгАличк • escTAanïl ммиски
KVrtN-b-

приндЛ’Ък о»Ц7ННуд

дк^амдноатг Ппрдшедшйс
ЛА оу Н (\ т«д Д HV h*Kcy*i ТОШАи £0А

ßCKJ . Л^ДГЛА ЙШК1 MlCAMhM'ÄtA
АГА^АнЧь ЛО CM^vTHrtlt g ал с

^гАлн71<^1И'паод(]диллеуьсТи*и-

длм(с^*к04стлагашк}« оу сти^ь

иеиишимд Сал ma всьднь ооу4

уллд ^Алгглдлеу гауд ьинт t

«оу серггть-плдна/и

оумикоулигчд нд^4г Ljicepfcrri«

1. Ипатьевская летопись, л. 245.


ЛИТЕРАТУРА ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКОГО КНЯЖЕСТВА

23

рам. В них прослеживаются приемы романо-готической живописи как в
отношении красочной гаммы, так и в самом построении живописного
образа.
Итак, галицко-волынское искусство XIII в. является одной из наи­
более ярких и значительных страниц истории древнерусского искусства.
Начав свой путь вместе с литературой от общего для всей древней Руси
истока — киево-византийской художественной культуры, оно обогатилось
общением с искусством западных соседей. Эти привнесения были органи­
чески освоены галицкими мастерами, создавшими вполне своеобразные и
высококачественные памятники искусства Галицко-Волынской Руси.

Галицко-Волынская летопись
Единственным сохранившимся до нас памятником высокой литера­
турной культуры в Галицко-Волынской земле в XIII в. является
Галицко-Волынская летопись, которая поддерживала и в литературе се­
веро-восточных русских областей художественные традиции Киевской
Руси. Текст этой летописи, как он читается в русских списках, делится
на две различные и по тенденции и по литературному оформлению части:
летописи Галицкую (1201—1267) и Волынскую (1267—1290).
В Ипатьевском списке, где Галицко-Волынская летопись помещена
вслед за Киевской, она имеет хронологические приурочения, сделанные
с ошибками уже составителем свода или продолжателем Волынской лето­
писи и отсутствовавшие в первоначальном тексте. Составитель Галицкой
летописи подчеркивает, что он имел в виду не летописное, а хронографи­
ческое изложение фактов, то-есть прагматическое, обусловленное связью
событий, а не хронологическими датами, которые он намерен был проста­
вить после окончания своего труда, но не сделал этого.
Галицкая летопись открывается заголовком: «Начало княжения ве­
ликого князя Романа, самодержца бывша всей Руской земли, князя Галичкого», но самый рассказ в дошедших списках опущен, и изложение
начинается похвалой умершему (в 1205 г.) Роману и его пращуру Вла­
димиру Мономаху, после чего рассказывается о событиях галицкой и во­
лынской истории, в центре которых стоят сыновья Романа, Даниил и
Василько, а затем сын Василька, Владимир. В летописный свод ГалицкоВолынская летопись вошла не в полном своем объеме; будучи присоеди­
нена к Киевской летописи, как ее продолжение, она опустила изложение
ряда событий, предшествовавших 1201 г.; частично, впрочем, они изло­
жены по ней и в «Повести временных лет», а с 1145 г. в Ипатьевской
летописи можно указать ряд несомненно галицких известий, записанных в
Галиче.
Рассказав о малолетстве Даниила и Василька, которое было исполь­
зовано в корыстных целях «льстивыми» и «безбожными» боярами, лето­
пись повествует о княжении Даниила, сопровождавшемся походами глав­
ным образом против литовцев, ятвягов, поляков, венгров и столкновениями
с татарами. . Здесь, как и в Волынской летописи, много говорится о
западных связях и отношениях Галицко-Волынского княжества. К Дании­
лу летописец относится с особенным расположением, называя его князем
«добрым», «храбрым и мудрым», «вторым по Соломоне», которому покро­
вительствуют небесные силы. Бог помогает Даниилу захватить Галич, на­
пускает на врагов «хляби небесные» и посылает ему в помощь архангела
Михаила. Жители Галича проявляют большую любовь к своему «держа­
телю... Богом данному», и кидаются ему навстречу, когда он вновь зани­


24

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

мает город, временно бывший во владении Михаила черниговского и его
сына, «яко дети ко отчю, яко пчелы к матце. яко жажющи воды ко
источнику». Поведению преданных Даниилу горожан образно противопо­
ставляется при этом поведение приспешников боярской партии — епископа
Артемия и дворского Григория, которые притворно, «слезныма очима и
ослабленомь лицемь и лижюща уста своя», стали упрашивать князя взять
город в свою власть и которых Даниил, как и злоумышлявших против
него бояр, великодушно прощает. В изображении летописца, Даниил от­
личается высокими нравственными качествами, соблюдает верность слову и
постоянство в дружбе. Даниил — искусный и храбрый полководец, про­
славивший себя и свое войско победами. Он пользуется уважением и
авторитетом у соседних западных государей, с которыми вступает в род­
ство, поженив на их дочерях трех своих сыновей. Слава его доходит до
Рима; папа Иннокентий IV, заинтересованный в борьбе Даниила с тата­
рами, угрожавшими Западной Европе, присылает ему знаки королев­
ского сана, и в 1253 г. он коронуется в Дрогичине. Даниил не только
выдающийся полководец, но и устроитель своей земли. Ему обязан своим
благоустройством Галич. Он строит город Холм, где возводит искусные,
богато украшенные постройки.
«Не ограничивая себя рамками изложения по годам, автор [Галиц­
кой летописи] ведет живой и непрерывный рассказ, любопытный по тому
жизнерадостному, далекому от церкви и церковных книг, тону, который
дает нам право думать, что перед нами не церковник, а дружинник князя.
Самая манера построения исторического повествования без летописной сети
годов весьма напоминает нам обычную в Византии форму исторических по­
вествований императорских историков, из трудов которых, хотя и немалочи­
сленных за время русского подчинения Византии, ни один не был пере­
веден на русский язык... Непрерывность общения Галиции с Византией,
проистекавшая от соприкосновения границ по Дунаю и не нарушавшаяся
степью, вообще давала возможность Галиции больше усваивать старую
культуру Империи против других областей киевского государства, что,
между прочим, сказалось и на типе и тоне галицко-волынского повество­
вания конца XIII в., сохраненного в Ипатьевской летописи». 1
В Галицкой летописи мало сообщается о фактах церковной истории
и преимущественно говорится о военных столкновениях, бедствиях, мяте­
жах и распрях, сопутствовавших главным образом княжению Даниила.
Под 1227 г. помещен следующий заголовок: «Начнемь же сказати бесчисленыя рати и великыя труды, и частыя войны, и многия крамолы, и
частыя восстания, и многия мятежи, из млада бо не бы има [т.е. Даниилу
и Васильку] покоя» и, далее, под 1229 г.: «Посемь скажем многий мятежь, великия льсти, бещисленыя рати». Характеристики князей, их быт,
детали их придворного обихода—все это изложено в Галицкой летописи
с точки зрения светского человека, принимающего горячее участие в
событиях и судьбе князей и, вероятно, принадлежавшего к официальным
кругам. Написана Галицкая летопись, судя по характерным особенностям
языка, одним лицом. В руках его были различные источники,, в том числе
киевские повести о Калкской битве, о Батыевых походах 1237 г., о ра­
зорении Батыем Киева в 1240 г., черниговская повесть об убиении в
Орде татарами князя Михаила и его боярина Федора и др., но через
весь этот материал внимательно прошлась рука книжника, отличавшегося
индивидуальной манерой письма, неравнодушного к образно-поэтической и
1 М. Приселков. История русского летописания XI — XV вв. Л., 1940, стр. 55.


ЛИТЕРАТУРА ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКОГО КНЯЖЕСТВА

25

приподнятой, искусственно-цветистой речи. Изложение всей этой части —
связное, сплошное, лишь время от времени прерываемое замечаниями,
вроде: «ничто же не бысть» или «тишина бысть».
Галицкая летопись последовательно отражает идею единства рус­
ских сил в их борьбе с общими врагами Русской земли — половцами и та­
тарами. Особенно подчеркивается инициатива и мужество восемнадцати­
летнего Даниила, который в сражении с татарами находился в передовом
отряде. Раненый в грудь, он, не чувствуя раны «младства ради и буести»,
продолжал драться с татарами, избивая их. Эта высокая оценка воин­
ской доблести Даниила принадлежит, очевидно, галицкому летописцу.
О событиях татарского нашествия галицкий летописец повествует не
только применительно к судьбам Галицко-Волынского княжества непо­
средственно, но и по связи их с участью всей Русской земли. Горестную
тираду вызывает у него унижение, испытанное Даниилом, когда тот по­
шел на поклон к татарам: «О злее зла честь татарьская! Данилови Ро­
мановичи), князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевом и
Володимером и Галичем, со братом си, и инеми странами, ныне седить
на колену и холопом называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и
грозы приходять. О злая честь татарьская! Его же отець бе царь в Руской земли, иже покори Половецкую землю и воева на иные страны все;
сын того не прия чести, то иный кто может прияти?» Но с неменьшим
сочувствием и скорбью говорит летописец и о разорении татарами Ря­
занской и Суздальской земель, городов Козельска, Переяслава, Черниго­
ва, Киева. Убийство татарами Михаила черниговского и его боярина
Федора вызывает сочувственный отклик галицкого летописца. Он в своем
кратком рассказе об этом событии использовал, вероятно, повесть чер­
ниговского происхождения. По Галицкой летописи, Михаил едет к Батыю
с просьбой о волости для себя. Батый велит ему выполнить татарские
религиозные обряды, но Михаил смело отказывается это сделать. «Аще
бог ны есть предал и власть нашу, грех ради наших, во руце ваши, тобе
кланяемся и чести приносим ти, — говорит он, — а закону отець твоих
и твоему богонечестивому повелению не кланяемся». Разъярившийся, как
свирепый зверь, Батый приказывает убить Михаила и такого же стой­
кого, как его князь, боярина Федора. В заключение сказано, что оба
убитые «мученически пострадаша и восприяша венец от Христа Бога».
А ведь Михаил черниговский не только враждовал с Даниилом из-за
своих претензий на Киевское княжество, но, по зову галицких бояр, за­
нял Галич, который вновь добыт был Даниилом лишь при поддержке
верных ему горожан, нерасположенных к боярам. И при всем том, в со­
знании летописца обида на князя-захватчика уступает место скорби и
возмущению, вызванным тем, что русский князь, пусть и не дружествен­
ный Даниилу, пал от руки ненавистных врагов-татар.
Как показал акад. А. С. Орлов, Ипатьевский сборник, в особенно­
сти же входящая в* него Галицкая летопись, в своей лексике и фразеоло­
гии испытали влияние компилятивного Хронографа (представителями
которого являются Архивский, или Иудейский, хронограф и Еллинские
летописцы). В этот Хронограф входили хроники Малалы, Георгия Амартола, библейские книги, Александрия и Повесть о разорении Иерусалима
Иосифа Флавия, в той или иной степени отразившиеся на Галицкой
летописи. Кстати сказать, в хронике Малалы и в повести Иосифа Фла­
вия, как и в Галицкой летописи, часто говорится о борьбе правителей
с «боярами».
Наибольший историко-литературный интерес представляет собой пер­


26

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

вая часть Галицкой летописи, доводящая изложение до конца княжения
Даниила. Автор этой части летописи, как сказано, особенно обнаружи­
вает литературный талант и уменье. Он любит красивую, изысканную
фразу, яркий образ, порой облеченный в риторическую словесную оправу,
архаичную грамматическую конструкцию, придающую его речи своеобраз­
ную торжественность. Щеголяя своей книжностью, он иногда впадает даже
в вычурность и как бы намеренную запутанность в своих синтаксических
построениях. В то же время он как ценитель и апологет рыцарской добле­
сти восхваляемых им князей прислушивается и к тем песням, которые
пелись придворными и народными певцами в честь князей-победителей, и
сам, очевидно, подпадает под влияние этих песен.
Наиболее художественный образчик поэтического стиля Галицкой
летописи мы находим в похвале Роману и Владимиру Мономаху. Роман
«ума мудростью» ходил по заповедям божьим, устремлялся на поганых,
словно лев, сердит был, словно рысь, губил, словно крокодил. Как орел,
проходил он через вражескую землю, был храбр, как тур. Он подражал
пращуру своему Мономаху, погубившему половцев и загнавшему хана
половецкого Отрока в Абхазию, когда другой хан — Сырчан — скрывал­
ся на Дону. В то время Владимир Мономах пил золотым шлемом из
Дона, завладев всею землею Половецкою и прогнав поганых агарян.
В эту похвалу вплетается поэтический рассказ — половецкая легенда на
тему о любви к родине. Память о ней пробуждает запах травы родных
степей. После смерти Мономаха Сырчан посылает своего певца Оря к
Отроку с предложением вернуться в родную землю. Ни слова Оря, ни
половецкие песни, которые он поет перед Отроком, не склоняют его к
возврату, но, понюхав полынь с половецких степей (емшан), он, распла­
кавшись, сказал: «Лучше в своей земле костьми лечь, нежели в чужой
прославиться», и вернулся в свою землю. От него, — добавляется в рас­
сказе, — родился Кончак, который, ходя пешком, нося на плечах котел,
вычерпал Сулу (этот рассказ о траве емшан переложен А. Майковым в
стихотворении «Емшан»).
Акад. А. С. Орлов указал, что стилистическими источниками харак­
теристики Романа явились характеристики Геракла (первая книга Мала­
лы), Святослава (Повесть временных лет) и Александра Македонского
(Александрия). В свое время В. Ф. Миллер утверждал, что весь приве­
денный рассказ не имеет ничего общего с летописью и попал в нее из
какой-либо героической повести вроде Слова о полку Игореве, быть мо­
жет, даже из не дошедшей до нас начальной части Слова; это, по мне­
нию В. Ф. Миллера, тем более вероятно, что в самом начале Слова автор
обещает начать повествование «от стараго Владимира (т. е. от Владимира
Мономаха) до нынешняго Игоря» и что это едва ли было только пустое
обещание. В самом деле, рассказ Галицкой летописи роднит со Словом
и сравнение Романа с туром, и выражение «пил золотым шеломом Дон»,
и упоминание о половецком певце и половецких песнях, и, наконец, ги­
перболическое изображение Кончака, вычерпывающего котлом Сулу, близ­
кое к изображению могущества Всеволода Юрьевича, способного распле­
скать веслами Волгу и вычерпать шлемом Дон, а также могущества
Ярослава Осмомысла и Святослава киевского.
Догадка В. Ф. Миллера о том, что анализируемый рассказ Галиц­
кой летописи является фрагментом не дошедшей до нас части Слова о
полку Игореве, представляется лишь остроумной гипотезой, которую нель­
зя подкрепить никакими реальными данными. Но вполне приемлема его
мысль, что этот рассказ привнесен в летопись из круга произведений,


ЛИТЕРАТУРА ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКОГО КНЯЖЕСТВА

27

по своему поэтическому стилю близких к Слову. Отзвук песен, сложенных
в честь Романа и его сына Даниила, мы находим в той же Галицкой лето­
писи под 1254 г.: «Оттуда же князь Данил приде ко Визьне и прейде
оеку Наровь, и многи крестьяны от пленения избависта, и песнь славну
пояху има, богу помогшу има, и придоста со славою на землю свою, на­
следивши путь отца своего великого князя Романа, иже бо изострился на
поганыя, яко лев, им же половци дети страшаху». В этой похвале удер­
живается сравнение Романа со львом, выражение «изострился на пога­
ныя» близко к образу Слова о полку Игореве — «поостри сердца своего
мужеством», а упоминание о том, что именем Романа половцы устрашали
своих детей, — отзвук эпической формулы, примененной к Владимиру Мо­
номаху в одновременно почти написанном «Слове о погибели Рускыя зем­
ли». Стилистически перекликается с рассказом о Романе и Владимире
Мономахе и рассказ о волхве Скомонде под 1248 г., написанный под
влиянием хроники Малалы: «Скомонд бо бе волхв и кобник (чародей)
нарочит, борз же бе, яко и зверь, пешь бо ходя, повоева землю Пинскую,
иныи страны; и убьен бысть нечестивый, и глава его взотчена бысть (по­
сажена) на кол».
С первых же строк в Галицкой летописи дает себя знать пристра­
стие летописца к книжной речи. Бросается в глаза прежде всего частое
употребление дательного самостоятельного (ни разу, между прочим, не
встречающегося в Слове о полку Игореве): «Сырчанови же оставило у
Дона, рыбою ожившю», «и приемшю землю их всю и загнавшю оканьныя агаряны», «оставило у Сырчана единому гудьцю же Ореви», «оному
же не восхотевшю обратитися», «оному же обухавшю и восплакавшю»
и т. д.
При помощи дательного самостоятельного конструируется иногда
целая поэтическая картина: «Не дошедшим же воемь реки Сяну, сседшим
же на поли воружиться, и бывшу знамению сице над полком: пришед­
шим орлом и многим вороном, яко оболоку велику, играющим же пти­
цам, орлом же клекъшущим и плавающим криломы своими и воспрометающимся на воздусе, якоже никогда и николи же не бе».
Книжность свою автор обнаруживает и в пользовании изречениями,
притчами и афоризмами: «о лесть зла есть! Яко же Омир пишет: до
обличения сладка есть, обличена же зла есть; кто в ней ходить, конец зол
прииметь, а злее зла зло есть» (изречение это заимствовано, видимо, из
какого-то сборника: у Гомера его нет). Охотно пользуется автор и ци­
татами из «священного писания» в целях литературного их применения:
«словутьнаго певца Митусу, древле за гордость не восхотевша служиги
князю Данилу, раздранаго аки связанаго приведоша, сиречь яко же рече
Приточник: буесть дому твоего сокрушиться, бобр и волк и язвець (бар­
сук) снедяться. Си же притчею речена быша». Удачно, с художественной
точки зрения, используется библейское предание об изгнании и прокля­
тии Каина для гневной тирады против «льстиваго» боярина Жирослава,
изгнанного князем Мстиславом: «Князю же обличивши) Жирослава, изгна
и от себе. Якоже изгна бог Каина от лица своего, рекы: проклят ты
буди, стоня и трясыся на земли, якоже раздвиже земля уста своя прияти
кровь брата твоего; якоже и Жирослав раздвиже уста своя на господина
своего: да не бу деть ему пристанка во всих землях, в Руских и Угорьскых, и ни в ких же странах, да ходить шатаяся во странах, желание
брашна да будеть ему, вина же и олу (елея) поскуду (мало) да будеть
ему, да будеть двор его пуст и в селе его не будеть живущаго». К хро­
никам Малалы и отчасти Амартола в конечном счете восходит рассказ


28

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370;

летописца о злой ночи, разыгравшейся над белжанами. Он построен на
игре слов: «Сию же наричють белжане злу нощь, сия бо нощь злу игру
им сыгра: повоевани бо беаху преже света». Цитата из Малалы — с той
же игрой слов использована и в рассказе 1229 г. о победе Даниила над
венграми у Днестра: «...мнози впадаху в реку, инии же избьени быша,
инии язвени быша, инии же изоимани быша, яко инде глаголеть: Скырт
река злу игру сыгра гражаном, тако и Днестр злу игру сыгра угром».
В XVII книге Малалы говорится о том, что наводнением реки Скырта
был затоплен город Едесса и что там впоследствии найден был камень
с надписью о злой игре, сыгранной Скыртом над обитателями ее берегов:
«Х’/лртб;; потацб; ох'.рттрес хаха ахсртт^ата тсоХ»'та1ч». Эта надпись основана
на игре слов: ^хсртбс — дословно попрыгун, плясун; сшртасо — прыгаю;
ах(рТ7))ла— прыганье, пляска. Этот эпизод применен был автором Галиц­
кой летописи при описании борьбы Даниила Романовича с венгерским
королем Белою, стремившимся захватить Галич и потерпевшим поражение,
причем многие дружинники Белы при отступлении от Галича утонули
в Днестре. Встречаются иногда в Галицкой летописи, как и в «Повести
временных лет», народные пословицы. Сотский Микула, намекая на враж­
дебных князю бояр, говорит Даниилу, отправлявшемуся на венгров:
«Господине! не погнетши пчел, меду не едать».
Составитель Галицкой летописи, как сказано выше, особенное вни­
мание уделяет военным событиям и князьям-участникам этих событий,
причем он охотно рисует детали воинского быта и снаряжения. Тут он
обильно использовал формулы воинских повестей и отдельные образы и
картины, частью восходящие к Библии, Малале, Амартолу, Иосифу Фла­
вию, Александрии, точнее — к компилятивному Хронографу, вобравшему
в себя все эти памятники. Так, вслед за Малалой, Галицкая летопись
турнир, поединок уподобляет игре: «обнажившу мечь свой, играя на слу­
гу королева, иному похвативщи щит играющи» или: «наутрея же выехаша немце со самострелы, и ехаша на не (на них) Русь с половци и стре­
лами, и ятвязе со сулицами, и гонишася на поле подобно игре». В под­
ражание хронике Амартола и, быть может, частично Иосифу Флавию
описано вооружение галицкой пехоты: «щите их яко зоря бе, шолом же
их яко солнцю восходящю, копиемь же их держащим в руках яко трости
мнози, стрельцемь же обапол идущим и держащим в руках рожаници
(луки) свое и наложившим на не стрелы своя противу ратным, Данилови
же на коне седящу и вое рядящу». По Малале, а, может быть, и по
Александрии описано вооружение русских полков и воинские доспехи
Даниила: «беша бо кони в личинах и в коярях (попонах) кожаных, и
людье во ярыцех (латах), и бе полков его светлость велика, от оружья
блистающася. Сам же (т. е. Даниил) еха подле короля (венгерского), по
обычаю руску: бе бо конь под ним дивлению подобен, и седло от злата
жьжена, и стрелы и сабля златом украшена, иными хитростьми, якоже
дивитися, кожюх же оловира (шелковой ткани) грецького и круживы
(кружевами) златыми плоскыми ошит, и сапози зеленаго хза (кожи)
шити золотом». О «светлом оружии», о «соколах-стрельцах» говорится
под 1231 г. в рассказе о войне Даниила с венграми. Сам Даниил изобра­
жается летописцем всегда в апофеозе. Пользуясь по Еллинскому лето­
писцу библейским рассказом об Авессаломе, наш летописец так характе­
ризует своего героя: «бе бо дерз и храбор, от главы и до ногу его не бе
в нем порока». У Даниила — рыцарское представление о назначении воина
и о его долге. Князьям, решившим уклониться от битвы с половцами, он
говорит, в стиле речи Дария из Александрии: «Подобает воину, устре-


ЛИТЕРАТУРА ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКОГО КНЯЖЕСТВА

29

мившуся на брань, или победу прияти или пастися от ратных: аз бовозбранях вам, ныне же вижю, яко страшливу душю имати; аз вам не рек
ли, яко не подобает изыти трудным (усталым) воемь противу целым
(бодрым)? Ныне же почто смущаетеся? Изыдите противу имь». К потер­
певшим поражение союзникам своим, полякам, пришедшим в уныние, он
обращается с такой речью: «почто ужасываетеся? не вести ли, яко война
без падших мертвых не бываеть? не вести ли, яко на мужи на ратные
нашли есте, а не на жены? аще мужь убьен есть на рати, то кое чюдо
есть? инии же и дома умирають без славы, си же со славою умроша,
укрепите сердца ваша и подвигнете оружье свое на ратнее».
Воинский стиль Галицкой летописи отразил и литературную тра­
дицию, восходящую к переводной византийской исторической повести, и
манеру народного героического эпоса. Соединение книжной и устной сти­
хии сказалось, например, в одной из наиболее драматических повестей
Галицкой летописи — в повести о разорении Батыем Киева в 1240 г.
Стилем Иосифа Флавия описано появление войск Батыя под стенами го­
рода и осада Киева: «Приде Батый Кыеву в силе тяжьце, многом множьствэм силы своей, и окружи град, и остолпи [обступила, окружила] сила
татарьская, и бысть град во обьдержании велице. И не бе Батый у горо­
да, и отроци его объседяху град, и не бе слышати от гласа скрипания
телег его, множества ревения вельблуд его и рьжания от гласа стад конь
его. И бе исполнена земля Руская ратных». Батый поставил у городских
стен бесчисленное количество стенобитных орудий, бивших день и ночь и
пробивших стены. Киевляне вышли к пробоинам: «...и ту беаше видити
лом копейный и щет [щитов] скепание [рассечение], стрелы омрачиша свет
побежденным».
Но и в былине о Калине-царе, вошедшей в сборник Кирши Дани­
лова, мы также имеем параллель к описанию несметной татарской силы
в летописной повести. Калин-царь подошел к стольному городу Киеву:
Збиралося с ним силы на сто верст,
Во все те четыре стороны.
Зачем мать сыра земля не погнетца.
Зачем не расступитца.
А от пару было от конинова
А и месяц, сонцо померкнула,
Не видить луча света белова,
А от духу татарскова
Не мощно крещеным нам живым быть.

Иногда описание воинских подвигов в Галицкой летописи сопровож­
дается ритмически повторяющимися одинаковыми окончаниями:
и не бе слышати от гласа скрипания телег его,
множества ревения вельблуд его
и рьжания от гласа стад конь его;
исполчивша же коньники с немьци поидоста с тихостью на брань,
сердце же ею крепко бе на брань
и устремлено на брань;
один же воин управи десьницю свою,
иземь рогатичю ис пояса своего,
далече верг, срази князя ятвяжьского с коня своего,
и летящу ему до земле,
изыде душа его со кровью во ад.

Отметим, наконец, прием тавтологии, использованный в Галицкой
летописи: «множьство много», «многомь множеством силы своей», «мосты
мостити», «клятвою клястися» «игру сыгра», «одождить дождь».


30

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

★

Вторая часть Галицко-Волынской летописи, летопись собственно Во­
лынская, начинается с 1262 г. и написана, вероятно, во Владимире-Во­
лынском; возможно, что в составлении ее участвовало два или больше
лица. Изложение ее отличается большей отрывочностью и в конце при­
ближается к обычным летописным записям. В ней рассказывается о со­
бытиях княжения Василька и его сына Владимира. Тут много известий,
касающихся отношений Волыни к Литве, к Польше и татарам. С 1289 г.
начинается рассказ о княжении во Владимире-Волынском брата Влади­
мира Васильковича — Мстислава. Рассказ этот выделен особым заголов­
ком: «Начало княжения в Володимере Мстислава великаго князя».
По сравнению с Галицкой, Волынская летопись отличается значи­
тельно меньшей красочностью стиля; в ней мы не найдем того образно­
поэтического языка, какой так характерен для галицкого летописца.
В гораздо большей степени дает себя знать церковный налет, сказываю­
щийся, между прочим, в том, что бедствия татарского нашествия объяс­
няются наказанием божьим за грехи, а также в риторике обширной по­
хвалы Владимиру Васильковичу.
Как бы исключением являются здесь поэтические формулы воинского
боя в манере Иосифа Флавия; так, например, в описании битвы Конд­
рата и Болеслава Самовитовичей (под 1281 г.), в которой Кондрат поль­
зовался поддержкой русских князей: «Пришедшим же полком к городу, и
сташа около города, аки борове велицеи, и начашася пристраивати на
взятье города; князь же Кондрат нача ездя молвити: «братья моя милая
Руси! потягнете за едино сердце». И тако полезоша под заборола, а
друзии полци стояху недвижимими, стерегучи внезапнаго наезда от ляхов.
Прилезшим же им под забороле, ляхове пущахуть на ня каменья, аки
град силный, но стрелы ратьных не дадяхуть им ни выникнути из заборол, и начата побадыватися копьи, и многи язвени быша на городе,
сво от копий, ово от стрел, и начата мертви падати из заборол, акы
сноповье».
Начало Волынской летописи занято изложением литовско-украин­
ских отношений после убийства Мийдовга. В дальнейшем главное внима­
ние уделяется летописцем Владимиру Васильковичу, который «правдолю­
бием светяся ко всей своей братьи и к боя ром и ко простым людем».
Как и в Галицкой летописи, в летописи Волынской изложение прагмати­
ческое, без точного соблюдения хронологии.
Большая осведомленность летописца об обстоятельствах жизни и дея­
тельности Владимира Васильковича, доброжелательная и даже апологети­
ческая характеристика князя заставляют думать, что все написанное здесь
о нем принадлежит лицу, близкому к княжескому двору и питавшему к
Владимиру большую приязнь.
Говоря о Владимире Васильковиче, летописец подчеркивает его
храбрость на охоте, которой он увлекался даже во время болезни, его ду­
шевную мягкость, доброту, благочестие, ум и справедливость. «Бяшеть бо
и сам ловець добр, хоробор, — говорится о нем, — николи же ко вепреви
и ни к Медведеве не ждаше слуг своих, а быша ему помогли, скоро сам
убиваше всяки зверь; темже и прослыл бяшеть во всей земле, понеже
дал бяшеть ему бог вазнь [удачу] не токмо и на одних ловех, но и во
всемь, за его добро и правду». Перед смертью, по рассказу летописца,
Владимир Василькович свое имущество раздает бедным, а серебряные и
золотые вещи, разломав, велит перелить в гривны и раздать тем же убо­
гим. Свою болезнь и приближение смерти он переносит со смирением и


ЛИТЕРАТУРА ГАЛИЦКО-ВОЛЫНСКОГО КНЯЖЕСТВА

31

благодарит бога за худое и за хорошее, что он имел в жизни. Смерть его
оплакивают не только княгиня, приближенные и все люди, живущие в его
княжестве, но и новгородцы, немцы и генуэзские купцы. Евреи плачут
по нем, как плакали их предки при взятии Иерусалима и при вавилон­
ском пленении.
С природным добросердечием он соединяет мудрость, которая не по­
зволяет ему стать слепым орудием в руках корыстных людей, рассчиты­
вающих нажиться на его доброте и великодушии. Это хорошо видно из
ответа, который дает Владимир епископу — послу своего брата Льва,
просящего у Владимира город Берестье. Епископ передает: «Брат твой,
господин, говорит: король Даниил, твой дядя, а мой отец, лежит в Холме
у святой богородицы, а также и сыновья его, братья мои и твои, Роман
и Шварн — всех кости там лежат: а ныне, брат, мы слышим про твой
великий недуг, и ты, брат, не погасил бы свечи над гробом дяди твоего
и братьев твоих, и дал бы город свой Берестье, и то была бы твоя
свеча». Владимир понял эту притчу и темные слова и, поговорив много
с епископом «от книг», потому что был он великий книжник и философ,
какого не было на всей земле и не будет после него, ответил: «Брат
князь Лев, скажи ему: или ты меня считаешь безумным, думая, что я не
понимаю этой хитрости? Разве мало тебе, скажи, своей земли, что ты
хочешь Берестье, сам владея тремя княжествами — Галицким, Перемышльским и Бельзским? И всего этого тебе не достаточно? И опять же скажи:
мой отец, а твой дядя, лежит в епископии у святой богородицы во Вла­
димире, а много ли свечей ты над ним поставил? Дал ли ты какой-ни­
будь город, чтобы то была свеча? Просил ты, скажи, для живых, а те­
перь для мертвых просишь. Не дам не то что города, но и села не возь­
мешь у меня. Понимаю твою хитрость, не дам».
Энергичный и гуманный князь привлекает к себе, в изображении
летописца, тем большую симпатию, чем тяжелее была его болезнь (видимо
рак нижней челюсти), которую летописец описывает реалистично.
Повесть о Владимире Васильковиче заканчивается обширной похва­
лой ему, в которой использована почти буквально похвала Владимиру
Святославичу из «Слова о законе и благодати» Илариона. Похвала начи­
нается с описания внешности Владимира, не лишенного индивидуальных
черт, хотя вначале буквально повторяющего описание внешности князя
Романа Ростиславича (Киевская летопись под 1180 г.): «Сий же благо­
верный князь Володимерь возрастомь бе высок, плечима велик, лицем
красен, волосы имея желты, кудрявы, бороду стригый, руки же имея
красны и ногы; речь же бяшеть в немь толста [низкая] и устна исподняя
дебела [нижняя губа толстая]».
Внимательное чтение волынским летописцем Киевской летописи об­
наруживается и в том, что и плачи по Владимиру Васильковичу во мно­
гом совпадают с плачами по Роману и Мстиславу Ростиславичам.
Автора или авторов Волынской летописи военные события и чисто
светские мотивы интересуют гораздо меньше, чем автора летописи Галиц­
кой. Недаром в центре повествования Волынской летописи стоит Влади­
мир Василькович, изображенный в ней не столько как воин и правитель,
сколько как благочестивый и попечительный о своей земле и о своих
людях, гуманный и добрый устроитель своего княжества, рачитель о хра­
мах и иконах, любитель и почитатель книжного дела.
В конце XIII в. из Киевского великокняжеского свода 1200 г., из
Галицко-Волынской летописи и летописи Владимиро-Ростовской был со­
ставлен в Галиции тот летописный свод, который по одному из списков


32

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

принято называть Ипатьевской летописью. Через этот именно свод, сохра­
нившийся в русских списках, галицко-волынская книжная культура, сама
выросшая на почве культуры киевской, вместе с нею воздействовала,
можно думать, на литературную культуру северной Руси. Некоторые
стилистические приемы, особенно излюбленные в Галицко-Волынской
летописи, найдем и в памятнике Суздальской Руси — житии Александра
Невского (ср., например, выражение «в силе тяжьце», встречающееся
в житии и излюбленное в Галицко-Волынской летописи; или слова митро­
полита Кирилла при погребении Александра: «Чада моя, разумейте, яко
уже зайде солнце земли Суждальскыя», близкие к словам «лепших людей
володимирских», сказанным ими при погребении Владимира Василько­
вича, в свою очередь восходящим к словам плача по Мстиславе Рости­
славиче в Киевской летописи). Псковская книжность, в частности, псковские
летописи также, возможно, испытали на себе влияние Галицко-Волынской
летописи, наиболее исправный список
которой — Ипатьевский — был
сделан как раз в Псковской области, граничившей с Литовско-Русским
государством, в состав которого в XIV в. вошла Галицко-Волынская Русь.


ГЛАВА II

Литература Владимиро-Ростово-Суздальской
земли XIII XIV вв.
Введение
трудных условиях создавались культурные ценности ВладимироРостово-Суздальской земли в XIII—XIV вв. Многие города этой
области, занявшей первенствующее положение в феодальной Руси
накануне первого нашествия татар, ордами Батыя были разгром­
лены; белокаменные храмы, разоренные и. опаленные огнем пожаров,
стали неузнаваемы; прекрасная драгоценная утварь была расхищена;
в огне погибли многочисленные книги, иконы. Однако культура не умерла,
как не умерло стремление народных масс к свободе и их воля к борьбе
с поработителями.
Сохранились, прежде всего, людские кадры писцов, зодчих и других
церковных мастеров: ханские ярлыки русским митрополитам перечисляют
в составе охраняемых церковных людей и мастеров искусства. Они груп­
пировались при дворе Успенского собора во Владимире, ставшем с конца
XIII в., с приездом сюда митрополита Максима, церковным центром всей
Руси; причт Успенского собора еще в 1257 г. был освобожден от татар­
ской дани, и положение людей, зависимых от «богородицы владимирской»,
было несколько облегчено; уже в 1280 г. митрополит Кирилл смог вновь
покрыть собор оловом.
В литературе, как и в изобразительном искусстве и в зодчестве,
сохранилась живая* традиция, связывавшая писателей, строителей и худож­
ников той поры с культурным наследием Киевской и Владимиро-Суздаль­
ской Руси. Именно этой традиции, возродившейся в новой трудной исто­
рической обстановке, обязаны своим появлением образцы иконописи и
зодчества и литературные памятники такой высокой художественной цен­
ности, как дружинная повесть об Александре Невскохм, ростово-владимир ­
ские рассказы о нашествии Батыя, Моление Даниила Заточника, поуче­
ния Серапиона Владимирского и т. д.
Значение владимиро-суздальского художественного наследия XII в.
для искусства и литературы феодальных княжеств XIII—XV вв., а затем
для культурного строительства Русского национального государства было
исключительно велико. Но не все стороны этого наследия и не в равной
мере нашли свое дальнейшее развитие в культуре XIII—XV вв.; оно
входило в ее формирование своими прогрессивными элементами, которые

В

3

История русской литературы, т. II


34

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

в силу исторических условий XII—XIII вв. не могли достигнуть полного
развития. Политические традиции Владимирского великого княжения и
связанные с Владимиром политические права, привлекшие сюда интересы
русских князей, с еще большей силой подчеркивали авторитет его лите­
ратурно-художественной культуры, который остается незыблемым вплоть
до XVI в.
Памятники владимиро-суздальской станковой живописи, относимые
ко второй половине XIII в., свидетельствуют о жизненности старых
домонгольских художественных традиций в искусстве Владимирского
княжества. Одним из наиболее ярких образцов станковой живописи этого
времени является икона Бориса и Глеба: тонкие фигуры князей в парадных
одеждах на золотисто-белом фоне как бы отрешены от всего земного;
под их ногами в красных шитых сапожках нет даже намека на почву;
синее корзно Бориса покрыто золотым растительным орнаментом, живо
напоминающим ковровую резьбу владимиро-суздальских храмов.
Уже в XIV в. на территории собственно Владимиро-Ростово-Суз­
дальской области мы встречаемся со строительством каменных храмов и
оживлением отраслей искусства, связанных с их украшением.

1. Летописание
При великом князе Юрии во Владимире свод 1212 г., великокняже­
ский по идее, дополнялся в 1228 г., накануне нашествия Батыя. Этот
свод Юрия не сохранился, и немногие указания на него и на продолжив­
шие его до 1237 г. записи дошли в ростовской переработке, включенной
в Лаврентьевскую летопись. Отдельные отрывки в рассказе Лаврентьев­
ской летописи о разгроме Владимира в 1237 г. своей литературной мане­
рой повторяют стиль свода 1212 г., с его намеренным удалением от
церковно-учительных тенденций, с его краткостью и деловитостью.
После смерти князя Юрия летописание во Владимире прерывается
и возобновляется лишь с 1250 г., когда, в связи с переездом митрополита
из Киева во Владимир, при митрополичьей кафедре начинают вестись
летописные записи чисто местного характера. Оттого жизнь и деятель­
ность такого выдающегося князя, каким был Александр Невский, так
бедно и лишь косвенно отразились в летописных источниках, не будучи
предметом современного ему самостоятельного летописного повествования.
Оттого и Ростовский свод 1263 г., желая прославить Александра Нев­
ского, вынужден был вставить сложившееся вне летописи житие Алек­
сандра Невского.
Между 1239 и 1263 гг. великокняжеское летописание переходит
в Ростов, где ведется при митрополичьей кафедре, а следующий велико­
княжеский свод 1281 г. составляется в Переяславле Северном.
Здесь в 1280 г. жил великий князь владимирский, здесь же и в том
же году умер митрополит Кирилл, поддерживавший в свое время по­
литику Александра Невского по отношению к татарам, которые признали
уже тогда власть никейского императора как главы русской церкви.
Великий князь Дмитрий, добивавшийся от императора юридического
признания переезда митрополита киевского во Владимир, с этой именно
целью (по мнению М. Приселкова) задумал в 1281 г. составление лето­
писного свода, повторявшего сложившуюся еще в сводах XII в. истори­
ческую концепцию — первенства Владимира в феодальном союзе русских
княжеств.


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

35

Связанная с этой концепцией идея сильной княжеской власти, про­
должавшая быть популярной в XIII в., развивалась не только в истори­
ческой литературе Ростово-Суздальской земли: своеобразное оформление
ее мы находим и в единственном в своем роде памятнике средневековой
русской литературы — в Молении Даниила Заточника, адресованном
князю переяславскому Ярославу Всеволодовичу.

2. Моление Даниила Заточника
Памятник, известный под именем Моления, Послания или Слова
Даниила Заточника, является характерным показателем перехода киев­
ских литературных традиций в ростово-суздальскую книжную культуру.
В этом произведении органически слиты элементы просительного обра­
щения, публицистического послания, страстного сатирического памфлета
и афористического поучения. Оно дошло до нас в двух основных редак­
циях, из которых каждая в дальнейшем подверглась особым переделкам.
В обеих своих редакциях Моление (Послание, Слово) Даниила
Заточника вслед за риторическим вступлением содержит написанную
выспренним стилем просьбу к князю о том, чтобы он облегчил судьбу
автора, находящегося в бедности, подвергаемого гонениям, но обладаю­
щего незаурядным умом и образованностью и могущего быть помощни­
ком князю в качестве его советника. Автор пересыпает свое обращение
цитатами и афоризмами, заимствованными из библейских книг, из Пчелы,
Физиолога, повести об Акире Премудром, летописи и некоторых других
произведений оригинальной и переводной литературы, в частности из
Святославовых сборников (главным образом из Изборника 1076 г.),
а также «мирскими притчами», т. е. пословицами и поговорками. Исполь­
зуя цитату из Псалтири и запись Изборника Святослава 1073 г., автор
сам (в так называемой «второй» редакции) образно говорит об источ­
никах своей начитанности: «Княже мой, господине! Аз бо не во Афинех
ростох, ни от философ научихся, но был падая аки пчела по различным
цветом и оттуда избирая сладость словесную и совокупляя мудрость, яко
в мех воду морскую».
Вопрос о редакциях Слова или Моления Даниила Заточника вызвал
немало разногласий. Редакция, обычно именуемая исследователями «пер­
вой» (Слово), обращена к князю Ярославу Владимировичу; в адресате
видят князя Ярослава, княжившего в Новгороде с 1182 по 1199 гг.
(ум. 1205), сына Владимира Мстиславича и правнука Владимира Моно­
маха. Соответственно с этим, самое возникновение «первой» редакции при­
урочивается к концу XII в. Но предположение о Ярославе Владимировиче,
как адресате Слова, наталкивается на ряд затруднений, из которых важней­
шим является наименование адресата в самом тексте «первой» редакции
сыном великого князя или даже царя Владимира. Князь Владимир Мсти­
славич по своему положению и по своей исторической роли не мог быть
назван великим князем, тем более царем, поэтому возникает предположе­
ние, что имя Ярослава, под которым мог разуметься Ярослав Мудрый,
в заглавии редакции поставлено писцом по догадке. В связи с этим другие
исследователи полагают, что «первая» редакция адресована одному из сы­
новей Владимира Мономаха — князю Юрию Владимировичу Долгорукому
или князю Андрею Владимировичу Доброму, так как только один Владимир
Мономах мог носить почетный титул царя. В таком случае время написа­
ния «первой» редакции должно бы определяться 30—50-ми годами


36

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

XII в.; местом ее написания предполагается Новгородская область, близ
озера Лаче, на берегу которого, по свидетельству памятника, был заклю­
чен Даниил.
Адресатом «второй» редакции является князь Ярослав Всеволодо­
вич, относительно которого мнения всех исследователей сходятся на том,
что это сын великого князя Всеволода III Большое Гнездо. Он княжил
в Переяславле Северном в 1213—1236 гг. Написание «второй» редакции
приурочивается, судя по заключительным словам этой редакции («Не дай
же, господи, в полон земли нашей языком, не знающим бога...»), ко
времени первого татарского нашествия на Русскую землю. Местом напи­
сания «второй» редакции считают Переяславль Северный.
Существенной особенностью редакции, обычно именуемой «второй»,
является наличие в ней оппозиционных выпадов против боярства и мо­
настырского духовенства. В редакции же, именуемой «первой», эти выпады
отсутствуют. Прямым выражением социального протеста в ней можно
считать лишь совет автора не иметь двора близ царева двора и не дер­
жать села близ княжеского села, .с укором по адресу жестоких княжеских
тиунов и рядовичей, а также выпад против лихих думцев. Но оба эти
места совершенно явственно выпадают из контекста и представляют
собой, очевидно, позднейшие вставки. Зато в «первой» редакции значи­
тельно сильнее и распространеннее выпады против «злых жен».
При решении вопроса о действительном хронологическом соотноше­
нии редакций памятника бесспорным следует признать следующее. Ни
одна из редакций точного представления об его архетипе не дает. Произ­
ведение, составленное из столь текучего и подвижного материала, как
сентенции, притчи, афоризмы, в обстановке старой русской книжности
неизбежно напрашивалось на свободное обращение с собой в направлении
всяческих добавлений, сокращений, перестановок, замен и т. д. В этом
убеждает и знакомство с известными нам текстами памятника и его пере­
делками. Правдоподобнее всего допустить, что его архетип заключал
в себе элементы и «первой» и «второй» редакций. Какая же из этих
редакций удержала в себе наибольшее количество тех дробных, подвиж­
ных элементов, которые входили в состав архетипа? A priori можно
сказать, что та, в которой мы усматриваем наибольшее количество кон­
кретного, фактического, а не отвлеченно-обобщенного материала. Данные
об эволюции древнерусских памятников письменности в процессе их
редакторских переработок убеждают в том, что эта эволюция вела к сгла­
живанию и обезличиванию конкретной, фактической стороны памятника
по мере того, как реальные события или субъективные жизненные инте­
ресы, какими памятник был вызван к жизни, переставали волновать и
интересовать читателей следующих поколений; устранялось из текста все
личное и историческое и оставлялось, а иногда и усиливалось то общее,
что могло рассчитывать на некую житейскую убедительность в условиях
сегодняшнего дня, над которым уже не довлела злоба дня вчерашнего.
С точки зрения конкретности, фактической наполненности, историч­
ности и присутствия личного начала все преимущества на стороне
«второй» редакции. Только из нее уясняются конкретно те личные жиз­
ненные обстоятельства, которые побудили автора написать обращение
к своему князю.
Автор находится в состоянии экономической и юридической зависи­
мости от бояр. Эта зависимость является источником всех тех бедствий
и того морального унижения, о которых он энергично и настойчиво заяв­
ляет князю, надеясь на его помощь. Из незавидного его положения выте­


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

37

кают планы возможных способов изменить к лучшему свою судьбу,
о которых идет речь в Молении — жениться на богатой или стать
монахом. Ни тот, ни другой путь его не прельщает по причинам, кото­
рые тут же указываются. Эти конкретные черты, характеризующие автор­
скую индивидуальность, стираются в «первой» редакции. Там автор
предстает перед нами в обобщенном образе библейского бедняка, от кото­
рого отвернулись его ближние и который терпит напасти неизвестно от
кого; неясна и социальная позиция его и его врагов. Без всякой логиче­
ской связи в обращение к князю врывается вдруг бурный и несвязный
памфлет против женщин; после рассуждения о добрых и лихих думцах,
также не связанного с предшествующей речью, непосредственно следует
обширный выпад против «злых жен» («глаголет бо в мирских притчах...»),
в котором четвертый абзац («Или ми речеши: женися у богата тестя...»)
очутился явно не на месте. Отсутствует в «первой» редакции и резкая
оценка лгущих богу чернецов. Взамен всего этого, в одной из переделок
этой редакции — абстрактная жалоба неудачника, подкрепленная обиль­
ными цитатами, афоризмами и вставками, типа истории Иосифа Пре­
красного. Не эта ли особенность «первой» редакции, по сравнению со
«второй», заставила изменить самое заглавие памятника, в котором точ­
ное обозначение его первоначального содержания—«Моление», «Посла­
ние» — заменено обозначением более общим и менее определенным —
«Слово»? Закономерность такой замены особенно очевидна в свете тех
двух переделок «первой» редакции, которые носят заглавие «Слово о мир­
ских притчах и о бытейских вещах» и которые пошли еще значительно
далее, чем их оригинал, в превращении памятника в отвлеченное поуче­
ние и назидание. Судя по тому, что из «первой» редакции вытравлен
оппозиционный элемент, в частности опущен отрицательный отзыв о мо­
нашестве и усилены выпады против женщин, возникновение ее следует
приурочить к духовной среде.
Итак, мы имеем основание считать, что существенные элементы
архетипа во «второй» редакции сохранились лучше, чем в «первой».
Тогда возникновение самого архетипа придется отнести к XIII в., ко
времени первого татарского нашествия на Русскую землю.
Что касается «первой» редакции, то в целом она возникла позже
«второй», но, возможно, в том же XIII в. Упоминание в ее заголовке
загадочного Ярослава Владимировича объясняется, видимо, тем, что
редактор заменил мало известного ему или вовсе неизвестного Ярослава
Всеволодовича Ярославом Владимировичем, подразумевая под последним
популярного князя Ярослава Мудрого, сына еще более популярного Вла­
димира I киевского, великого князя, которому вполне приличествовало
наименование «великого царя».
«Вторая» редакция Моления начинается выспренним обращением,
подсказанным Псалтирью, но уснащенным добавочной пышной риторикой.
Оно адресовано к «братии», как и Слово о полку Игореве: «Вострубим
убо, братие, аки в златокованную трубу, в разум ума своего и начнем
бити в серебреныя арганы во известие мудрости, и ударим в бубны ума
своего, поюще в богодохновенные свирели, да восплачутся в нас душе­
полезные помыслы». Автор высокого мнения о своей мудрости. Он пред­
вкушает славу, которой будет окружено его имя: «Восстани, слава моя,
восстани, псалтырь и гусли, — продолжает он, почти точно следуя Псал­
тири. — Да развергу в притчах гадания моя и провещаю в языцех славу
мою». Затем идет обращение непосредственно к князю Ярославу Всево­
лодовичу, многократно сопровождающееся одними и теми же начальными


38

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

словами: «Княже мой, господине!» Вначале автор старается внушить
к себе сострадание: все, окружающие князя, как солнцем, согреваемы
милостью его; только он один—как трава, растущая в тени, над которой
не сияет солнце и которую не поливает дождь; он ходит отлученный день
и ночь от света княжеских очей. Все питаются, как от источника, от
обилия пищи в княжеском дому; только он один жаждет милости князя,
как олень источника водного; он уподобляет себя сухому дереву, стоя­
щему при пути и посекаемому проходящими мимо; его все обижают, по­
тому что он не огражден страхом княжеской грозы, как твердой оградой.
Далее следуют первые, пока еще в общей форме выраженные заявления
социального протеста, восходящие к книге «Премудрости Иисуса, сына
Сирахова», и непосредственно заимствованные из Изборника Святослава
1076 г.: богатого человека везде знают, даже в чужом городе, а убогий
и в своем городе, ходит никем незнаемый; богатый заговорит — все молчат
и слова его до облаков возносят, а убогий заговорит — и все на него
закричат, ибо чьи одежды светлы, тех и речи почтенны. Но автор пред­
лагает обратить внимание не на внешний его облик, а на внутренние
качества: если он и скуден одеянием, зато разумом обилен, если юн
возрастом, то стар смыслом и парит мыслию, как орел по воздуху (ср. —
«растекашеться мыслию по древу, шизым орлом под облакы» и «летая
умом под облакы» в «Слове о полку Игореве»). Впрочем, ниже он
гораздо сдержаннее говорит о своей мудрости: «Аще есмь не мудр, но
в премудрых ризу облачися, а смысленных сапоги носил есмь», — при­
знается он, в дальнейшем еще раз варьируя эту фразу. Чтобы располо­
жить к себе князя, автор неумеренно льстит ему, используя для этого
цитаты из «Песни песней», в которых Соломон расточает похвалы своей
возлюбленной Суламифи. Прося князя о милости и внимании, он пред­
ставляет себе отношение между ним и собой в идиллически-сентиментальных тонах: «не зри на мя, аки волк на агнца, — говорит он, — но зри
на мя, яко мати4 на младенца».
Неоднократно и весьма настойчиво он стремится доказать превос­
ходство ума над богатством и даже воинской храбростью. Князь не дол­
жен лишить хлеба нищего мудреца и не должен возносить до облаков
богатого глупца, ибо нищий, но мудрый подобен золоту в грязном со­
суде, а богатый, но глупый подобен подушке из дорогой ткани, набитой
соломой. Пользуясь цитатой из повести об Акире Премудром, он сове­
тует: «Мудра мужа на путь послав, мало ему накажи, а безумнаго
послав, сам не обленися пойти». Соединяя цитаты из «Притчей Соломона»
и из повести об Акире, автор говорит: «Дай мудрому вину [т. е. наложи
на него взыскание] и он премудрее явится, а безумного, аще и кнутьем
бьешь, развязав на санех, не отимеши безумия его». Через посредство
Изборника Святослава 1076 г. Моление заимствует из книги «Премуд­
рости Иисуса, сына Сирахова» такое изречение: «Не сей жита на браз­
дах, ни мудрости в сердцах безумных». Видимо, из «мирских притч»
в Моление попали следующие пословицы: «Безумных бо не сеют, не
орют, ни прядут, ни ткут, но сами ся ражают» и ее вариант: «Безумных
бо ни куют, ни льют, но сами ся ражают», а также: «Не едал бэ есми
от песка масла, а от козла млека, ни безумного [видал] мудрости глаголюща». Тут же он признается: если он не слишком храбр на рати,
зато силен в словах. Это признание сопровождается рядом цитат, изре­
чений и исторических примеров, имеющих целью показать преимущество
умных советников над храбрыми воинами, не богатыми умом: лучше один
умный, чем десять властелинов без ума; храбреца легко добыть, а умного


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

39

трудно; мудрых полки крепки, и города у них тверды; полки же силь­
ных, но безумных побеждаются; умный человек, если и не очень храбр
на рати, зато крепок мыслию,—поэтому князю надлежит собирать вокруг
себя мудрых. После этого автор сообщает, что он пострадал под рабским
ярмом и испытал всю горечь холопской зависимости от бояр. При этом
он дает понять, что многие дружили с ним, когда он был богат, теперь
же, при напасти, его постигшей, они отвернулись от него и, притворно
выражая ему сочувствие, в сердце своем смеются над ним. Но не к бо­
гатству стремится наш автор, а лишь к независимому материальному по­
ложению, ибо, по Соломону, одинаково гибельны для человека и богат­
ство и убожество: разбогатевший впадает в гордость и буйство,
а обнищавший помышляет о воровстве, о разбое. Жалобы на свою
судьбу он сопровождает неоднократными просительными обращениями
к князю, выраженными в образно-риторической форме, источником кото­
рых являются Притчи Соломона и Стословец Геннадия: «избави мя,
господине, от нищеты, аки птицу от кляпцы (силков), и исторгни мя от
скудости моея, яко серну от тенета, аки утя, носимо в когтях у сокола»;
или: «Насыщайся многоразличными брашны, помяни мя, сух хлеб ядущаго:
веселяся сладким питием, облачался в красоту риз твоих, помяни мя,
в неизпраннем (немытом) вретище лежаща; на мягкой постели помяни
мя, под единым рубом (рубищем) лежащаго, зимою умирающаго, кап­
лями дождевыми яко стрелами пронизаема».
Иногда эти обращения заключены в крайне искусственные, витиевато­
напыщенные фразы: «Обрати тучю милости твоея на землю худости моея»
или «Но обаче послушай гласа моего и постави сосуд сердечный под
потоком языка моего, да ти накаплет сладости словесныя паче вод араматских».
Говоря о своей судьбе, автор прибегает и к игре слов, используя
при этом' контрастные созвучные словосочетания, с обильной аллитера­
цией: «Кому Переславль, а мне Гореславль; кому Богэлюбиво, а мне
горе лютое; кому Белоозеро, а мне чернее смолы; кому Лаче озеро,
а мне много плача исполнено, зане часть моя не прорасте в нем». В иных
случаях мы находим в Молении и рифму: «Яко около тура с топором,
аки на беса с клобуком», «не оперив стрелы, прямо не стрелити, ни
леностью чести добыти» и др.
Князь, может быть, посоветует ему жениться, взяв богатую жену,—
продолжает автор, но тут же решительно возражает на это, приводя ряд
доводов против женитьбы на злых женах ради приданого. Он не ску­
пится на резкие, проникнутые живым юмором выпады против женских
пороков, варьируя популярные средневековые инвективы по адресу «злых
жен», очевидно не допуская даже мысли о том, что жениться можно и
не на злой жене. Он охотно прибегает к «мирским притчам», прямо
ссылаясь на них: не птица в птицах сыч, не зверь между зверями еж,
не рыба среди рыб рак, не скот в скотах коза, не холоп в холопах, кто
у холопа работает, не муж в мужах, кто жены слушается, и т. д. Он
предпочитает видеть в своем доме вола, нежели злообразную жену, и
варить железо, нежели жить со злой женой, ибо злая жена подобна
ссадине: здесь чешется, а здесь болит. Категорически высказывается он
и против другого возможного выхода из бедственного положения — по­
ступления в монахи: лучше в бедности окончить свою жизнь, чем, при­
нявши монашество, солгать богу; многие, уйдя от мирской жизни и
ставши иноками, вновь возвращаются в мирское житие, как псы на свою
блевотину; где свадьба и пиры, тут и монахи и монахини со своим без­


40

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

законием; приняв на себя ангельский образ, имеют блудный нрав; пре­
бывая в святительском сане, «обычаем похабен».
В Молении без достаточной связи с предыдущим указывается далее
на то, что слуги увеселяют своей физической ловкостью властелинов
и пользуются их милостью. Исчерпав все доводы в свою пользу, автор
решает прекратить свою речь, чтобы во многословии не растрачивать
попусту свои умственные богатства. Приведя еще несколько афоризмов
и неожиданно высказав крайнее самоумаление, идущее вразрез со всем
предшествующим самовосхвалением («или речеши, княже: солгал еси, аки
пес. То добра пса князи и бояре любят»), автор заканчивает свое обра­
щение пожеланиями удачи князю во всех его делах, особенно в виду
грозящего ему нашествия иноплеменников.
Представляя собой настойчивую и патетическую просьбу к князю
об освобождении от рабства и нищеты, Моление в то же время является
злой сатирой на порядки, которые отягчают жизнь человека и порождают
социальную и моральную неправду. Крайне впечатлительный и остро
реагирующий на окружающее его зло, автор Моления обличает всех тех,
кого он считает виновниками общественного зла и социальной несправед­
ливости, будь то бояре, монахи или женщины. Увлеченный пафосом обли­
чительного сарказма и склонный к юмору, он не щадит порой и самого
себя, уподобляя себя бесплодной смоковнице и блудному сыну, а ум
свой — ночному ворону на развалинах; он не протестует даже против
того, что князь может сравнить его со лгущим псом. Но и это само­
уничижение паче гордости не нарушает того основного мотива, который
проходит через все Моление. Мотив этот — страстная и убежденная за­
щита человеческой личности и человеческого достоинства, независимо от
социального и имущественного положения, и в то же время непоколеби­
мая уверенность в том, что ценность человека и его право на внимание
и уважение определяются прежде всего его интеллектуальными качествами.
Ни в одном произведении предшествующего периода русской литературы
личное начало не заявляется так энергично и настойчиво и так принци­
пиально, как в Молении. И нигде оно не поддерживается в такой мере
апологией ума и культуры в их борьбе с человеческой глупостью и об­
щественной неурядицей, как в том же Молении.
С этой точки зрения негодующий протест автора Моления — это
протест древнерусского интеллигента, дорожащего своими умственными
дарованиями и своей книжной культурой и при помощи их старающегося
проложить себе дорогу в жизни. Судьба автора — типичная судьба ин­
теллигента, оказавшегося одиноким в непосильной борьбе с обществен­
ными недугами своего времени. Это индивидуальное начало в характе­
ристике Даниила подчеркнул В. Г. Белинский: «Кто бы ни был Даниил
Эаточник, — можно заключить не без основания, что это была одна из
тех личностей, которые, на беду себе, слишком умны, слишком даро­
виты, слишком много знают, и, не умея прятать от людей своего превос­
ходства, оскорбляют самолюбивую посредственность; которых сердце
болит, снедается ревностью по делам, чуждым им, которые говорят там,
где лучше было бы молчать, и молчат там, где выгодно говорить; сло­
вом, одна из тех личностей, которых люди сперва хвалят и холят, потом
сживают со свету, и, наконец, уморивши, снова начинают хвалить». 1
Единственной общественной силой, способной водворить в государ­
стве социальную справедливость и социальное благополучие, автор Моле1 Соч., т. V, СПб., 1860, стр. 93.


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

41

ния считает князя. Эта точка зрения характерна для момента, когда
в прогрессивной части феодального общества назревала потребность
в сильной власти. И это признание первенствующей роли для страны
княжеской власти обращает на себя внимание в период, когда практи­
чески, в связи с военными неудачами, княжеский авторитет был подорван.
Пользуясь в значительной степени книжными цитатами, автор ри­
сует идеальный образ князя — радетеля о благе своих подданных. Князь
обладает не только физическими, но и нравственными совершенствами.
Он, прежде всего, любвеобилен, щедр и заботлив к своим людям. Их
он согревает, как солнце, и все питаются от его богатства. Вода — мать
рыбам, а князь — своим людям. Как весна украшает землю цветами, так
и князь украшает своих людей милостью. Земля и деревья дают плоды,
а князь людям — богатство и славу. Птенцы радуются под крыльями
своей матери, а люди веселятся под державой князя. Богатство его без­
мерно, и как не вычерпать ковшом море, так не истощить княжеского
имения тем, что князь раздает своим людям. Князь покровительствует
мудрым и удаляется от неразумных. Если он впадает в печаль, то в этом
повинны его дурные советники. Автор неоднократно подчеркивает важное
значение княжеской власти: как дуб крепится множеством корней, так
и город державою князя; как кормчий глава кораблю, так и князь —
глава своим людям; полки без хорошего князя то же, что зверь без го­
ловы. Князь покровительствует своим советникам и воинам: как невод
не удерживает воду, но собирает множество рыб, так и князь не хранит
для себя свое богатство, но раздает его своим приближенным и собирает
вокруг себя храбрых, ибо не добыть золотом добрых мужей, а мужами
добывается золото и серебро. Однако он не только добр и милостив, но
и грозен и внушает страх своим людям: лев рыкнет и кто не устрашится?
Как змий страшен своим свистом, так и князь Ярослав Всеволодович
грозен множеством своих воинов.
Литературный жанр Моления имеет свои аналогии в средневековой
европейской литературе. В качестве таких аналогий исследователями при­
водятся просительная элегия монаха IX в. Эрмольда, отправленная им из
заточения сыну Людовика Благочестивого, просительные обращенияпоэмы византийских хронистов XII в. Михаила Глики и Федора Птохопродрома, «Пословицы» некоего итальянского заточника XIII в. в Бари
и др. Но нет никаких оснований предполагать какое-либо непосредствен­
ное влияние этих произведений на Моление.
Однако самый жанр афористического послания вряд ли был создан
самостоятельно в русской литературе. Есть основание думать, что он
возник по византийскому образцу, возможно — в Галицком княжестве,
где культурное воздействие Византии в XII—XIII вв. было особенно
сильным. Связь афористического жанра именно с галицкой литературой
позволяет предполагать следующий факт. В списках XVI в. сохранился
памятник (по его историческим припоминаниям близкий к XIII в.), со­
стоящий, как и Моление, из афоризмов, подобранных на определенные
темы: «Словеса от святых книг собрана о воздержании языка», «О богатьстве», «О царих и о князех и о властелех». С Молением этот памят­
ник совпадает в ряде изречений, притом иногда чрезвычайно характер­
ных, например, в «Словесах» повторяется взгляд на князя как на
защитника слабых: «цари и князи, утешайте скорбящих, а избавите
убогая от руки сильного, притекающая к вам, аки к затишью благу».
В этом афористическом произведении помещен исторический рассказ,
который, как и ряд исторических припоминаний Моления, не известен


42

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

по летописи. Герой этого рассказа, по убедительной догадке исследова­
теля, 1 князь Роман Галицкий, сын короля Даниила Романовича Галицкого
(ум. 1288), а эпизод, сообщаемый о нем, имел чисто местный интерес.
«Нехто молвяшеть злыя речи на Романа, князя великого (первоначально
было написано «велическаго», переделанное, вероятно, из «галическаго»).
Князь же уведав повели его поставити пред собою. Бояре же веляхуть
его повесить. Князь же рече: телу его не твори зла, но язык его глагола
на мя злая. И повеле ему язык отрезати». Таким образом, есть основа­
ние рассматривать литературный жанр Моления Даниила Заточника, как
наследие киево-галицкой книжной культуры.
О знакомстве автора Моления с галицкой литературой свидетель­
ствует отрывок, изображающий цирковые игры. Первые строки этого от­
рывка сохранились в искаженном перепиской виде, но, пог вероятному
объяснению А. Лященко,2 они содержат ряд имен, относящихся к исто­
рии Венгрии, с которой Галицкое княжество в XIII в. было в оживлен­
ных сношениях. Вторая часть отрывка переносит нас в Византию; здесь
перечисляются игры и состязания, которыми участники их угождают
царю: «иной, скочив на коня (на фарь), отчаянно скачет по ипподрому
(подрумье); иной летает с церкви или с высокой палаты на шелковых
крыльях; иной бросается в огонь, желая показать крепость сердца царям
своим; иной прорезает свои голени и обнажает кости; иной, закрыв глаза
своему коню, со скалы прыгает в море; иной, привязав веревку к кресту
церковному, спускается по ней вниз, держась одной рукой и имея в другой
обнаженный меч; иной, обмотавшись мокрым полотном, бьется с лютым
зверем. И когда (конный жонглер или актер) начинает свой фокус, то
говорит: Туфенадрус!» 3. Если перечень имен взят был, вероятно, из пере­
водного произведения, то рассказ о цирковых играх скорее опирается на
собственные наблюдения. Об этих играх вряд ли мог рассказать в XII—
XIII вв. среднерусский книжник: он заимствовал готовое описание из
памятника, возникшего в юго-западных русских областях; внимание
к Венгрии ведет нас вероятнее всего к Галицкому княжеству.
Социальное положение автора определяется его высказываниями
довольно отчетливо. Он жалуется на то, что был в великой нужде и по­
страдал под рабским ярмом: на себе он испытал это зло. Лучше в доме
князя служить в убогом одеянии, чем в боярском дворе в роскошном
наряде, ибо, как не пристало золотой серьге быть в ноздре у свиньи, так
не пристала дорогая одежда холопу; если и продеть котлу в уши золо­
тые кольца, все равно дно его останется черным и обожженным. Так
и холоп: хотя бы он паче меры надмевался и возносился, ему не избыть
своей укоризны — холопьего имени. Лучше ему пить воду в доме князя,
нежели мед в боярском дворе; лучше получить испеченного воробья из
рук князя, чем баранье плечо из рук злых господ, ибо часто свой рабий
хлеб он ощущает как полынь в устах, и питье свое он растворяет сле­
зами. Служа доброму господину, можно надеяться когда-либо получить
свободу, злому же господину служа, попадешь еще в большее рабство.
Смысл всей этой тирады совершенно ясен и не иносказателен:
автор — боярский холоп, горестно переносящий свою холопскую службу
1 Ф. И. Покровский. Изв. Отдел, русск. яз. и словесн. Акад. Наук, 1907,
кн. 1, стр. 233.
2 Историко-литературный сборник, посвящ. В. И. Срезневскому. Л., 1924,
стр. 412—420.
3 Перевод акад. А. С. Орлова (Древняя русская литература XI — XVI вв.
Л., 1937, стр. 163).


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

43

у какого-то немилостивого боярина. Во второй переработке «второй»
редакции Моления читаем показательные в этом смысле строки: «Лучши
нога моя в лыченицы на своей воли», нежели «в червленом сапозе
на боярском дворе» и: «Тако и боярский холоп; аще бы паче
меры буявил (в подлиннике ошибочно—«боярил») и гордился, но укоры
ему свои не избыти: всяк молвит — боярский холоп». Этот бояр­
ский холоп хочет стать холопом княжеским в надежде выслужиться
у князя и со временем сделаться его свободным дружинником. Чтобы
подтвердить великодушие князя, автор 'говорит: «Веи бо притекают
к тебе и обретают от печали избавление: сироты худи, от богатых пото­
пляемы, аки к заступнику теплому». Слово «сирота» в древнерусском
языке обозначало раба, слугу, холопа; «худый» значило, между прочим,
бедняк, человек незначительный, незаметный. Таким образом, говоря
о сиротах и худых, богатыми потопляемых, наш автор мог иметь здесь
в виду именно холопов и обездоленных людей, эксплоатируемых богатыми
и прибегающих под защиту князя. Это как бы оправдывало его обраще­
ние к княжескому заступничеству. Называя себя рабом князя и сыном
его рабыни (этого нет в «первой» редакции Моления), автор в таком
случае, возможно, не просто использует цитату из Псалтыри, а обозна­
чает свое действительное социальное происхождение. Выражения вроде:
«Или речеши, княже, солгал есмь. То како есть? Аще бы умел украсти,
то селико бых к тобе не скорбел» и «Или речеши, княже: солгал еси,
аки пес. То добра пса князи и бояре любят» — гораздо естественнее
в устах холопа, чем свободного человека.
Однако утверждение, что Даниил был холопом, вызывает естествен­
ное сомнение: мог ли холоп обладать такой начитанностью и такими
литературными навыками, какими обладал автор Моления? Это сомнение
было причиной того, что почти все исследователи, определявшие социаль­
ную принадлежность нашего автора, считали его членом княжеской дру­
жины, большей частью младшей, так как обширным образованием и лите­
ратурной опытностью, какие обнаруживаются в Молении, могли обладать,
якобы, кроме князей и духовенства, только княжеские дружинники. Но
такое предположение никак не может считаться вполне обоснованным.
Мы в огромном большинстве случаев не знаем биографий наших писате­
лей древнего периода и потому не можем судить об их социальном про­
исхождении. Но мы знаем, что в старину богатые люди отдавали своих
холопов в учение, преимущественно для приготовления из них служите­
лей церкви. Сыном холопа (тиуна) был Феодосий Печерский. Возможно,
что и автор Моления был отдан в науку в расчете на то, что он посвятит
себя церковной деятельности. Недаром он упоминает о монашестве, как
об одном из возможных выходов из своего бедственного положения, на
который может указать ему князь.
В одном месте автор Моления говорит о том, что всякому дворя­
нину надлежит иметь честь и милость у князя и довольно ему мыкаться
в скорбях, и этим как бы указывает на то, что и сам он дворянин. Но
в старину, по разъяснению В. И. Сергеевича, «слово дворянин употребля­
лось в очень широком смысле и обозначало всех слуг князя, живших
в его дворе, хотя бы даже они не принадлежали к свободному состоя­
нию». Боярский холоп — автор Моления именно на то и претендовал,
чтобы ставши княжеским холопом, в силу своих способностей, стать затем
дворянином.
Вполне правдоподобно, что наш автор не был прирожденным холо­
пом и попал в это состояние за долги или за какой-либо проступок перед


44

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

князем. На такое предположение как будто наталкивает нас его жалоба
на то, что ближние его дружили с ним, пока он пребывал в благополу­
чии, и отвернулись от него, как только на него свалилась напасть. Впрочем,
в этой жалобе можно видеть лишь перифраз соответствующих стихов
книги Иова, и не может быть уверенности в том, что жалоба эта непре­
менно отражает подробности личной биографии автора.
Как бы то ни было, самым существенным является то, что автор
Моления оказался выразителем настроений, взглядов и нужд несвобод­
ного, зависимого человека, протестующего против своего тягостного раб­
ского положения. Этот протест, с такой силой выраженный в Молении,
впервые был заявлен в русской литературе писателем, обозначенным
в заглавии именем Даниила Заточника.
Какое историческое лицо скрывается под этим именем, нам неиз­
вестно, но нет основания думать, что Моление является только литера­
турной композицией, не связанной с какими-либо реальными жизненными
фактами, как полагали некоторые исследователи. Не приходится сомне­
ваться и в том, что тут мы имеем дело с подлинным обращением к князю
автора-просителя, в действительности существовавшего и горестно перено­
сившего свою судьбу обездоленного, но талантливого неудачника, искав­
шего выхода из своей недоли. Вместе с тем, нет никаких оснований
утверждать, что автор был действительно заточен. На это указывает
лишь заглавие памятника, которое скорее всего могло быть сделано по
домыслам позднейшего редактора текста. Что же касается самого текста
памятника, то как будто указание на факт заточения Даниила мы нахо­
дим в следующих приписываемых ему словах, объясняющих, как дошло
до князя Моление, и содержащихся в заключительной части одного из
списков «первой» редакции: «Сии словеса аз Даниил писах в заточение
на беле озере, и запечатав в воску и пустих во озеро и взем рыба пожре,
и ята бысть рыба рыбарем, и принесена ко князю и нача ея пороти, и
узре князь сие написание, и повеле Данила освободити от горкаго зато­
чения». Но совершенно очевидно, что в этом отголоске сказочного бродя­
чего мотива мы имеем позднейшее редакторское добавление.
В летописях Воскресенской, Троицкой пергаменной, Никоновской
и др. имеется упоминание об одном попе, который после победы над
татарами, одержанной русскими в 1378 г. на берегах реки Вожи, был
сослан на озеро Лаче, «идеже бе Данило Заточник», за то, что имел
при себе мешок со смертоносными зельями. Но нет никаких оснований
отожествлять Даниила Заточника — автора Моления с Даниилом Заточ­
ником летописного известия. Представление о Данииле, авторе Моления,
как о заключенном на озере Лаче, могло возникнуть под влиянием лето­
писного текста, и в таком случае данная традиция сложилась не ранее
конца XIV в. Но правдоподобнее, что само летописное упоминание воз­
никло под влиянием текста Моления, однако при условии, что озеро
Лаче было действительно местом ссылки.
Очень возможно, что имя, под которым фигурирует автор Моле­
ния, обязано своим происхождением народному преданию о Данииле
бесчастном, о котором народная пословица (сообщенная Н. П. Румянце­
вым) говорит, что он не заслужил «ни хлеба мягкого, ни слова гладкого».
В процессе своей дальнейшей литературной жизни Моление в обеих
своих редакциях, как сказано, подверглось переделкам. В этих передел­
ках окончательно стирается исторический элемент, и Моление превра­
щается в собрание поучительных изречений.
Благодаря обилию афористического материала, Моление отдельными


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

45

своими изречениями пополняло позднейшие редакции тех памятников, из
которых оно само первоначально черпало те или иные цитаты, а именно
Пчелы и повести об Акире Премудром. Возможно, что под влиянием
Моления сложились и русские «слова» XIV—XV вв., большею частью
безыменные, составленные в стиле поговорок и народных притч и вошед­
шие в Измарагд, Златоуст и другие сборники. Во всяком случае, не мо­
жет быть сомнения в том, что Моление было достаточно популярным
в русской литературной традиции.

3. Серапион Владимирский
Внезапность нападения татар и беспримерная в истории быстрота,
с которой произошло опустошение всей южной и северо-восточной Руси,
произвели подавляющее впечатление на современников. Древнерусские
книжники, находившиеся под длительным церковным воздействием, не­
вольно искали сверхъестественных причин исторической катастрофы и
приходили к подсказанному церковью убеждению, что Русская земля
навлекла на себя гнев божий, сопротивляться которому бесполезно. Наи­
более ярко такие настроения выражены в поучениях владимирского епи­
скопа Серапиона, отчетливо представлявшего размеры татаро-монголь­
ского завоевания и трагизм насильственного порабощения целого народа.
Биографические сведения о Серапионе исчерпываются двумя лето­
писными записями. По сообщению летописи, в 1274 г. во ВладимироСуздальскую область «прииде из Киева митрополит Кирилл и приведе
с собою архимандрита Печерьского Серапиона и постави его епископом
Володимерю и Суздалю и Новугороду Нижнему». Во главе владимир­
ской епархии Серапион пробыл недолго: уже под 1275 г. в летописи
читается известие о его смерти. Никаких подробностей о деятельности
Серапиона в Киеве и во Владимире мы не знаем, кроме того, что, по
словам летописца, умерший епископ «бе зело учителей в божественном
писании», т. е. пользовался репутацией высокообразованного человека.
Серапион прибыл во Владимир уже сложившимся писателем, вы­
росшим в Киеве на лучших образцах литературы Киевской Руси, тради­
ции которой он перенес на северо-восток.
Насколько справедливо мнение о нем современников, как о «зело
учительном» писателе, мы можем судить по сохранившемуся литератур­
ному наследию Серапиона. Оно невелико: в рукописях XIV—XVII вв.
дошло всего пять небольших учительных слов, несомненно принадлежа­
щих Серапиону. Слова эти входят в сборники постоянного состава —
Златоуст, Измарагд, Златую Цепь, и в них иногда надписаны более авто­
ритетными именами Иоанна Златоуста или Ефрема Сирина. Кроме того,
Серапиону приписываются еще два поучения — «О мирской суете»
и «О кончине мира», сходные по теме и близкие по слогу к подлинно
серапионовским.
Пятью или семью поучениями не исчерпывалось количество пропо­
ведей, произнесенных Серапионом, поскольку он сам не раз заявлял:
«много глаголю вам», «многажды глаголах вы», «всегда сею в ниву сердець ваших семя божественное». Часть этих многочисленных высказыва­
ний проповедника могла вообще не попасть на страницы рукописных
книг. Сохранившиеся списки представляют записи слов Серапиона, обра­
щавшихся на северо-востоке (извлечены из книгохранилищ ТроицеСергиева, Кирилло-Белозерского, Соловецкого и других монастырей);
рукописей южнорусского происхождения со словами Серапиона не найдено.


46

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Вопрос о том, когда и где было произнесено Серапионом то или
иное поучение, до конца еще не разрешен. Для выяснения его встречаю­
щиеся в тексте поучений отголоски русских и западноевропейских собы­
тий были сопоставлены с точными определениями летописей и иностран­
ных источников. Результаты сопоставления, с большей или меньшей
достоверностью, датируют четыре Слова из пяти. Поучение «О казнех бо­
жиих и о ратех» составлено вскоре после 1230 г., когда Серапион был
еще в Киеве. Слово, в котором говорится о сорокалетии татаро-монголь­
ского ига, и два поучения против суеверий, где упомянуты события
1270-х годов (гибель от наводнения югославянского «Драчь-града» —
города Дураццо на Адриатическом море, который был затоплен в 1273 г.,
трехлетний голод «в Латине», наводнение в Перемышле и др.), относятся
к концу жизни Серапиона. Адресованы эти поучения явно не к монахам,
так как, касаясь церковной обрядности, Серапион ограничивал свои тре­
бования приглашениями посещать церковь и ходить на исповедь. Таким
образом, три последние поучения приурочиваются к пребыванию Сера­
пиона во Владимире. Традиционный образ пастуха, видящего «овцы от
волка расхыщени», наставника, скорбящего о поучаемых больше, чем
«скорбить мать, видящи чада своя боляща», определяет в этих поуче­
ниях отношение епископа к народу.
Все пять Слов Серапиона сходны между собой в том, что основное
содержание их составляет призыв к покаянию, обращенный непосред­
ственно к слушателям. Как тема для проповеди, подобное обращение не
ново. Обличения «грехов» и призывы покаяться вытекали из догмата
о человеческом несовершенстве и в церковно-учительной литературе были
традиционны, начиная с первых веков христианства. С образцами таких
поучений древнерусская письменность познакомилась задолго до XIII в.,
получив их в переводе с греческого и, вместе с другими типами пропове­
дей, учительные слова еще в Киевский период оказывали влияние на стиль
древнерусского проповедничества. От воздействия этих церковных авто­
ритетов не был свободен и Серапион. В его проповедях есть прямые
ссылки на Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Василия Великого,
апостола Павла и на «инех святитель, ими же вера утвержена бысть».
Самая постановка Серапионом отдельных вопросов и их разрешение на­
ходятся в строгом соответствии со взглядами византийских церковно­
учительных авторитетов. Серапион следует церковному учению о «знаме­
ниях», считавшему необычные явления природы предвестниками будущих
несчастий. Народные бедствия осмысляются им как наказание за грехи,
посланное богом для того, чтобы вернуть людей к добродетельной жизни;
отступления от норм поведения, продиктованных церковью, и пережитки
дохристианских верований вызывают с его стороны осуждение и напоми­
нания о неминуемом возмездии.
Но, применяя обязательную церковную теорию к окружающей дей­
ствительности, Серапион вводит в свои поучения описания конкретных
исторических событий и характеризует общественные настроения своего
времени. В раннем слове «О казнех божиих и о ратех» под евангельский
тезис — «в последняя лета будут знамения в солнци и в луне и в звез­
дах и труси по местом и глади» — подведено недавнее землетрясение,
которое «своима очима видехом» (речь идет о землетрясении 1230 г., опи­
санном и в летописи). В отличие от летописца, дорожившего фактиче­
скими подробностями, проповедник не приводит ни названий городов,
захваченных землетрясением, ни перечня разрушенных церквей. Он воскре­
шает в памяти слушателей общее впечатление от катастрофы и подчер­


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

47

кивает ее страшный смысл, предвещающий конец мира: «Земля от начала
утвержена и неподвижима повелением божиим ныне движеться, грехы
нашими колеблется, безаконья нашего носити не можеть». «Ныне (бог)
землею трясеть и колеблеть; безакония, грехи многия от земли отрясти
хощеть, яко листвие от древа». Тем, кто беспечно относится к «знаме­
нию», Серапион указывал, что и прежде всегда после «потрясений» на­
ступали голод, мор, «рати многие»: «Мы же единако не покаяхомся, дондеже приде на ны язык немилостив... и землю нашу пусту створиша, и
гради наши плениша, и церкви святыя разориша, отца и братью нашу
избиша, матери и сестры наши в поруганье быша».
Об опустошении русских земель «языком немилостивым» и о тяже­
сти первых десятилетий татаро-монгольского ига Серапион говорил
в каждом поучении, всюду повторяя, что в этом повинны сами современ­
ники, погрязшие в пороках и безверии. Подробнее эта общая мысль раз­
вита в двух словах Серапиона, целиком посвященных выяснению причин
народных бедствий. Слова эти различны по тону и составлены, повидимому, в разное время. В одном из них описание гибельных последствий
татаро-монгольского нашествия имеет вид пространного рассказа о божьем
гневе: «Тогда наведе бог на ны язык немилостив, язык лют, язык, не
щадящь красы юны, немощи старець, младости детей... Разрушены бо­
жественный церкви; осквернени быша сосуди священии; потоптана быша
святая; святители мечю во ядь быша; плоти преподобных мних птицам
на снедь повержени быша; кровь и отець и братья нашея, аки вода многа,
землю напои; князей наших, воевод крепость ищезе; храбрии наша страха
наполньшеся, бежаша; множайша же братья и чада наша в плен ведени
быша; села наша лядиною поростоша, и величество наше смирися; кра­
сота наша погыбе; богатство наше онемь в корысть бысть; труд нашь
погании наследоваша; земля наша иноплеменником в достояние бысть;
в поношение быхомь живущиимь въскрай земля наша; в посмех быхомь
врагомь нашим, ибо сведохом собе, акы дождь с небеси, гнев господень...».
Так как вокруг не замечалось стремления к нравственному совершенство­
ванию — «не покаяхомся о безаконии наших, не отступихомь злых обычай
наших, не оцистихомся калу греховного», — то Серапион не видел пре­
дела божьей ярости. Это слово он закончил подбором библейских цитат,
соответствовавших его тону.
В другом поучении проповедник сначала предьявил присутствовав­
шим длинный перечень обвинений: «никакоже пременившаяся вижю вы:
аще кто вас разбойник, разбоя не останеть; аще кто крадеть, татьбы
не лишиться; аще кто ненависть на друга имать, враждуя не почиваеть»,
и т. д., а затем, в форме риторических вопросов нарисовал картину по­
следствий этих грехов: «чего не приведохом на ся? какия казни от бога
не восприяхом? Не пленена ли бысть земля наша? Не взяти ли быша
гради наши? Не вскоре ли падоша отци и братья наша трупьем на
землю... Се уже к 40 лет приближаеть томление и мука и дане тяжкыя
на ны не престанут, глади, морове живот наших; и в сласть хлеба
своего изьести не можем; и воздыхание и печаль сушать кости наша».
Несмотря на эмоциональность последней фразы, в этом поучении, от­
деленном от первого нашествия татаро-монголов сорокалетним сроком,
уже не слышится такого безысходного отчаяния, как раньше, и нет мыслей
о близком конце мира. Наоборот, Серапион подает слушающим надежду,
что после их раскаяния «гнев божий престанет... мы же в радости пожи­
вем в земли нашей». Не исключена возможность, что такая перемена в на­
строении проповедника произошла под влиянием ханских ярлыков, ста­


48

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

вивших русское духовенство в привилегированное, по сравнению
с остальным населением, положение. К 1260-м годам все церковные люди
были освобождены от «числа» и повинностей, церковная недвижимость
была признана неприкосновенной, и эти льготы церкви, в представлении
некоторых церковников, обобщались как «ослаба хрестьаном от насилия
бесермен». Таким примечанием сопроводил, например, летописец под
1266 г. сообщение о смерти хана Берке, того самого, при котором прак­
тика сбора повинностей через баскаков не раз вызывала восстания народа.
В художественном обобщении Серапион сумел нарисовать картину
происходивших у него на глазах политических событий. В то же время,
изображая моральное разложение определенных слоев русского общества,
проповедник остался в рамках учительной схемы, выбрав, однако, из этой
схемы то, что наиболее отвечало реальным условиям русской жизни
XIII в. Зависть, ненависть, воровство, сребролюбие, угнетение сильными
слабых и прочие грехи, фигурирующие в слове «О казнех божиих» и в
двух поучениях о татаро-монгольском иге, хотя и встречаются в различ­
ных сочетаниях в церковно-учительной литературе, воспитавшей Серапи­
она. как писателя, но не перенесены им механически оттуда; этот пере­
чень грехов вызывал у слушателей Серапиона представление о некоторых
явлениях русской действительности того времени.
Реальную обстановку русской жизни XIII в. Серапион знал хорошо.
Существуют два Слова его, поводом для составления которых явились
именно местные обычаи. В этих поучениях он выступал против самосудов
над волхвами и опровергал народное поверие, утверждавшее, будто погре­
бение в земле утопленника вызывает неурожай. Возмущаясь проявле­
ниями этого «маловерия», Серапион подчеркивал повсеместную его рас­
пространенность: «Егда кая на нас казнь от бога придет, то боле про­
гневаем, изветы кладучи: того ради ведро, сего деля дождь, того деля
жито не родить ся». Жертвами таких «изветов» обычно делались «жонки
чародейницы», которым молва приписывала порчу урожая, задержку до­
ждя, падеж скота, болезни людей. Расправа над такими «жонками», счи­
тавшимися ведьмами, по показаниям летописи, еще в начале XV в. но­
сила иногда массовый характер (в 1411 г. псковичи во время моровой
язвы «сожгоша 12 жонки вещих»).
Не разделяя веры в способность «вещих» людей управлять силами
природы, Серапион иронизирует над этой верой: «аже сему веруете, то
чему поджигаете я? Молитесь и чтите я, дары приносите им: ать (пусть)
строять мир, дождь пущають, тепло приводить, земли плодити велять».
Однако и Серапион не вполне уверен, что ведьмы вообще не существуют;
он утверждает лишь, что испытание водой для уличения в чародействе не
обходится без случайностей и приводит часто к гибели невиновных.
Народным суевериям противопоставлена у Серапиона церковная
теория о полной зависимости судеб человечества от бога, подкрепленная
в обоих поучениях одними и теми же библейскими и историческими при­
мерами, дополненными в каждом поучении ссылками на современные со­
бытия, притом не только на русские, но и на зарубежные (Литва, Поль­
ша, Адриатическое побережье, связь с которым в XIII в. подтверждается
идущими оттуда переводами).
Описания разоренной Руси, принадлежащие перу современника со­
бытий, и черты народного быта, подмеченные непосредственным наблю­
дателем его, делают поучения Серапиона ценным историческим источником.
Поучения Серапиона кратки, и нить рассуждений в них ничем не
загромождена. Обращаясь за иллюстрациями к Библии, автор проявляет


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

49

крайнюю сдержанность. В каждом отдельном случае библейскую цитату,
пересказ или ссылку на «священное писание» он строго подчиняет основ­
ной своей мысли. Свои увещания, предназначенные для воздействия на
эмоции слушателей, Серапион наполняет соответствующими художествен­
ными образами. Большинство этих образов является общим достоянием
древнерусских книжников, воспитанных на литературе Киевского периода.
Но талантливость и оригинальность Серапиона как писателя сказалась в
самом отборе этих традиционных выражений, обнаруживающем созна­
тельное отношение его к творчеству. В изображении Серапиона,
гнев божий внезапен, «аки дождь с небеси»; кровь убитых «аки
вода многа землю напои», землетрясение посылается, чтобы «грехи многия от земля отрясти... яко листвие от древа»; разорившие Русь враги —
«язык немилостив»; иго татарское—«томление и мука», когда «печаль
сушит кости наша...». Серапион тщательно выбирает синонимы, чтобы
передать все оттенки мысли: «видехом солнца погибша и луну померькъшю», «землею трясеть и колеблеть», «ждеть нашего покаянья, ждеть
нашего обращенья», «пременитеся на лучшее, обновитеся добрым обно­
влением» и т. д. Перечень жертв побежденного народа, напоминающий
речи библейских пророков, не теряет у Серапиона своей конкретности и
не сбивается на литературный шаблон. Серапион варьирует этот перечень,
давая его то в повествовательной форме, то в виде серии вопросов. В по­
следнем случае Серапион близко подходит к киевскому митропо­
литу Кириллу, в «Правилах» которого (1274) читаем: «Кыи убо при­
быток наследовахом, оставльше божия правила? Не разсеял ли ны бог по
лицю всея земля? Не взяти ли быша грады наша? Не падоша ли сильнии наши князи остриемь меча? Не повеХени ли быша в плен чада наша?
Не запустеша ли святыя божия церкви?». Вероятно, Серапион знал Пра­
вила Кирилла, но установить, что именно он подражал Кириллу, а не
Правила повторили тираду из поучения Серапиона, трудно. Общеизве­
стная схема вопросительной формулы могла быть найдена и обоими ав­
торами независимо друг от друга.
В наиболее эмоциональных местах тон поучения Серапиона повы­
шается, приобретая оттенок декламации. Примерами такого лирического
пафоса могут служить описания разоренной страны, призывы к покая­
нию, обличения грехов и т. д. Приподнятый тон достигается умелым ис­
пользованием обычных риторических приемов церковного ораторства, ко­
торыми, однако, Серапион никогда не злоупотребляет. Таковы многочис­
ленные вопросы («Кому грядем? Кому приближаемся, отходяще света
сего? Что речем, что отвещаем?»; «Но что потом бысть нам? Не глади
ли, не морове, не рати ли многыя?»; «Како ны приводит к себе? Кыми
ли словесы не наказаеть ны?»), восклицания и целые восклицательные
предложения («О, безумье злое! О, маловерье!»; «Колко видехом солнца
погибша и луну померькъшю и звездное пременение!»), повторения от­
дельных слов («Наше безаконье и наши греси, наше непослушанье, наше
покаянье»; «Много знамений показав, много страха пущаше, много рабы
своими учаше...») и сцепление однородных синтаксических единиц в длин­
ные периоды и перечисления («Аще отступим скверных и немилостивых
судов, аще пременимся кроваваго резоимьства... аще сих пременимся...»;
«Зависть умножилася, злоба преможе ны, величанье вознесе ум наш, не­
нависть на другы вселися в сердца наша, несытовство именья поработи
ны...»). Лирические характеристики разоренной Руси приобретают особую
выразительность благодаря ритму, который присущ всем поучениям Се­
рапиона. Этот ритм создается не только синтаксическим строем изложе4

История русской литературы т. II


50

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

нйя, располагающим предложения наподобие стихотворных строк («Не
покаяхомся о беззаконии наших, не отступихом злых обычаи наших...»,
«гради наши плениша, и церкви святыя разориша, отца и братью нашу
избита...»). Серапион осознал певучесть старой библейской речи и пере­
нес ее в свой поэтический язык. Подобно тому, как в Библии даже в
прозаических книгах встречаются параллельные выражения, создающие
иллюзию стиха, Серапион иногда расчленяет свою речь на парные пред­
ложения, своего рода двустишия, основанные на параллелизме или на
противопоставлении. На такие двустишия распадается, например, описа­
ние плененной Русской земли:
Не пленена ли бысть земля наша,
Не взяти ли быша гради наши?
Не вскоре ли падоша отци и братья наша трупием на землю.
Не ведены ли быша жены и чада наша в плен?
Князий наших, воевод крепость ищезе,
Храбрии наша, страха наполньшеся, бежаша...
Села наша лядиною поростоша
И величество наше смирися, красота наша погыбе.
В поношение быхом живущим вскраи земля нашея,
В посмех быхом врагом нашим...

Общие свойства авторской манеры Серапиона — ясность плана, ло­
гичность доказательств и удачное соединение изысканно-книжных оборо­
тов речи с простым, почти разговорным языком — характерны для всех
его произведений. Поэтому, несмотря на многообразие художественных
средств, от поучений владимирского епископа неизменно остается впеча­
тление нарочитой простоты и доступности.
Популярность Серапиона не может итти в сравнение с известностью
представителя риторической киевской школы — Кирилла Туровского. Но
все же, контрастирующие с произведениями этого блестящего стилиста,
поучения Серапиона получили литературное признание, иначе им не на­
шлось бы места в тех популярных сборниках XIV—XV вв. (Златоуст,
Измарагд и Златая Цепь), где они были обнаружены. Они читались и
переписывались в разных областях Русской земли вплоть до XVIII в., и,
когда летописцу начала XVI в. понадобились краски для картины «ко­
нечного разорения» Пскова («Повесть о Псковском взятии, како взят его
великий князь Василий Иванович»), он не нашел лучших слов, чем те,
какими Серапион описал в своем втором поучении татаро-монгольское иго.

4. Повесть об Александре Невском
Повесть о «мужестве и житии» Александра Невского в первоначаль­
ном виде не сохранилась. Старший из сохранившихся списков — в Лаврен­
тьевской летописи — содержит уже только переработку этой повести.
Летописная редакция, представленная, кроме Лаврентьевской, Псков­
ской II летописью и несколькими отдельными списками, свой непервона­
чальный характер выдает уже тем, что и как говорит в ней о себе самом
автор. Начинает он с того, что называет себя «худым и грешным, малосмысленным»; ссылается затем на «своих отец» («слышах от своих отец»);
новой ссылкой на свидетельство одного из таких «отец», «иконома Севастиана», скрепляет рассказ о посмертном чуде; и, наконец, с заключитель­
ными словами обращается к «братии». Принадлежность этих авторских
высказываний перу монаха очевидна.


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

51

Ничего похожего не находим в остальных аналогичных высказыва­
ниях летописной повести. «Самовидец есмь возраста его»,— рядом с ссыл­
кой на «отцов» заявляет о себе автор; «си же вся слышах», — говорит
он далее (о подвигах шести удальцов в Невской битве), — «от господина
своего великого князя Олександра и от инех, иже в то время обретошася
в той сечи»; и еще несколько далее: «Се же слышах от самовидца»; на­
конец из вступления к заключительному описанию кончины князя с пол­
ной определенностью узнаем, кому принадлежит этот второй авторский
голос: «Горе тобе, бедный человече, како можеши написати кончину го­
сподина своего... отца бо оставити человек может, а добра ради господина,
аще бы льзе, во гроб бы лезл с ним». На этот раз перед нами тот, кому
Александр был доступен как воину, кто мог расспрашивать о Невской се­
че, кроме самого Александра, иных в ней участников, кто, наконец, назы­
вает Александра прямо «добрым господином», а свою верность ему хранит
буквально до гроба. Социальный облик и профессиональная мораль кня­
жеского дружинника заявлены здесь столь же полно, как и монастырская
точка зрения там. При столь явной разноголосице авторских высказыва­
ний в пределах одного и того же текста, редакция этого текста только и
может быть признана вторичной обработкой несохранившегося первоори­
гинала. И, как сразу видно, обработка была монастырской, а первоориги­
нал— дружинно-воинский. Недаром даже сохранившееся заглавие двой­
ственно. «Скажем же мужество и житье его», — читаем в Лаврентьев­
ской летописи. Но если «житье» в этом словосочетании надо приписать
тому из двух авторов, который действительно придал всей повести жи­
тийный характер, то, с другой стороны, столь же бесспорно, что «муже­
ство» князя, как первая тема повести, может принадлежать только авторудружиннику. Древнерусский монастырь, в качестве рассадника книжности,
известен хорошо. Княжеская дружина в той же роли известна гораздо
хуже. Весь интерес поэтому на стороне первого из двух слоев этого жи­
тия-повести.
Остаток воинской повести восстанавливается, из-под наложенного
сверху житийного слоя, кроме летописной редакции, также посредством
той, которую одни исследователи (В. Мансикка) называют «второй», дру­
гие (Н. Серебрянский) — «особой»; мы же будем называть эту редакцию
проложной, как составленную с несомненным расчетом на включение в
Пролог. Дошедшая в 3—4 списках, она моложе летописной, так как в
значительной своей доле как раз сокращает летописную. Но в тех немно­
гих случаях, где к летописной редакции ее возвести нельзя и надо, сле­
довательно, предполагать у ее составителя второй источник — этим вто­
рым источником оказывается все та же древняя воинская повесть о «му­
жестве». Третьим, наконец, фрагментом той же воинской повести можно
признать «Слово о погибели Русскыя земли».
Найденное в единственном и неисправном списке, в виде вступления
к летописной редакции жития Александра, Слово, по первому впечатле­
нию, легко можно принять за вполне самостоятельный памятник, уцелев­
шее начало которого помещено в рукописи перед житием Александра по
чистой случайности. Такова точка зрения ряда исследователей. Больше,
однако, убеждает противоположная точка зрения, представленная полнее
всего в трудах Н. И. Серебрянского. «Слово о погибели Русскыя земли»
связано с житием Александра не одним только местом в рукописи, но и
темой: кончина Александра, вызвавшая у народа, по словам жития, еди­
ногласный вопль «уже погибаем» и есть та «погибель», которую подразу­
мевает заглавие Слова. Есть, затем, указание на общий у Слова и жития
4*


52

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

литературный источник—компилятивный Хронограф, передавший в Сло­
во ошибочное сближение, в качестве современников, Владимира Мономаха
и византийского императора Мануила. Хронограф этот был, надо думать,
также в распоряжении если не у составителя жития, то, по крайней мере,
у составителя воинской повести, легшей в его основу. Есть, наконец, прямо
текстуальное сходство отдельных мест Слова с отдельными местами жи­
тия как летописной, так и проложной редакции, восходящими опять-таки
к утраченной повести. Таково поэтическое изображение грозного для вра­
гов русского князя, «которым половоци дети своя ношаху в колыбели»
(Слово); «и начата жены моавитскыя дети своя полошати рекуще: Алек­
сандр едет» (летоп. ред.); таков и сходный в Слове и в проложной ре­
дакции гиперболизм географических перечислений: «от моря до болгар,
от болгар до буртас» и т. д. (Слово), «во всех странах от моря Варяского до моря Понтьского» (проложи, ред.). Нельзя, наконец, не признать
доли вероятия и в том, что вторая половина заглавия Слова —«О смерти
великого князя Ярослава» есть простое искажение (вообще довольно
обычное) отчества «Ярославля» с пропуском перед ним имени «Олек­
сандра». Первоначально Слово могло быть, следовательно, озаглавлено
так: «О погибели Рускыя земли, о смерти великого князя Александра
сына Ярославля» и было, при таком допущении, не чем иным, как загла­
вием и началом той самой повести о «мужестве», дальнейшие отрывки ко­
торой уцелели в двух указанных редакциях жития.
Повесть выглядела примерно так.
Вступление, подобно былинному зачину, восхваляло «светло светлую
и украсно украшену землю Руськую» с озерами многими, реками и кладязьми, с горами крутыми, холмами высокими, с ее просторами и ее бо­
гатством— «всего еси исполънена земля руская»; с ее неохватными гра­
ницами — «отселе до угор и до ляхов, до чахов, от чахов до ятвязи и от
ятвязи до литвы, до немець, от немець до корелы, от корелы до устьюга...
и за дышючим морем»; с ее, наконец, полуторавековой воинской славой
при князьях Всеволоде, Юрии и Владимире Мономахе; но славу сменила
«болезнь крестияном» «при нынешнем Ярославе и браге его Юрье».
Речь в несохранившемся продолжении шла, очевидно, о Батыевой рати,
служа переходом к собственно повести. Последняя начиналась опять ма­
жорно: «О велицем князе нашем и умнем и о кротком и смысленом, о
храбрем тезоименном цари Александра Макидоньского и о подобнике
царю Алевхису (т. е. Ахиллесу) крепкому и храброму, сице же бысть по­
весть о князе велицем о Александре Ярославиче, ему же бяше бог лет
приложил по его правде, угобзи бо ему бог дни и чти во славу ему, его
же имя слышано бысть во всех странах от моря Варяскаго до моря Понтейскаго и до страны Тиверийскыя, об ону страну гор Савацкых, даже и
до Рима великого, распространи бо ся имя его пред тьмы тьмами, пред
тысящи тысящами его, грозно на ратех, и бысть князь князем и воевода
воеводам, и бысть грозен глас его яко труба звенящи, и бысть Александр
побежая везде а непобедим, яко един Акрита во крепости силы своея
побежая полкы, а непобедим николи же». Только после такой великолеп­
но переданной средствами воинской повести «славы» князю следовали
эпизоды собственно повествовательные: о приходе «от западныя страны»
Андрияша «видети дивный возраст» Александра; о вызове Александру
от «короля части римския»; о молитве Александра в Новгороде у святой
Софии и его выступлении, со словами на устах: «не в силе бог, но в
правде», навстречу врагу «в мале дружине»; о видении ижерянину Пелгую насада на взморье, а в нем — гребцов, «аки мглою одеяных», и свя­


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

53

тых Бориса и Глеба, говоривших между собой: «Поможем сроднику сво­
ему Олександру»; далее следовал Невский бой с рассказом о шести
удальцах; разорение «во второе лето» шведского городка; бой на Чуд­
ском озере и триумфальное возвращение с пленниками «подле коней» во
Псков; победа над Литвой; поездка в Орду к царю Батыю; состязание в
вере «хитрецов» Александра с послами от папы; и, наконец, описание
кончины Александра и всенародного над ним плача, предваренное чем-то
вроде подлинной народной заплачки от лица самого автора: «како не
испадета зеници вкупе с слезами, како не урвется сердце [ис кореня] от
горкыя тугы»; ни заключительного чуда, ни изобилующих в дошедшем
тексте библейских параллелей в повести, разумеется, не было. Она пере­
давала события и самый образ героя-князя, ярко стилизуя то и другое
в традиционных образах тех самых «трудных повестей», которыми не­
сколькими десятилетиями раньше пользовался автор Слова о полку Иго­
реве (такова, например, картина боя: «восходящу солнцу и съступишася
обои войска и бысть сеча велика и зла, треск от ломаниа копии и звук
от сечениа мечнаго, якоже двигнутися морю померзшему, не бе видети
леду»; враги «давше плещы побегоша»; перед сражением «мужие , Алексан дрови исполнишася духом ратным», и т. п.).
Александр Македонский, Алевхис и Акрита, с которыми сравнивает
автор-дружинник своего «господина», это герои популярных в древней
Руси переводных воинских повестей: романа об Александре, Троянской
притчи и повести о Дигенисе-Девгении Акрите. Если прибавить к ним
Историю Иудейской войны Иосифа Флавия, которую тоже, несомненно,
знал наш писатель-дружинник, то окажется, что в его распоряжении был
весь тот запас исторической беллетристики, которым в XIII в. распола­
гала русская четья книга. «Мужество» Александра в ряде случаев рази­
тельно совпадает поэтому или с «Деяниями прежних времен и храбрых
человек», как озаглавлен русский перевод повести о Девгении, или с
«Деяниями и вся бранная», как читается русское заглавие Александрии,
или, наконец, с бесчисленными отдельными образцами «мужества» в Исто­
рии Иосифа. Совпадает, прежде всего, доминирующая роль самой темы
«мужества», т. е. постоянное выставление напоказ личных качеств образ­
цового воина. Ими, и только ими, обусловлена фабульная связь описы­
ваемых событий. Автор повести, сам сподвижник «многосмысленного»
Александра, не мог, конечно, о деятельности своего героя не знать того,
что знала, например, современная ему летопись: что и военное столкно­
вение со шведами или с Орденом, и сношения с Ордой проистекали из
сложных и не вдруг, а постепенно назревших исторических обстоятельств.
Тем не менее, в свой собственный рассказ наш писатель-дружинник
оба эти ряда событий громадной важности вводит посредством нехитрого
приема авантюрной завязки — типического для воинских повестей состя­
зания в мужестве. Как Андрияш, наслышанный об Александре, является,
«хотя видети дивный возраст его», так, под влиянием рассказов Андрияша («се же слышав»), и «король части римьскыя» ищет уже воинской
встречи с русским героем; так, равно, и «царь на восточней стране»,
т. е. Батый, шлет за Александром только потому, что, подобно королю,
«слышал такова князя Александра славна и храбра». Этот авантюрно­
фабульный схематизм, при изображении истории, в перечисленных пере­
водных повестях тоже сразу бросается в глаза. Подобно Андрияшу, до­
стоинства Александра Македонского разглашает один из послов Дария;
подобно королю и Батыю, наслышанный «о дерзости и о храбрости Девгениеве», «видети хощет юность» его каппадокийский царь Василий и т. д.


54

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

При таком подходе к исторической теме вообще одинаково условны (ив
нашей повести и в переводных) вытекающие из авантюрной завязки пси­
хологические и внешне-изобразительные подробности: враг, возгордив­
шись, идет «шатался» или (в Александрии) «честью» или (в нашей пове­
сти) «безумием». Верный соратник героя, оплакивая смерть «господина»,
сам выражает желание умереть: «Добре же бы и нам с тобой умерети»,—
говорит, подобно автору русской повести, один из воинов-македонян при
виде умирающего Александра. Авторский плач — «како не урвется серд­
це из кореня» — почти дословно повторяется в женском плаче из пове­
сти о Девгении; воинский подвиг Александра Невского — «самому королеви взложи печать на лице острым своим копьем» — есть всего только
осуществление боевых заданий Девгения, тоже желавшего возложить про­
тивнику «знамение на лицо прочего ради времени»; «шатер великий зла­
товерхий», подсеченный одним из шести удальцов Александра Невского,
и своим внешним видом, и своим падением в пылу битвы опять лишь
повторяет «шатер вельми велик, червлен», шитый по верху «сухим золо­
том», — из Девгениевых деяний. Стилистическое выражение эпизода о
шести удальцах в целом имеет прототипом аналогичный эпизод о шести
«храбрых» при взятии Гамалы римлянами у Иосифа Флавия. Оттуда же
наименование в нашей повести «римлянами» шведов и немцев: их веро­
исповедной принадлежностью такое название лишь осмысливалось, но не
подсказывалось.
Стилистическую условность не надо, впрочем, рассматривать как
полное искажение исторических фактов. Грубого их нарушения автор по­
вести избегал, знал же их, во всяком случае, не хуже летописца. Так,
неизвестный летописям Андрияш, охарактеризованный и в повести лишь
как «некто силен от западныя страны, иже нарицаются слугы божья»,
отыскался, однако, под точно соответствующим русской форме именем
Andreas (фон Фельвен) в списке магистров Ливонского ордена, занимав­
шим этот пост как раз во времена Александра. Не менее точны столь же
скупые намеки на реальные факты в рассказе о Невской сече: преследуе­
мый одним из шести удальцов шведский королевич не есть, как можно
бы предполагать, лицо выдуманное, а, как доказал еще Карамзин, его
можно отождествить с действительным шведским принцем, внуком короля
Эрика, Леспе. Не выдуманы и сами новгородские удальцы. Имена двух
из них, в качестве современников Александра, знает хорошо Новгород­
ская летопись. Новгородец Сбыслав Якунович, наезжавший, как передает
повесть, на врагов в Невской сече «многажды» и бившийся «единым то­
порком не имея страха в сердце своем», упомянут, по другому поводу.
Новгородской летописью под 1229 г. как один из новгородских послов,
сопровождавших в Чернигов князя Михаила черниговского. Другой из
шести удальцов, «новгородец именем Миша», показавший себя в Невской
сече при потоплении вражеских кораблей, упомянут в летописи (по дру­
гим поводам) несколько раз. Замечательно, что в летописи, как и в по­
вести, если не сами эти два новгородских витязя, то, по крайней мере,
их дети однажды, по поводу войны с немцами, упомянуты рядом: в
1269 г. брат Александра, Ярослав, жаловался новгородскому вечу на
Михаила Мишинича и на Юрия с Елевферием Сбыславичей за то, что
не во время «разратилися с немци», и требовал для них наказания.
«Новгородцы же, — прибавляет летопись, — сташа за них». Они, следо­
вательно, были в Новгороде популярны, что могло явиться отголоском
незабытой еще популярности их отцов. Третий из удальцов повести,
«Яков полочанин», ловчий у князя, тоже как реальное лицо не внушает


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

55

сомнений: на полоцкой княжне был женат сам Александр, и слуги из
полочан у него, разумеется, были.
Новгородское предание об удальцах могло попасть в повесть в виде
сложившейся уже песни: что-то вроде песенного повтора слышится в
сходных концовках каждого из шести подвигов. След новгородской были­
ны не противоречит в повести, с другой стороны, ее бесспорно суздаль­
скому происхождению, о котором свидетельствуют слова митрополита Ки­
рилла над гробом Александра: «уже заиде солнце земли суздальской,
уже бо не обрящется таковый князь ни един в земли суздальстей». Суздалец сам, как один из дружинников владимиро-суздальского князя, автор
повести не мог, тем не менее, пе жить подолгу и в Новгороде, если он
был, как сам говорит, «самовидец возраста» Александра; «возраст» же
его, т. е. рост, протекал в Новгороде, о чем сохранилось несколько пря­
мых известий Новгородской летописи.
Новгородская летопись называет имена двух дружинников отца
Александра, князя Ярослава, которым он поручал на время своих отъ­
ездов сыновей — Федора и Александра: Федора Даниловича и тиуна
Якима. Возможно, что один из них и был автором повести об Александре
Невском.
Повод для житийной переработки повести мог возникнуть в том
монастыре, где Александра хоронили — в Рождественском во Влади­
мире — в связи с составлением там вскоре после похорон мемориальной
записи того, что рассказывал монастырский «иконом Севастиан». Отдель­
ное существование такой краткой записи засвидетельствовано двумя
списками. В ней шла речь о чуде с разогнутой мертвецом рукой, что
предрешало рано или поздно канонизацию, первым шагом к которой и
было составление жития. Материалом для агиографа, кроме монастырской
записи, послужила рассмотренная выше повесть. Переработка ее стиля
из воинского в житийный свелась к замене светских уподоблений героякнязя библейскими — из книг Библии аналогичного с воинской светской
литературой содержания: из Паралипоменона, из первой, второй и чет­
вертой Книг царств. В результате Ахиллес и Девгений, в качестве лите­
ратурных прообразов Александра, уступили место библейским Самсону
и Езекии; эпизод об Андрияше сблизился с библейским рассказом о
царице Южской и Соломоне; в батальные описания было вставлено
несколько заимствованных из Псалтыри молитв. К началу повести при­
соединилось новое авторское вступление («аз худый, грешный» и т. д.),
к концу — упомянутая монастырская запись. В этой записи и надо видеть
наиболее существенное отличие житийной редакции от дружинно­
воинской.
Но, с другой стороны, отличие это лишний раз подчеркивает уди­
вительное на взгляд историка единодушие всех общественных слоев поко­
ренной татарами Руси в восторженном прославлении Александра. На
языке средневековой агиографии принятие самим умершим «прощальной»
(т. е. разрешающей от грехов) грамоты означало, в конце концов, то же,
что фанфары или бубны стилизованных прославлений «мужества» в воин­
ских повестях. Агиографическая легенда об Александре, как и повесть о
«мужестве», шла навстречу одному общему чувству: безмерному изумле­
нию современников перед героической личностью. «Прият же ужас великый», — говорит житие о всех тех, кто был свидетелем чуда. Но ведь на
«ужас» рассчитан и рассказ повести о приходе, например, Александра во
Владимир: «и бысть грозен приезд его до устия Волги реки», — гово­
рилось в повести. И повесть и житие доступными каждому жанру сред­


56

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ствами соревновались, как видно, в выражении одного и того же всеоб­
щего тогда на Руси восторженного отношения к невиданному прежде
князю-герою. Но что служило к этому поводом в подлинных деяниях
Александра, как исторического лица? За ответом надо обратиться
к летописи.
★

Чтобы понять высокую оценку современниками личности Александра
Невского и его деяний, надо, прежде всего, вспомнить некоторые подроб­
ности его собственно княжеской биографии. Сын того самого Ярослава,
которого наши поздние летописи изображают чудесно спасенным от
Батыя родоначальником князей московских, но которого современники
знали с совсем невыгодной стороны — криводушным и жестоким в делах
семейных, трусливым на войне, — Александр был, кроме того, внуком
своего деда по матери, а он являлся полной противоположностью
Ярославу. Мстислав Мстиславич Торопецкий, прозванный Удалым, стал­
кивался с зятем не раз: и из-за Новгорода, и из-за дочери. Эта несчаст­
ная в браке княгиня Ростислава Мстиславна, всегда предпочитавшая муж­
ниной отчине, Переяславлю, отцовский Торопец, в Новгороде чувствовала
себя не столько женой Ярослава, сколько дочерью Мстислава Мстисла­
вича, и это чувство сумела передать сыновьям. Надо только вспомнить,
с какой необычайной для новгородца в отношении низовского княжича
теплотой оплакивает Новгородская летопись смерть старшего ее сына
Федора: «И кто не пожалует сего? сватьба пристроена, меды изварены,
невеста приведена, князи позвани; и бысть в веселия место плач и сето­
вание за грехы наша». Через шесть лет после этой несостоявшейся
свадьбы Федора, та же летопись отмечает состоявшуюся свадьбу
Александра, с любопытным при этом указанием на место свадебных
пиршеств: «венчася в Торопчи; ту кашу чини, а в Новгороде другую».
Связь с дедовским Торопцом внушала Александру дедовское же отноше­
ние к Новгороду: то уважение к его вечевому строю, то умение самому
участвовать в жизни веча, которыми отличался среди других князей той
эпохи Мстислав Мстиславич. Новгородская летопись сохранила нам не­
сколько произнесенных им на вече речей, дышащих не только удалью, но
и неподдельной любовью к вольному городу. В речи Александра перед
Невской сечей — «не в силе бог, а в правде», — как и в его решимости
биться с сильнейшим врагом только во главе дружины, новгородцы
узнавали, конечно, нравившуюся им повадку Мстислава. Замечательно,
что и песенные соратники Александра, «удальцы» повести, принадлежали,
судя по двум из них, к враждебной отцу Александра партии, были сто­
ронниками южной княжеской ветви и, значит, были преданы Александру
по памяти о Мстиславе.
Старо-киевские традиции княжеского «печалования» о земле с вклю­
чением Новгорода Александр усвоил, таким образом, от деда. Со сто­
роны же отца, независимо от его личных качеств, усвоены были Алек­
сандром первые уроки молодой северо-восточной государственности. Из
скрещения этих двух семейных традиций и возник индивидуальный харак­
тер Александра, а направление для его деятельности подсказала сама
эпоха.
Тот «пополох зол», который, как свидетельствует летопись, воца­
рился на Руси после нахождения Батыя и который грозил ей, пожалуй,
еще большей опасностью, чем самое нахождение, выражался в стихийном
отпадении от разоренных киевского и северо-восточного центров всех


ЛИТЕРАТУРА ВЛАДИМИРО-РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ

57

сколько-нибудь уцелевших областей. Опасность состояла в полной утрате
этими областями своего двухвекового единства. Но этой новой опасности,
в паническом ослеплении, не видели ни договаривавшиеся о римской
короне для своего князя галицкие бояре, ни просто бежавшие прочь из
опустошенной родины суздальские князья, ни, наконец, тянувшие к нем­
цам новгородские вечники. Новгород не испытал татарского завоевания
и с точки зрения узко областных своих интересов он мог, следовательно,
считать себя вообще непричастным к татарским делам разоренной суздальщины. Мог бы так рассуждать и любимый новгородцами, с детства
сжившийся с ними князь Александр; рассуждал же так, сидя в Галиче,
троюродный племянник Мстислава Удалого, Даниил Романович. Охрана
узко областных интересов ценой отказа от общенародного единства вели­
колепно удалась бы и Александру в Новгороде. Однако Александр
избирает нечто другое: добровольное вступление непокоренного татарами
Новгорода в ту новую административную систему покоренных княжеств,
которую мало-помалу налаживает в 50-х годах XIII в. Золотая Орда.
В молодости отдав всего себя и всю свою низовскую дружину на службу
Новгороду, Александр в последние годы жизни с той же решительностью
требует взаимно от Новгорода такого же акта самопожертвования во имя
все той же нерушимости общенародного единства. На этот раз он дей­
ствует уж не как дед, а скорей, как отец, внося, впрочем, и в эти меро­
приятия ту историческую дальнозоркость, которой этим обоим недо­
ставало.
Включение Новгорода в ордынскую податную систему имело огром­
ные последствия: богатейшая и вполне уцелевшая от разорения исконно
русская область оказалась удержанной на ближайшие века в орбите обще­
русской культуры, чтобы из своих областных богатств питать и восста­
навливать эту культуру там, где она рухнула или рушилась.
Поприще княжеского «печалования» для Александра стало, как
видим, несравненно шире, чем было у его киевских предков, так как
потребовало, кроме бранной удали, той особой расчетливости и выдержки,
но не в сочетании с мелкой удельной корыстью, как это было у Ярослава,
а в сочетании с подлинным самопожертвованием истинного народолюбца.
Если вспомнить при этом о военном таланте Александра, который про­
явился в блестящих победах его на Неве и на льду Чудского озера,
надолго обеспечивших спокойствие западных границ Новгорода, то мы
представим себе те качества Александра, которые до восторга и ужаса
потрясли и поразили его обездоленных соотечественников и ободрили
упавший их дух надеждой на лучшее будущее. С этими народными на­
деждами образ Александра остался неразлучен и позже.
Позднейшие переделки его жития всякий раз только распростра­
няли на более новые явления те упования, которые с самого начала
внес с собой в русскую жизнь этот героический образ. О Невской победе
вспоминали над гробом Александра в день Куликовской битвы; вспоми­
нали Александра как своего соратника и современники Ивана Грозного.
В те дни, когда Москве угрожал крымский царь Девлет-Гирей, монаху
Рождественского монастыря во Владимире, «зовомому Антоний», было
ночью видение: двое юношей с пресветлыми лицами, святые Борис и
Глеб, «аки молния» явились на конях к монастырским воротам, вошли
через них в церковь, где был похоронен Александр, — причем сами собой
зажглись в церкви свечи и сами собой распахнулись двери, — прибли­
зились к гробнице Александра, который на их зов вдруг «воста яко
жив» и вышел вместе с ними из церкви, возле которой дожидались уже


58

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

«никим же от человек держими три кони белы, аки снег»; все трое сели
на коней и помчались к владимирскому Успенскому собору, чтобы и там
пробудить в могилах от сна князя Всеволода с сродниками; у паперти
их дожидались теперь семь коней, и все семь всадников, «абие вземшеся
по воздуху, чрес стену града высоко востекша, вадряще скоро, аки мол­
ния», мчатся на помощь русским, сражавшимся в тот самый час с ага­
рянами. Тема «ночного смотра» с встающими из гробов и мчащимися
«на воздушных конях» героями, задолго до Лермонтова и Гейне, Цедлица
и Жуковского, существовала, как видим, в русской литературе и была
приурочена к Александру Невскому. Его образ очень долго продолжал
ощущаться как героический, порождая в XVI в. ту же потребность
в героической теме, в героическом стиле, будь то жанр старой воинской
повести, жития или волшебной новеллы.


ГЛАВА III

Литература Ростова ХШ—XIV вв.
Введение
тарый Ростов, часто называемый писателями Великим, долго и
упорно боролся за свою политическую и культурную гегемонию,
сначала с владимирскими, затем с московскими князьями. Послед­
ние остатки своей земли ростовские князья продали Ивану III
в 1474 г. В годы монгольского ига в политической жизни Ростовской земли
усилились центробежные тенденции, которые в итоге привели к образо­
ванию мелких и мельчайших уделов севера. Однако в этом дроблении
сохранилась целостной Ростовская епископия, простиравшая свою власть
до далекого Белоозера и ростовской колонии на севере — Устюга Вели­
кого. В силу этого Ростов стал религиозным центром широких северных
пространств, смыкавшихся в лесах Заволочья с новгородскими владе­
ниями.
Ростов принадлежал к числу тех немногих среднерусских городов,
которые были пленены, но не разрушены во время нашествия Батыя.
Есть прямые указания на то, что Ростов в это время уцелел как куль­
турный центр: там в XIII в. велось великокняжеское летописание, а
в XV в. именно в Ростове, как это доказал акад. А. А. Шахматов, нахо­
дились древние летописные тексты дотатарской поры, на основе которых,
по крайней мере три раза, были пополнены тексты общерусских сводов
XV в. В Ростовском летописании XIII в. есть несомненные следы зна­
комства летописца со Словом о законе и благодати митрополита киев­
ского Илариона.
Запись под 1278 г. о ростовском князе Глебе говорит о пополнении
книжных фондов этим князем: «Сесь от уности своея по нахожении
поганых татар и по пленении от них Русскыа земли нача служити им...
и церкви многи созда и украси иконами и книгами»; епископ Кирилл II
(1231—1262) назван в летописи «учительным»; не дошедшие до нас
проповеди Кирилла записывались автором статьи о нем в Лаврентьевской
летописи (под 1231 г. автор статьи сам говорит об этом). Ростовский
епископ Прохор (1311—1328) написал житие митрополита Петра и канон
ему; о ростовском епископе Иоанне II (1346—1356), перешедшем из
московского Спасского монастыря, летописец сообщает, что он был «ска­
затель книг, разумный и словесный» (известно его «поучение в неделю
цветную»). В XIII в. в соборном храме Ростова пели и на греческом
языке, а в XIV в. неизвестным ростовцем сделан был перевод с грече­

С


60

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ского Диоптры Филиппа Пустынника, автора конца XI в. Стефан
Пермский постригся в ростовском монастыре Григория Богослова потому,
что «многи книги бяху ту»; здесь же он изучил и греческий язык.
Епифаний Премудрый, один из образованнейших людей конца XIII—
начала XIV в., был также уроженцем Ростовской земли.
Преемственность письменности Ростовской земли от литературной
традиции Киевского государства подтверждается этими литературными
фактами.
Вполне понятно, что литературная работа в Ростове не могла про­
текать в тех благоприятных условиях, в каких она протекала в Киевском
государстве. Несомненно, и число опытных литературных работников на
Севере, в частности и в Ростове, было невелико.

В первой четверти XIII в. в Ростове развивается значительное
строительство на территории дворов князя Константина и епископа
Кирилла; вновь отстраивается погоревший собор (перестроенный Андреем
Боголюбским), строится княжеская цер­
ковь Бориса и Глеба.
Епископ Кирилл I прославился
как любитель книг и владелец огром­
ной библиотеки; его преемник Кирилл II
был щедр на украшения своей церкви
драгоценными иконами, тканями, ут­
варью. Он устроил здесь «двери цер­
ковные прекрасны, яже наричются Зла­
тые, сущая на полуденьной стране»;
это были подобные «вратам» суздаль­
ского собора прекрасные бронзовые
двери, украшенные золотым рисунком;
они не сохранились до нашего времени,
уцелела лишь ручка в виде массивной
литой морды зверя с кольцом в нозд­
рях, свидетельствующая, что ростовское
искусство того времени было не чуждо
тератологической пластики, характерной
для искусства Владимиро-Суздальской
земли.
В зоне влияния Ростовской епископии возникают многочисленные се­
верные монастыри, устройство которых
отвлекает внимание от Ростова, посте­
пенно теряющего последнюю тень само­
стоятельности и подчиняющегося мосМаска «златых дверей» собора Успе- КОВСКИМ КНЯЗЬЯМ. Здесь ВО второй ПОния в Ростове
ловине XIII в. епископ Игнатий только
обновляет Успенский собор — покрывает
его оловом и мостит полы «мрамором красным». Ряд фактов каменного
строительства в Ростове отмечен и в XIV—XV вв.
Строительным материалом на Севере было исключительно дерево;
деревянная стройка — обычное явление, и потому летописи и другие
источники редко говорят о деревянных храмах, к тому же часто они были


ЛИТЕРАТУРА РОСТОВА

61

невелики и представляли собой большую деревянную клеть, крытую на
два ската; житие Петра Ордынского сообщает о постройке такой
церковки-клети в самом Ростове. Однако в ряде северных центров строи­
лись и «великие» деревянные храмы, представлявшие, несомненно, слож­
ные в конструктивном и своеобразные в художественном отношении соо­
ружения. Такую «великую» церковь освящал в Устюге в 1290 г. ростов­
ский епископ Тарасий; взамен ее в 1399 г. новгородские «церковные
мастеры» поставили новую церковь — «деревяну велику», инициативу
постройки которой приписывали ростовскому епископу Григорию; храм
этот в 1490 г. погиб от пожара. Посланный вскоре из Ростова для возоб­
новления устюжского собора «мастер церковный» Алексей Вологжанин
не угодил устюжанам, заложив церковь крестчатую «не по ста­
рин е», так что в 1492 г. ему же пришлось закладывать ее вновь
«и заложили круглу по старине о двадцати стенах»:
эта церковь представляла собой столпообразный многогранник высотой
свыше 30 м с приделами. В истории этой постройки устюжского Успен­
ского собора справедливо видели доказательство глубокой древности
башнеобразных деревянных храмов, распространенных на лесном Севере,
где и позднее сохранилось название храмов «великими». Замечательным
документальным подтверждением этому служит икона Введения во храм
(XIV в.), происходящая из двинского погоста Кривого, на которой
изображен деревянный собор в виде группы шатровых «столпов». Эта же
история устюжского собора свидетельствует о столкновении в художе­
ственной практике ростовских зодчих двух систем: канонической крестооб­
разной или прямоугольной в плане церкви — с широко распространенным
народным типом столпообразного деревянного храма. Едва ли можно
сомневаться, что северное строительство ростовских мастеров обогатило
их художественный опыт образцами деревянного зодчества Севера; нали­
чие в XV—XVI вв. крупных ростовских мастеров-зодчих, имена которых
известны и летописи, свидетельствует о большом развитии и художествен­
ных достоинствах деревянной архитектуры в пределах
ростовской
епископии.

1. Летописание
Древнейший памятник ростовской литературы — летопись — сохранилась в соединении с владимирским и рязанским летописанием в составе
Лаврентьевской летописи, где весь этот материал в 1377 г. частично под­
вергся еще раз обработке рукой мниха Лаврентия.
Летописание в Ростове, заведенное князем Константином Всеволо­
довичем и продолжавшееся его сыновьями, было делом епископской
кафедры. Ростовский епископ, до переезда во Владимир митрополита,
управлял церковными делами всего Владимиро-Суздальского края.
К ростовскому епископу и обратился великий князь Ярослав Всеволодо­
вич за летописным рассказом, доводившим записи о его княжении до
занятия им великокняжеского стола.
Этот свод Ярослава 1239 г. ростовский летописец Константина и
его семьи слил со сводом владимирским князя Юрия. Сохранившаяся
часть этого свода в Лаврентьевской летописи выделяется характерной для
ростовского летописания житийной манерой: здесь герои произносят
длинные молитвенные речи, все повествование проникнуто поучительным
тоном. В 1263 г., в связи со смертью Александра Невского, этот свод


62

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

был продолжен известиями владимирского митрополичьего и ростовского
епископского летописания и дополнен житиями Александра Невского и
митрополита Кирилла. После 1263 г. записи при ростовской епископской
кафедре продолжаются, но составление следующего свода переносит нас
уже в Переяславль. Среди вошедших в Лаврентьевскую летопись ростов­
ских известий и рассказов сохранилась заканчивающая рассказ о наше­
ствии Батыя в 1237 г. повесть о князе ростовском Васильке Константино­
виче, племяннике владимирского князя Юрия, взятом в плен и убитом
татарами.
Пленного Василька татары вели до «Шерньского леса»; «и яко
сташа станом, нудиша и» последовать их «поганскому обычаю», воевать
с ними в союзе. Василько не покорился их «беззаконию», за что без
милости был убит. Брошенное в лесу тело князя нашла одна «жена
верна», сообщила «поповичу Андрияну». Тот облачил тело в саван,
положил убитого в укромном месте и уведомил княгиню. Вдова с еписко­
пом Кириллом принесла Василька в Ростов; народ плакал, проливая
«жалостные слезы», видя «кормителя отходяща, печалным утешение
великое, омрачным звезду светоносну зашедшу».
Изложение украшено молитвами, не раз произносимыми Васильком,
кратким славословием; композиция их основана на мотивах евангелия и
притч Соломона. В заключении дана весьма оригинальная хвалебная
характеристика князя. Отмечены внешняя красота умершего, его светлые,
черные очи, беззаветная храбрость, ловкость на охоте. Кто ему служил и
хлеб его ел, и чашу пил, и дары имел, тот «никако же у иного князя
можаше быти за любовь его; излише же слугы свои любляше».
Здесь слышится прямой отзыв дружины, ценившей больше всего
воинские достоинства, ласку, хлебосольство. Однако этот «плач» носит
следы книжного влияния, когда, например, мужество и правдолюбие князя
восхваляются в таких словах: «Мужьство же и ум в нем живяше,
правда же и истина с ним ходяста». Повесть, умело избежавшая харак­
терных особенностей церковного жития, основана на письменном мате­
риале и на устных преданиях. Бережное отношение Андриана к Васильку
не случайно напоминает заботу Кузьмища о теле убитого Андрея Боголюбского: автор сам проводит сравнение Василька с Андреем. Мотив
уговора татарами русских удальцов поступить к ним на службу органи­
чен для русского эпоса.

2. Жития
К числу старейших памятников ростовской литературы принадлежит
первое церковное сказание об убиении в Орде князя Михаила чернигов­
ского и его боярина Федора. Сказание это составлено при внуке Михаила,
ростовском князе Борисе (в третьей четверти XIII в.) и основано на
рассказах очевидцев — самого князя Бориса, присутствовавшего в Орде
при смерти своего деда, и бояр, бывших с ним в Орде, возможно тех
самых, которые «с плачем многим» просили его: «господине отче, поклонися... вси за тя примем опитемью со всею властию своею». В обычном
житийном обрамлении (князь «от уны версты Христа возлюбив», «вся
пустошная мира сего отверг, богатьство и славу сию временную» и т. д.)
сказание изображает столкновение в Орде в 1245 г. Михаила Всеволодо­
вича черниговского с Батыем, кончившееся убийством князя и его боярина
Федора. Как и летопись, ростовское сказание рисует Михаила и Федора
мучениками за веру, которые отказались выполнить требование Батыя —


ЛИТЕРАТУРА РОСТОВА

63

«ити сквозь огнь и кланятися солнцю и идолом» — потому, ЧТО они
«кланяются отцю и сыну и святому духу». Таким образом, и сказание
объясняет конфликт Батыя с русским князем поруганием религии. На
самом деле предъявленное Михаилу татарами требование пройти между
огнями было, в их понимании, предупредительной мерой, которая должна
была уберечь Батыя от возможности пострадать от злых умыслов князя.
Татаро-монголы не только тогда, когда они были еще язычниками, но
даже после утверждения у них ислама сохранили в виде пережитков
много шаманских обрядов. Боязнь колдовства и всяких чар, направлен­
ных во вред человеку, заставила их выработать ряд мер, пресекающих
злые умыслы. В числе этих мер у татаро-монголов прочно держался
обряд очищения огнем всех, приходивших к хану. Европейские путеше­
ственники XIII в. согласно изображают церемонию прохождения между
двух огней, причем Плано Карпини, со слов самих татар, приводит и
объяснение этого обряда: «мы заставляем вас пройти между двух
огней, — убеждали татары путешественников, — не по какой другой при­
чине, а только ради того, чтобы, если вы умышляете какое-нибудь зло
против нашего господина или если случайно приносите яд, огонь унес
все зло». 1
Когда Михаил черниговский, приехавший в Орду просить княжения,
отказался исполнить обряд очищения, Батый послал к нему своего «вель­
можу Елдегу» убедить князя подчиниться требованию. Михаил вторично
отказался: «не иду сквозе огнь, не кланяюся твари, но кланяюся отцю
и сыну и святому духу, а царю вашему кланяюся, понеже поручи ему
бог царство света сего», — покорно добавил князь. Это упорство было
истолковано так, будто бы Михаил таит против Батыя злой умысел и
боится силы огня, которая может этот умысел уничтожить. Князя велели
«мучити различными муками», но он устоял и тогда «честную его главу»
отсекли. Вслед за Михаилом «укори веру их [татар] и Христа со дерзно­
вением исповеда» Федор, казненный тем же способом. Так каждая сторона
осталась при своем убеждении: татары оберегали Батыя от колдовства,
русские исполняли требования своей религии, запрещавшей поклоняться
огню, солнцу и идолам. Следует заметить, что идолы добавлены для уси­
ления впечатления от рассказа: татары не принуждали иностранцев
поклоняться своим идолам.
Литературная форма этого сказания, выражавшего национальный
протест против татарских насилий, обнаруживает тесную связь с житий­
ной традицией киевской литературы. Житие Бориса и Глеба было тем
образцом, откуда автор заимствовал украсившие его рассказ общие места
(например, появление у тел убитых «столпа огнена от земли до небесе»,
«свещ многих» горящих; «ангельское пение» над ними; молитва Федора:
«Михаиле, аще телом отиде отселе, то молитвою пособита ми с братома
си Борисомь и Глебомь»; заключительное обращение к Михаилу с прось­
бой о молитве за князей ростовских, чтобы они «мирно державу цар­
ствия» управляли, чтобы земля их «от нужа сея поганых» была избав­
лена, и т. д.).
Ростовское сказание о Михаиле черниговском легло в основу ряда
позднейших переделок, которые расширяли текст подробностями, взятыми
из летописной повести (например, об изменнике Домане, мучившем князя)
и из житийной и учительной литературы, но изображение князя и его
боярина как мучеников за веру сохранилось. В дальнейшей истории цер1 История монголов. Перев. А. Малеина. СПб., 1911, стр. 48.


64

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ковных рассказов о князьях, погибших в Орде, сказание о Михаиле
черниговском сыграло заметную роль, определив их литературное оформ­
ление (например, в рассказе о Михаиле Ярославиче тверском — см.
стр. 101).
Жития ростовских епископов приобретают в истории древней рус­
ской литературы особый интерес как первые дошедшие до нас памятники
великорусской письменности. Начало северо-восточной русской агиографии
представлялось историкам древней русской литературы (С. П. Шевыреву,
Ф. И. Буслаеву, И. С. Некрасову, В. О. Ключевскому) как зарождение
новой, вначале примитивной литературной формы, получившей дальней­
шее развитие. Это (по С. П. Шевыреву и И. С. Некрасову) — «народ­
ные» редакции первых северо-восточных житий, написанные якобы простым
бытовым, не книжным языком, или «проложные» редакции (по В. О. Клю­
чевскому).
В. О. Ключевский 1 возводит древнейшие жития северо-восточной
Руси (Леонтия, Игнатия ростовского, Варлаама хутынского, митрополита
Петра) к богослужебным формам кондака, передающего в повествователь­
ной форме основные черты деятельности святого, и икоса, излагающего
похвалу святому. Древнейшие северо-восточные жития, по Ключевскому,
являются распространенными кондаками и икосами. Такой первоначаль­
ный утилитарно-богослужебный тип северо-восточного жития, господствую­
щий до конца XIV в., Ключевский называет проложным, расширяя
понятие обычного проложного жития — статьи, составленной для Пролога
в определенной двухчастной форме.
Возражая против «народных»
редакций С. П. Шевырева и
И. С. Некрасова, В. О. Ключевский сам поддался влиянию гипотезы
о самозарождении на северо-востоке новой литературной формы жития,
игнорируя тот факт, что в новых монастырях продолжали переписывать
переводные и оригинальные жития Киевского периода. Первые ростовские
епископы были поставлены из Константинополя и Киево-Печерского
монастыря — центра образованности XI—XII вв. Писатели из ростовских
монастырей, конечно, не обладали ни литературным мастерством, ни эру­
дицией киевского агиографа Нестора. Они писали жития, которые нужны
были для церковно-богослужебного обихода, однако не были чужды и
политической тенденции — прославления «рода праведных» князей, хозяев
уделов и монастырей и утверждения идеи их гегемонии и преемственности
церковной власти Владимира и Ростова от Византии.
Наблюдение над литературным материалом и стилем ранних ростов­
ских житий приводит к выводу, что киевская литературная традиция
здесь не прерывалась. Попрежнему в житиях сочетаются элементы агио­
графические и документально-летописные. Это указывает на то, что
северо-восточные агиографы смотрели на свой труд не только как на об­
служивание интересов церкви, но и как на задачу политическую и исто­
рическую.
В. О. Ключевский в полемике с предшествующими исследователями
северо-восточной агиографии умалил ее историческую и идейную цен­
ность. Однако, выдвинув на первый план литературно-стилистическую
сторону северо-восточной русской агиографии, В. О. Ключевский не ли­
шал последнюю исторического и идейного значения в той степени, как
это сделали его эпигоны, прилагавшие готовые выводы историка к новому
агиографическому материалу. Сам Ключевский в своей ценной работе
2 Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871.


2. Радзивиловская летопись, л. 212. Миниатюра

Вокняжение в Киеве Романа Ростиславича >.


3. Икона «Спас Ярое око», начало XIV в.


ЛИТЕРАТУРА РОСТОВА

65

раскрыл в северо-восточных житиях множество черт и фактов живой
современности, элементов идейной борьбы и характеристик людей и
событий.
Древнейшие северо-восточные жития ростовских епископов Леонтия
и Исаии всецело примыкают к жанру жития, сложившегося на византий­
ской почве. Особенно типичны их начала, вводящие в основную тему без
предисловия. Таково начало жития Леонтия: «Сей бе блаженный Костянтинаграда рожение и воспитание и за премногую его добродетель постав­
лен бысть епископом граду Ростову...», также начало жития Исаии: «Сей
убо блаженный Исаия от земля русские от области Киевские рождение
и воспитание име...».
Автор жития Леонтия, написанного между 1164 и 1174 годами и
известного по многочисленным спискам с конца XIII — начала XIV вв.,
знает о ростовском епископе лишь отрывки исторических преданий; ему
известно, что епископ, рискуя своей жизнью, мужественно насаждал хри­
стианство среди финских племен, и, несмотря на то, что местное население
выступало против него с оружием и дреколием, он продолжал поучать,
ободряя бывшее с ним духовенство.
Стилистические формы жития Леонтия свидетельствуют о том, что
автор всецело следовал киевской агиографической традиции, текстуально
приближаясь к анонимному сказанию о Борисе и Глебе, к Слову о
законе и благодати киевского митрополита Илариона («Хвалит бо рим­
ская страна Петра и Павла... ростовская земля блажит тебе, великий
святителю Леонтие...»). Политическая тенденция автора сказывается
в желании поддержать попытку Андрея Боголюбского получить для
Владимира самостоятельную, независимую от Киева епископскую кафедру.
Автор жития превращает Леонтия, выученика Киево-Печерского мона­
стыря, в грека, прибывшего непосредственно из Византии по благослове­
нию константинопольского патриарха.
В житии Петра, царевича Ордынского, также подчеркнуто, что
епископ Леонтий «честь прия от русских князей и от греческого царя
и от патриарха». * Ту же политическую тенденцию находим и в житии
Авраамия Ростовского, где сообщается о непосредственной близости его
к Иоанну Богослову.
Стиль, манера изложения и материал проложного жития Леонтия
близки к Повести временных лет. Тесная связь летописания, агиогра­
фии, как разделов историко-публицистической работы, не прерывалась
в Ростовской земле. Весьма вероятно предположение Ключевского, что
основная часть жития Леонтия, написанная при жизни Андрея Боголюб­
ского, возникла первоначально в составе Ростовской летописи.
Житие ростовского епископа Исаии, о почитании памяти которого
сообщает Нестор в своем житии Феодосия Печерского, принадлежит, верятно, к памятникам XIII в. Поводом к его написанию было перенесение
мощей епископа в 1274 г. По своей проложной форме и стилю оно ана­
логично житию Леонтия. В житии много вставок из Повести временных
лет, с сохранением дат и летописной формулы — «в лето» такое-то.
Житие Исаии рассказывает об его успешной просветительной дея­
тельности среди ростовских «язычников», подробно развивает мотив о
чудесном перенесении его на облаке в Киев на освящение Печерской
церкви и обратно (в некоторых списках есть ссылка и на источник этой
легенды — Киево-Печерский патерик), о нахождении гроба Исаии при
прорытии рва для новой церкви (1164) и о перенесении мощей в 1274 г.
Житие заканчивается краткой молитвой. Житие Исаии ближе, чем житие
5

История русской литературы, т. II


66

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Леонтия, к летописно-повествовательной манере. Источниками его были:
Несторово житие Феодосия, Киево-Печерский патерик, Повесть временных
лет (в составе Ростовского летописного свода).
Житие ростовского епископа Игнатия (ум. 1288, списки с XV в.)
отступает от обычной формы жития как биографии: это — описание
чудес, предваряемое кратким риторическим вступлением.
В житии Авраамия, написанном, вероятно, в XV в., ясно выделя­
ются две слабо спаянные друг с другом части. В первой части, написанной
по типу проложной статьи, находим ту же тенденцию, что и в житии
епископа Леонтия: автор устанавливает непосредственную связь Авраамия
с Иоанном Богословом, который в чудесном видении вручает ему жезл;
при помощи этого жезла Авраамий свергает идола Велеса. Предание это
возникло в связи с жезлом, который показывали в ростовском монастыре
Иоанна Богослова еще в середине XVI в. Вторая часть жития Авраамия
в манере новелл переводных патериков разрабатывает самостоятельный
демонологический сюжет: дьявол засел в умывальнике Авраамия, но по­
следний положил на умывальник крест, и дьявол не мог оттуда выйти,
пока князь, не зная о его заточении, не снял креста с умывальника. Осво­
божденный дьявол решил отомстить Авраамию. Он явился к князю в виде
воина и сообщил ему, что Авраамий построил монастырь на средства,
добытые им из вырытого из земли клада, который является княжеской
собственностью. Князь велел воину привести к себе Авраамия. В прениях
с Авраамием в присутствии князя бес в облике воина был окончательно
посрамлен. Он признался: «Аз есмь бес Завеус, искони ненавидяй добру
человеческому, паче же мнихом» — и исчез. Князь стал просить у старца
прощения, «и домы и села многы даде» монастырю, «устроил его своим
монастырем и учинил его выше всех обителей, иже суть в Ростове, и
многы рабы подаде в дому святому Богоявлению и грамоты подаде многы
жалованные, иже суть и доныне». Эта деталь обнаруживает местные мона­
стырские тенденции автора. Легенду о заточенном в умывальнике бесе
находим также в житии новгородского архиепископа Иоанна и в муром­
ском сказании о епископе Василии. Вариант легенды использован Гоголем
в повести «Ночь перед рождеством».
Известные нам памятники северо-восточной русской агиографии воз­
никли на почве киевской литературной традиции. Они сохранили все
ранее выработанные особенности стиля, взаимодействие с летописанием,
аналогичные элементы политической тенденциозности в применении к но­
вым обстоятельствам. Характерной чертой ранних ростовских житий
является значительное расширение ранее установленной формы проложного жития путем внесения в него летописных заметок, статей о чудесах
а легендарных мотивов.
И старшие ростовские жития, и ростовское летописание свидетель­
ствуют о том, что обе эти области литературного труда выполняли одно­
родные общественно-политические функции: они должны были доказывать
историческое право северо-восточных князей и верного им высшего духо­
венства на общерусскую гегемонию. Как жития, так и летописные статьи
служили интересам укрепления княжеской и церковной власти; отсюда и
взаимодействие летописного и агиографического жанров, проникновение
живой публицистической струи и в жития, и в ростовское летописание.


ГЛАВА IV

Литература Москвы XIV в.
Введение
осква уже в 70-х годах XIII в. становится центром самостоятельного княжества, а перенос сюда в начале XIV в. митро­
поличьей кафедры из Владимира содействует постепенному пре­
вращению Москвы в общерусский церковный центр. Тем не ме­
нее Владимир продолжает играть весьма значительную роль:
в Успенском соборе, венчались на великое княжение московские князья,
вплоть до 1432 г.
С начала XIV в. в борьбе русских областей за независимость от
поработивших их татаро-монголов и в стремлении Москвы завоевать
политическое первенство значительно выросла роль митрополита и рус­
ской церкви вообще. Занимая исключительное положение благодаря тому,
что ханы Золотой Орды неизменно предоставляли церкви свободу от
всех обязательств, тяготевших в годы татаро-монгольского ига над тер­
риторией, не входившей в состав церковных владений, церковь в это
время энергично включилась в политическую борьбу и принимала дея­
тельное участие в соревновании за первенство Твери, Москвы и Ниже­
городско-Суздальского княжества.
Опираясь на общерусское значение власти митрополита, московские
князья стремились придать своему стольному городу значение общерус­
ской церковной столицы. Митрополиты охотно променяли свою древнюю
резиденцию в разоренном опустевшем Киеве на Владимир на Клязьме,
и хотя он в течение всего XIV в. продолжал официально считаться
кафедрой митрополита «всея Руси», однако Иван Калита побудил уже
митрополита Петра переселиться в Москву, а в 1325 г. Петр дал согла­
сие на погребение свое в московском Успенском соборе. Таким образом,
фактически Москва «становилась религиозным центром», а московский
князь «присоединял власть церкви к могуществу своего трона» Ч
Насколько развито было в Москве с конца XIII в. архитектурное 'и
изобразительное искусство, настолько отставала в это время московская
литература. До конца XIV в. Москва не выдвинула ни одного значи­
тельного писателя, ее летопись носила еще узко местный характер, а ёдинственный сохранившийся за этот период образец московского жития

М

I К. Marx. Secret diplomatic history..., стр. 80.

здесь,


68

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

(митрополита Петра) принадлежит ростовцу Прохору. Завоевывая себе
первое место в ряду севернорусских областей, московские князья первой
половины XIV в. мало прибегали в этой борьбе к помощи литературных
средств, и только после Куликовской победы, доказавшей право Москвы
на первенство в феодальном союзе княжеств, выходит на первое место
и ее литература.
Москва, ставшая центром объединения русских княжеств в единое
национальное государство, представляет в своем искусстве XIII—XV вв.
главную линию художественной истории этого времени. В собственно
московском искусстве были донесены до нового национального расцвета
прекрасные формы домонгольского зодчества Владимиро-Суздальской
земли; группируясь вокруг московского строительства, в русло нацио­
нального искусства влились потоки местных художественных школ. Как и
в других феодальных княжествах этого времени, многие памятники мо­
сковского искусства XIII—XV вв. не дошли до нас или представляют
собой весьма спорные фрагменты, тем не менее общий ход развития
московского искусства вырисовывается с достаточной ясностью.
К концу XIII в. наступает оживление строительной и художествен­
ной деятельности в Московском княжестве; первоначально оно связано
с самим стольным городом — Москвой, а затем, в XIV в., захватывает
и Коломну. Как и во Владимире, строительство ведется из естественного
камня — известняка, которым была богата Московская область. Одна из
наиболее ранних построек послемонгольского времени — церковь на Горо­
дище под Коломной, относимая к XIII—XIV вв., дает право заключать
о сохранении владимирской строительной традиции, хотя и в значи­
тельно огрубелых формах; белокаменный храм лишен геометрической чет­
кости, характерной для владимирских построек XII в., один рельеф,
уцелевший от первоначального резного убранства храма, также отмечен
резким огрубением формы. Эти черты постройки говорят об определенном
упадке строительной культуры в результате татарского разгрома.
Однако при Иване Калите начинается в Москве значительное
строительство, осуществлявшееся местными мастерами. Калита строит
в самом городе 4 белокаменных храма. Кроме этих каменных построек,
в Москве было выстроено значительное количество деревянных церквей;
из дерева были возведены и городские укрепления столицы (1339). По­
следовательность каменных построек Калиты указывает на работу здесь
какой-то одной артели мастеров, позволяет думать и о единстве худо­
жественного облика этих построек; возможно, что это были митрополичьи
«церковные мастера». От их построек сохранились весьма спорные остатки,
на основании же летописных сведений можно заключить, что это были
небольшие по площади здания. Даже Успенский собор (1326), централь­
ный храм города, был меньше Владимирского собора. Он был четырехстолпным небольшим храмом с тремя притворами по типу Георгиевского
собора в Юрьеве Польском (1231 —1234). Указание летописи на годич­
ный срок постройки московского Архангельского собора (1333) и его
одноглавость также склоняют к мысли, что соборные церкви города сле­
довали схеме небольшой 4-столпной дворцовой церкви, разработанной
в зодчестве г. Владимира XII в. Древние части церкви Спаса на Бору
(1328—1330) подтверждают прочную связь раннего строительства Москвы
с владимирской художественной традицией.
Если в области архитектуры поднимающаяся Москва выступала как
прямая наследница Владимира, то в области живописи старые традиции
были слабее и должны были уступить место новым веяниям. Для росписи


ЛИТЕРАТУРА МОСКВЫ

69

только что отстроенных храмов Москвы были приглашены византийские
живописцы: артель «греческих мастеров» в 1344 г. расписала фресками
митрополичий Успенский собор. Наряду с этой группой греческих худож­
ников, над росписью других храмов работали две русские артели; кня­
жеский Архангельский собор в том же году «подписывали» «русские
иконники, в них же бе старейшины и начальники: Захариа, Денисий,
Иосиф, Николае и прочий дружина их»; церковь Спаса была расписана
в 1345—1346 гг. артелью, в которой «мастеры старейшины и начялницы
быша Русстии родом, а Гречестии ученицы: Гойтан, и Семен, и Иван,
и прочий их ученицы и дружина».
Греческие мастера, выписанные из Византии митрополитом-греком
Феогностом, принесли в Москву придворное константинопольское искус­
ство, которое было воспринято от них их русскими учениками, Гойтаном
и его «дружиной». Это была живопись византийского Возрождения, когда
старые художественные приемы византийского искусства обогатились
новыми приобретениями искусства западноевропейского Ренессанса и
обращением к своим эллинистическим истокам. Но непосредственному
изучению живой действительности византийские художники не уделяли
достаточного внимания, сохранив в конечном счете идеалистический и
условный, далекий от реализма, строй живописи. К работе приезжих греков
относят две иконы московского Успенского собора: С,паса «Ярое око» и
Бориса и Глеба. Эти иконы дают представление об утонченном искусстве
их авторов. Борис и Глеб изображены едущими на конях и как бы бесе­
дующими друг с другом; княжеские кони нарисованы с исключительной
пластической выразительностью и четкостью; колорит иконы отличается
богатством тональных комбинаций; князья изображены на фоне услов­
ного скалистого пейзажа, за ним поднимается условный золотой иконный
фон с фигуркой Христа в углу.
Анализ летописных данных о соревновании этих греческих масте­
ров и их русских преемников с русской артелью иконников во главе
с Захарией и другими позволяет предполагать, что последние были от­
несены на второй план; старая художественная школа «дружины» Заха­
рии не удовлетворяла уже новым вкусам, пленившимся блестящей живо­
писью греков и их учеников. Поэтому заказ на роспись в 1346 г. церкви
Ивана Лествичника получила «дружина» Гойтана, а возможно она окан­
чивала и начатую артелью Захарии роспись Архангельского собора.
Вероятно, нечто подобное искусству русских иконникдв, Захарии и его
«дружины», представляет миниатюра Сийского евангелия (1339), где
господствуют художественные приемы, напоминающие еще об искус­
стве XII в. В завещаниях московских князей встречаем предметы «царьгородского» или «фрязьского» происхождения, однако наряду с ними есть
и изделие русского ювелира — «икона золотом кована Парамшина дела».
Поднимающаяся Москва первой половины XIV в. уже располагала рус­
скими мастерами для ряда отраслей искусства.

1. Летописание
Зарождение летописного дела в Москве сопровождалось такими же
обстоятельствами, как и зарождение, тремя столетиями раньше, летописи
в Киеве и Новгороде. Постройка в 1326 г. «первой церкви каменой на
Москве на площади», — будущей патрональной святыни Московского
царства, Успенского собора в Кремле, — образует в наших летописях
самое старшее (по времени записи) бесспорно московское известие и при


70

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

этом такое, которому рука позднейшего редактора постаралась придать
особую торжественность и полновесность: строитель собора, переселив­
шийся на Москву митрополит Петр, сам, оказывается, «своима рукама»,
в стене еще только начатой постройки, «созда себе гроб камен», «идеже»,
прибавляет летописец, «последи положен бысть», и где, читаем далее,
«и ныне лежит честное тело блаженого святителя... многа исцеления и
чюдеса творяща и до сего дни». Это известие наглядно разъясняет, что
московская летопись зародилась при Успенском соборе в виде кратких
заметок, не выходивших сперва из узкого круга интересов соборного кли­
рошанина. Такими заметками и испещрены наши летописи в пределах
ближайших к 1326 г. десятилетий. Это, прежде всего, заметки о тех
самых исцелениях у гроба митрополита Петра, которые предусмотри­
тельно упомянуты в рассказе о постройке собора; они носят почти про­
токольный характер: «у гроба Петрова митрополичя, девица некая прииде,
имуще руце свои прикорчене, и исцеление получи от гроба его, и бысть
здрава» (Симеон, л., 1 1347). Ряд аналогичных заметок посвящен по­
стройке или росписи других московских церквей, а также московским
пожарам, счет которым опять ведется только от основания Успенского
собора. Третья, наконец, разновидность тех же заметок говорит о семей­
ных делах московских князей: о родинах, крестинах и похоронах, а также
о настоловании на великое княжество. Роль московских Даниловичей
в почине Московской летописи, как и в постройке собора, была не меньше
роли митрополитов; почти совпавшее с постройкой собора настолование
в Орде Ивана Калиты нашими летописями отмечено в том же торже­
ственном тоне, как и постройка: «В лето 6836 [1328] седе князь великий
Иван Данилович на великом княжении всеа Русии, и бысть оттоле ти­
шина велика на 40 лет... и отдохнуша и починуша христиане от великна
истомы и многыа тягости, от насилиа татарского, и бысть оттоле тишина
велика по всей земли». Указание на сорокалетнюю тишину могло быть
сделано лишь по истечении этого срока, и, следовательно, к концу этого
срока, т. е. к 1368 г. можно, как будто, приурочить первую попытку
как-то объединить накопившиеся к тому времени летописные заметки
Успенского собора.
Впрочем, Успенским собором начальный период московского лето­
писания мог и не ограничиваться: отдельные записи могли составляться
и при других церквах, а тем более — монастырях. Эти записи, вместе
с записями Успенского собора, легли в основу первого Московского свода
конца XIV или начала XV в.

2. Житие митрополита Петра
Митрополиты Петр и Алексей за свою активную поддержку политики московских князей в их борьбе с другими князьями были вскоре
после их смерти канонизованы. В связи с этим появилось житие митро­
полита Петра (1326), составленное ростовским епископом Прохором
(ум. 1327), бывшим ранее игуменом Спасского монастыря в Ярославле.
Имя Прохора сохранилось в ряде списков жития. Житие Петра состав­
лено, несомненно, по инициативе Ивана Калиты, который немедленно
после кончины митрополита послал список его «чудес» во Владимир, где
1 Названа так условно по имени справщика московской типографии Никифора
Симеонова, которому рукопись принадлежала в XVII в.


ЛИТЕРАТУРА МОСКВЫ

71

Прохор читал их в церкви. Заглавие — «Преставление Петра, митрополита
всея Руси, а се ему чтение, творение Прохора, епископа ростовского» —
указывает на богослужебное назначение жития.
Начало жития написано просто, без риторики, в стиле старых проложных статей («Сей Петр... родился от родителю крестьяну»), но далее
в описании фактов, современных автору, последний переходит к манере,
близкой к летописной публицистике. Он рассказывает о поездке в Кон­
стантинополь двух кандидатов, претендовавших на московскую митропо­
личью кафедру: Петра и Геронтия. Патриарх «провидел» по «благоуха­
нию» в церкви, что Петр «осенен благодатью божией»; он рукоположил
его в митрополиты, а Геронтия, «испытав, не освяти». «Дьявол вложил
в сердце» Андрею, епископу тверскому, послать «хулу» на Петра Кон­
стантинопольскому патриарху. Патриарх созывает собор в Переяславе, на
который собрались князья и епископы; тверской епископ «был посрам­
лен». Обходя города, Петр обрел «град честен кротостью, зовомый
Москва». В житии дана характеристика князя Ивана Даниловича Калиты
в духе житийной похвалы. Митрополит Петр убеждает князя построить
церковь, где сам устраивает себе гробницу. Далее описано приготовление
митрополита к кончине (он раздает имение, делает вклады, называет
своего заместителя Федора); наконец, сообщается о чудесах и о чтении
свитка с чудесами Прохором в церкви во Владимире. «Тако бо бог прослави землю Суздальскую и град, зовомый Москву, и благоверного кня­
зя Ивана». Тенденция прославления Москвы, московского князя и митро­
полита Петра, поддерживавшего последнего, ясно проходит через труд
Прохора.


ГЛАВА V

Литература Рязанского княжества XIII—XIV вв.
Введение
1237 г., когда вновь на Руси появились среднеазиатские орды,
первый удар их пришелся по Рязанскому княжеству; с тех пор оно
становится проходной территорией при всяких татарских походах
на север, равно как при отливах. Даже вне больших движений
татары, расположившиеся в «Поле», отныне получившем название «татар­
ского», не упускали случаев грабить ближайшие рязанские окраины. На­
селение лишалось возможности уверенно строить свою жизнь. «Ку­
рева» пыли, зарева пожаров сообщали о начале гибельного похода. Оста­
валось, захватив скот, кое-какие пожитки, спешить укрыться в лесах.
Опустевшие селения предавались огню, нивы вытаптывались конями.
С севера Рязанскому княжеству приходилось считаться с возрастав­
шим могуществом Ростово-Суздальского княжества, охотно вмешивавшего­
ся во внутренние дела Рязани. Все это, вместе взятое, не могло благо­
приятно влиять на экономическое развитие края. Между тем, по природ­
ным богатствам, Рязанская земля обладала крупными данными для такого
преуспевания. Изобилующая медом, пушными зверями, рыбой, лесными
материалами, она имела два прекрасных водных пути, по Оке и по Дону.
Первый помогал ей сноситься с Востоком, второй мог бы соперничать
с днепровским.
Будучи тесно связано с Черниговщиной, Рязанское княжество во
многом стояло ближе к Руси южной, Киевской, нежели к северо-восточ­
ной. Рязанские князья, в сущности, то же «Ольгово хороброе гнездо», по
рыцарским повадкам, родственным взаимоотношениям ни в чем не усту­
павшее своим феодальным собратьям. Они представляли даже наиболее
воинственную и беспокойную ветвь Рюрикова дома. Грубые, жестокие
поступки их соединялись с безудержной отвагой. Воинственность, «непо­
корство», «буюю речь», мужество и храбрость отмечает у рязанцев мест­
ная литература, которая называет их «удальцами», «резвецами»,’ «узоро­
чием» и «воспитанием рязанским». В изображении этих «резвецов»
рязанская литература донесла отзвуки героических образов Слова о полку
Игореве, художественные традиции которого перешли в Рязанскую землю
через соседнюю Черниговщину. Недаром Задонщину, повесть, пронизан­
ную московским духом, но подражавшую в стиле Слову о полку Игореве,
написал «рязанец».
В Рязанской земле с нашествия татаро-монголов возникло много

В


Разорение Рязанской земли Батыем. Лицевой летописный свод.
Остермановский том II, л. 6.


74

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

поэтических рассказов: о Добрыне Златом поясе, погибшем на Калке в
числе «семидесяти Храбров», о городе Козельске, князе Федоре Юрье­
виче, Евпатии Коловрате, князьях Васильке Константиновиче, Олеге
Красном, вероятно, о многих других.
★

Находясь в постоянном мирном или военном взаимодействии с Вла­
димиром и Черниговом, Рязанское княжество подвергалось и сильным
культурным влияниям этих центров, которые сказались не только в лите­
ратуре, но и в искусстве.
Татарский разгром стер с лица земли даже каменные здания столь­
ного города земли (городище Старая Рязань на Оке). Развалины двух
храмов XII в., открытые раскопками прошлого века, свидетельствуют о
своеобразном пути рязанской архитектуры. Большой Успенский собор,
сложенный из тонкого кирпича, имел резные из белого камня детали, его
план напоминает ближайшим образом собор Елецкого монастыря в Чер­
нигове, а притворы — Суздальский собор. Близкое сходство с последним
памятником владимиро-суздальского зодчества — Георгиевским собором в
городе Юрьеве-Польском — имеет и вторая церковь Старой Рязани — Бо­
рисоглебская. Оба храма были украшены фресковой росписью. В Успен­
ском соборе источники упоминают привезенную «с Афонской горы» ико­
ну богоматери. Легенда об образе Николы Зарайского, рассказывающая
о далеком путешествии этой «корсунской» иконы через Ригу и Новгород
в Рязанскую землю, также свидетельствует о стремлении связать рязан­
ское искусство с киево-византийскими образцами. В храмах и княжеской
казне татарами были ограблены многочисленные сокровища и произведе­
ния местного и южного прикладного искусства: «узорочье нарочитое бо­
гатство Рязанское и сродников их Киевское и Черьниговское поимаша».
Как и в других городах древней Руси, высокого развития достигло дере­
вянное зодчество, в особенности в строительстве боярских и княжеских
хором: «Повесть о разорении Рязани Батыем» называет «превысокий
терем» во дворе князя Федора Юрьевича.
Татарский разгром резко оборвал дальнейшее развитие искусства
Рязанского княжества, а последующие столетия, полные боевых тревог и
разорений, не создали условий для его нового подъема. В литературе и
народных преданиях сохранились воспоминания о былом богатстве и кра­
соте стольного города и его зданий.
От позднейшего времени не сохранилось памятников искусства Ря­
занской земли. Лишь по весьма шатким указаниям источников можно
предполагать некоторый его подъем во второй половине XIV в. (построй­
ка княжеского Солотчинского монастыря и храма в древнем Ольговом
монастыре); в XV в. был построен Успенский собор в Рязани, ставший
усыпальницей последних рязанских князей, а неподалеку от него собор
Михаила Архангела. Однако никакими данными о художественном обли­
ке этих памятников мы не располагаем.

1. Рязанский летописный свод XIII в.
Мысль о существовании когда-то в Рязани областной летописи на­
прашивается сама собой. Но остатков ее в других областных или в обще­
русских сводах систематически до сих пор не искали. Не обращало, на­
пример, на себя сколько-нибудь пристального внимания занесение впер­
вые в летопись именно в Рязани рассказа о Батыевой рати. Однако едва


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

75

ли можно сомневаться в наличии областного рязанского летописания:
с Рязани начинают свой рассказ о нахождении Батыя не только все
своды северо-восточной Руси (Лаврентьевский, Троицкий, Полихрон
1423 г., Воскресенский), но и Новгородская I и Галицко-Волынская
(Ипатьевская). И нигде при этом голос непосредственного наблюдате­
ля и даже участника изображенных событий не слышится более внятно,
чем в рязанском эпизоде рассказа.
В новгородском и ростовском летописании (сохранившемся в Новго­
родской I и Лаврентьевской летописях) дошли до нас выдержки из ря­
занских летописных рассказов, главным образом, о татарских нашествиях
1224 и 1237 гг. Между 1239 и 1246 гг. два летописца — новгородец и
ростовец — уже располагали одним и тем же, самым ранним, летописным
повествованием о Батые, входившим в состав рязанского летописного па­
мятника, содержавшего, кроме того, рассказ об усобице 1218 г. и рассказ
о Калкской битве. Выдержки из этого рязанского памятника новгородец
сблизил с новгородскими, а ростовец — с ростовскими известиями. Вы­
держки новгородца, более обширные, чем у ростовца, сохранили, кроме
того, даже имя лица, по инициативе которого рязанский памятник мог
возникнуть. С удивительным упорством рязанский источник Новгород­
ской I акцентирует одно и то же имя одного рязанского князя, даже не
замешанного в описываемые попутно события. Так, к перечню рязанских
князей, съехавшихся в 1218 г. на «снем» в Исадах и перебитых созвав­
шим их Глебом Владимировичем, рассказ присоединяет следующую ого­
ворку: «Ингвар же не приспе приехати к ним: не бе бо приспело еще
время его»; вся загадочная многозначительность оговорки, усугубляемая
явной реминисценцией из гл. 2 Евангелия от Иоанна («не у прииде час
мой»), не разъясняется в рассказе никак. Тем красноречивее совершенно
аналогичное упоминание того же имени в другом рязанском рассказе той
же Новгородской I под 1238 г. Погибший при взятии Рязани рязанский
великий князь Юрий Игоревич назван тут не по отчеству, а «Гюрги Инг­
варов брат», при полном опять умолчании о самом Ингваре, вообще не
встречающемся больше в Новгородской I ни разу; необычно, кроме того,
и самое наименование великого князя не по отцу, а по брату. Все вместе
можно объяснить только тем, что Ингвару, действительно, принадлежала
крупная роль если не в описываемых событиях, то в самом их описании;
очевидно, Ингвар был для рязанской летописи тем же, чем Святополк
Изяславич для Несторовой или Владимир Мономах для Сильвестровской. Подтверждением служит эпилог позднейшей повести о приходе Батыя
на Рязань, где как раз Ингвару Игоревичу приписана роль восстанови­
теля Рязанской земли после ее разгрома Батыем, чему вполне соответ­
ствовал бы и почин или возрождение местной летописи.
Впрочем, вопрос об Ингваре наталкивается на ряд генеалогических
затруднений, вызванных особой скудостью наших сведений о Рязани во­
обще и неизученностью рукописной традиции рязанских исторических по­
вестей (о Николе Зарайском и Евпатии Коловрате), в частности. Пока
надо поэтому ограничиться выводом о появлении самой старшей летопис­
ной статьи про Батыеву рать в рязанском своде в 30—40-х годах XIII в.
Статья эта говорила не об одной только Рязани, а несомненно также —
в особой версии — о взятии Владимира и об обороне горожанами Ко­
зельска. В Новгородской I летописи под 1237 г., как и в статье под
1224 г., заимствование из рязанского источника простирается, видимо,
дальше, чем в Ростовской (отразившейся в Лаврентьевской и сходных).
За счет такого более пространного заимствования относим в Новгород­


76

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ской I ту разницу, сравнительно с ростовской обработкой рязанского
источника, согласно которой в осажденном татарами Владимире оставлен
был Юрием только один сын, Всеволод, вместо двух (Всеволода и Мсти­
слава— в Воскресенской, Троицкой, Софийской I, Новгородской IV,
Лаврентьевской). Вот этот-то признак прямо и сближает новгородскую
версию с особой версией из Волынской летописи (Ипатьевской), где тоже
в осажденном Владимире показан один только Всеволод, но убоявшийся
при этом «лести» Батыя, вышедший «из града» с дарами, зверски тем не
менее зарезанный и, таким образом, погубивший своим малодушием не
только себя, но и оставленный им на произвол судьбы город. Непосред­
ственно следующий далее (в Ипатьевской) рассказ о стойком сопротивле­
нии неподдающихся «словесам лестным» козлян, «яко ум крепкодумный
имеют», построен как несомненная антитеза предшествующему рассказу
об обольщенном и перепуганном Всеволоде; этот рассказ мог возникнуть
только в одном с ним своде, который и надо признать все тем же рязан­
ским сводом, в виду явно рязанского отпечатка на первом рассказе (о Все­
володе). Осажденных владимирцев Батый спрашивает: «где суть князи
Рязаньстии?» Кроме Новгородской и Ростовской летописей, рязанский
свод попал, следовательно, и в Волынскую летопись.
Этот свод в целом имел одну разительную черту: он был сплошной
обвинительной речью патриота-народолюбца против прямых, как казалось
ему, виновников бедствия, против русских князей. Именно прямой и очень
резкой речью к обвиняемым отмечен каждый из сохранившихся эпизодов
свода. «Что прия Каин от бога, убив Авеля, брата своего... или ваш
сродник, окаянный Святополк, избив братью свою?» — читаем, на­
пример, под 1218 г. Сказать о Святополке Окаянном всем русским
князьям в лицо «ваш сродник» в XIII в. мог только человек в сильном
гневе. Но то же самое видим и в повести о Калкской битве; она тоже
оказывается своего рода политической инвективой: «еде въписахом о них
[татарах] памяти ради Рускых князь и беды яже бысть от них им»,—
поясняет свои намерения автор повести, с большим мастерством обнару­
живая затем в ней самой то «недоухмение», т. е. неразумие, которое при­
вело князей в 1224 г. к разгрому. Едва ли не из того же рязанского
памятника идет еще одно лирическое обращение к русским князьям, чи­
тающееся в одних летописях (в Симеоновской) в виде послесловия к ря­
занскому известию 1270 г., а в других (в Новгородской) в виде такого
же послесловия к событиям 1238 г.: «О возлюблении князи рустии! не
прельщайтеся пустошною и прелестною славою света сего, еже хужши
паучины есть и яко стень мимо идеть; не принесосте бо на свет сеи ни­
что же, ниже отнести можете. Да не обидите меньших си сродник своих».1
Такими призывами богато Слово о полк^ Игореве, летопись же, вообще
говоря, их не знает. В Рязанском своде лирический стиль таких обраще­
ний мог прямо восходить к песенно-дружинной традиции Слова: Черни­
говщина, его родина, вмещала сравнительно долго и Рязань. Рязанцу Со­
фонии принадлежала позже переделка Слова в Задонщину... Как бы то
ни было, тем же лиризмом злободневного обличения отмечен и главный
из сохранившихся эпизодов Рязанской летописи — эпизод о взятии Ба1 Поли. собр. русск. летоп., т. IV, ч. I, вып. 1, 1915, стр. 220; т. XVIII, 1913,
стр. 73.—Ни в одном из сохранившихся приурочений нет повода для наставления не
обижать „меньших си сродник“, что и дает право возводить всю тираду или к рязан­
скому своду в целом, как послесловие, или к какому-нибудь его несохранившемуся
эпизоду.


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

77

тыем Рязани. При этом вся сила обличения обрушивается тут на голову
злосчастного Юрия Всеволодовича владимирского. Прямым виновником
народного бедствия в Рязанской летописи представлен был он. Отказ его
рязанским князьям в помощи рязанский летописец сопроводил обычной
своей репликой в гневном тоне библейских пророчеств: «Юрьи же сам не
пойде, ни послуша князей рязанских мольбы, но сам хоте особо брань
створити. Но уже бяше божию гневу не противитися, яко речено бысть
древле Иисусу Наугину богом; егда веде я на землю обетованную, тогда
рече: аз послю на ня преже вас недоумение и грозу и страх и трепет.
Тако же и преже сих отья господь у нас силу, а недоумение и грозу и
страх и трепет вложи в нас за грехы наша». При дословном местами
сходстве с обличением княжеского «недоумения» в повести о Калкской
битве, эта тирада1 отличается от той совершенно конкретным адресова­
нием: «преже сих», т. е. до появления самих татар, путь им уготовлен был
Юрием Всеволодовичем давними княжескими усобицами, воплотившимися
в последнюю минуту перед нашествием в небратолюбную обособленность
этого князя. И что такое обличение владимирского великого князя было
у рязанского летописца руководящей темой, подтверждается принадлеж­
ностью ему столь же осудительного изображения сына Юрия, Всеволода,
по контрасту с «крепкодушием» собравшихся без князей на вече жителей
Козельска.

2. Исторические повести
Татарское иго определило основное содержание рязанской литера­
туры. Она не велика по количеству произведений, так как многое исчезло
в бедственных условиях княжества, но по художественным качествам до­
шедшие до нас памятники можно причислить к выдающимся в русской
литературе: в их форме, содержании как бы еще слышатся отзвуки ска­
зания об Игоревой рати.
В Рязанской летописи дошел наиболее обстоятельный рассказ о
первом нашествии татар на Русскую землю и битве на Калке (1223). В
лучшей сохранности этот рассказ читается в Новгородской I летописи,
которая из старшего рязанского свода извлекла версию, еще не подверг­
шуюся ростовской переработке, какую находим в Лаврентьевской лето­
писи. Эта рязанская версия, в соединении с южной (Ипатьевской лето­
писи), образовала повесть о битве на Калке, вошедшую в поздние мос­
ковские летописные своды.
Под 1224 г. Новгородская I летопись сообщает, что «по грехом на­
шим придоша языци незнаеми», напомнившие народы, которые, по эсха­
тологическим сказаниям, придут перед «скончанием времен». Религиозная
историософия объясняет летописцу цель прихода племени, о котором, по
его признанию, «бог един весть, кто суть и отколе изидоша; премудрии
мужи ведять я добре, кто книги разумееть, мы же их не вемы, кто суть».
Эти «таурмени» разбили половцев за то, что те «много зла створиша
Русьской земли»; «всемилостивый бог» отомстил на половцах «кровь
крестьянску». Дальнейший рассказ о разгроме на Калке русских войск
сопровождается тем же назиданием: «и тако за грехы наша бог вложи
недоумение в нас». Это «недоумение», т. е. рознь русских князей перед
лицом общего врага, было, по мнению автора, причиной поражения. От­
того он и начал свой рассказ укоризненным замечанием, что записал о
1 Сохранившаяся в Новгородской I, Воскресенской, Троицкой, Софийской I и Нов­
городской IV летописях.


78

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1223-1370)

«таурменах» «памяти ради Рускых князь и беды, яже бысть от них им».
Главным виновником неудачи он считал и теперь, как и во время наше­
ствия Батыя на Рязань, князя суздальского Юрия Всеволодовича, кото­
рого, по сообщению южной летописи, «в том совете (когда князья об­
суждали план действий против татар в 1223 г.) не было». Рязанский ле­
тописец по устным преданиям записал о переговорах с русскими князья­
ми сначала половцев, умолявших о помощи («нашю землю днесь отъяли,
а ваша заутра взята будет»), а потом татар («се слышим, оже идете
противу нас, послушавше половець; а мы вашей земли не заяхом, ни го­
род ваших, ни сел ваших, ни на вас придохом, но придохом, богом пущени, на холопы и на конюси свое на поганые половче; а вы возмите с
нами мир; аже выбежать к вам, а бийте их оттоле, а товары емлите к
собе: занеже слышахом, яко и вам много зла створиша, того же деля и
мы бием»). Русские князья склонялись больше к союзу с давно знако­
мыми и привычными уже половцами: «оже мы, братья, сим (половцам)
не поможем, то си имуть придатися к ним (татарам), то онемь больши
будеть сила». Избив послов татарских, русские дружины продолжали
двигаться вперед, несмотря на вторичное предостережение татар: «а есте
послушали половець, а послы наша есте избили, а идете противу нас: тъ
вы пойдите, а мы вас не заяли, да всем бог». В обычае двигавшегося из
Средней Азии монгольского войска было сеять вражду между встречав­
шимися на пути народами; так, на северном Кавказе льстивыми обеща­
ниями предводители отговорили от союза аланов и кыпчаков, а затем
разбили порознь тех и других. Русские князья имели все основания не
поверить, что татары бьют половцев за зло, причиненное ими русским.
Повесть рассказывает о том, как несогласованно действовали дру­
жины южных князей. Они порознь предпринимали нападения на татар, и
даже на Калке, в решительный момент, когда половцы дрогнули, побе­
жали назад и «потопташа бежаще станы Рускых князь... и смятошася
вся», Мстислав киевский не поддержал бегущих: «видя се зло», он «не
движеся с места никамо же», — с явным осуждением рассказывает автор.
Укрепившись на берегу Калки в наскоро сделанном «городе», он «бися
из города того по три дни», но вынужден был сдаться. Воевода татар­
ский, «целовав крест» «не избити (князей), но пустити их на искуп, и
солга оканьный». Повесть описывает гибель князей, которых удавили
досками, «а сами верху седоша обедати»; из воинов только «десятый
приде кождо во свояси». «И бысть вопль и плачь и печаль по городом
и по селом», — так заключается повесть, повторяя рефрены песни о раз­
громе Игорева войска: «А востона бо, братие, Киев тугою, а Чернигов
напастьми, тоска разлился по Руской земли...», «уныша бо градом забралы, а веселие пониче», «уныли голоси, пониче веселие...»
За исключением книжными источниками подсказанного предисловия,
отожествляющего татар с народами, приход которых предсказал Мефодий
Патарский, — остальная повесть о битве на Калке выполнена в обычном
стиле летописных воинских повестей, основанных на устных преданиях.
Она фактична, сохраняет прямую речь действующих лиц, пользуется
привычной воинской фразеологией («бысть сеча зла и люта», «съступися
с ними», «исполчитися противу им» и т. д.). Сквозь обязательное рели­
гиозное осмысление события (разгром произошел «за грехы наша»)
видно отчетливое сознание действительной причины поражения: «недо­
умение» русских князей, не сумевших объединить свои силы.
Под 6745 (1237) г. в Лаврентьевской летописи, в обработке мниха
Лаврентия, частично сохранились следы рязанского рассказа о первой


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

79

Батыевой рати, соединенного с ростовскими и, может быть, владимирски­
ми преданиями. Старшая редакция рязанского повествования яснее обна­
руживается в передаче Новгородской I, Гроицкой (= Воскресенской) и
Ипатьевской летописей, использовавших, как указано, старший рязан­
ский свод.
Основная идея рязанской повести о нашествии Батыя — осудить
эгоистическую политику Юрия Всеволодовича суздальского, обвинением
которого заключается первый же эпизод борьбы русских князей с Ба­
тыем. «Послаша же Рязаньстни князи к Юрью Володимерському, просяче
помочи, или самому поити. Юрьи же сам не поиде, ни послуша князии
Рязанськых молбы, но сам хоте особь брань створити», т. е. повторил
ошибку, повлекшую за собой в 1223 г. поражение русских на Калке, но,
как и в библейском рассказе об Иисусе Навине, «преже сих отъя господь
у нас силу, а недоумение и грозу и страх вложи в нас за грехы наша».
Это «недоумение» привело к тому, что татары осадили Рязань. Рассказ
об этой осаде, сжатый, деловой, набросан, очевидно, лицом, близко стояв­
шим к событию, что видно из заключения: «И кто, братье, о семь не по­
плачется, кто ся нас остал в живых, како они нужную и горкую смерть
подъяша. Да и мы то видевше устрашилися быхом и грехов своих плакалися с воздыханием день и нощь; мы же воздыхаем день и нощь, пекущеся о имении и о ненависти братьи». Литературных прикрас в описа­
нии взятия Рязани нет, но полное трагического содержания сказание не
могло не остановить на себе внимания дальнейших писателей. В других,
поздних летописных сводах оно получило некоторое распространение в
угоду картинности изложения. Было развито представление о требуемой
татарами «десятине»: просили «десятое в белых [конях], десятое в воро­
ных, десятое в бурых, десятое в рыжих, десятое в пегых». Продолжено
укоризненное рассуждение по поводу робости, овладевшей русскими перед
татарами: «И поглощена бысть премудрость могущих строити ратная дела,
и крепких сердца в слабость женскую преложишася, и сего ради ни един
от князей друг другу не поиде на помощь». Неясный намек на то, что
на реке Воронеже произошло какое-то столкновение с татарами, неудач­
ное для рязанцев, раскрыт. Наконец, в разработках дорисованы издева­
тельства татар над населением: вырезывали груди, вынимали желчь, сди­
рали кожу, под ногти забивали иглы, щепки.
К древним рязанским летописным известиям о приходе татар на
Рязань принадлежит еще сохранившаяся в Волынской летописи заметка,
где указано, что татары обманом захватили рязанского князя Юрия, по­
вели к Пронску, где убили вместе с находившейся там его княгиней.
Избиты были все, вплоть до «отрочат, сосущих млека». О конечном разо­
рении земли Рязанской поведал суздальскому князю пронский князь
Всеволод, сам погибший вскоре при том же Батыевом разгроме.
Взяв Коломну, — рассказывает дальше Рязанская летопись, — тата­
ры направились к Владимиру, где великий князь оставил своего сына.
Зарисовки отдельных моментов (татары показывают осажденным за­
хваченного ими молодого княжича Владимира Юрьевича, замученного,
больного — «бе бо уныл лицем»); постепенный рост осадных сооружений
вокруг города, картины ужасных приступов, после которых круг обороны
становился все Уже и Уже; изображение подлинно печальной гибели дру­
жины, всего княжеского семейства, владыки, горожан, общего разграбле­
ния, — сделаны сжато и реалистично.
Пространное повествование об осаде Владимира не отличается рито­
рическими украсами, лишено общих воинских формул, но сильно реаль­


80

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ностью изображения происшедшего разгрома. Свежесть изложения свиде­
тельствует о близости автора к событиям. Трагические моменты вызывают
у него размышления покаянного, поучительного характера. Отметив, что
город Владимир был взят «до обеда», автор переходит к горестному рас­
суждению о происшедшем, основываясь на материале пророков, Псалты­
ри. Основная тема таких размышлений не раз повторяется в летописи с
XI в.: согрешили, потому казнимы.
Повесть о Батыевом приходе в Рязанском своде XIII в. продолжа­
лась повествованием о геройской обороне Козельска, жители которого от­
казались сдаваться; «аще князь нам млад есть, но положим живот свой
за нь». Татары разбили стены, взошли на вал, но тут все граждане вы­
шли из города, взялись за ножи, вступили в отчаянную схватку, убили
«четыре тысячи татар», но и сами все погибли. Княжич Василий пропал
без вести, говорят — утонул в крови, «понеже бо млад бе». Батый пре­
дал город уничтожению, но татары с тех пор «не смели» называть Ко­
зельска его именем, а прозвали «град злый», так как стояли под ним
семь недель. Батый с уроном вернулся «в Половецкую землю».
Следы устного древнего предания здесь несомненны. Прежде всего,
рассказ проникнут оптимизмом, столь присущим народной поэзии: трудно
было замкнуться в трагических рамках суздальского погрома, чувствова­
лась необходимость показать хотя бы частично поражение врага. Любо­
пытно указание, что Батый ушел в «Половецкую» землю: за степью еще
не успело закрепиться название татарской, она еще хранила привычное
прозвище. Это лишний раз подчеркивает давность сложившегося расска­
за. Бой ножами напоминает «засапожники» дружины Ярослава Всеволо­
довича, которая сражалась, «звонячи в прадеднюю славу». Обычная фор­
мула воинских повестей — от сильного боя «текут реки крови» — дана
здесь в оригинальном преломлении: в потоках крови утонул отрок Василий.
Рассказов о нашествии Батыя ходило много. Одни были строго
фактичны, другие насыщены средневековой мистикой, порожденной ужа­
сами переживаемого, третьи излагали события в поэтическом претворе­
нии. Слагались, несомненно, песни, попадавшие в разрушенном виде в
воинскую повесть. На всем этом комплексе официальных реляций, пре­
даний, передач очевидцев создавалось тогдашнее историческое повество­
вание.
★

От рязанского творчества сохранилось произведение, носящее обыч­
но название Повесть о приходе Батыевой рати на Рязань.
Написанная вскоре после события 1237 г. Повесть не дошла в пер­
воначальном виде. Текст ее находится в поздних летописных сводах и
сборниках не старше XVI в. Повесть состоит здесь из разнообразных
частей, разновременных по композиции, принадлежавших разным авто­
рам. Основную часть ее составляет рассказ о нашествии татар на Рязан­
скую землю и о судьбе рязанской княжеской семьи. Составленный на
основе устных и книжных источников, этот рассказ облечен в форму
воинской повести, распространенной песенными вставками героического и
новеллистического характера.
Изложение этой центральной части начинается романическим эпизо­
дом, изображающим смерть молодого рязанского князя Федора Юрьеви­
ча и его жены Евпраксии. «Нечестивому», «безбожному», «льстивому и
немилосердому» царю Батыю, который не довольствуется дарами, но «пореваем в похоти плоти своея», по наущению вельможи рязанского, пре-


4. Икона «Спас» из села Кривого, конец XIV в.


5. Икона князей Бориса и Глеба
(Успенский собор в Москве), середина XIV в.


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

81

дателя, требует себе на ложе красавицу-княгиню Евпраксию, противопо­
ставлен юный князь, с достоинством защищающий свою жену: «Не при­
стойно нам водить своих жен на блуд к нечестивому царю; одолеешь,
так начнешь владеть женами». Батый разъярился, приказал убить Фе­
дора, а тело бросить зверям и птицам. Перебито было все посольство.
Спасся только «пестун» князя, Аполоница. Он сохранил тело князя и уве­
домил Евпраксию о смерти мужа. Юная княгиня с малолетним сыном,
услышав «смертоносные глаголы и горести исполнены», бросилась «из
превысокого терема» и убилась на смерть—«заразися до смерти». Впо­
следствии легенда отсюда вывела название «Зарайск», присвоенное селе­
нию. которое выросло около храма Николы.
Эта часть Повести скомпанована на основании книжных и устных
источников. Роль дядьки Аполоницы, скорбящего о небрегомом теле, бе­
режно его охраняющего, походит на роль поповича Адриана и снова
возвращает к поведению Кузьмища Киянина при убийстве Андрея Боголюбского. В гордом ответе Федора, нашептывании царю о красоте жены
героя, самом имени Евпраксии, ее самоубийстве при вести о гибели мужа
исследователями не раз отмечались прямые воздействия народных эпиче­
ских песен.
Продолжение ведется в тоне воинской повести. Едва отдохнув от
плача, Юрий Ингваревич начинает собирать войско. «Учредив полки», он
«мужественно» зовет их в бой: «Лутче нам смертию живота купити, не­
жели в поганой воли быти». Это обращение перекликается с призывом
князя Игоря к дружине: «луцежь бы потяту быти, неже полонену быти».
Князь предлагает «испить чашу смертную» за родину. Этот образ смерти
в бою служит как бы лейтмотивом во всех воинских картинах повести о
разорении Рязани. С его помощью автор выразительно передает идею ра­
венства всех перед смертью («и многия князи местный, и воеводы крепкия, и воинства удальцы и резвецы, узорочье и воспитание Рязанския,
вси равно умроша и едину чашу смертную испиша», князья «испиша
чашу смертную с своею братьею ровно» и т. д.). Юрий ведет полки про­
тив Батыя, встречается с ним «близ предел рязанских». Сражались с
неравными силами, что выражено библейской формулой — «един бьяшеся
с тысящею, а два со тьмою». При виде гибели брата Давида Юрий вос­
клицает: «О братия моя милая и дружина ласкова! узорочие и воспита­
ние рязанское! мужайтеся и крепитеся! Князь Давид, брат наш, преж
нас чашу испил, а мы ли сея чаши не пьем»? Удальцы и резвецы «преседоша с коней на кони», бились столь «крепко и нещадно», что «силь­
ные полки Батыевы смятошася», дивясь их крепости «и мужеству, рязан­
скому господству». Едва одолели татары, защитники все «едину чашу
смертную испиша». Только Олег Ингваревич, еле живой от ран, был взят
в плен. Батый ужаснулся, видя, сколько татар побито, начал «без мило­
сти» опустошать Рязанскую землю: кровь текла, «аки река сильная».
Летописи не говорят об этой предварительной сече: Юрий считает­
ся убитым при осаде столицы. О битве не упоминают и мусульманские
писатели. Историк Рязанского княжества (Д. И. Иловайский) не думает,
чтобы произошло такое крупное столкновение до взятия Рязани: могли
происходить только сшибки с передовыми отрядами. Рассказ «Повести» в
данном месте казался ему «изобилующим поэтическими подробностями».
Рассказ о предварительном бое, очевидно, создан с целью прославления
«рязанского узорочия». Изложение, построенное в тоне воинской повести,
выполнено в высшей степени художественно.
Общее течение повествования продолжает усиливать нарастание тра6 История русской литературы^ т. II


82

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

гизма; следует вставка о пленном князе Олеге Ингваревиче. Батый,
видя красивого юношу изнемогающим от ран, велел его излечить, дабы
«на свою прелесть возвратити». Но Олег «укорил» царя, «нарек его без­
божна и врага хрестьянска». Царь приказал разрезать его на мелкие
части. Дальше снова встречается использование народно-поэтического мо­
тива, основанного на неожиданном увлечении татарского царя русским
удальцом. Предложение поступить к царю на службу, гордый (иногда —
хитрый) отказ находится и в старинах о Михаиле Даниловиче, Василии
Игнатьевиче. Особенно полно разработан мотив этот позже в книжном
Сказании о Мамаевом побоище, где вставлен эпизод о молодом после
Захарии Тютрине, ставшем героем сказки о Мамае безбожном.
Далее следует описание конечного разорения земли Рязанской. Все
погибло; великую княгиню с прочими женами «иссекли» в церкви, «на­
рочитое богатство рязанское, киевское, черниговское» разграблено. Неко­
му плакать — ни отцу с матерью о детях, ни брату о брате, ни «ближ­
нему роду»: «вси вкупе мертвы лежаша». Указанием, что Батый двинул­
ся дальше, на Суздаль и Владимир, кончается первая половина этой ча­
сти Повести.
Этот рассказ «о мужестве рязанском», выполненный в тоне героиче­
ской воинской повести, основан на устных преданиях и песнях, оставив­
ших и в книжной передаче отчетливые следы. «Дружина ласкова», «резвецы» и «удальцы», «узорочье и воспитание рязанское», битва — пир, где
воины пьют «чашу смертную», где они бьются «крепко и нещадно, яко
и земли постонати», — все эти мотивы сближают повесть о разорении
Рязани с героическим народным эпосом. Стиль старой летописной воин­
ской повести подсказал автору такие образы, как «сеча зла и ужасна»,
Батый идет «в силе велице и тяжце», «един бьяшеся с тысящею, а два
со тьмою» и т. д.
Полный трагизма рассказ о разорении Рязанской земли с художе­
ственным тактом прерывается героическим эпизодом, основанным на бод­
рящем, освежающем роднике народной поэзии: следует описание подвига
народного богатыря Евпатия Коловрата.
Некто от рязанских «вельмож», Евпатий Коловрат, случайно ока­
зался в Чернигове, сопутствуя одному из рязанской «братии», князю
Ингварю Игоревичу. Этим оба они спаслись от гибели. Вернувшись в
Рязанскую землю, видя ее «пусту», Евпатий, «бе бо храбр зело», рас­
палился в сердце. Собрав из оставшихся в живых дружину, тысячу семь­
сот бойцов, он погнался за «безбожным» Батыем, настиг его в Суздаль­
ской земле. Внезапно напал на станы татарские, стал бить-рубить без ми­
лости, так что татары «стояша яко пьяны». Оружие тупилось в руках
его, он хватал татарское, проезжал по полкам, продолжая рубиться. Та­
тарам казалось, «яко мертви воссташа». Даже сам царь «побоялся».
Едва поймали из дружины Евпатиевой пятерых раненых, привели к Ба­
тыю. Тот спросил их: «Коея веры есте и коея земли?» Те ответили, что
посланы от князя Ингваря «тебя сильна царя почтити и честно проводити и честь тебе воздати; да не подиви, царю, не успевати наливати
чашу на великую силу — рать татарскую». Царь подивился их мудрому
ответу, а против Евпатия выслал Хостоврула, похвалившегося доставить
русского удальца живым. Сеча возобновилась. Евпатий, «исполин силою»,
рассек Хостоврула до седла, «многих тут нарочитых богатырей Батыевых
побил». Тогда татары стали бить по Евпатию из метательных орудий.
Только тут «едва одолеша» его. Тело принесли к Батыю, который в при­
сутствии всей свиты, «мурз, князей», изумлялся мужеству и крепости ря-


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

83

занской. Вельможи соглашались: «во многих землях, на многих бранях
бывали, а таких удальцов и резвецов не видали». Посмотрев на Евпатия,
Батый промолвил: «Гораздо еси меня поскепал малою своею дружиною,
да многих богатырей сильной орды побил еси». Если бы у меня был та­
кой слуга, «держал бых его против сердца своего». Царь отпустил остав­
шуюся Евпатиеву дружину, отдав им тело господина.
Песенная основа вставки — несомненна. На это указывают сохранив­
шиеся созвучия некоторых предложений, наличность эпических мотивов.
Таковы: бой малой дружины с несметной силой татарской, обращение —
«коея веры есте и коея земли», соответствующее: «коей орды да ты коей
земли»; удивление царя умным ответам русских, обещающих «честно»
проводить царя, рассечение богатыря на полы, представление Евпатия
богатырем, сожаление Батыя, что нет у него такого на службе. Слово
«богатырь» применено здесь только к татарам, у русских другие прозви­
ща. Эти удальцы и резвецы кажутся татарам людьми «крылатыми»,
вроде Тугарина, иссеченными, вновь восставшими на бой. Песня взяла за
основание, может быть, на самом деле имевшую место какую-нибудь по­
бедоносную стычку с татарами, но разрешить ее в тоне, например, полной
разделки Ильи Муромца с Калином царем время не пришло. Нужно было
осознать превосходство русской силы над татарами, но для этого ужасы
первой поры татарщины отнюдь не давали материала. Все же песни, по­
добные песне о Евпатии Коловрате, вносили некоторое утешение в печаль­
ную действительность. На этой точке зрения стоял автор Повести, сде­
лав вставку именно здесь, так как продолжение будет более печальным.
В Рязань приехал князь Ингварь, гостивший в Чернигове у Ми­
хаила Всеволодовича. Об отсутствии князя уже было сказано в начале
рассказа о Коловрате. Это лишний раз подчеркивает, что предыдущий
эпизод вставлен.
Когда князь увидал родную землю опустошенной, тела родственни­
ков неприбранными, казну разграбленной, от скорби испустил вопль.
Описывается разбор трупов, похороны: в городе не было звона, вместо
него «рыдание и плач». Затем Ингварь поехал на место сечи, где лежали
его братья, «князи местные», бояре, воеводы. Увидя побитых, «лежаще
на земле пусте, на траве ковыле, снегом и ледом померзше, никим же
брегомы, точию от зверей телеса их снедаемы и от множества птиц растерзаемы: вси убо купно лежаще мертвии, едину чашу смертную пиша»,
князь горько плакал, «жалостные словеса проглашаше». Тела частью пе­
ренесли в Рязань, частью похоронили на месте. Ингварь посетил то место
на реке Воронеже, где погиб князь Федор. Повесть оканчивается снова
повторяющимся указанием на смерть Евпраксии с малолетним сыном.
В Повести чувствуется древняя основа, сказывающаяся в приемах
изложения, лексике, оборотах. Подобно Слову о полку Игореве, автор не
дорисовывает начатых картин, но делает отступления, после которых воз­
вращается к прерванному повествованию. Таковы, например, вставки об
Олеге, Евпатии Коловрате.
На раннее время написания Повести указывает ее начало, схожее с
помещенным в Новгородской I летописи; заимствование из жития Анд­
рея Боголюбского (тело Федора Батый «повеле поврещи» зверям и
птицам); сравнение битвы с пиром («испить чашу»), отсутствие формул
поздних воинских повестей, применение названия «богатырь» к татарам,
а не к русским, изображение побитых князей, лежащими «на траве ко­
выле», общий героический тон.
По своим художественным достоинствам Повесть принадлежит к наи­
6*


84

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

более выдающимся памятникам русской литературы. После Слова о пол­
ку Игореве она может считаться первым произведением, где так живо­
писно обрисована средневековая рыцарская доблесть князей, дружины и
горожан, так отчетливо выражено стремление защищать родную землю,
не щадя жизни. Героический пафос изложения искусно соединен в ней
с глубоким задушевным лиризмом.
Повесть о приходе Батыевой рати на Рязань в этом древнейшем
виде, который можно восстановить только предположительно, в рукопис­
ной традиции не сохранилась. Позднейшие редакторы украшали ее в сти­
ле исторической повести московского периода. Воинский сюжет подвергся
значительному оцерковливанию, и в этом основное отличие сохранившей­
ся редакции повести от Слова о полку Игореве. Религиозной чувствитель­
ностью окрашены молитвенные обращения князя перед битвой, когда он,
«воздев руце на небо, со слезами» молится о помощи; увещание дружины
постоять «за святыя божия церкви и за веру крестьянскую», потерпеть
от бога «злая», т. е. нашествие Батыя; объяснение этого нашествия на­
казанием за грехи; такие стилистические элементы, как сравнение убитого
князя Олега Игоревича со Стефаном «страстоположником», лирические
размышления на тему — «противу гневу божию кто постоит», и т. д.
Акад. А. С. Орловым указаны основания, позволяющие думать, что око­
ло второй половины XV в. Повесть испытала влияние повести Искандера
о взятии Царьграда турками в 1453 г. В ней встречается весьма редкое в
памятниках слово «санчакбей» — в Повести Батый послал «по мурзы и
по князи и по санчакбей»; одинаково говорится, что войско врагов «пременяшеся», а противники сражаются бессменно; Евпатий и цесарь Кон­
стантин рисуются как «исполины силою». Когда Ингварь «лежаше на
земле, яко мертв, и едва отольяша его и носяша по ветру, и едва отходи
душа его в нем». Цесарь Константин, услыхав о зловещем знамении —
«отшествии света из Великой церкви», «паде на землю, яко мертв, и
бысть безгласен на мног час, едва отольяше его ароматными водами».
Как Ингварь целует принесенную голову Олега, так поступает Магомет с
головой цесаря.
В одной из поздних редакций Повести (сохранилась в рукописи
XVI в.) обычное повествование перебито вставкой: «Плачи князя Ингваря Игоревича о братии, побиенных от нечестивого царя Батыя». Уви­
дав «воспитание и узорочье рязанское» лежащим на «земли пусте», Инг­
варь начинает причеть: «О милая моя государя братья! како успе, жи­
воте мой драгий...» Весь плач является буквальным сколком с плача кня­
гини Евдокии из жития великого князя Дмитрия Ивановича (Донского).
Разница лишь в конце, переданном в плаче Ингваря иначе: «О земля,
земля, о дубравы, поплачите со мною! Како нареку день той или воспишу его, в он же погибе толико государей и многое узорочье рязанское,
храбрых удальцов, ни един же от них не возвратися вспять, но вси рав­
но умроша и едину чашу смертную испиша, се бо в горести душа моея
язык мой связаетца, уста загражаютца, гортань премолкает, смысл изменяетца, зрак опусмевает, крепость изнемогает». Далее следует характе­
ристика князей рязанского дома, внучат «Святослава Ольговича черни­
говского». Отмечена их внешняя красота, храбрость, ласковость к дру­
жине, хлебосольство, опытность в ратном деле, правдивость, честность,
благочестие, целомудрие, милосердие. Они—«половцам грозны», без ле­
ности постоянно бились с половцами за веру и отчизну, к греческим ца­
рям имели великую любовь, высоко держали «государской сан». Самый
конец обычен для всех редакций повести: вокняжение Ингваря, обновле­


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

85

ние земли Рязанской. Если «половцы» здесь не риторическое украшение,
то вставку можно считать древней по происхождению, близкой по вре­
мени к первоначальному изводу.
В сборниках Повесть о приходе Батыевой рати на Рязань большею
частью находится в соединении с легендарным сказанием «О приходе чу­
дотворного Николина образа Зарайского, иже бе из Корсуня града, в
пределы Рязанские ко князю Феодору Георгиевичу во второе лето по
Калкском побоище». Основное содержание его передает широко распро­
страненный во многих литературных произведениях средневековья мотив
перенесения святыни из метрополии вероисповедания в ее колонию.
Сказание начинается со вступления, помеченного 1224 г., витиевато
рассказывающего о крещении русских при Владимире; в дальнейшем оно
делится на две части. Первая часть интересна тем, что в ней сохранены
еще дотатарские представления: Евстафий с иконой Николы из Корсуня
вознамерился направиться на восток по Днепру. «Сведомые люди» ска­
зали ему, что за Днепром «жилище поганых половец». Однако Евстафий,
устрашенный многократными довольно суровыми предупреждениями Ни­
колы, решил. все-таки итти, надеясь на заступничество святого. Эта часть
кончается рассказом о торжественной встрече образа: князь Федор, по
сновидению, идет на сретение, «ужаснувшись»: Никола предрек царствие
небесное ему, его жене и сыну, а княжич еще не состоял в браке. После
встречи Федор уведомил отца своего, который пришел в сыновнюю об­
ласть с епископом Евфросином, создал там храм во имя Николы Корсун­
ского. «Не по мнозих же летех» Федор взял за себя Евпраксию, «от
царска рода», у них родился сын Иоанн, прозвищем «Постник».
Вокруг храма Николы возникло селение, впоследствии получившее
наименование Зарайска. Обычно это название производится от слова
«ряса» — неровное, полуболотистое, полувозвышенное место, поросшее
мелколесьем. В связи с ним стоят названия реки Рясы, Ряжска, Рязани.
Но для Евстафия нужно было более поэтическое объяснение имени того
места, где остался образ Николы. Он вкратце передал предание о траги­
ческой гибели семьи князя Федора, гибели, предсказанной Николой.
Когда Евпраксия уведала о смерти своего господина, бросилась вместе
с сыном «с превысокого» терема «на среду земли и заразися до смерти».
Всех их похоронили при храме, поставили три каменных креста: «и от
сея вины зовется великий чудотворец Николае Зараский, яко благовер­
ная княгини Евпраксия и с сыном со князем Иваном сами себя заразиша». Вторая часть сказания представляет типичный образец так назы­
ваемой генеалогической поэзии, когда для объяснений названий урочищ, го­
родов приводятся более или менее занимательные рассказы о лицах,
имена которых однозвучны объясняемому названию, или о разных слу­
чаях, где встречается тавтологический термин.
★

Процветание Рязани падает на княжение Олега Ивановича
(ум. 1402). После него, до окончания самостоятельности (1520), Рязань
подпадает все более и более под влияние Москвы. Однако местные тенден­
ции не гаснут: при случае литературные памятники далеко не прочь
отнестись сатирически ко всему московскому. Примером может служить
слеженная, повидимому в Рязани, повесть о нашествии царевича Арапши
(Араб-шах) в 1377 г. на Нижегородское княжество. Ее обычное летопис­
ное заглавие — «О побоище иже на Пьяне».


86

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Из Синей Орды появился царевич Арапша, двинулся на ниже­
городские пределы. По просьбе Дмитрия Константиновича, своего тестя,
Дмитрий московский отправил помощь «в силе тяжце». Арапшу не
нашли, Дмитрий вернулся, оставив войско. Дальнейшие события сложи­
лись для москвичей неудачно. Лучший текст повести читается в Нов­
городской IV летописи. Точно исчисляется, какую «рать» Москва оста­
вила в Нижнем: владимирскую, переяславскую, юрьевскую, муромскую,
ярославскую. Дмитрий Константинович прибавил свою под начальством
сына Ивана и воеводы Семена Михайловича. Многочисленное войско оста­
новилось на реке Пьяне. Получились ложные вести, что царевич далеко,
на «Волчьей воде». Воеводы «оплошашася», начали вести себя небрежно,
доспехи свалили на телеги, засунули в «сумы», сулиц на древка не наса­
дили, щитов, копий не приготовили. Сами разъезжали повсюду, спустя
с плеч одежду, расстегнув петли — «аки сопрели»; стояло, в самом деле,
знойное время. Всячески веселились, «а где наехаше в зажитии мед и
пиво, испиваху до пьяна, без меры, и ездять пьяни, и по истинне за
Пьяною пьяни». Тешились охотой: «утеху себе творяще, мнящеся, яко
дома». Тем временем «поганые князи» мордовские подвели, татар поти­
хоньку. Разделившись на пять полков, враги внезапно ударили «на нашу
рать», с тыла. Разгром был полный: часть иссекли, другие потонули
в реке. Князь Иван Дмитриевич, подбежав «в оторопе» к Пьяне, кинулся
с конем и утонул. С ним погибло множество бояр, слуг, народа. «Став
на костех», татары оставили весь «грабеж и полон», пошли к Нижнему
«изгоном». Дмитрий Константинович бежал в Суздаль, жители «в судех»
по Волге к Городцу. Все было разгромлено. Повоевав Городецкие волости,
татары пожгли села, убили множество народа, угнали великий полон. На
возвратном пути взяли Переяславль-Рязанский, «сам князь Олег из рук
убежал исстрелян».
Повесть не напрасно упоминает о раненом великом князе Олеге.
Она, судя по отрицательному, насмешливому отношению к поведению
воевод многочисленной московской рати, остроумному присловью, нося­
щему характер пословицы, общему гротеску изложения, никак не могла
выйти из-под пера москвича-писателя. Не мог написать ее также суздалец: положение Дмитрия Константиновича исключало всякий элемент
сатиры. Автором ее, несомненно, надо считать рязанца, выразившего
свою антипатию к захватническим стремлениям Москвы, не забывшего
в то же время отметить, что родное княжество всегда сильно страдало
при отливе татар после набегов, пожалеть своего израненного князя.
Для большего умаления Москвы автор намеренно точно перечисляет
оставленные Дмитрием московским «рати», дает уничижительную харак­
теристику распустившихся воевод.
После Куликовской битвы, когда особое развитие получила москов­
ская воинская повесть с ее тематикой, имевшей общерусское значение,
рязанская местная литература сходит на-нет. Для XV в. можно отметить
только повесть о царевиче Мустафе, протокольно, довольно прозаично
передающую событие 1444 г., когда на Рязанскую землю приходил царе­
вич Мустафа с большою татарскою ратью, сделал много зла, увел боль­
шой полон. Повесть попрежнему проникнута антимосковскими настрое­
ниями рязанцев.
Мустафа предложил выкупить пленных, рязанцы согласились.
Вскоре, однако, Мустафа пришел вновь «с миром», прося провести
в Рязани зиму: степь осенью выгорела, зима настала жестокая, глубокий
снег, ветры, татары мерзли, лошади падали от бескормицы. Рязанцы


ЛИТЕРАТУРА РЯЗАНСКОГО КНЯЖЕСТВА

87‘

пустили их в Переяславль-Рязанский. Об этом узнал великий князь
московский Василий Темный, отправил воевод (Оболенского и Голтяева)
с дружиной. К ним присоединился отряд мордвы на «ртах» (лыжах).
Рязанцы выслали Мустафу из города; он укрепился в 10 верстах от него,
на берегу Листани, приготовился к отчаянной обороне. Нападение про­
изошло с трех сторон: с одной мордва с сулицами, рогатинами, саблями,
с другой рязанцы также на лыжах, а с третьей московские воеводы.
Татары, слабые, замерзающие, без коней, с недействующими от ветра и
мороза луками, вступили в рукопашную схватку. Бой был отчаянный.
Татары резались крепко, в плен не сдавались. В конце концов все были
перебиты, Мустафа погиб с прочими мурзами, москвичей погибло много,
был убит боярин Лыков.
Событие произошло при внуке Олега, Иване Федоровиче рязан­
ском, во время последней усобицы между Василием московским и Дмит­
рием Шемякой. Обычно полагают, что Рязань не принимала участия
в этом затруднительном моменте для Москвы, но повесть о Мустафе
этому противоречит. Слишком неожиданна любезность рязанцев к столь
недавнему насильнику Мустафе, благожелательно отображено отношение
к находящимся в крайности татарам, отмечена их отвага, геройская по­
гибель. Все это ясно указывает, что сочувствие автора не было на сто­
роне Москвы. Неизвестно, на что рассчитывал князь Иван Федорович,
но старый тон непокорного удальства и резвости рязанской снова прозву­
чал в последнем произведении этой небогатой числом памятников, но
своеобразной, яркой местной литературы.


ГЛАВА VI

Литература Суздальско-Нижегородской земли
XIV в.
Введение
з четырех удельно-княжеских «гнезд» и связанных с ними «зе­
мель», или областей, на которые распалась северо-восточная Русь
вскоре после 1237 г., видное место принадлежит земле СуздальскоНижегородской. Свой собственный культурно-исторический отпе­
чаток присущ был и ее расцвету и ее быстро начавшемуся упадку.
Суздальско-Нижегородское княжество XIV в. возникает из-под
пепла оставленных Батыем пожарищ на исконной территории северовосточной Руси, между Клязьмой, Окой и Волгой, т. е. там, куда в 1237 г.
пришелся самый сильный удар. Тем труднее было тут что-нибудь восста­
навливать; тем легче было кое-как восстановленное переоценить, ослеп­
ляясь отблеском на нем прошлого. Огромные культурно-исторические стрем­
ления при ограниченности реальных для них возможностей отличают
почти всех известных нам деятелей Суздальско-Нижегородской земли.
Так, уже родоначальник суздальско-нижегородской княжеской ветви, брат
Александра Невского, Андрей Ярославич, осторожной ордынской поли­
тике брата предпочитает бегство зачем-то за море (1252). С момента
его возвращения оттуда (1256) «в свою отчину» эта последняя впервые
и выступает в наших летописях в характерном составе из трех городов
с уездами: древнего Суздаля, Нижнего-Новгорода и Городца на Волге. Но
только при внуках Андрея, Александре и Константине Васильевичах,
Суздальско-Нижегородское княжество оформляется окончательно, в 1328 г.
соревнуясь уже с Москвой в Орде. Титул великого князя получает Иван
московский, зато стольный город великого княжения — Владимир вместе
с Поволжьем ненадолго берет себе суздальский Александр. Преемник и
брат Александра, Константин Васильевич, вынужденный уступить Влади­
мир Москве, переносит свою вотчинную столицу из Суздаля в более от­
даленный от Москвы Нижний, ознаменовывая это важное событие по­
стройкой там собора; колонизует лесные окраины своего княжества, веля,
по словам летописей, «русским людям селитися по Оке и по Волге и по
Кудьме рекам»; роднится, в противовес Москве, с литовским великим
князем Ольгердом и умирает, заслужив похвалу летописца за то, что
«честно и грозно боронил отчину от сильнее себя князей», т. е. от тех
же московских Даниловичей, с которыми, как и брат, не раз «спирался»
о Владимирском великом княжении, ища поддержки у желавших его в ве-

И


инкНвЩ»®1/1 МПР
4, ЛШЛ
МКПНЛЛТК мг$
М О И IИ '■■" “

6. Миниатюра Сийского евангелия.


к а стий г»| • л с с ел оллъд у згь (р
ЛОД>р4А/'О-?Т0Г0 Д^йвсаС^НИ

1 в

ПС

'к^д.^чм^х

Д-БЛх^^ИА^у1ум.НЧ»СОК\Д-аО

1.С-ОКА иоур ^ЛНГРОГЛХХ £ЛЬ
аАК|со®

лл»лс^Агча

О кл- £2кТк- и Нл

Ллмлк. Ар ^пстрдтигллли
Д ЛГ\ЛЛ' ^Ъ'|и.'АП остр и г и оу
1с

упя^ьприку

оу аа*хдаи_л а. сгч(Ьд^И1 га

Д ААКтр И И>-*.»Рл*Ё -

Л<-

СаИСХ^И.й.гчгПЬК гъ^снь

Дрее

длА^тр е п лъ

£ ив • е»о V*пдн-,^*

е р ьнСслаьл:

К 0 О А А. у <Д€/А УЛ | ( А х

Т'вГО'Л а» £ I АИ1С*ЫИИ< Г<р\*,Н11
Ар-й^л аьоисе^»2_к^,п<,к^^^4
ТА^’Ы- 'Т^и Г? лЧ-М «ч^МллуАА

п ель-д ош е к< ча«м

мгчло

ьа

млекелмдрс^’А

т-лг о лЧ ллцлф е 61л- ы» <Ге
• 0 ион е^нй'Ц^нтАаисл^ьв
> и\ с и »С ь Т* С М ”Ъ скгл д-р 1, <^а Ъи*
«г ОСТр 0АЛ1-\Р лъ- £• Й,. ьг
'АЛ^Л-МАбТА'аХ'^НАбуХ
л лл1'мьг1 о игА»1Ь I а то рми*
Т| р { С Т^*(ЬОЛ С/О-К ГЛ <О Д >

ГЧк\|ХдС4

*»* • :т^

г.

ал

' >*♦ ГА ГЛк А/С_» А ;.-С '-■ : Г . . 5 г /.Ц

Рлл- г & И-Аг». 2>'т«* 7
/мУ> ИН1НХ.-й>4*г ГЧ-•«•'*
;

Ха

Ь'-- *.

9

Г.К’ЛАЧН^И А*Г' М**»
а аГ*’*
ЪТО*ГП* ап '' “•
■-ХЛС-’
'

Л ‘А* <* £'

♦ П" ‘

ъ

.■:-_С_аъ 4." ^4

-ирЦА

:*ц а.' г^.’д-’А

’

1г

Х7»* 1 ; Аман.

. <г

и

н оч/п

€‘.’а1с.

^Даах- -;и-

ч 1

ДЛ

-5. > »* ? ч <

ц г

А

' С о Г, ’ Г.^ п
И ? АЛЛЬ ЛА Ц а
1^

'

г

г »

р-| (.ину?

*7

-ч ’«• 1-Г а ■'.'*
-

<Г

Н^ПАЛААП^-^иНЛ’

Ц* МЬ 1у£ П(аС<С*л^А^ ,.»Х

’

^оуахл*ь4

умл

. :.Ч **и. 14Г1ИГИ

п । исАНАроа^гч 4лг^| река!’
И«*’*** • с й>0 й* И 04 ч г\ к т.. <ьх -

та

Пг - » СП п А

и х(_- Д’уА'Ь»*’"
*А?ЧОГОГ(Ги
М'ЧКЛ' ?СЧ*ЪС^ии

чь-с-£д с адереичслА&Аи -

’

СЛ |>

’ДГ 0 р *4Iе п в ЛД.ь Н Ь ИО АМ

С

Того А-Ь АА1^рч

»

и

^еазд ор
р кге ь ^гл^/гби
[горХАвае^ерпп

и» И

4*

Г глЛ1 ГЭ«Г--г» Г-* % - / ЬТ.1 г Г6|
5е ’ .
.
х-

'4/ *- ъ. > С р А Ч < I 4*> \ ‘ >уг. •

Г*

;

(| X К С Аги К |9Л 7 .Л|\ О А Г-Ойи
V ।

й {г н кг/< .ул-Г| и ш:?

.м< 'АгИ^ИУИ

их ' К ”

.X Б к

^ПрИ^ПГ^
.' ид е к п :

7. Лаврентьевская летопись, 1377 г. Запись писца — начало.

'*•


а Л30^н 1д0<и^уТй ^-^14^^111 4Н ц
п£7<Г^(г ?^2ги Тэ^С'ттг^ ^х

СЯАЛ КШ-'г/ъ,

1Ш£Р Сипо^с^^ * С/Пе

--- ^У‘Я'™''^*ч

СТЛАЛА

8. Лаврентьевская летопись, 1377 г. Запись писца — окончание.


дМНМ-ри- Т'ЪМЬИГЛАД'ЬЕЪ

•• НЛ^ИЛЛПГСрВВСгЛИИ-л црм мангдоньчсл илгодпи
КЛД^ИЬЦГО'М КАИОГЦТЬО!^

>А1 ивТАМАГГр'б гнръжъжонъ:.
прИшНТВН^ИП|ППЛО|
шД^ГТВ^ТЛГОКА:1'«МО

^лАд:Али*ни,шгто
1 Чддкрь ммоядгцворпшА'
ППЛ$Д ЬЖШЛТВМЛ 1Т11 ГА
В П И стопе ША-А А

^нивгxпдтьиftoul7',•■••
’ п£ ако

аъ м крл г;ъ в к г» д V въ

X, ктдмтнмьгрл ■■■
(Ц) сльпгшоцлл1Д д й'ЬлладХ
ТДТ ЬПЛА ЛД4|ЛЫ'КАП0ЛО1р

'Ё?

Х'ММИ ГЛОВНИНИНТОЕГ
IЪ Л П |Д I л О В К» Ц1 П ЛЛ Ъ • А *
ММГШПВ^уАГШГАИ Н|А

Ь’МИ^’Ьколяор/пдо нано

ЛНТГШСП Ь1ЛкрТ£ «НА­
ППОЙ Ы11 И ИИЛЛ ЫЛОБ 6
СЪП П САШ V МПКЛГ'ЬЦрПр!
ПЛАГИН-ИН ЕЛТ'М^'ЬЫГГА .

ВХЬШГ НКЛтО|ДАЦНГ1
ЛЛМОГ'НМ'ЬМфПН Др^ГЪ!

МЬП»КАХ>АМ1ШМЬ нпле
1КА « И КМЬ • X « Й ЫТ В И Н;
мьж гнгртмнимъи

- ГГМрША СШК$ТПК0|4К

И УГО ДОВОДИ П а ИД и 11X06'1

1АсП1ТИМЪТЧЪ1Х'Ь-прАА
ынтаитпоаХдАипгА ул»
В1КОЛЛ1ПВЛЦПДГА-ЛЛг1

КННРМИрМО М’ЫГА И икрл (

Л?еК"АШЬ«О 1О|1Ц ИПВ'БВ1|Т^|

^И’ЫГА-ГОО ртн ГА ПАНИНА,'.

пн^гмодостонмнирлсн

Н4^ИЯМ'6ШГ<ИХ'ЪЛПС^

«яовцп ршшбпре<цюд

рДГОПЛ'ЬГА НАШИМ ХЯ'*П
ПрПУМТЬ ННИ|1рйЪЫ1

ПИ'ОЛбйОАЮБЬЦИи)
^«рА^МИЦИЖОН’ГВОрЬЦИН

ш ородоололь гл пко^ыо

'й|ИМИА ппсцИ'МДрбЯЫ!
цр И рр И и 1ИЛН-ТИ УЧ.

шмм п

илмг и га • |Н кг

СЛОВИ ГД-СО УГНАЛИ
? .Ц11 И (То У к мн л. и м ь

НО КАК|МЬ$ нлого^т н

ск’лг^гнодрбЗын^'ьсл)

и>|тгор^’ х’ь.тг нша|Ц1И

БрЛ^ННК’Ь- ЫОНИОИ’М

/Ь ГЛ 1)41 У ни к о ГИТ» НА И-

^гньбЛллимдоЕЛН^г

9. Временник Георгия Амартола, рукопись конца XIII в.


ЛИТЕРАТУРА СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЙ ЗЕМЛИ

89

ликие князья новгородцев. Оживление волжской торговли в первой поло­
вине XIV в. придало новой столице Константина характер крупного
торгового города с международным товарообменом, посредника между
Ордой и Новгородом, чем и объясняются прочные симпатии новгородцев
к Константину и его потомству. Оно состояло из трех сыновей — Андрея,
Дмитрия и Бориса, — с деятельностью которых совпадает и полный рас­
цвет и окончательный упадок их общей вотчины. Продолжающееся сорев­
нование с Москвой дважды увенчивалось для Дмитрия Константиновича
кратковременным успехом, — ханский ярлык великое княжение закреплял
за ним, — но дважды же Дмитрий Константинович был вынужден сам
уступить Владимир своему более сильному сопернику.
Нижний-Новгород, один из крупнейших городов северо-востока, став
стольным княжеским городом, начинает обстраиваться. В 1350 г. князь
Константин Васильевич заново отстраивает каменный собор Спаса-Пре­
ображения, построенный первоначально в 1225 г.; видимо, это была пере­
стройка здания на старом основании. Для своего храма Константин вывез
из Суздаля икону Спаса. Собор имел «двери, дивно устроенные медью
золоченою», явно напоминающие замечательные медные двери Суздаль­
ского собора и, может быть, уцелевшие от старого собора; двери этой
техники производились на Руси, подобные же двери, по заказу новгород­
ского архиепископа Василия, были сделаны русским мастером из Устюга
Великого. Позднее епископ Дионисий прислал копию цареградской иконы
Одигитрии. Так нижегородский собор наполнялся замечательными произ­
ведениями русского и византийского искусства. Рассказ о его сожжении
татарами (1378) упоминает, что в пожаре погибли и иконы, и медные
врата, и «дно чудное», т. е. устроенный с особым искусством пол храма;
можно думать, что и в этом отношении собор князя Константина подра­
жал владимирским постройкам XII в. с их драгоценными медными или
майоликовыми полами.
Второй сын князя Константина, Дмитрий, в 1371 г. построил вне
города, «на Бечеве», т. е. на берегу Оки, каменную церковь Николы.
О характере этой постройки мы ничего не знаем. В это же время было
начато строительство каменного нижегородского кремля; в 60-х годах
князь Борис Константинович «повеле ров копать, где быть каменной стене
и башням», а в 1374 г. князь Дмитрий «повеле делать каменную стену, и
зачаты Дмитриевские ворота». Однако вскоре с подчинением НижнегоНовгорода Москве это оживление строительной деятельности оборвалось.
То мирные, то враждебные отношения с Москвой вовлекали к участию в них
русскую церковь в лице московского митрополита.
Поздние источники сообщают о постройке митрополитом Алексеем
церкви в нижегородском Благовещенском монастыре под городом; она также
не сохранилась до нас, но самый этот факт указывает на возможность
московского влияния в искусстве Нижнего-Новгорода XIV в., скрещивав­
шегося здесь с непосредственными художественными традициями влади­
миро-суздальского искусства.
С Нижним-Новгородом связано также начало деятельности одного
из виднейших церковных деятелей — архимандрита нижегородского Печер­
ского монастыря, а затем суздальского епископа и русского митрополита —
Дионисия. По его благословению монах Лаврентий написал для князя
Дмитрия Константиновича летопись; сам Дионисий был не только заме­
чательно образованным человеком, но проявлял большой интерес и к ис­
кусству. Летопись сохранила нам отрывочные сведения об этой стороне
его деятельности. Так, известно, что из своей первой поездки в Царьград


90

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

он прислал с «философом Малахией» две копии иконы Одигитрии для
суздальского и нижегородского соборов; в суздальский же собор им был
принесен замечательный памятник прикладного искусства — «пречудный
ковчег» со «страстями христовыми», который Дионисий «премногою ценою
искупив и многою верою и любовью приобрете» в Царьграде.
Этот интерес к произведениям византийского искусства связан
с усилением на Руси византийского церковного и художественного влия­
ния в XIV в. Епифаний Премудрый в своем письме Кириллу Белозер­
скому (ок. 1413 г.) сообщает, что знаменитый греческий живописец Фео­
фан работал над росписью храмов и в Нижнем. На ряду с ним, летопись
называет и русского живописца-нижегородца, старца Прохора из волжского
Городища. Это дает повод думать, что в XIV в. и в области живописи
Нижний-Новгород не отставал от Москвы. Местные мастера получали
общерусское признание и вместе с московскими и греческими мастерами
работали над украшением храмов Москвы.

Лаврентьевская летопись
С именем суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константино­
вича связан летописный свод, составленный для него в 1377 г. по пору­
чению епископа Дионисия мнихом Лаврентием и являющийся древнейшим
из всех сохранившихся и бесспорно датируемых списков русской летописи.
Добытые исследованиями акад. А. А. Шахматова 1 и М. Д. Приселкова2 бесспорные выводы сводятся к признанию переписанного Лав­
рентием памятника за тожественный с протографом Троицкой летописи
великокняжеский Летописец 1305 г., между Лаврентьевским списком кото­
рого и тем, что Лаврентий списывал (т. е. этим самым сводом 1305 г.),
никаких промежуточных этапов летописания не было. Следовательно, все
то в списке Лаврентия, что по каким бы то ни было соображениям воз­
вести к своду 1305 г. оказалось бы невозможно, надо без колебаний
приписать ему самому. Работа мниха Лаврентия над его летописным
источником отчетливо характеризуется анализом рассказа о татарском на­
шествии 1237 г.
Рассказ Лаврентьевской летописи под 1237—1239 гг., начинаясь
с описания рязанских событий, касаясь Коломны и Москвы, живо и по­
дробно рисует затем осаду и взятие Владимира, упоминая попутно о взя­
тии Суздаля; ведет затем нас на Сить, где стали станом Юрий Всеволо­
дович и Василько ростовский и куда приносят Юрию весть о гибели
Владимира, которую он оплакивает; кратко говорится затем о победе
татар и убиении Юрия; с подробностями ростовского происхождения изо­
бражается далее кончина Василька; говорится о погребении Юрия и все
заканчивается его похвалой.
Старшая версия рассказа об этих событиях читалась в Троицкой
летописи, текст которой восстанавливается по Воскресенской. Эта старшая
версия содержалась и в летописном источнике, который переделывал мних
Лаврентий. Весь рассказ в целом, как он выглядел в Троицкой летописи,
рисуется в следующем виде.
Более подробный, чем в Лаврентьевской летописи, пеоесказ рязан­
ских событий и связанных с ними (а не с Юрием владимирским) собы1 Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. Л., 1938 г., стр. 9.
2 Летописание XIV века. Сборник статей по русской истории, поев. С. Ф. Плато­
нову, 1922. — Его же. Лаврентьевская летопись. Ученые записки ЛГУ, № 32, серия
исторических наук, вып. 2, 1939.


ЛИТЕРАТУРА СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЙ ЗЕМЛИ

91

тий б Коломне, сменялся, как в Лаврентьевской, описанием осады и взя­
тия Владимира с мелкими, но существенными от нее отличиями; после
общего с Лаврентьевской указания на исход 6745 г., рассказ непосред­
ственно переходил к отсутствующему в Лаврентьевской летописи эпизоду
с Дорожем, послом князя Юрия, отправленным разведать местонахожде­
ние татар, к выдержанной в тоне воинских повестей картине битвы на
Сити, с кратким упоминанием об убиении Юрия, и с подробным изображёнием кончины Василька; церковный элемент ограничивался тремя мо­
литвами Василька с привнесениями в них стиля причитаний; «похвала»
Васильку перечисляла затем его мирские достоинства; «похвалы» Юрию
не было; рассказ заканчивался перечнем князей, во главе с Ярославом,
спасшихся от татар, «молитвами святыя богородица». Первоначальность
этой восстановленной редакции рассказа о Батыевой рати в Троицкой
летописи, а, следовательно, в Летописце 1305 г., сравнительно с близкой
к ней, но более распространенной редакцией в Лаврентьевской, не подле­
жит сомнению. Все распространения, сокращения или замены в Лавренть­
евской сравнительно с тем, что читалось о Батыевой рати в Летописце
1305 г., могли быть сделаны только тем, кто этот Летописец в 1377 г.
собственноручно переписывал, т. е. мнихом Лаврентием. Его авторский
вклад в рассказ о Батыевой рати теперь может быть, следовательно,
легко обнаружен.
★

Свой труд над текстом протографа мних Лаврентий начал с про­
пуска той обличительной тирады о небратолюбии князей, которая чита­
лась, несомненно, в Летописце 1305 г. и, восходя к рязанскому своду,
направлена была против князя Юрия Всеволодовича (см. гл. V «Лите­
ратура Рязанского княжества XIII—XIV вв.», стр. 76).
В Лаврентьевской летописи весь рязанский эпизод сокращен, но при
этом так, что ни переговоры рязанцев с Юрием Всеволодовичем, ни его
отказ им в помощи даже не упомянуты; нет и вызванной всем этим
грозной тирады. Нет, кроме того, упоминания о татарских послах к Юрию
во Владимир; отбросив его вместе со всем остальным во вступительном
эпизоде о Рязани, Лаврентий учел, однако же, это упоминание ниже: им
начинается та «похвала» Юрию, на которой заканчивается в Лаврентьев­
ской летописи весь рассказ о Батыевой рати и которой не было в Троиц­
кой и в Летописце 1305 г. Вот это-то собственное послесловие к расска­
зу в целом Лаврентий и начинает с опущенной в начале детали прото­
графа. «Бяхуть бо преже прислали послы свое злии ти кровопийци, ре­
куще: мирися с нами; он же (Юрий) того не хотяше, яко же пророк
глаголеть: брань славна лучше есть мира студна». Деталь о татарских
послах из осудительного для Юрия Всеволодовича контекста (в прото­
графе) перенесена, таким образом, Лаврентием в свой собственный кон­
текст хвалебный. Понятным только для современников полемизмом про­
никнута поэтому вся - «похвала» в целом. У русских летописцев издавна
было в обычае полемизировать с тем, что выпускалось из протографа при
переписке. Вспомним полемику киевского летописца о месте крещения
Владимира. Так же точно и в данном случае «похвала» Юрию мниха
Лаврентия полемизирует с пропущенной, при переписке протографа, гнев­
ной инвективой рязанца. Обвинению там князя Юрия в небратолюбии
«похвала» с первых же слов противополагает нечто прямо обратное: «се
бо чюдный князь Юрьи потщася божья заповеди хранити... поминая
слово господне, еже рече: о семь познають вы вси человеци, яко мои уче-


92

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1223-1370)

ници есте, аще любите друг друга». Что «похвала» Юрию вообще не
некролог, написанный после его смерти тотчас, а литературный памятник
с большой перспективой в прошлое, — видно сразу же из его литератур­
ных источников. Она вся как бы соткана из выборок в предшествующем
тексте той же Лаврентьевской летописи. Основой послужила читающаяся
там под 1125 г. «похвала» Владимиру Мономаху, расширенная выписка­
ми из статей об отце Юрия — князе Всеволоде и его дяде — Андрее
Боголюбском.
Мозаичный подбор применимых к Юрию летописных данных о его
предках: отце Всеволоде, дяде Андрее и прадеде Владимире Мономахе,
в ответ при этом на опущенную в начале отрицательную его характери­
стику из переписывавшегося протографа, — литературный прием, во вся­
ком случае, не современника. Задачу исторической реабилитации совре­
менник выполнил бы, конечно, иначе. Только у биографа из другой эпохи
могло оказаться в распоряжении так мало подлинных фактов о реабилити­
руемом лице. Из всей «похвалы» ведь только вставку о строительной дея­
тельности Юрия можно признать за конкретный признак данного исто­
рического лица, да и то слова «грады многы постави» имеют в виду не
столько факты, сколько далеко отстоящую от них, по времени возникно­
вения, легенду. 1 А все остальное — просто перенесенные на Юрия от­
влеченные признаки чужих книжных характеристик. И замечательно, что
прием этот у Лаврентия «похвалой» не ограничивается; он распростра­
няется и на весь предшествующий рассказ о самом нашествии. Кое-что,
впрочем, в него внесли из той же летописи еще до Лаврентия предыду­
щие редакторы этого рассказа.
Большую часть приурочений выборок из рассказов о половецких на­
бегах к событиям 1237 г. есть все основания приписать самому Лаврен­
тию; даже авторское послесловие, заканчивавшее когда-то собою пове­
ствование о набеге 1093 г. Начального Киевского свода («Се бо аз греш­
ный и много и часто бога прогневаю и часто согрешаю по все дни»), це­
ликом повторил и Лаврентий, с характерною лишь припиской: «Но ныне
на предреченая взыдем». Весь дальнейший отрывок опять пропитан по­
добными предыдущим заимствованиями. В основу положена летописная
статья 1015 г. о кончине Бориса и Глеба; но есть заимствование и из
статьи 1206 г. На заимствованной основе строится, как видим, новый ли­
тературный образ: плач Глеба об отце и брате разрастается у Юрия в
риторический плач о церкви, епископе и «о людях», жалеемых превыше
себя и своей семьи. Самый плач заимствуется из рассказа о кончине
жены Всеволода, матери Юрия.
Дальнейшая переработка протографа под пером Лаврентия вырази­
лась в переносе на скупо представленного там Юрия черт и признаков
главного (первоначально) действующего лица, ростовского Василька, а
также Андрея Боголюбского и отца Василька, Константина (под 1175,
1206 и 1218 гг.). Лаврентий умышленно не передает, однако, слов про­
тографа о погребении Василька: «Не бе же слышати пения в мнозе пла­
че»; их, как и дату, он приурочивает ниже к Юрию. А на место этих,
отнятых у Василька слов, — перед светской его «похвалой» — Лаврентий
опять помещает нечто, относящееся не к Васильку, а к Юрию: подроб­
ность о вложении в гроб головы Юрия, в протографе, вернее всего, не
читавшуюся вовсе.
1 В. Л. К о ма р о в и ч. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд. Изд.
Акад. Наук СССР, 1936, стр. 107.


ЛИТЕРАТУРА СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЙ ЗЕМЛИ

93

Итак, весь литературный труд мниха Лаврентия, в пределах статьи
о Батыевой рати, сосредоточен на одном образе князя Юрия. Чтобы
снять с него тень, наложенную предшествующим летописанием, мних
Лаврентий проявил много изобретательности и старания. Едва ли так
уж прост был отбор всего, что могло пригодиться, с отдельных страниц
и строк десяти летописных статей (под '1015, 1093, 1125, 1175, 1185,
1186, 1187, 1203, 1206, 1218 гг.) о шести разных лицах; свои черты пе­
редали Юрию, под пером Лаврентия, св. Борис и Глеб, Владимир Моно­
мах и Андрей Боголюбский, Всеволод и его княгиня, наконец, даже одно­
временно с Юрием убитый Василько. Сразу видно при этом, что цель,
руководившая пером Лаврентия, неразрывно была связана с его званием
«мниха»: полуфольклорному стилю воинских повестей, который присущ
был рассказу в протографе, Лаврентий со всей решительностью противо­
полагает отвлеченно-риторический стиль житий с молитвами, «плачами»
и «похвалами». Не разговорная речь, а книга, не отзвук песни, а цитата
характеризуют его вкус и приемы. Цитата из предшествующего содержа­
ния памятника есть, между прочим, и в собственном послесловии Лаврен­
тия ко всей летописи: «Радуется купець прикуп створив, и кормьчий в
отишье пристав, и странник в отечьство свое пришед; также радуется и
книжный списатель, дошед конца книгам»; из трех уподоблений «списателя» одно, во всяком случае, Лаврентий тоже отыскал в переписывав­
шейся им летописи: под 1231 г. кто-то из его предшественников летопис­
цев просит в молитве, «да и аз... направляя, корабль словеси в тихо при­
станище введу».
★

Время, когда труд Лаврентия был выполнен, известно (из того же
послесловия) с точностью: между 14 января и 20 марта 6885 (1377) г.
В том же послесловии он сам называет благословившего его на труд епи­
скопа Дионисия «нашим епископом Суждальским и Новгородским и Го­
родецким». Приписка Лаврентия к цитатам из статьи 1125 г. в «похвале»
князю Юрию (о «великой пакости землям» от злых кровопийц половцев
и татар. — «еже и зде многа зла створиша»), намекая на что-то вполне
конкретное и недавно лишь происшедшее «зде», т. е. там, где Лаврентий
трудился, приписка эта, датируемая, как и вся рукопись, январем — мар­
том 1377 г., показывает, что Лаврентий писал летопись в Нижнем-Новгороде: в затяжной полосе татарских «пакостей землям» был около 1377 г.
из трех городов епископа Дионисия только Нижний. В той же «похвале»
Юрию Лаврентий упомянул только нижегородский Благовещенский мона­
стырь. Для такого предпочтения повод мог быть только в принадлежно­
сти к братии этого монастыря самого Лаврентия. Рассказ же о начале
того монастыря, где составлялась летопись, хотя бы и в краткой форме
простого упоминания, был, как известно, у русских летописцев в обычае
издавна.
О нижегородском Благовещенском мужском монастыре известно,
что он, действительно, был основан Юрием Всеволодовичем, одновремен­
но с Нижним, в 1221 г., но, придя позже в упадок, был восстановлен
заново, как раз незадолго перед 1377 г. Совпав с расцветом только что
обновленного Константином* Васильевичем Суздальско-Нижегородского
княжества, это восстановление древнейшего из монастырей новой столицы
княжества не обошлось без обычного в таких случаях в древней Руси
литературного начинания: в монастыре завелась летопись.


94

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

В сводах, отразивших наше областное летописание XIV—XV вв.
(в летописях Симеоновской, Ермолинской, Рогожской, Никоновской и др.)»
есть ряд известий, которые указывают, что, действительно, нижегородский Благовещенский монастырь был средоточием суздальско-нижегородского областного летописания той самой эпохи, когда жил и трудился
один из его монахов, «списатель» названной его именем Лаврентьевской
летописи.
А так как прославление лица, построившего тот монастырь, где
велась данная летопись, тоже было в обычае у русских летописцев издавна, то этим, отчасти впрочем, объясняется и повышенное внимание
Лаврентия к Юрию Всеволодо­
вичу. В своде Лаврентия вос­
хваляемый им в 1377 г. князьстроитель принадлежал уже да­
лекому прошлому. Самый раз­
мах «похвалы» Юрию Все­
володовичу в Лаврентьевской
летописи слишком смел для
доморощенной инициативы про­
стого «мниха». Князя Юрия,
приравненного в рязанском сво­
де
«окаянному»
Святополку,
превратить в подобного св. Гле­
бу христолюбца и мученика; на
неудачника, погубившего и свой
княжеский «корень» и свое кня­
жество, перенести впервые на
северо-востоке, задолго до ана­
логичных опытов над родона­
чальниками московских князей,
династический отблеск имени
Мономаха — едва ли бы доду­
мался и осмелился простой мо­
нах без соответствующих дирек­
тив свыше. И что такие дирек­
тивы у Лаврентия, в самом деле,
имелись, видно опять-таки из его послесловия, где он дважды, в торже­
ственных выражениях, назвал своих прямых литературных заказчиков:
князя Дмитрия Константиновича и епископа Дионисия. Инициативе по­
следнего и следует, конечно, приписать все смелое своеобразие проделан­
ной Лаврентием самостоятельной летописной работы.
Киево-Печерский монах, игумен одного из нижегородских монасты­
рей, Дионисий в 1374 г. был поставлен епископом восстановленной в
Суздальско-Нижегородском княжестве епископии, ведавшей тремя глав­
ными городами княжества — Суздалем, Нижним-Новгородом и Городцом.
В 1377 г. Дионисий добился учреждения в Суздальско-Нижегородском
княжестве вместо епископии — архиепископии, т. е. сделал суздальскую
церковь независимой от московского митрополита. Для обоснования
своих претензий на эту независимость Дионисий и задумал составление
летописного свода, поручив это дело монаху• Лаврентию. Из того же за­
мысла Дионисия объясняется и весь труд Лаврентия над литературным
портретом самого Юрия.
Право на выделение в автономную от митрополита архиепископию


ЛИТЕРАТУРА СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЙ ЗЕМЛИ

95

Византия признавала за областями и землями с известным историческим
и культурным престижем, в том смысле, как этот престиж тогда пони­
мался: прочности светской власти должна была соответствовать прочность
и давность христианского культа, внешним подтверждением чему лучше
всего могли служить, в глазах Византии, частные культы местных свя­
тых. В поисках такого престижа для своей Суздальско-Нижегородской
земли, — перед попыткой превратить ее в архиепископию, — Дионисий и
должен был обратить особое внимание на ктитора главных монастырей и
храмов в этой земле, строителя одного из ее городов и первого из князей,
владевших всеми тремя городами сразу. Недаром в приданных Лаврен­
тием князю Юрию чертах так много того, что могло импонировать как
раз грекам: в качестве династа суздальско-нижегородских князей он им
выставлен как второй Мономах, родственник византийских василивсов; в
своих политических неудачах он не только оправдан как мученик, вроде
св. Бориса и Глеба, но и наделен одной специфической добродетелью, у
тех отсутствовавшей: преданностью епископу больше, нежели жене и де­
тям; а это не что иное, как заимствование из поучений патриарха Луки
Хрисоверга Андрею Боголюбскому в той к нему грамоте (1160), которой
постоянно пользовались потом на Руси в качестве нормы княжеско-епи­
скопских отношений. Наконец, Лаврентием был придан Юрию агиогра­
фический оттенок, с прямым даже упоминанием о мощах Юрия.
Составление Лаврентьевской летописи неразрывно, как видим, свя­
зано с учреждением на Руси по инициативе Дионисия второго архиепи­
скопства. И так как осуществлению проекта в 1382 г., несомненно, пред­
шествовал сравнительно очень долгий период его обдумывания и всесто­
ронней подготовки, то и есть основания признать одним из актов этой
подготовки составление Лаврентьевской летописи. Если, действительно,
как можно думать, уже предшественник патриарха Нила, патриарх Мака­
рий, ведя с Дионисием переговоры между 1378 и 1379 гг., звал его уже
тогда в Византию, то к сборам его туда как раз в указанный срок, в
1377 г. и могло быть приурочено спешное изготовление Летописца, кото­
рый мог в переговорах с патриархом понадобиться как документ. А так
как поездка Дионисия состоялась не в тот момент, а два года спустя,
когда спешно изготовленный список мог быть и перебелен и дополнен, то
наша Лаврентьевская летопись и осталась дома.
Чем, однако, кончилась связанная с нею попытка этого смелого печерянина повернуть складывавшееся тогда общерусское государство с
московской дороги на нижегородскую?
Роль Москвы могла быть не ясна современникам лишь до 1380 г.
Год Куликовской победы должен был многое прояснить. Вернувшись из
дипломатической своей поездки только через два года, Дионисий не мог
сразу же не оценить в полной мере то, что в его отсутствии произошло.
Этим, должно быть, и объясняется явный перелом в его политической
ориентации, начиная с 1383 г.: он опять едет в Константинополь, но уже
не по делам суздальской архиепископии, а «о управлении митрополии
русскыа». На этот раз поставленный в митрополиты сам, Дионисий на
обратном пути в Киеве попадает в плен к Владимиру Ольгердовичу и
умирает в 1384 г. в «нятии», по словам летописи, т. е. в заключении,
пережив только на год Дмитрия Константиновича суздальского. Создан­
ное им архиепископство заглохло само собой, по мере политического рас­
пада Суздальско-Нижегородского княжества. В тот же год, когда одного
из сопротивлявшихся еще суздальских князей, «отчичей», московские вое­
воды ловили по «татарским местам» и дебрям, в Суздале случайно най­


96

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

дены были замурованными в стене вывезенные Дионисием в 1382 г. из
Царьграда «Страсти господни» — серебряный кивот с изображениями не­
скольких праздников и надписью, кое в чем напоминающей заключитель­
ную приписку Лаврентия. «Божественные страсти, — говорится в надпи­
си, — перенесены изо Царяграда смиренным архиепископом Дионисьем в
святую архиепископью в Суздаль, в Новгород, в Городец... при святом
патриарсе Ниле, при великом князи Дмитрии Константиновиче». Тот же,
что у Лаврентия, перечень городов в титуле Дионисия, то же наименова­
ние князя Дмитрия Константиновича «великим», как будто Москва и не
существует. Находку с торжеством как трофей перенесли в Москву. 1
Сходная участь ожидала Летописец Лаврентия: тоже предназначенный,
по замыслу своих составителей, оспаривать у Москвы ее первенство, он
послужил, однако, едва ли не для укрепления собственной московской ле­
тописной традиции: по крайней мере, москвичи быстро переняли, что в
нем было нового в чисто литературном отношении. Подобно агиографи­
ческой переработке статьи 1239 г. суздальцем Лаврентием, свои агиогра­
фические к ней дополнения из жития своего московского княжеского пат­
рона, Александра Невского, делает и составитель одного из московских
сводов. В виде своеобразного сборника собственных княжеских житий
начинает тогда же строить свое летописание Тверь. Смоленский справ­
щик Авраамка подражает Лаврентию в послесловии. Наконец, Лавренть­
евская летопись вся целиком как источник привлекается составителями
больших общерусских сводов Фотия и его продолжателей.

1 См. Симеоновскую летопись под 6909 г.; надпись издана акад. А. С. Орловым
в „Библиографии русских надписей XI — XV вв.“ Изд. Акад. Наук СССР, 1936.
стр. 81—82.


ГЛАВА VII

Литература Тверского княжества XIII — XIV вв.
Введение
амыми корнями своего развития Тверь была прочно связана
с Владимиро-Суздальской землей; район тверского Поволжья
имел крупное торговое значение и являлся важнейшей пограничной
зоной в обстановке новгородско-владимирских столкновений XII в.
Населенный центр на месте города Твери возник задолго до этого времени
и известен письменным источникам уже в начале XII в., однако его пре­
вращение в военно-феодальный княжеский город происходит в конце
XII в. и связано, по всей вероятности, с именем Всеволода Большое
Гнездо. Самостоятельным уделом Тверь сделалась при брате Александра
Невского — Ярославе Ярославиче; она быстро окрепла настолько, что сын
его Михаил стал великим князем владимирским, приняв титул «великого
князя всея Руси».
Небольшая по размерам Тверская область, благодаря прекрасно
развитой речной системе, с Волгой, главной артерией края, являлась пре­
восходной дорогой для провозки русского сырья в Новгород, оттуда за
границу.
Новгородские купцы не раз вносили огромные суммы в казну твер­
ских князей. Не менее оживленно шла торговля с Литвою. В Твери
постоянно проживали литовские, немецкие, татарские, кубанские («хопильские») купцы. В свою очередь выезжали тверитяне, посещая Киев, позже
Каспийское море, Шемаху, Бездеж (Пятигорск), Дербент, Царьград,
успешно проникая на иноземные рынки больших торговых городов. Тран­
зитная торговля в качестве основного подспорья экономики была твердо
усвоена тверскими князьями, на ней строили они свою политику.
Тверской княжеский род весьма дорожил титулом «великого князя
владимирского», заключавшим в себе право на старшинство между своей
«братьей» и на княжение Новгородское. Несомненно, с ним связывались
экономические выгоды. Тверские князья поэтому всячески старались не
выпускать из рук этой привилегии. Однако Твери пришлось здесь столк­
нуться с объединительными стремлениями московских князей, с которы­
ми она была принуждена войти в борьбу и уступить им первенство. В
этом соперничестве — трагедия Тверского княжества. Жестокая, кровавая
вражда развивалась при постоянном содействии татар, заменивших преж­
них половцев, призываемых, бывало, то одной, то другой стороною, или
литовских князей. Опора на татарское вмешательство приводила не раз
7 История русской литературы, т. II

С


98

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

к вопиющим братоубийственным разделкам князей между собой. Полные
драматического содержания события давали материал для литературных
произведений, становились предметом устных обработок.
Трагедия началась с получения Михаилом Ярославичем тверским
(ум. 1318) ханского ярлыка на титул великого князя. Зачинщиком высту­
пил Юрий Данилович московский, сразу поведший борьбу жестоко. Моск­
ва оперлась на татар, тверские князья обратились за помощью в Новго­
род и Литву. С Новгородом не всякий раз удавалось сговориться:
морская торговля доставляла ему богатые средства, почему заградитель­
ные приемы иногда не приводили к желанной цели. Сподручнее была
Литва, постоянный, непримиримый враг Руси: в народных эпических пес­
нях «литва» и «орда» являются синонимами вражеской земли. Союз с
Литвою налаживался тесно. Дмитрий Михайлович (ум. 1325) женился на
Марии, дочери Гедимина, Ольгерд в 1348 г. взял за себя дочь Александ­
ра Михайловича — Ульяну. Однако особых выгод Тверь от этого союза
не получила, скорее он повредил ее политике.
Книжная культура Тверского княжества XIII—XV вв. стояла на
большой высоте: с Царьградом, Афоном, далекими восточными землями
поддерживались не одни торговые отношения. Получались и посылались
щедрые дары, приходили иконы, книги. Князья, бояре высоко ставили
собирание и списывание книг. Среди них и духовенства известны многие
лица в качестве внимательных, прилежных читателей, книголюбцев, писа­
телей. Твери, подобно Рязани, принадлежит большое количество договор­
ных, жалованных, уставных грамот.
Но печально сложившаяся судьба княжества, с самого начала до
конца самостоятельности (1486) страдавшего от внутренних усобиц, та­
тарских опустошений, кровавой борьбы с Москвою, пожаров, не позво­
ляет составить представление о богатстве его литературного наследства.
Бедствия не покидали Твери даже тогда, когда она вошла в состав Мос­
ковского государства: в XVI в. она пострадала от прихода Ивана Гроз­
ного, двух опустошительных пожаров, в XVII—ее громили тушинцы, по­
ляки. Тем не менее уцелевшие остатки свидетельствуют о высоком уров­
не тверской литературы.

Для суждения об искусстве Твери XIII—XIV вв. мы располагаем
крайне ограниченными данными; не только татары, но и русские войска
не раз опустошали этот город, уничтожая его культурные и художествен­
ные сокровища. Даже каменные постройки, возведенные в это время, по­
чти не дошли до нас, не говоря уже о памятниках станковой живописи
и прикладного искусства. Тем не менее, ряд данных летописных и литера­
турных источников, в сопоставлении с археологически вскрытыми разва­
линами построек и единичными памятниками, позволяют нарисовать в об­
щих чертах эволюцию искусства в Тверской земле.
Начало тверского искусства прочно связано нитями преемственности
с искусством Владимира XII—XIII вв. В отношении архитектуры эта
связь облегчалась тем, что Тверь располагала богатыми месторождениями
строительного известняка, почти не уступавшего по своим качествам бе­
лому камню владимирских построек. Из него и был построен князем Ми­
хаилом, заменивший старую деревянную церковь, собор Спаса в Твери
(1285—1290). Судя по летописным данным, это была «великая соборная
церковь», вероятно следовавшая обычной 6-столпной схеме; ее особенно­


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА

99

стью было наличие слитых с основной массой здания боковых приделов—
«малых церквей» Дмитрия и Введения; в его западной части были хоры,
под которыми развертывалась фресковая роспись, изображавшая «Страш­
ный суд». С собором были, видимо, связаны здания епископского двора,
ансамбль которого был, как можно думать, схож с ансамблем епископ­
ского двора у Успенского собора во Владимире (1158—1161). При позд­
нейшей перестройке собора в 1399 г. упоминаются искусные «каменосечцы», что, может быть, указывает на вероятность резного камня в деко­
рации здания. В ризнице собора до позднейшего времени сохранились
древние пелены, на которых были шиты золотом грифоны и чудовищные
птицы.
Все — от белокаменной техники здания и до церковных предметов
прикладного искусства — обнаруживает явную преемственность от влади­
миро-суздальской художественной культуры.
Из рассказа летописи о пожаре 1298 г. княжеского двора в Твери
можно видеть, что княжеские хоромы были деревянными и представляли
собой совокупность ряда построек, центральным звеном которых были
характерные для русского жилища «сени».
Роспись Спасского собора, очевидно, следовала характерной руссковизантийской схеме; о художественных особенностях росписи мы судить
не можем. Несомненно, однако, что под руками князя Михаила были хо­
рошие русские живописцы. Один из них, по имени Прокопий, частично
иллюстрировал прекрасными миниатюрами рукопись Георгия Амартола,
исполненную по заказу князя и его матери, изображенных на выходной
миниатюре по сторонам сидящего на троне Христа; на подножии трона
автор осмелился написать свое имя — «многогрешный раб божий Прокопий
писал». Его художественная манера и техника обнаруживают строгие тра­
диции домонгольской киево-византийской живописи, в которых начинают
проявляться и новые черты, характерные для искусства XIV в.; худож­
ник не обошел и ряда реальных черт современной жизни, покрыв голову
князя татарской шапочкой и прекрасно передав княжеские одежды, а в
события всемирной истории введя русские бытовые черты (например, по­
хороны Юлиана в санях — по русскому обряду).
В начале XIV в. в Твери была поставлена царьградским игуменом
Иваном каменная церковь Федора; цареградское происхождение ктитора
может указывать на возможность византийских влияний в искусстве это­
го времени, однако едва ли они были глубоки. Тверь верно следовала
традициям владимирского искусства. Тверской епископ Федор, украсив­
ший в 50-х годах XIV в. храм Спаса, воспроизводит ’в нем наиболее ха­
рактерные черты убранства построек XII—XIII вв.; он «намости дно
мраморяно», т. е. сделал цветные майоликовые полы, «здела двери медяныя у церкви Спаса от своего двора», т. е. аналогичные дверям суздаль­
ского собора, поставил на приделах золоченые кресты, вероятно, из про­
резной меди, как на Успенском соборе во Владимире и, наконец, расписал
фресками соборный алтарь.
Тверь XIII—XV вв. была одним из крупнейших торгово-ремеслен­
ных городских центров древней Руси, не многим уступавшим по значению
Москве; понятно поэтому, что здесь раньше всего ожили идеи борьбы за
национальную независимость (восстание против татар 1327 г.). Поздней­
шее Слово инока Фомы предвосхищает идеологию «третьего Рима» и са­
модержавной власти. Неудивительно поэтому, что литература и искусство
Твери являлись прогрессивными и внесли большой вклад в сложение рус­
ской национальной культуры XV—XVI вв.
7*


100

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

1. Летописание
С XIII по XV в. в Тверском княжестве велась местная летопись.
Тверское летописание, как и некоторые другие областные летописи, сохра­
нилось не в полном виде, поэтому можно думать, что московские книж­
ники, борясь с проявлениями областного сепаратизма в литературе, либо
уничтожали местную книжность, в том числе в первую очередь летописи,
либо значительно ретушировали ее в духе объединительной московской
политики. Наиболее полно тверское летописание сохранилось в так назы­
ваемом Тверском сборнике, в Рогожском летописце и в Симеоновской ле­
тописи. Частично тверские известия читаются в летописях Воскресенской,
Никоновской, Новгородской IV и Лаврентьевской.
Летописные записи о событиях Тверского княжества начинаются,
насколько позволяет судить материал, с 1285 г., когда князем Михаилом
Ярославичем была построена «великая соборная церковь» Спаса в Твери,
главный храм тверского епископа. Инициативе епископа Симеона и при­
надлежит, вероятно, возникновение летописания в Твери. В 1305 г. вели­
кий князь владимирский Михаил Ярославич тверской положил начало
великокняжескому летописанию в Твери, использовав для этого последний
свод 1281 г., составленный в Переяславле его предшественником по велико­
княжескому столу. Вспомогательными источниками ему послужили летописи
Новгородская, Рязанская и личный Летописец князя ярославского и смо­
ленского Федора Черного. Между 1283 и 1285 гг. он включил записан­
ный в Ростово-Суздальском крае или в Новгороде рассказ о баскаке
Ахмате, основанный на устном предании о том, как Ахмат пощадил по­
павших к нему в плен в Курском княжестве паломников и гостей и, ода­
рив их платьем казненных бояр, отпустил, сказав: «вы есте гости а поломници, ходите по землям, тако молвите: хто иметь держати спор с
своим баскаком, тако ему будет». Свод 1305 г. имел продолжение, сде­
ланное при Михаиле Ярославиче и оформленное после его смерти в свод
1319 г., но затем этот свод вместе с великокняжеским летописанием был
перенесен в Москву, подвергся здесь соответствующей переработке и про­
должался уже как свод московский.
Когда Александр Михайлович тверской получил в Орде ярлык на
«великое княжение Тверское», свод 1319 г., пополненный известиями
1319—1327 гг. местной тверской летописи, получил значение тверского
великокняжеского Летописца. В 1360— 1370-х годах тверской князь
Михаил Александрович, боровшийся за великокняжение Владимирское,
подготовлял новый тверской свод, и эти годы заполнены обстоятельными
летописными записями, обрывающимися после 1375 г. В этом году твер­
ской князь, под давлением военной силы, признал себя младшим братом
московского князя, и летописание заглохло до того года, когда Михаил
Александрович, ободренный трудным положением Москвы после нашест­
вия Тохтамыша, снова поехал в Орду искать «великого княжения».
С 1382 г. до конца княжения Михаила Александровича идут системати­
ческие летописные записи. С этого времени летописание не прерывается
до потери Тверью самостоятельности.
В Тверской летописи много места занимали рассказы о церковных
делах, говорилось о постройке церквей, вводились жития, легенды. Уде­
лялось внимание политике князей в церковных вопросах. Однако церков­
ной эту летопись назвать нельзя. Возникнув в ту пору, когда, по словам
владимирского епископа Серапиона, уже много лет продолжалось «том­
ление и мука» монгольского ига, летопись уделяет главное внимание


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА

101

ужасам татарщины и борьбе с Москвою. Введено поэтому много воинских
повестей, княжеских биографий, настолько своеобразных по содержанию,
что их нельзя не считать вышедшими из дружинной среды. Многое по­
падало в летопись из устных преданий. Симпатии летописцев лежат все­
цело на стороне Твери, ее многострадального княжеского дома; вся лите­
ратура проникнута горячей любовью к своей области.

2. Исторические повести
Когда за Михаилом Ярославичем тверским остался великокняже­
ский ярлык, другим претендентом на него выступил московский князь
Юрий Данилович. Начавшееся соперничество завершилось тем, что Юрий
оклеветал Михаила в Орде, в ханской ставке, и Михаил был казнен.
Драма эта послужила основанием произведению, носящему полужитийный,
полусветский характер.
Первоначальный вид его носит заглавие: «Убиение великого князя
Михаила Ярославича Тверьского от безбожного царя Азбяка». Текст лег
в основание позднейших переделок, которым придана форма уже настоя­
щих житий. Содержание, характер основного изложения не только близки
к историческим фактам, но так четко отражают современность, что за­
ставляют предполагать в авторе очевидца. С великим князем отправился
к татарам игумен Александр с «двумя попами». Может быть, в одном из
них следует искать автора, судя по выражениям: «и бе видети страшно в
той час», «горесть бо и бе, братие, тогда в той час таковую видевши
нужную смерть господина своего».
Автор отмечает реальные биографические черты в герое. Называя его
риторически «блаженным, приснопамятным, боголюбивым», он тут же
указывает на готовность князя жертвовать жизнью за благо родины, на
ласковость в отношении к дружине, великодушие, миролюбие. «Брате! —
пишет Михаилу князь Юрий. — Если тебе царь дал великое княжение, то
я отступаюсь, только в мою опришнину не вступайся». Когда же мо­
сковский князь с татарским послом Кавгадыем стали опустошать тверские
пределы, Михаил заявил боярам: «Вижу, еще головы моея ловять!» Вы­
ступает он, только склонившись на уговоры бояр, «утвердившеся честным
крестом». Сеча, с благоприятным для тверитян исходом, произошла при
Бортеневе, где великий князь проявил большую храбрость. Мужественно
ведет он себя в последние минуты жизни. Он — глубокий патриот. На
увещания близких поберечь себя, не ходить в Орду, говорит: «Аще аз
где уклонюся, то вотчина моя вся в полон будет и множество христиан
избиени будут». Трогательная заботливость об окружающих не покидает
его в моменты самой тяжелой печали: он наказывает, чтобы после смер­
ти не забыли обо всех его спутниках от высших «и до меньших». Если
здесь даже усматривать идеализацию со стороны автора, то во всяком
случае умеренную.
Рассказ изложен живо, языком ясным, книжно-литературным,
с удачным подбором библейских текстов, с умением тронуть читателя.
Сжато переданы события от завязки вражды между князьями до ее во­
зобновления, когда Юрий с Кавгадыем стали распускать слухи, что Ми­
хаил уклоняется от посещения хана, потому что много задолжал Орде,
но деньги платить не хочет.
Политика московского князя коварна. Хан Узбек, фанатик мусуль­
манства, придал стройность фискальной системе Орды, а денежный
московский князь умело приспособился к этим порядкам, зная, как по­


102

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

действовать на царя гораздо тоньше, чем рыцарственные тверские князья.
«Благоверный великий князь» отправился в Орду с чистым сердцем, бо­
гатыми дарами, «якоже обычай есть взимати тамо великое княжение».
Двадцать шесть дней мучили князя, надев ему на шею «соху от тяжка
древа». Кавгадый всячески унижал мученика. «В таковой укоризне» —
с сохою на шее, он приказал привести его на торг, созвал подставных заи­
модавцев «и повеле святаго поставите на колену перед собою».
Особенно ярко описана трагическая кончина. «Рано в среду», после
заутрени, князь раскрыл Псалтырь, где сразу выпали ему печальные
строки: «Скажите ми, — обратился он к попам, — что глаголет псалом
сей?» Напрасно попы толковали его в благоприятном тоне. Князь пред­
чувствовал кончину. В это время вбежал слуга, бледный, говоря, что к
палате подходят Юрий и Кавгадый. «На мое убиение», — заметил Ми­
хаил. Словно лютые звери, «немилостивые кровопийцы» вломились в
палатку, схватили за соху, ударили страдальца так, что проломилась сте­
на вежи. Князь поднялся, его повалили снова, стали топтать ногами;
некто Романец ударил «блаженного» ножом в сердце и вынул его. Дол­
гое время тело лежало неприбранным, наконец Кавгадый «с яростью»
заметил Юрию: «Не брат ли он тебе старший, вроде отца? что же тело
его брошено?» Один из слуг покрыл убитого «котыгою», которую носил
сам. В это время в другой веже князья, сидя за вином, хвастались, кто
из них удачнее всего наклеветал хану на Михаила.
Повесть заключена рассказом о чудесах, случившихся при возвра­
щении тела великого князя на Русь. Здесь произведение приближено к
житийному жанру.
Написанное с горячей симпатией к убитому князю, повествование
хранит на себе следы литературных воздействий. Автор сам указывает на
источники: в заключении рассказа о трагической кончине он добавляет:
«причтеся с ликы святых и с сродникома своима с Борисом и Глебом и
с тезоименитым своим с Михаилом черниговским». Трагическая смерть
в Орде описана под непосредственным влиянием сказания о князе Михаи­
ле черниговском, погибшем при очень сходной обстановке. Воздействие
замечается не только в общем плане, но и в отдельных моментах. Кав­
гадый во многом напоминает Елдегу, Романец — законопреступника
Домана. В рассказе о мучениях обоих князей встречаются сходные фра­
зы, повторяются одинаковые положения. С житийным сказанием о Борисе
и Глебе, князьях тоже неповинно замученных, сходство усматривается в
описании молитвенного настроения Михаила при ожидании смерти, в при­
ходе слуги-отрока с побледневшим лицом, в эпитетах, прилагаемых к
убийцам, в появлении светлых облаков. Наконец, эпизод прикрытия небрегомого тела одеждой, укор, что тело лежит брошенным, навеяны по­
вестью об убиении князя Андрея Боголюбского, которую современники
расценивали тоже как рассказ о мученической смерти.
Совпадения с литературными источниками не выходят, однако, из ра­
мок стиля. Повествование близко к случившемуся, полно интересных
частностей, картинно описывает последние минуты жизни Михаила, его
дикое избиение; поучительные отступления немногочисленны, введены в
меру. Повесть эту можно признать одним из лучших памятников древне­
русской агиобиографической литературы.
В XV в. повесть была переделана и приближена к житийному жан­
ру. Текст второй редакции почти дословно повторяет оригинал, опущены
лишь кое-какие фактические черты. Переделка выразилась в прибавке
витиеватого предисловия, в риторических распространениях, исторических


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА

103

сравнениях, новых библейских текстах. Пространное предисловие выяс­
няет превосходство христианского подвига перед земной суетной славой,
описывает религиозное величие прежней домонгольской Руси, видит при­
чину падения ее могущества в татарском иге. Редактор переделки, жив­
ший в иной момент отношений с Ордой, принужден был изменить фра­
зу: «якож обычай есть взимати...» на «имаху обычай тамо взимати...».
В таком виде переделка попа­
ла, между прочим, в Степен­
ную книгу. Вторая редакция
легла в основу последующей
(XVII в.) переделки, имев­
шей в виду приладить пове­
ствование к форме обычного
церковного жития.
Таково, может быть,
первое крупное произведение
тверской литературы. Об­
стоятельства не замедлили
вызвать к жизни и ряд дру­
гих произведений. Борьба с
Москвой обострялась. Ярлык
на великое княжение полу­
чил сын Михаила, Дмитрий,
прозванием
Грозные
Очи
(ум. 1325). Находясь в Орде,
перед лицом хана, он убил
1Ория
московского
«мстя
кровь отчу». За это сам был
изрублен. Несмотря на то.
что были убиты два тверских
князя, хан отдал ярлык брату
Дмитрия — Александру Ми­
хайловичу (умер 1339). При­
знал его князем и Новгород,
заключивший
договор
на
обыкновенных условиях. Но
недолго оставалось первен­
ство в руках Александра.
Приход Щелкана Дудентьевича в Тверь. Лице­
вой летописный свод. Остермановский том, I,
В 1327 г. случилось со­
л. 314.
бытие, которым воспользо­
вался московский князь Иван
Данилович Калита для дальнейшего разгрома Твери. В Тверское княже­
ство приехал татарский посол Шевкал (Щелкан), которого Никоновская
летопись называет двоюродным братом хана Узбека, сыном Дуденя, при­
ходившего в 1293 г. на Русь с татарской ратью и опустошившего Суз­
дальскую землю. Причина появления Шевкала точно неизвестна, но свита
татарина сразу начала вести себя вызывающе. Шевкал выгнал князя из
его дворца, вселился туда, грабил, чинил надругательства. Оскорбленный
народ восстал и жестоко отомстил насильникам.
Событие легло в основу литературных повествований, передаваемых
по-разному. Существуют две редакции рассказа о приходе Шевкала.


104

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

По одной, несомненно, книжно обработанной, украшенной риторическими
оборотами, рассказывается, как появившийся Шевкал или, как он чаще
называется, Щелкан Дюденевич, решил извести весь княжеский род, са­
мому сесть в Твери, подручным раздать остальные города, народ при­
вести в свою веру. За мало дней пребывания натворил он много зла.
Срок переворота назначен был на праздник Успения, но великий князь
Александр Михайлович «уведал мысль окаянного», призвал тверитян,
вооружился и сказал: «Не аз почах избивати, но он; бог да будет отместник отца моего крове князя великого Михаила и брата моего князя
Дмитрея, зане пролия кровь без правды, да егда и мне же се створит!»
Щелкан с татарами выступил против, «соступишася обои восходящу солн­
цу и бишася весь день и едва к вечеру одоле Александр». Щелкан
укрылся в сенях дворца, их подожгли. Весь двор «княже Михаилов»
сгорел, погиб в огне Щелкан со свитой. Гостей ордынских старых и
«хопыльских», пришедших с Щелканом, посекли, потопили, других сожгли.
Редакция эта находится под воздействием сказаний о Борисе и
Глебе. Речь Александра тверитянам повторяет слова Ярослава, произне­
сенные им в момент выступления против Святополка: «Не я почах изби­
вати братью, но он, да будеть отместьник Бог крове братья моея, зане
без вины пролья кровь Борисову и Глебову праведною, еда и мне сице
же створить» («Повесть временных лет», под 1015 г.). «Едва к вечеру
одоле» и Ярослав своего брата Святополка.
Другая редакция, находящаяся в Тверском сборнике, полна живым
настроением устного предания. Вскоре после того, как Александр получил
ярлык на великое княжение, многие татары стали говорить хану: «Если
не погубишь Александра и всех князей русских, то не будешь иметь над
ними власти». Шевкал, «разоритель христианский», открыл «уста своя
скверная», просил отправить его на Русь разорить, убить князей, а кня­
гинь с детьми привезти к хану. Придя в Тверь «со множеством татар»,
он выгнал князя из дворца, «со многою гордостию» занял княжеский
двор и воздвиг великое гонение. Народ принес жалобу Александру, но
тот просил потерпеть, «пока пройдет гроза». Тверитяне стали поджидать
удобного момента. 15 августа, когда по случаю праздника в городе на­
бралось множество народа, утром, по окончании торга, некий дьякон,
прозвищем Дюдко, повел молодую кобылу, «зело тучну», поить на Волгу.
Татары стали ее отнимать. Дьякон завопил: «Тверитяне, не выдайте!»
Началась драка, татары схватились за оружие, «надеясь на самовластие».
Тогда ударили в набат, собрали вече, в городе началась «замятия».
Татар перебили всех вместе с Щелканом, так что не осталось даже
«вестоноши». Спаслись только пастухи, стерегшие татарских коней в поле;
захватив лучших, они ускакали в Москву, затем в Орду, где и расска­
зали о гибели Щелкана.
Этот последний рассказ, занесенный в Тверской сборник, по спра­
ведливому предположению новейшего исследователя \ «носит характер
вставного, записанного со слов повествования. Его начало вполне фольклорно... по смыслу сближается с началом Песни о Щелкане... Рассказ не
носит черт книжной речи». Это — «запись народного живого рассказа, со­
хранившего непосредственную свежесть пережитых событий». Запись сде­
лана в 1327 году, «до прихода карательной экспедиции Калиты». Рассказ
о Шевкале внесен в летопись сразу после события, «видимо, не без ведома
1 Н. Н. Воронин. Песня о Щелкане и Тверское восстание 1327 г. Историче­
ский журнал 1944 г., № 9, стр. 78—79.


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА

105

князя Александра, а скорее по его инициативе. Политический смысл этого
включения очевиден; согласно этому рассказу Александр не повинен
в восстании, это — стихийное возмущение народа, не внявшего призывам
князя к терпению. Это было очень существенно для тверского князя,
только что облеченного, волею хана, великокняжеским достоинством. Эта
версия... ограждала от возможных преследований со стороны хана».
Книжная редакция, со следами влияния Сказания о Борисе и Глебе,—
позднего происхождения. Высказано предположение, что она была соз­
дана для «Летописца княжения Тферского», составленного в 1455 г. по
поручению тверского князя Бориса Александровича. Цель этой версии
рассказа о народном восстании против Шевкала — изобразить князя
Александра «защитником православия» и дискредитировать московского
князя, пришедшего с татарами.
Народная песня о Щелкане известна в двух редакциях, при незна­
чительном числе вариантов. Старшая, в записи XVIII в. (Кирши Дани­
лова), представлена единственным вариантом. «На стуле золоте, на рытом
бархате» сидит царь Азвяк Таврулович, костылем судит и рядит бояр
своих. Дарит им города русские (Плес, Вологду, Кострому); не пожаловал
лишь «младого Щелкана» — дома его не случилось. При возвращении
Щелкан просит пожаловать его «Тверью старою, Тверью богатою» да
двумя братьями родными, «удалыми Борисовичами». По приезде в Тверь
Щелкан стал судить, вдов бесчестить, девиц позорить, над всеми творить
надругательства. Мужики жалуются Борисовичам, сами идут к Щелкану
Дудентьевичу, несут дары. Тот дары принял, но чести не воздал, «зачва­
нился, загординился». Тогда один из мужиков схватил его за волосы,
другой за ноги, его разорвали: «тут смерть ему случилася, ни на ком
не сыскалося». Вторая редакция представлена двумя гильфердинговскими
записями (сделанными на Кенозере). Начало схоже, различны только на­
звания раздаваемых городов. Щелкан в отъезде «ради чертова правежу»:
берет с города по курице, с мужика по пяти рублей, нет — жену берет, ее
нет — самого. Чтобы получить Тверь, Щелкан, по приказу царя Возвяга
Таврольевича, закалывает своего сына и пьет чашу его крови. Тверь
досталась ему с князьями Борисом и Дмитрием Борисовичами. На пути
Щелкан заехал проститься с сестрою Марьей Дудентьевной, которая
называет его «окаянным», выражает желание, чтобы он не вернулся, а
«остыл» на остром копье, булатном ножичке. Уехал Щелканушка, при­
бавляет второй вариант, «еще сам головой вершил», т. е. насильник
погибает.
Версия песни, находящаяся в сборнике Кирши Данилова, особенно
насыщена историческими припоминаниями. Как указывалось !, упоминае­
мые в песне «удалые Борисовичи» — это тверской тысяцкий с братом, из
рода бояр Шетневых, который, после Михаила Шетнева — первого твер­
ского тысяцкого из этой семьи, закрепил за собой должность тысяцкого.
Родоначальником этой семьи был Борис Федорович Половой, по имени
которого потомки называли себя «Борисовичи». Тверской тысяцкий с бра­
том — «Борисовичи» — и возглавили народное восстание против Шевкала.
По остроумной догадке Н. Н. Воронина, у них «ненависть к татарам
подогревалась свежими воспоминаниями о предке их рода, черниговском
боярине Федоре, казненном в 1246 г. в Орде вместе с князем Михаилом
Всеволодовичем Черниговским». «Реализм и историческая конкретность
] Лурье Я. Роль Твери в создании национального государства. Ученые Записки
Лен. гос. университета, № 36, стр. 107.


106

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

песни указывают, что она слагалась под свежим впечатлением события,
сохранив многие бытовые и исторические его подробности, особенно яркие
в варианте Кирши Данилова, стоящем, несомненно, ближе других к пер­
воначальному содержанию и характеру произведения» 1.
Расправа с Шевкалом дорого стоила тверскому великому князю.
Иван Данилович Калита, опираясь на татар, повел на Тверь карательную
экспедицию. Александр принужден был бежать в Псков, оттуда в Литву,
и долго жил в изгнании. Однако московскому князю удалось выманить
его из-за рубежа, принудить ехать в Орду, где он был убит вместе со
своим сыном Федором. Землю разорили. Прибавились новые убийства.
Убитые в Орде тверские князья изображались мучениками за веру.
Михаил Ярославич был канонизован, Александр в Твери стал почитаться
вскоре тоже как святой. Канонизации его не последовало в виду
обостренных отношений Москвы с Тверью, но литературная почва для
житийного прославления подготовлялась тверскими писателями. Правда,
житие его не было составлено, но Александр сделался героем светской
биографии-повести. В полном виде эта повесть не дошла. В Никоновской
летописи под разными годами (1327, 1329, 1336—1339) помещены ее
отрывки, намеренно перебитые другими летописными известиями. Однако
связь устанавливается без труда, так что текст повести может быть выде­
лен полностью.
Повесть захватывает события, начиная с убийства Щелкана и кон­
чая смертью князя Александра Михайловича. Ее явная антимосковская
тенденция очевидна: хитрый, жестокий московский князь, который наво­
дит татар на Тверь и клевещет на Александра в Орде, противопостав­
ляется кроткому и ^миролюбивому тверскому князю, который думает
только о благе народа; он уходит из Твери в Псков, чтобы отвести от
тверитян гнев хана, «велию тягость и томление и кровопролитие от
татар», затем оставляет и Псков, когда митрополит Феогност грозит
псковичам за вину их князя церковным отлучением. Забота о наслед­
никах вынуждает его вернуться на родину, хотя ему угрожает поездка
в Орду: «Аще приму смерть зде (в Литве), — размышляет Александр,—
что убо ми бу деть и детям моим? вед ять бо вси языци, яко отбежа княжениа своего и смерть приа, а тогда дети мои лишени будуть княжениа
своего». Даже хана Азбяка покорил Александр «сладостью словес и
смирением». И, наконец, он последний раз едет в Орду, чтобы опроверг­
нуть новую клевету московского князя и тем избежать ханского гнева
на тверитян. Рассказ об убийстве Александра напоминает соответствую­
щий эпизод из жития Михаила Черниговского, но здесь скорее играло
роль сходное положение, чем сознательное литературное подражание.
Даже в этом последнем рассказе, пронизанном религиозным настроением,
автор сумел избежать шаблонного церковного прославления своего героя.
Повесть в целом полна драматического движения, свободна от
риторики, умело, в меру, пользуется библейскими текстами. Прекрасно
развита в ней форма диалога и монолога. Тверитянин-автор создал
искусный, с интересом читаемый панегирик своему князю. Какой-то
редактор предусмотрительно разбросал куски повести по разным годам,
затушевав их рядом посторонних известий; благодаря этому повесть
могла спастись от московской цензуры.

1 Н. Н. Воронин, назв. статья, стр. 77,80.


ГЛАВА VIII

Литература Новгорода Х1П—XIV вв.
Введение

половины XII
в. определяется политический и социальный
строй Новгорода, резко отличный от строя остальных княжеств
Руси. При внешнем демократизме форм управления особенно рез­
ко проявляется неравенство экономическое. Господство в Нов­
городе начинает безраздельно принадлежать боярству, опиравшемуся на
свои огромные земельные владения. Значение князя к этому времени
падает окончательно: князь остается в Новгороде на договорных началах
в роли военного руководителя.
Из двух высших органов власти в Новгороде — веча и совета гос­
под, — только первое могло выражать волю демократических слоев насе­
ления, но уже в XIII — начале XIV в. боярской партии путем подкупов
и «угощений» удается подчинить его своим интересам. Впрочем, господ­
ство боярской партии на новгородском вече не было прочным: в мо­
менты наибольших междуклассовых трений черный люд умел забирать
себе большинство на вече, либо создавал второе вече, в другом конце
города без боярских «паробков», и тогда в жизни Новгорода происходили
бурные потрясения, кончавшиеся обычно разгромом боярских домов,
битвами на Волховском мосту и т. д. Однако в вечевых движениях было
больше порыва, чем упорства, и черному люду нечего было противопо­
ставить прочно организованной власти совета господ.
Во главе совета господ, как об этом прямо свидетельствуют ино­
странные путешественники, стоял первый и богатейший феодал области —
новгородский архиепископ. Таким образом, внешне управление Новгоро­
дом принадлежало главе новгородской церкви, однако по сути дела власть
в Новгороде была чисто светской, и сама организация новгородской
церкви была подчинена светским интересам. Новгородский епископ выби­
рался жителями города, — это не был ставленник митрополита всея
Руси, — и в его обязанности входил ряд светских функций: наблюдение
за орудиями веса и мер, участие в суде и т. д. Вместе с тем архиепископ
являлся в Новгороде крупнейшим землевладельцем. Он — обладатель
богатейшей софийской казны, собственного двора, превосходящего княже­
ский, в его распоряжении особое войско (владычный полк), свои артели
строителей, иконописцев, «паробки» — писцы книг и т. д. В течение ряда
столетий архиепископ новгородский покровительствует иностранной тор­
говле, ведет все переговоры с иностранными государствами. Архиепископ

С


108

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

покровительствует книжности и искусствам, добиваясь тем самым попу­
лярности среди новгородского населения. Ему принадлежит инициатива
в самых разнообразных предприятиях — не только церковных: в 1338 г.
он строит новый мост через Волхов, в 1352 г. лично наряжает каменные
костры (боевые башни) в Орехове, в 1400 г. закладывает каменный
детинец и т. д. Владыки строят церкви, расписывают их с помощью
лучших мастеров, выписывают художников, архитекторов, литейщиков,
«мастеров порочных» из Греции, из неметчины, Москвы, Пскова и т. д.
В Новгороде XIII и особенно XIV в. сменяется целый ряд таких владыкмеценатов, с именами которых связаны лучшие памятники новгородского
зодчества и монументальной живописи. Главнейшие литературные пред­
приятия Новгорода также выполнялись, главным образом, внутри вла­
дычного двора и принадлежали инициативе архиепископа. Такова в пер­
вую очередь Новгородская летопись.
★

Основные
события
внешнеполитической
истории
Новгорода
XIII—XIV вв. связаны с двумя обстоятельствами: 1) зависимостью
Новгорода от Владимиро-Суздальского княжества и 2) борьбой против
натиска с Запада ливонских рыцарей, шведов и Литвы.
В 1237 г. плохие дороги и непроходимые болота оградили Новгород
от конницы Батыя, ослабевшие отряды которой не рискнули вступать
в новую войну. Однако Золотая Орда стремилась подчинить Новгород
и обложить его данью наравне с покоренными русскими княжествами.
Зимой 1257—1258 гг. и в 1259 г. в Новгород являются татарские баскаки
для переписи населения. В Новгороде разгорается восстание: черный
люд выступает против бояр, пытавшихся переложить всю тяжесть побо­
ров на «меньших людей»: «творяху бо бояре себе легко, а меньшим зло».
Татары принуждены скрыться от народного озлобления. Конфликт Нов­
города с Золотой Ордой предусмотрительно предотвращает Александр
Невский:-разгром Новгорода Ордой мог повлечь за собой подчинение его
более страшному врагу — немцам. Новгород с этой поры начинает пла­
тить «выход ордынский», становится в политическую зависимость от
Владимиро-Суздальского княжества и вступает в борьбу с натиском
Швеции и ливонских рыцарей как часть Русской земли. Со времени кня­
жения в Новгороде великого князя Александра Невского, сумевшего
завоевать себе на Руси непререкаемый авторитет победами над шведами
и немцами, меняется на некоторое время отношение новгородцев к кня­
жеской власти. Военные труды становятся на первое место в государстве
Новгорода и за военным руководителем — князем — признается право
вмешательства в управление страной. Александр Невский круто обра­
щается с новгородцами, и новгородцы терпят его тяжелую руку, зная, что
без него им не обойтись. Включение Новгорода в число подвластных
Орде русских феодальных центров, проведенное Александром, сопровож­
далось признанием Новгородом великих князей, защитников их запад­
ного рубежа, — новгородскими князьями. Тем самым был сделан первый
шаг к падению новгородской независимости и к усилению власти великих
князей владимирских в общей системе русских феодальных княжеств,
подвластных Орде.
На конец XIII и на XIV в. приходится расцвет новгородской тор­
говли с Западом и с «Низовской землей» — северо-восточными княжест­
вами, а через них с Золотой Ордой. Не малая роль в торговле с Запа­


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

109

дом принадлежала Ганзе и входившим в ее состав городам: Любеку, Ри­
ге, Ревелю, Дерпту (Юрьеву) и Висби на острове Готланде. Стремясь
сохранить за собой основные пути этой торговли, новгородцы активно
обороняют районы по Неве и Луге, которые пытается захватить Швеция.
Первым важнейшим общерусским событием, предопределившим со­
бою падение новгородской независимости, была битва на Куликовом по­
ле. Битва эта, в которой отсутствие войск Новгорода не прошло неза­
меченным, необычайно подняла авторитет Москвы, ясно указав тот центр,
вокруг которого должно было совершиться политическое объединение
Руси.
В конце XIV в. намечаются важные изменения в расстановке клас­
совых сил в Новгороде. На политическую арену выдвигаются средние
торгово-промышленные слои городского населения — «житьи люди», сов­
местно с купцами и черными людьми выступающие против боярства, тя­
нущие к Москве и к твердой княжеской власти. Все сильнее становятся
противоречия новгородских классов, все чаще городские восстания, все
Уже круг боярских фамилий, стоявших во главе управления, все шире
система подкупа «худых мужиков вечников».
Близким и неизбежным становилось падение новгородской незави­
симости, неизбежным и потому, что Новгород сам в себе растил семена
разложения, и потому, что на Востоке в непосредственном соседстве
с основными новгородскими колониями вырастал прочный центр нацио­
нального объединения — Москва.
★

В картине византийского города характерной чертой были подав­
ляющие размеры главной патрональной святыни, хорошо видной из раз­
ных частей города благодаря радиально сходившимся к ней улицам. Та­
ким городом был Константинополь с главным собором Софии в центре,
таким городом была первоначально византийская Венеция с собором
св. Марка. Таким же городом на первых порах своего существования был
и Новгород, раскинувшийся по обоим берегам широкого и полноводного
Вблхова вокруг церкви Софии. Сравнительно рано, в первой половине
XII в., Новгород изменяет свой старый облик и в необычайно короткий
срок приобретает те основные свои постройки, которые определили новую
структуру города, подсказав его дальнейшее архитектурное развитие:
кольцо форпостов-монастырей на некотором расстоянии от Новгорода с
двумя главнейшими на юге и севере — Антониевым (собор 1116 г.) и
Юрьевым (собор 1119 г.), детинец вокруг Софии и, наконец, второй го­
родской центр на противоположном Софии берегу — Ярославово дворище
с Никольским собором (1113 г.) посредине. Дальнейшее строительство в
Новгороде шло по пути создания более мелких центров: уличанских и
кончанских церквей, объединявших вокруг себя политические корпорации
уличан — жителей одной улицы или братчину — корпорацию купцов.
Таким образом, Новгород приобретает типичную для феодального
города дробность планировки и пестроту социальной топографии. Есте­
ственно, что строительство, перешедшее в XII в. из рук князя в руки
бояр, корпораций купцов, ремесленников, уличан, должно было изменить
свои монументальные и грандиозные формы на более интимные и замк­
нутые. К концу XII—началу XIII в. церковные здания приобретают
устойчивую типологию: это попрежнему простые, лишенные декоративных
элементов, конструктивно ясные постройки, пластичные по фактуре своей


по

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

грубоватой кладки, но уже лишенные былой грандиозности, и обычно не­
большие храмы. В противоположность постройкам предшествующей поры
с великолепными, хорошо освещенными хорами для привилегированной
части общества — князя и его приближенных, новые республиканские зод­
чие воздвигают скромные деревянные хоры служебного значения. Закон­
ченный образец такого интимного небольшого храма конца XII в. — Нередица.
В первой половине XIII в. наблюдается упадок в строительной дея­
тельности Новгорода. Новгородское искусство этой поры нам почти неиз­
вестно. Татаро-монгольское нашествие окончательно отрезало торговые
пути на юг, в Византию. Новгородская торговля испытывает значитель­
ный кризис, из которого только в XIV в. Новгород находит выход в
торговле с Западом через Ганзейский союз и с Востоком через Суздаль­
ско-Владимирский край. Конец XIII в., время исканий выхода из эконо­
мического оскудения, приносит новые веяния, идущие от романского
искусства Запада. Отсутствие средств, не позволявшее строить дорого
стоящие волнистые кровли, требовавшие для своего покрытия свинца, и
заимствования с романского Запада — приводят к введению нового типа —
восьмискатных кровель, сближающих также силуэт храма с формами деревян­
ной архитектуры; гладь церковной стены начинает приобретать вначале
скупую декоративную разделку. Первый образец этого нового храма
XIII в., позднее прочно укрепившегося и развившегося в Новгороде в
период расцвета новгородского зодчества, — церковь Николы Липного.
В середине XIV в. архитектура Новгорода достигает значительного
совершенства. Новгород быстро обстраивается замечательными зданиями,
большинство которых относится ко времени мецената-архиепископа Мои­
сея. Четыре церкви, прославленные своими фресками, являются одновре­
менно лучшими проявлениями новгородского зодчества периода его рас­
цвета: это церкви Успения в Болотове (1352), церковь Сковородского мо­
настыря (1355), Федора Стратилата на Торговой стороне (1360—1381)
и Спаса на Ильине (1374). Церковь Спаса Преображения на Ильине
улице — наиболее пышная из построек Новгорода XIV в. Освобожден­
ная от позднейших пристроек и реставрированная в 1920-х годах, церковь
Спаса является одной из самых больших достопримечательностей Новго­
рода. Летопись сохранила нам имена лиц, «трудившихся» над ее украше­
нием: это «боярин Василий Данилович, со уличаны Ильины улицы»,
художественному вкусу которых мы обязаны приглашением для ее рос­
писи Феофана Грека. Декоративная разделка стен этой церкви напоми­
нает народную резьбу по дереву или кости. Узор, однако, не мельчится,
умело рассчитан на различимость издалека, прост и не уменьшает впе­
чатления от монументальности сооружения. Впечатление богатства и пе­
строты создается самыми скупыми и лаконичными средствами.
Архитектурные сооружения Новгорода эпохи его расцвета напоми­
нают простые и скромные футляры, скрывающие драгоценную роспись
внутренних стен. Большие пространства этих стен, освобожденные от
всяких деталей, представляют собой идеально подготовленные площади
для покрывающих их снизу и до верху фресок, в изумительном разно­
образии и мастерстве которых проявился настоящий художественный
темперамент новгородцев.
XIV век — время расцвета в Новгороде фресковой живописи, рас­
цвета, подготовленного всем предшествующим развитием новгородского
искусства. Замечательные фрески новгородской Софии, Нередицы и от­
крытые в 1920-х и 1930-х годах фрески Юрьева монастыря, Антониева.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

111

монастыря и, в особенности, церкви в Аркажах показывают, на каком
высоком уровне развития стояла фресковая живопись в Новгороде XII в.
Именно к фреске испытывали новгородцы наибольшую тягу, навсегда
отказываясь от мозаики и постепенно вырабатывая сложные технические
приемы подготовки стены под живопись, извести, красок и т. д., совер­
шенству которых мы обязаны сохранностью стенных росписей» несмотря
на последующие побелки и штукатурки XVIII и XIX вв.
В развитии новгородской фресковой живописи особенное значение имело
обычное для Новгорода взаимодействие с искусством Запада, в процессе
которого вырабатывались во всех областях самобытные формы новгород­
ского искусства. Для росписей своих церквей новгородцы нередко при­
глашали греков. Самих новгородцев звали для расписывания церквей
Ганзейской колонии в Новгороде. Новгородские мастера ездили в Золо­
тую Орду. Новгородские фрески частично сохранились на острове Готлан­
де и в городе Висби, в старой Польше, в Кракове и др.
В предшествующий период, в XI—XII вв., новгородская фресковая
живопись во многом сохраняла еще формы, выработанные на материале
мозаики: фасное расположение неподвижных, как бы застывших фигур,
устремленный прямо на зрителя взгляд «ликов», разобщенность фигур
между собой, контрастную и однотонную раскраску отдельных плоскостей,
симметричность построения композиций и т. д. Некоторый сдвиг к более
сложному построению композиций заметен в плохо сохранившихся фрес­
ках Николы Липного. Полный переворот в характере фресковой живо­
писи наступает в XIV веке, исключительно богатом памятниками. В цик­
ле фресок Спаса на Ильине, Федора Стратилата, Болотова, Рождества
на Кладбище и в последних (1937—1938) любопытнейших находках Михайло-Сковородского монастыря выступает во всей своей сложности и раз­
нообразии виртуозная по исполнению классическая фресковая живопись
Новгорода.
Расцвет фресковой живописи XIV в. был во многом обусловлен
мировыми связями Новгорода. XIV век — эпоха возрождения живопис­
ных традиций античности не только в Италии, но и в Византии, в старой
Сербии, в Закавказье. Могучие токи этого движения в полной мере за­
хватили и Новгород. 1
Наблюдение природы, которое внесли в свое искусство Чимабуэ,
Джотто, Дуччио, естественный ландшафт, натуральные человеческие фи­
гуры, готическая разделка зданий, перспектива и светотень сочетались на
византийской почве с некоторым возрождением эллинистических и антич­
ных традиций в искусстве Палеологов. Византийская живопись этой поры
начинает изображать сложные сюжеты, вводит движение в композиции.
Некоторые элементы этого искусства вырождаются, однако, на рус­
ской почве в шаблон и условность, не будучи поддержаны конкретным
наблюдением. Таков прежде всего обычный в искусстве Возрождения
горный пейзаж, восходящий еще к античности, но непонятный в Новго­
роде. Типичные в искусстве треченто уступчатые скалистые горки — в
Новгороде приобретают условные омертвелые формы, зигзагообразный
изломанный контур. Такими же условными и безжизненными становятся
и архитектурные формы, сохраняющие чуждые Новгороду элементы «алек1 Во время Великой Отечественной войны немецко-фашистскими вандалами раз­
рушены церкви: Успения в Болотове, в Ковалеве, Михайло-Сковородский монастырь,
Спас Нередицы; сильно повреждены София, церкви Спас в Аркажах, Спас на Ильине
и другие памятники древности.


112

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

сандрийской» архитектуры, частично находящей себе аналогии в помпей­
ских фресках (мотив перекинутого от дома к одиноко стоящей колонне
занавеса, мотив атриума, опирающегося на четыре колонны и перекрытого
шатровым или двускатным навесом, и др.). Процесс выработки этих
шаблонов начался еще в Византии и на русской почве локализовался в
области ландшафта и архитектурного пейзажа. С другой стороны, необык­
новенного искусства достигает мастерство новгородских художников в
обрисовке отдельных фигур, в составлении композиций, в передаче дви­
жений и в силе колорита. Широкие и плавные жесты, легко стремящиеся
друг к другу несколько удлиненные фигуры, волнующиеся по ветру
одежды в многочисленных и неспокойных складках характерны для нов­
городских фресок этой поры, сделавших значительные шаги в направле­
нии к жизненному отображению действительности.
Живопись Новгорода XIV в. попрежнему имеет дело с условным
пространством, абстрактным архитектурным пейзажем идеального религи­
озного мира, однако для изображения этого мира новгородские мастера
начинают пользоваться некоторыми наблюдениями жизненных движений,
поз, поворотов, заставляют свои объекты жить какой-то внутренней
жизнью, передают психологические переживания и т. д. Религиозные
сюжеты трактуются менее торжественно — интимнее, проще, обыденнее.
Особенно сильные изменения претерпел в XIV в. тип богоматери, из вели­
чественной «царицы небесной» превратившейся в человечную фигуру скорб­
ной матери отрока (Волотово). Детальные наблюдения Д. В. Айналова
над трактовкой отдельных сюжетов установили родственность многих
произведений новгородской живописи искусству Венеции, в частности
росписям собора св. Марка.
Не малая доля в этом интенсивном художественном движении Нов­
города XIV в. принадлежит замечательному мастеру эпохи Возрождения,
Феофану Греку. По словам Епифания Премудрого, оставившего нам во­
сторженный панегирик Феофану, всего им было расписано до 40 камен­
ных церквей.
Более 30 лет прожил Феофан в России, не только уча, но и учась.
Как и многие из приезжавших впоследствии в Россию художников, Фео­
фан не остался одиноким и непонятым художником, подпал под мощное
воздействие русской художественной традиции и, вместе с тем, как нельзя
более во-время сумел привить ей много нового и жизненно необходимого.
Епифаний Премудрый называет в своем письме Феофана Грека «изогра­
фом» и отмечает его дар сочинять и рисовать от себя без помощи образ­
цов и «переводов». Характерная особенность искусства Феофана, как мы
можем судить о нем на основании сохранившихся от него росписей в Нов­
городе в церкви Спаса на Ильине, состоит в необыкновенной уверенности
его мазка, широте и твердости письма. Чрезвычайно богатый живопис­
ный опыт, умение рассчитывать расстояние, с которого будет обозреваться
его работа, реалистическая трактовка голов и чутье колориста отличают
Феофана. Епифаний отмечает, что Феофан, работая, «ногама же без по­
коя стояше». В этом наблюдении Епифания мы узнаем характерную ма­
неру художника-монументалиста, которому приходилось все время отступ
пать от своей работы, чтобы обозреть ее со стороны. Фреска требовала
умения быстро работать по сырой еще штукатурке и заранее твердо дер­
жать в уме точный план всей росписи, так как изменять что-либо в
письме было бы уже поздно. Импрессионистические приемы роднят
фрески Феофана с эллинистической живописью. Фрески Болотова (1363)
еще в большей мере, чем фрески Спаса на Ильине, отличаются эллини-


10. Церковь Николы Липкого, 1292 г., близ Новгорода.


11. Церковь Успения в Болотове, 1352 г.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

113

стическим импрессионизмом и эскизностью приемов, декоративностью и
мастерством в передаче движения. Появляются изображения ктиторов
храма, архиепископа Моисея и архиепископа Алексея, имеющие, невиди­
мому, некоторое портретное сходство; появляется тип западной мадонны —
«Умиление». В росписях находят себе место легендарные сюжеты. В част­
ности, одна из композиций иллюстрирует легенду о Христе, явившемся в
образе нищего к дверям храма. Жизненны и естественны позы пирующих,
их одежды современны, возможно даже следуют правилам моды.
Иной характер имеют фрески Ковалева. Рисунок их тяжелее,
тона глуше, но лица выразительнее и реалистичнее. Фрески Ковалева
принято сопоставлять с одновременными им росписями сербских храмов.
Интересным дополнением к перечисленным фрескам являются фрески
новгородской церкви Рождества на Кладбище и недавно открытые фрески
Сковородского монастыря. Фрески церкви Рождества выражают стремле­
ние к более отчетливому письму, к многоцветности, к измельчанию рисун­
ка. Теми же особенностями отличаются фрески Сковородского монастыря,
выдержанные в синевато-фиолетовых, зеленоватых и желто-оранжевых
тонах. И те и другие представляют собой переходный тип к новгородским
фрескам XV в.

В XIII в. в Европе широко развивается живопись темперой
(яичными красками). Техника этой живописи, восходящей к античности,
издавна применялась на Руси. Начиная с XIII в., живопись темперой по­
лучает дальнейший толчок к развитию. Расцвет новгородского искусства
XIV в. был также расцветом и новгородской иконописи, широко извест­
ной благодаря своим колористическим данным. Сложная техника иконного
письма, с чрезвычайным трудом допускавшая ломку установившихся прие­
мов, не позволяла иконе развиваться с той стремительностью, с которой
развивалась в XIV в. фресковая живопись. Характерной особенностью
иконного письма в период его расцвета является условная, часто даже
«обратная» перспектива, почти полное отсутствие объемности, малая про­
странственная глубина удаления, контрастное сопоставление цветов, осо­
бое внимание к изяществу линии и к красоте общих очертаний, часто вы­
ходящих за пределы реально существующих. Специальное назначение
иконы внесло в ее живопись сильную струю идеализма, условности и от­
влеченности. Новгородские иконы XIII в. характеризуются тем же стрем­
лением к монументальности, неподвижности, фасным положениям отдель­
но стоящих фигур, укрупненными деталями, резкостью и обобщенностью
контуров при немногочисленности красок, характерной и для XII—XIII вв.
В XIV в. начинаются искания в передаче движений, и художники пере­
ходят к составлению более сложных композиций. Образцом новгородской
живописи XIV в. может служить икона Покрова (Третьяковская галлерея), где грация отдельных фигур и изящество линий не переходят еще
в манерность икон XV—XVI вв.
★

4

От XIII в. дошло до нас несколько новгородских лицевых (г. е.
иллюстрированных) рукописей: Милятино евангелие с плохо сохранив­
шимся изображением Иоанна, Пролог 1262 г., исполненный пономарем
церкви Якова Тимофеем, с несколькими миниатюрами, имеющими сход­
ство с нередицкими росписями. Нередица, повидимому, долго приковыва8

История русской литературы, т. II


114

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ла художественное внимание новгородцев: в другой лицевой рукописи
XIII в., Симоновом евангелии 1270 г., изображения евангелистов напо­
минают те же росписи.
Уже в XIII в. полностью складывается тот особый тератологиче ­
ский (чудовищный) стиль орнамента, который стал специфической осо­
бенностью новгородских рукописей. Еще в так называемой «плетенке»
XII в. (в инициалах и заставках) в новгородских рукописях начинают
появляться различные плоские стилизованные фигурки зверей, птиц
(иногда с человеческой головой — отзвук эллинизма) и людей, иногда
аналогичные мелкой каменной и металлической скульптуре. Фантастика
этого орнамента, однако, чужда абстрактности и в деталях часто передает
довольно натуралистические подробности. В орнаменте этом встречаются
гусляры, жонглеры, скоморохи, охотники с соколами, писцы перед книга­
ми, глядящие в окно ротозеи, колодники с цепями на ногах; крестьяне
с лопатами, воины и т. д. Иногда фигурки сопровождаются подписями,
вроде следующих: «гуди гораздо» под гусляром, «огнь руки греет» под
человеком, греющим руки у огня, и т. д. В XIV в. тератологический
стиль окончательно определяется: рамки приобретают характерный кино­
варный контур, кое-где оживленный желтыми штрихами, контрастирую­
щими с ярким синим фоном. Наиболее ранняя рукопись этого рода —
Апостол 1296 г.
Итак, в искусстве Новгорода XIV в. замечается отход от торже­
ственных и грандиозных форм искусства XI—XII вв. к более интимным
переживаниям, к психологической трактовке сюжетов, к изображению
движений, к сложным сюжетам и композициям; появляются черты обы­
денной жизни (портреты, одежды), пейзаж (правда, еще условный), на­
туралистические подробности. Огромный шаг вперед сделала сама техника
искусства (строительного, живописного и т. д.). Веяния эпохи Возрожде­
ния, зародившиеся почти одновременно на всем пространстве Европы от
Кавказа и до Пиренеев, захватывают своими могучими токами и Нов­
город. Увлечение искусством отразилось в новгородской летописи, в хож­
дениях в Царьград и т. д. В большей мере, чем когда бы то ни было,
древйяя русская литература находится в живом взаимодействии с искус­
ством. Живопись не только украшает собой страницы рукописей, но
сюжеты ее проникают в литературные произведения.

1. Новгородская летопись XIII — XIV вв.
В середине XII в. определяется стиль новгородского летописания
в своде Германа Вояты. Круг интересов летописца XII в. довольно опре­
деленен: это внутренние события городской жизни, постройки церквей,
уличные события не слишком большого исторического значения, явления
природы, дороговизна, пожары, известия о состоянии хлебов, о покосах
сена, об унесенных разливом Волхова дровах, о слышанном летописцем
зимой, «в истъбе седяще», громе и т. д. Германом Воятой был найден
стиль новгородского летописания, типичный для XII в. и в значительной
мере еще чувствующийся в летописных записях XIII—XIV вв., особенно
в тех из погодных статей, которые касаются описания пожаров, голода,
моровых поветрий и погоды. Так, например, говоря о голоде, летописец
XIII в. попрежнему, как и в XII в., определяет силу его количеством
трупов, количество же трупов — по невыносимому смраду, от которого
нельзя было пройти «ни по гребли, ни по торгу»; попрежнему летописец


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

115

сопровождает свое описание трафаретными нравоучительными отступле­
ниями и восклицаниями. Наконец, в силе же остается и самый тип по­
годной статьи, выработанный в своде Вояты: лаконичный, скупой, в зна­
чительной мере зависящий от юридической деловой речи, скорее реестр
событий, чем связный рассказ.
Начало XIII в. производит тем не менее существенный перелом
в новгородском летописании. К XIII в. значительно расширяется обычная
тематика летописных записей. Летописца начинают интересовать события
вне стен его родного города. Появляется понятие Русской земли, до
того почти отсутствовавшее в новгородской летописи. Этот интерес новго­
родского летописания к общерусским событиям впервые возникает в связи
с политикой новгородского князя Мстислава Удалого, вовлекшего Нов­
город в дела северо-восточных княжеств. Последующая зависимость Нов­
города от северо-восточных княжеств окончательно прикрепляет внимание
летописца к общерусским событиям.
С начала XIII в. Новгородская летопись следит за действиями нем­
цев и татар, а затем и шведов. Сами годовые летописные статьи стано­
вятся пространнее, шире описываются в них события городской жизни:
борьба классов, вечевые раздоры, отъезды и приглашения князей. Лето­
пись приобретает ту широту письма и обширную осведомленность, которая
позволила позднее использовать новгородское летописание при составле­
нии общерусских сводов.
К 30-м годам XIV в. относится составление Синодального списка
Новгородской I летописи — одной из наиболее древних и ценных русских
летописей. Оригинал Синодального списка составлен около 1330 г. на
основании летописи церкви Якова в Неревском конце (над которой
в XII в. работал Герман Воята, а в середине XIII в.—пономарь той
же церкви Тимофей1) и владычней летописи, т. е. летописи, ведшейся при
дворе новгородского архиепископа (летопись эта уже в XII в. частично
была использована в летописи церкви Якова Германом Воятой). Присут­
ствие двух новгородских источников сказывается во многих местах лето­
писи, дублирующей те или иные известия местного характера. Третьим
источником оригинала Синодального списка была какая-то северовосточ­
ная летопись. Отсюда попали известия: 1217 г. — о рязанских событиях,
1225 г. — о Калкской битве, 1236 г. — о нашествии Батыя и т. д. Впро­
чем, вопрос о появлении в Новгородской I летописи общерусских изве­
стий, сходных с аналогичными • известиями Лаврентьевской летописи,
окончательно еще не разрешен.
Однако самый факт этого обмена летописными известиями с дру­
гими областями отчетливо показывает, насколько сложным было летописание, требовавшее для своего осуществления сложного литературного
общения.
Характерной особенностью Новгородской летописи XIII—XIV вв.
является современность записей. От этого Новгородская летопись так не
похожа на южное летописание, в котором литературное умение летописца
сказывается в постепенном развитии событий и в обильном пользовании
литературными источниками. В новгородском летописании редки своды;
погодные записи ведутся в нем почти непрерывно, под свежим впечатле­
нием событий. Новгородская летопись иной раз близка по характеру
1 Тимофей-пономарь сделал о себе запись в Синодальном списке под 1230 г.
А. А. Шахматов отожествляет его с Тимофеем-пономарем церкви Якова, переписавшим
в 1262 г. Лобковский Пролог.
8*


116

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

к дневнику. Описывая голод 1230 г., летописец восклицает: «на улици
скърбь друг с другом, дома тоска, зряще детий, плачюще хлеба и другая
умирающа». Во многих случаях новгородский летописец с такой непосред­
ственностью передает события и сопровождает их такими бытовыми дета­
лями, что мы без труда узнаем в нем если не их участника, то во всяком
случае очевидца. Описав, например, разрушение Волховского моста льдом,
внесенным в Волхов из Ильменя южным ветром, летописец так опреде­
ляет время этого происшествия: «только успел посадник перейти со всем
вецем на торговую сторону»; или, описав землетрясение, прибавляет:
«трясеся земля... в обед, а инии уже бяху отъобедали».
Новгородский летописец многого не договаривает, пишет как бы для
памяти того, кто был сам участником- или свидетелем событий. Большин­
ство записей начинается с определения происшедшего: «бысть мятежь»,
или «сотворися проторжь» или «ходили люди молодые на Волгу», и т. д.
Дальнейшие несколько строк детализируют это общее объявление о слу­
чившемся, и на этом обычно известие заканчивается: «В лето 6795. Бысть
мятежь велик в Новегороде на Смена Михайловича: вста на него всь
Новъгород, без неправы, поидоша на него изо всех концев, яко сильная
рать, всякый в оружии, силою великою; жалостьно видение! и тако
поидоша на двор его, взяша всь дом его с шюмом. Симеон прибежа
к владыце, и владыка провади в святую Софею; и тако ублюде бог, и
заутра снидошася в любовь». В этой характерной для новгородской лето­
писи записи не разъяснено, кто был Симеон Михайлович, почему на него
«без неправы» отправился весь Новгород, и что было причиной быстрого
примирения с ним новгородцев. Летописец не пишет об этом, как о вещах
само собой разумеющихся и, может быть, недостойных упоминания. Это
молчание летописца усугубляется еще тем скептическим отношением, кото­
рое усиливается в записях летописца из года в год и становится типич­
ным явлением в новгородском летописании XIV в.
В XIII в. летописец нередко еще выступает на стороне черного люда
и осуждает бояр. Под 1255 г. летописец рассказывает, как «вятшие люди»
[бояре] составили «с[о]вет зол, како побе[ди]ти менших, а князя въвести
на своей воли». «Меншип люди» клялись стать всем «любо живот, любо
смерть, за правду новгородьскую за свою отчину». В 1259 г., когда
«окаянные татары сыроядци» приехали переписывать новгородцев, лето­
писец с сочувствием описывает волнение «менших людей», не хотевших
платить выкупа татарам и собиравшихся честно умереть за св. Софию.
«Творяху бо бояре собе легко, а меншим зло», — пишет летописец.
И в том и в другом из приведенных случаев сочувствие летописца все­
цело на стороне «менших людей». Однако, чем дальше, тем яснее опреде­
ляется скептическое и отрицательное отношение летописца к вечу, к народ­
ным волнениям и к тем известиям, которые доходят до его слуха. Расска­
зывая, как били на вече и затем свергли с моста в Волхов Игната Веска,
летописец прибавляет: «творяхуть бо его перевет державша к Михаилу
(князь изменник); а бог го весть». Иногда свое скептическое и не­
доверчивое отношение к происходящему летописец выражает пословицей:
«еже бо сееть человек, то же и пожнеть» или «кто под другом копает яму,
сам впадется в ню». Простодушно молит летописец бога, чтобы он пока­
рал грабителей, «оканьны человеци, бога не боящеся, ни суда божия
помняще»: «въздажь им, господи, по делом их». В 1227 г. новгородцы
сожгли на Ярославовом дворе четырех волхвов: «творяхуть е потворы
деюще, а бог весть. В то же лето исписа церковь Святых 40 Вячеслав
Малышев внук, а дай бог ему спасение».


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

117

Летописец осуждает одних, молится за других, прося им у бога от­
пущения грехов «в сий век и в будущем», сомневается по поводу вер­
ности слышанных им сведений и т. д. Эти сомнения, проклятия и мо­
литвы летописца — несомненные свидетельства современности записей —
с необыкновенной остротой передают читателю тревожную атмосферу
новгородской жизни, еще не остывшие следы которой постоянно ощу­
щаются в летописи.
Самое умолчание о причинах тех или иных внутригородских свар
является одной из форм, в которых летописец выражает свое осуждение
междоусобий. Летописец как бы подчеркивает их бессмысленность, их
ничтожность. Новгородские междоусобия у летописца всегда начинаются
внезапно («восташа весь город», «смятошася людие») или вовсе без
поводов, или от какой-либо случайной драки «некоего человека» с бояри­
ном. Такое отношение к городским волнениям было, очевидно, довольно
обычным в Новгороде. Об этом можно судить хотя бы потому, что и
позднейшие былины новгородского цикла устойчиво хранят в себе те же
приемы в их изображении.
Однако то, что в былине составляет особый художественный прием,
подчеркивающий силу богатыря, способного с немногочисленной «дружинушкой хороброей» замутить весь город, — в летописи отражает пози­
цию представителя новгородской церкви, видящего в городских волне­
ниях лишь «козни дьявола» и только о тех годах записывающего
с удовлетворением — «добро бяше христьяном», — в которые ничего не прои­
зошло (1254, 1260). Из Новгородской летописи не всегда видно, чтобы
летописец принимал сторону бояр или выражал бы интересы господ­
ствующих классов населения. Отрицательное отношение к городским раз­
дорам и феодальной несогласованности было, очевидно, плодом усталости
от феодальных усобиц и разочарования в вече, ставшем продажным, на
котором боролись уже не «младшие» с «вятшими», а по большей части
боярские же партии.
Летописец с осуждением повествует о вечевых драках и потому
сдержан в приведении деталей, которые оживили бы его рассказ. Он
подчеркивает случайность раздоров и неохотно вдается в подробности,
но за этим привычным лаконизмом Новгородской летописи мы узнаем те
же детали столкновений, которые нам известны и по былинам новгород­
ского цикла: драки на Волховском мосту, где выходила одна сторона
против другой, грабеж, в котором принимали участие лихие люди, «иже
бога не боятся», не разбиравшие ни своих, ни чужих, участие в драках
женщин, примирительная роль владыки, выходившего на Волховский мост
прекращать усобицу.
Краткостью и немногословностью отличается Новгородская летопись
в описаниях столкновений с немцами и шведами. Летописец верен себе,
когда передает совершившееся лишь в нескольких словах, деловито из­
бегая подробностей и литературных распространений. Рассказывая о взя­
тии Юрьева в 1262 г., летописец отмечает: «И бяше град тверд Юрьев,
в 3 стены; множьство людий в немь всякых, и бяху пристроили собе
брань на граде крепку». Однако «ни во что же твердость та бысть, но
помощью божиею одинымь приступлениемь взят бысть». Летописец не
останавливает своего внимания ни на приступе, ни на деталях похода,
объясняя все дело только тем, что «честнаго креста сила и святой Софии
всегда низлагаеть неправду имеющих».
Под 1300 г. летописец рассказывает, как пришли из-за моря в Неву
шведы с наместником короля, как привели с собой мастеров из своей


118

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

земли и от папы римского и построили в устье Охты над Невою кре­
пость, утвердив ее «твердостию несказаньною», поставили метательные ору­
дия, «похвалившеся оканьнии, нарекоша его Венець земли», и т. д.
Сведения эти вполне точны: маршал Торкель Кнутсон, 1 правивший
Швецией вместо малолетнего короля Биргера, сам присутствовал при
построении Ландскроны, которой придавалось большое значение.
Любопытную черту прибавляет к военным известиям летописи
статья 1348 г., рассказывающая о приходе на Новгород шведского короля
Магнуса. «Магнушь, король Свейской земли, прислал к новгородцам,
рек: пошлете на съезд свои философ, аз послю свои философ, дажь поговорять про веру; а яз то хощу слышети, коя будеть вера лучши: а иже
ваша будеть вера лучши, ино аз иду в вашу веру, или пакы аще наша
вера лучши, и вы пойдете в пашу веру, и будем все за един человек;
или не пойдете в единачьство, и аз хощу ити на вас, с всею моею силою».
Получив этот напыщенный вызов короля-рыцаря, новгородцы не стали
с ним спорить о вере, а подумав ответили: «аще хощеши уведати, коя
вера лучши, наша ли, или ваша, пошли в Царьград к патриарху, зане
мы приняли от Грець правоверную веру, а с тобою ся не спираем про
веру», и послали к Магнушу для переговоров Аврама тысяцкого и не­
сколько бояр. Магнушь повторил требование перейти в его веру, и война
началась. Король осадил новгородскую крепость Орешек в устье Невы,
стал крестить окрестных жителей ижорян в свою веру и вскоре взял
Орешек. Новгородцы с малою дружиною избивали по частям отряды
крестоносцев, а затем одни, без псковичей, не выполнивших обещания
помочь, подступили к крепости и взяли ее. На следующий год Магнус
снова высадился на русских берегах, но, услышав о приближении новго­
родской рати, ушел в море, где буря разбила и потопила большинство
его кораблей.
В рассказе о приходе на Новгород короля Магнуса отразились
различные взгляды на те войны, которые шли между шведами и новгород­
цами в XIV в. Для первых столкновения с Новгородом давно приоб­
рели обличие религиозной войны: шведы придавали своим завоеватель­
ным устремлениям форму крестовых походов. Для новгородцев же эти
войны были борьбой за жизненно необходимые пути, за морскую тор­
говлю, за собственную самостоятельность. Новгородцы не вносили в них
ничего, кроме деловых соображений, и в целях своих были так же пря­
модушны, как и последовательны.
Выразительно передана в повести и разность двух культур рыцар­
ства и рационализма шведов и трезвой практичности новгородцев. Высо­
комерное обращение Магнуса встречает недоуменный ответ новгородцев:
«с тобою не спираем про веру, а коя будеть обида, о том шлем к тебе на
съезд».
Повесть о приходе Магнуса не вышла из пределов жанра погодной
статьи. Летописец-новгородец не развил литературных сторон своего рас­
сказа, слишком следуя событиям и не отступая от привычной для новго­
родца фактографичное™. Шведская хроника не противоречит рассказу
новгородской летописи. Известно, что еще в 1344 г. папа Климент IV
побуждал Швецию объявить крестовый поход против русских. Король
Магнус собрал для похода на Новгород людей со всех концов Европы
1 Об этом маршале Торкеле Кнутсоне К. Маркс пишет: „Военные походы про­
тив русских стоили шведам больших потерь людьми и не дали положительных резуль­

татов“ (Архив Маркса и Энгельса, т. V, 1938, стр. 338).


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

119

и даже истратил на подготовку этого похода часть папской десятины, но
потерпел неудачу.
Позднее, в XV в., в Новгороде создалась легенда о рукописании
Магнуса, в котором он будто бы завещал перед смертью своим соотече­
ственникам не тревожить новгородцев. Рыцарское чудачество Магнуса,
очевидно, сильно поразило новгородцев, и они приписали этому инициа­
тору крестового похода на Новгород другой, не менее оригинальный при­
зыв, — не касаться Новгорода и его веры. Неудачник рыцарь-крестоносец,
принципиальный противник Новгорода, неожиданно сделался в вообра­
жении новгородцев не менее принципиальным их защитником, и тут и там
проявив себя представителем рыцарской феодальной культуры Запада.
Рассказ Новгородской летописи о приходе на Новгород короля
Магнуса показывает, что Новгородская летопись (в целом не меняющая
характера изложения на протяжении XIII и XIV вв.) постепенно отхо­
дит в конце XIV в. от чересчур сухого, документально-юридического из­
ложения предшествующих лет в сторону большей повествовательности
изложения.
★

Краткость и энергичность прямой речи составляет замечательную
особенность Новгородской летописи Стилистически прямая речь несет
при этом иную служебную роль, чем в предшествующем ей летописании
киевском. В дошедших до нас диалогах «Повести временных лет» лето­
писец в лицах рассказывает историческое событие, оживляет диалогами
действие. Киевский летописец перебивает ими спокойное течение событий.
Это почти интермедии, врывающиеся в торжественное и медленное изло­
жение летописи, чтобы оживить его бытовой сценой. Иное в Новгород­
ской летописи. Краткие и энергичные речи новгородцев редко носят ха­
рактер диалогов. Почти всегда это монолог: объявление о том или ином
решении князя или веча. Этим обусловлен их декларативный, почти
«программный» характер: «показаша путь новгородци князку Всеволоду:
не хочем тебе; пойди, камо хочеши» (1221), или: «новгородци же кланяхутся ему: не ходи, княже» (1222). Летописец вводит монолог для моти­
вировки действий веча, посадника или князя. Прямая речь нередко рас­
крывает в летописи побуждения поступков, их скрытые причины, на
объяснения которых, как мы уже видели, так скуп новгородский лето­
писец. Это придает прямой речи в новгородской летописи исключительно
важное значение. Прямая речь помогает летописцу изложить мотивы тех
или иных действий князя и веча, не нарушая своего скептического и
слегка иронического отношения к происходящему: в прямой речи он дает
читателю как бы «документ», по которому он сам может судить о заку­
лисной стороне событий. Объективно-документальный характер прямой
речи в новгородской летописи подтверждается сходством ее с докумен­
тальным языком новгородских грамот, которые нередко облечены в сход­
ную с прямой речью летописи форму обращения к князю, к вечу и т. д.:
«на семь, княже, целуй хрьст к всему Новугороду, на чем целовали деди
и отець твои Ярослав: Новгород ти дьржати в старине, по пошлине. Что
волостии новгородьских — тех волостии, княже, не дьржати ти своими
мужи — дрьжати мужи новгородьскыми, а дар, княже, тобе имети от тех
волостии, а бес посадника ти, княже, суда не судити, ни волостии роздавати, ни грамот даяти; а без вины мужа волости не лишити ти» и т. д.
Эта довольно типичная формула договорных грамот новгородцев со своими
князьями (писана в 1304—1305 гг.) близко напоминает обычные в лето­


120

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

писи приглашения новгородцами своих князей: «поеди к нам, забожнице
отложи, судье по волости не слати; на всей воли нашей и на вьсех грамо­
тах Ярославлих ти нашь князь; или ты собе, а мы собе» (1228).
Возможно, что некоторые из речей Новгородской летописи оказались
заимствованными непосредственно из документов: посылая к князю, нов­
городцы снабжали своих посланцев грамотами, выдержки из которых
могли затем попасть в летопись.
Еще одно жизненное обстоятельство отразилось в речах новгород­
цев — язык веча. Несомненно, что вече выработало какие-то свои формы
обращения к толпе, умение сжато и энергично выразить политическую
программу, в легко доступной и легко запоминающейся формуле. Такова,
например, знаменитая речь посадника Твердислава на Новгородском вече,
с легкой руки С. М. Соловьева неоднократно приводившаяся для харак­
теристики лаконизма новгородской летописи: «Тому есм рад, оже вины
моей нету; а вы, братье, в посадничьстве и в князех [вольны]» (1218).
Не только лаконизм, но и образность, почти пэсловичность, отличает
речь Новгородской летописи. Сильна и выразительна угроза Юрия нов­
городским послам, которой он подкрепил свое требование выдать ряд
своих недругов: «не выдадите ли, а я поил есмь коне Тъхверью, а еще
Волховомь напою», и ответ новгородцев князю: «княже! кланяемьтися;
а братьи своей не выдаваем, а кръви не проливай; пакы ли твой мець,
а наше головы» (1225); или речь того же Юрия на вече: «не хочю
у вас княжити, иду Цьрнигову; гость к мне пускайте; а яко земля ваша,
тако земля моя». Характерный признак этих речей составляет антитеза:
«мы собе, а ты собе»; «твой мець, а наше головы»; «яко земля ваша,
тако земля моя» и т. д. По этому же принципу антитезы построена и
другая речь Твердислава, который, посмотрев на св. Софию, сказал:
«даже буду виноват, да буду мертв; буду ли прав, а ты ми оправи.
Господи» (1218). 1
Дух новгородского веча, умение задеть чувствительные стороны
толпы, легко воспринимаемая поговорочная форма, в задачу которой
входило привлечь сторонников и объединить их крылатой формулой,—
все это составляет характерную черту прямой речи в Новгородской
летописи.
На всем протяжении XIII—XIV вв. Новгородскую летопись харак­
теризуют крепкое бытовое просторечие и разговорные обороты языка,
которые придают ей тот характер демократичности, которого мы не встре­
чаем затем в московском летописании, ни перед тем — в южном. Лето­
писец говорит о неприятеле, что они разбежались, «куды кто видя» (1228);
архиепископа Антония, рассказывает он, выпроводили из пределов города
«пьхающе за ворот» (1228), а Ольгерд обвинял новгородцев в том, что
один из посадников «лаял» его и называл «псом». Летописец рассказы­
вает, что, во время погрома Торжка тверичами, они «одираху и до
последние наготы, рекше и до срачицы» добрых жен и девиц, так, что те
«от срамоты и истопошася в воде» и т. д. Новгородская летопись сохра­
няет некоторые местные фонетические особенности и областные выраже­
ния, еще и до сих пор бытующие на Севере как диалектизмы («гора» —
в значении берег, материк; «повалить» в значении лечь и т. д.).
Все это вместе придает новгородским летописям тот характер до1 Эта же форма антитезы выражена и в новгородских договорных грамотах, напри­
мер: „что новгородцев, то новгородьцем, а что пошло князю, а то княже“, или — ,,кто
купець, тот в сто, а кто смерд, а тог потягнеть в свои погост“, или — „а кто речеть
суд, а тому суд...“ и т. д.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

121

машности, непосредственности, непритязательности и деловитости, кото­
рый вообще выделяет новгородскую литературу из литератур других обла­
стей. На этом общем фоне в Новгородской летописи особенно острой
и значительной кажется одна деталь: ее исключительное внимание ко
всему, что касается искусства. Новгородские летописи донесли до нас
почти без исключений все события, так или иначе связанные с произве­
дениями архитектуры и монументальной живописи: построение церквей,
закладку сводов, переделку кровли, куполов, росписи внутренние и внеш­
ние, построение палат, пожары церквей, побелку стен и т. д. Все эти
мелкие, казалось бы, факты нашли себе отражение в Новгородской ле­
тописи, наряду с важнейшими событиями политической жизни Новгорода.
Археологические исследования показали, насколько точными и полными
являются в этой части сообщения Новгородской летописи.

2. Путешествия
В проявлении интереса к произведениям искусства новгородские
путешествия XIV в. разительно схожи с новгородскими летописями.
В XIII в. хождения русских людей в Палестину и Византию оказа­
лись сильно затрудненными. Монголы наводнили русские степи и закрыли
доступ на юг. Лишь с начала XIV в. возобновились деятельные сношения
Руси с Афоном и Константинополем. Хождения шли, главным образом,
из Новгорода.
Главное, что притягивало внимание новгородцев в Константинополе,
было начавшееся при Палеологах возрождение византийского искусства.
Константинополь издавна славился исключительным богатством памят­
ников искусства. В начале XIII в. Константинополь был городом величе­
ственных храмов, монументальных общественных построек, грандиозных
дворцов. Сюда были в разное время свезены произведения из Египта (обе­
лиск около Гипподрома), из Дельф (бронзовая змеиная колонна—одна из
подставок грандиозного треножника, сооруженного в V в. до н. э. союз­
ными греческими государствами в память победы при Платее), из Италии,
Малой Азии и т. д. Все это поддерживало в Константинополе ту атмо­
сферу искусства, в которой жил этот город до завоевания его турками.
В XIV в. Константинополь оказывает сильное влияние на новгородское
искусство. Далеко не случайно, что русские паломники прежде всего отме­
чают в Царьграде памятники искусства и делают это настолько тща­
тельно, что представляют собой в настоящее время не малую помощь
в археологическом исследовании Константинополя.
В отличие от предшествующих хождений XI—XII вв. (например,
новгородца Антония), в XIV в. хождения в Царьград впервые приобре­
тают характер путеводителей, в которые оказывается внесенным боль­
шинство из наиболее замечательных произведений монументального искус­
ства Константинополя. Путешественники-новгородцы отмечают прежде
всего наиболее значительные здания, памятники, те или иные предметы
искусства и религиозные достопримечательности.
К середине XIV в. (1348—1349) относится Хождение в Царьград
Стефана Новгородца. Стефан пришел в Константинополь не один, а
с «другы осемью». Кто были эти «другы», мы не знаем, так же как не
знаем и цели, с которой приходил Стефан: был ли он торговым человеком
или приходил по делам новгородской церкви. Стефан сосредоточивается
на описании города и если иногда заставляет читателя в этом описании
следить за маршрутом своего путешествия, то только для того, чтобы


122

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

придать своему описанию большую наглядность. Приехал он, невиди­
мому, кораблем, так как первое, что привлекло его внимание в Кон­
стантинополе, был издалека видный с моря колосс Юстиниана: «Ту сто­
ить столп чюден вельми толстотою и высотою и красотою, из далеча с моря
видети его, и на верх его седить Иустиниан Великы на коне велми чюден,
аки жив, в доспехе сороцинском, грозно видети его, а в руце — яблоко
злато велико, а в яблоце крест, а в правую руку от себе простер буйно
на полъдни в Сороциньскую землю к Иерусалиму».
Наиболее подробно Стефаном была осмотрена центральная часть го­
рода, где было больше всего памятников искусства. Значительная часть
отмеченных Стефаном построек восстанавливается на. основании археоло­
гических и исторических данных.
Стефан описывает знаменитые колонны Софийского храма, отмечает
статую Христа в «новой» базилике, колонну Константина Великого, опи­
сывает украшения и художественную утварь храмов. При этом Стефан
прежде всего всюду обращает внимание на то, что отсутствовало у него
на родине и что было для него самым необычным: скульптуру, колонны,
портики и т. д., и тем самым вводит читателя в атмосферу иностранного
города.
Особенно любовно описывает Стефан мрамор. Этот великолепный
строительный материал не мог не привлечь внимания настоящего новго­
родца, родной город которого издавна славился своим строительным искус­
ством. Стефан отмечает твердость мрамора, так разительно отличавшегося
от рыхлых новгородских известняков, и всюду описывает его цвет: крас­
ный, багряный, черный, с прожилками (дятлен) и т. д. Стефан обращает
внимание на отличие византийских икон в церкви Студийского монастыря
от новгородских: «иконы в нем, аки солнце, сиають, вельми украшены
златом», отмечает мозаику в монастыре Спаса и т. д.
Кроме религиозных достопримечательностей (в проявлении интереса
к последним Стефан мало чем отличается от своих предшественников) и
предметов искусства, поразила Стефана в Константинополе гавань с ре­
шетчатыми вратами, которыми «море введено внутрь города», «и коли
бывает рать с моря, и ту держат корабли и катарги до треюсот». Стефан
описывает катарги — военные суда в 200 и 300 весел: «в тех судех по
морю рать ходить; а оже будет ветр, а ини бежат и гонят, а корабль
стоит — погодия ждеть». Гавань Константинополя — Золотой Рог —
действительно одна из лучших в Европе, и восхищение Стефана, жителя
портового города, высоко оценившего ее замечательные качества, не уди­
вительно.
Знакомство Стефана с Константинополем почти не коснулось других
сторон города. Он не описал ни его быта, ни его торговли, ни управ­
ления, ни словом не обмолвился об его населении. Один только раз при­
влекают внимание Стефана местные обычаи — в описании монастыря Фео­
досии, куда каждую среду и пятницу стекались толпы больных для
исцеления.
Намек на те условия, в. которых протекал осмотр им города, можно
видеть лишь в заключительных, обобщающих строках Хождения: «а в
Царьград аки в дуброву велику внити: без добра вожа не возможно хэдити». К этому Стефан прибавляет: «скупо или убого не можеши видети
ни целовати ни единого святого, разве на праздники которого святого будеть, тоже видети и целовати. Оттоле поидохом к Иерусалиму». Хождения
в Иерусалим не сохранилось, — возможно, что оно и не было написано.
И то и другое — не случайно. Иерусалим мот заинтересовать новгородцев


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

123

лишь своими религиозными достопримечательностями, но ни с точки зре­
ния новгородской церковной политики, ни как сосредоточение произведений
искусств Иерусалим не имел для новгородцев той притягательной силы,
которою обладал Константинополь.
Хождение Стефана написано просто, сжато и носит деловой, строго
фактичный характер. Немногие отступления от фактичности изложения
отражают настроение восторга перед теми предметами искусства и рели­
гиозными реликвиями, которые ему пришлось видеть. Нигде Стефан не
морализирует и не прибегает к дидактике. Вразумительность и ясность
логического смысла текста заботит его прежде всего. От этого Хождение
Стефана, так же как и многие литературные произведения Новгорода,
прежде всего поражает своей лаконичностью и отсутствием внешней украшенности. Язык Стефана всюду прост, с некоторым налетом новгород­
ских и отчасти псковских диалектизмов. Элемент чудесного и легендар­
ного присутствует в Хождении лишь в умеренной степени.
Кроме Хождения Стефана Новгородца, к XIV в. относятся еще два
новгородских произведения, связанные с Константинополем, в которых
характер путеводителя выражен еще более ясно. Это — Сказание о Царьграде и Беседа о святынях Царьграда. Оба эти памятника составлены
не очевидцами и восходят (как это установлено М. Н. Сперанским — «Из
старинной новгородской литературы XIV в.» Л., 1934) к какому-то не
дошедшему до нас третьему описанию Константинополя,. составленному
не позднее 20-х годов XIV в. Есть основание думать, что автором этого
третьего основного описания путешествия в Константинополь был Гри­
горий Калика — будущий архиепископ новгородский Василий, написавший
Послание к тверскому епископу Федору о земном рае.
Беседа о святынях Царьграда использовала материал своего источника,
расположив его в форме диалога между епископом и царем. О Царьграде
рассказывает епископ, царь же задает вопросы и поддерживает рассказ
епископа просьбами продолжать повествование. Царь расспрашивает епи­
скопа о храме Софии, об его чине, о Цареве дворе и т. д. Мало обычная
в русской литературе XIV в. форма этой Беседы (как было указано
Д. Ф. Кобеко) 1, возможно, заимствована из Византии, где диалог
именно этого типа (с вопрошающим и рассказывающим), так называе­
мый «сократический», ведёт свое происхождение от античной литературы.
В византийской литературе в форму диалогов облекались назидательные и
догматико-апологетические рассуждения о вере. В русской литературе пер­
вый и для XI—XIV вв. единственный образец такого диалога находим
в летописном рассказе о выборе Владимиром религии.
Текст Беседы дает основание предполагать, что основная цель ее
составления заключалась в том, чтобы показать душеспасительность па­
ломничества. В конце Беседы мы узнаем, что царь, убежденный еписко­
пом, одаряет его «многими честными дарми» и отправляется вместе
с группой паломников в Палестину. Под царем и епископом в Беседе не
имеется в виду вывести какого-либо определенного царя или епископа —
это чисто условные фигуры, хотя отдельные детали заставляют предпо­
лагать, что епископ был якобы когда-то постриженником монастыря Ан­
дрея Юродивого в Константинополе. Вопросы царя составлены не без
витиеватости и контрастируют с простым и деловитым описанием Кон­
стантинополя в речах епископа.
Задача Сказания иная, чем Беседы. — Это путеводитель по Кон1 Известия, Отдел, русск. яз. и словесн. Акад. Наук, 1897, т. II, 3, стр. 619.


124

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

стантинополю. Все элементы автобиографического характера выброшены
здесь с еще большей тщательностью, чем в Беседе, отсутствует также и
дидактизм, свойственный Беседе. Цель Сказания — быть путеводителем—
прямо указана в самом Сказании: «написах правоверным крестьяном на
послушание. Аще кто пойдет в Констянтинополе, в нарицаемый Царьград, на поклонение святым Страстем господним и святой Софеи (то),,
первое, войдя в Царьград,... поити к святой Софеи...» Сказание всюду
пользуется формами путеводителя: «оттоле поити к Манъганом есть манастырь на праве женскыи во имя святия богородиця... А от Манъган на
запад к Василком идя есть церковь»... и т. д.

★

Какие черты объединяют Беседу, Сказание и, повидимому, их недо­
шедший источник — анонимное описание Константинополя XIV в.?
Начинаются Беседа и Сказание (а, следовательно, возможно, и их
первоисточник) с описания главной достопримечательности Константино­
поля — Софии. Как и Стефан Новгородец, паломник проникнут уваже­
нием к памятникам искусства, восторгается остатками эллинистического
Константинополя. • Он описывает царский дворец Константина, знамени­
тый ипподром—«игрище», всюду со скорбью отмечая следы запустения и
обнищания. Паломник восхищается «мовницей» царя Константина и осо­
бенно водопроводом, когда-то к ней проложенным: «и вода возведена
была там и корыта аспидна, желобы были аспидные; да уже все поте­
ряно». Паломник всюду описывает следы разрушений, причиненных па­
мятникам искусства крестоносцами, варварски уничтожавшими и грабив­
шими Константинополь в 1204 г.: «над морем высоко вельми поставлен
столп камеи, а на том столпе 4 столъпци каменых, на тых столпцех по­
ложен камен, а в том камени вырезаны псы крылаты и орли крылаты
камены и бараны каменыи; бараном рога збиты, да и столпы обиты; то
ж били фрязове, коли владели Царимградом, и иных узорочеи много по­
теряли». Ощущение запустения и гибели произведений искусства, которое
могло быть свойственно только настоящему их ценителю, сопровождает
паломника на всем его пути.
Паломник, в большей мере, чем Стефан Новгородец, интересуется
местными легендами и обнаруживает большой, вкус к фантастическому,
занося в свое хождение типичные средневековые легенды. Так, например,
описывая группу «Правосудие», паломник рассказывает, что в былые вре­
мена один из «правосудов» «право судил о поклепе, а другий о займу...
да аще кто кого чем поклеплет, и он пришед да всыплет ему в руку и
колько будет правых кун, только и примет, а лишняго никакоже не при­
мет, но летят куны мимо».
В основном анонимное паломничество в Царьград начала XIV в.
отличают те же черты, что и Хождение Стефана Новгородца: деловитость,
сжатость и суховатая непритязательность изложения.
Характерные особенности русских описаний Константинополя поло­
вины XIV в. лучше всего вскрываются при сравнении с одновременными
им западноевропейскими путешествиями. Компилятивное путешествие
Мандевиля, пользовавшееся огромным успехом в течение всего средневе­
ковья, в главе, посвященной Константинополю, занято главным образом
религиозными легендами с нравоучительным и назидательным смыслом.
В описании самого города очень мало фактического материала и много
неточностей. Значительно более точен в своих сведениях Клавихо. Лич­


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

125

ная судьба путешественника играет в описании Клавихо гораздо большую
роль, чем у русских паломников. Описание носит «характер почти личного
дневника.
★

Под 1347 г. Новгородская I летопись включила в свой состав По­
слание архиепископа новгородского Василия к епископу тверскому Федору
о земном рае. Непосредственной темой Послания послужил спор о том,
существует ли на земле рай, в котором жили Адам и Ева, или матери­
альный рай погиб и есть только рай мысленный, т. е. идеальный, не­
земной.
Спор этот, довольно типичный для средневековья, касался одной из
основ религиозного мировоззрения той эпохи. Несториане и яковиты,
сторонники прямого и непосредственного понимания библейской истории,
как реально существовавшей, верили в материальный рай на земле, до­
ступ в который крайне затруднен для людей, но возможен. В этом споре
глава новгородской церкви Василий становится на одну точку зрения
с «еретиками» несторианами и яковитами, что рай Адама и Евы суще­
ствует, не погиб, — и отказывается понимать его как «мысленный».
Василий пишет в Послании к епископу тверскому Федору, что, услы­
шав распрю «бывшю в вас о оном честном раю», он решил следовать
примеру апостолов, которые «беспрестанно послание творяху друг к другу».
Далее в своем Послании Василий приводит свидетельство о том, что
рай до сих пор еще существует на Востоке. В своей аргументации
Василий не прибегает к богословским доказательствам, ссылаясь лишь на
непосредственные указания священного Писания и очевидцев. В широ­
кой степени использует Василий апокрифические сказания и местные ие­
русалимские легенды. Василий сам ходил в Иерусалим, был «самовидцем»
тех мест и много слышал в своих странствованиях.
Василий определяет место существования земного рая: «В Паремии
же именуются 4 реки, идут из рая: Тигр, Нил, Фисон, Ефрат со встока,
Нил же под Египтом... течет же с высоких гор, яже суть от земли и до
яебеси, а место непроходимо есть человеком, а верху его Рахмане
живут». О блаженных рахманах, которые живут близ рая не трудясь,
одеваются «листвием садовым» и питаются «от древес овощами», Васи­
лий знал очевидно из широко распространенных в средневековой русской
литературе космографий, хронографов, Александрии и особенно из апо­
крифического жития пустынника Зосимы. В другом месте Василий прямо
ссылается на апокрифические произведения о рае — жития Макария Рим­
ского и Ефросима. Характерно для умонастроений новгородцев XIV в.,
что устроенные Василием медные врата новгородской Софии несут на
себе изображение апокрифического Китовраса. Апокрифы пользовались,
невидимому, в Новгороде, не малой популярностью.
Далее Василий высказывает мысль, что все созданное в мире богом
не может погибнуть: «ни едино же, брате, дело божие тленно есть; но
вся дела божия нетленна суть». В пользу этой мысли Василий ссылается
на местные палестинские легенды: «Самовидец есмь сему, брате.
Егда Христос идый в Иерусалим на страсть вольную, и затвори своима
рукама врата градная: и до сего дни неотворими суть. А егда постися
Христос за Ерданом, своима очима видел есмь постницу его, и сто
финик Христос насадил: не движими суть и доныне, не погибли, ни
погнили». Ход мыслей Василия, очевидно, таков: рай тоже сотворен
богом, следовательно и он «ни погибл и ни погнил».


126

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Наибольший интерес имеют в Послании ссылки на свидетельства
моряков-новгородцев. В обширном портовом городе Новгороде, очевидно,
много ходило всяких рассказов о дальних странах. В Повести временных
лет и в Ипатьевской летописи есть несколько рассказов о дальних пол­
ночных землях, где небо сходится с землею, о Югре, которые рассказы­
вали летописцам новгородцы Гюрята Рогович и др. «Тоже, брате,—
пишет Василий, — не речено богом видети святого рая человеком, а муки
и ныне суть на западе. Много детей моих новгородцев видоки тому: на
дышущем море червь неусыпающий, скрежет зубный и река молненая
Морг, и что вода входит в преисподняя и паки исходит трижды днем».
«Дышущим» морем и до сих пор население Севера зовет Северный Ледо­
витый океан. Приливы и отливы еще не так давно, в XIX в., объяснялись
поморами тем, что вода входит и выходит из преисподней.
Сказания о реке на море встречаются, как указано А. Н. Веселов­
ским, в одном из ирландских хождений за море XII в. Среди моря на
острове путники увидели большую реку, которая, как радуга, поднималась
над островом. Путники прошли под рекой и стрелами убили над собой
много рыб, которые падали к ним сверху. От вечера субботы и до по­
недельника река покоилась на море.
Видели новгородцы не только ад на западе, но и рай на востоке.
«Видоками» тех мест были новгородцы Моислав и Яков. Еще «нынча»,—
пишет Василий, — этих видоков «дети внучата добри-здорови». Путешест­
вие Моислава п Якова описано с чертами реальности. Новгородцы плыли
на трех юмах; одна из них погибла, две другие «долго носило море
ветром» и принесло их к высоким горам. Новгородцев поразил «много­
частный» и «самосиянный» свет, «светлуяся паче солнца». «А на горах
тех ликования многа слышахуть, и веселия гласы вещающа». Новгородцы
послали одного из своих спутников посмотреть, что за горой. Посланный
взошел «по щегле [мачте] на гору ту», всплеснул руками, засмеялся и
побежал на звуки ликования. Новгородцы удивились и послали другого,
но и тот «тако же створи, нимало возвратися к своим, но с великою
радостию побеже от них». Новгородцы послали третьего, привязав его
«ужищем» за ногу. Третий также бросился было бежать, всплеснув
руками, «в радости забыв ужища на нозе своей». Новгородцы сдернули
его за веревку с горы, «и в том часе обретеся мертв». Испуганные нов­
городцы «побегоша вспять», не видав ни неизреченной светлости райской,
ни ликования, ни веселия.
В русской переводной литературе ближайшее отношение к этому
рассказу о рае имеет апокрифическое сказание «О св. Агапии и о рае»,
заключающееся в Успенском сборнике (см. т. I, стр. 82).
Расположение загробного мира — ада, рая, островов блаженных —
среди моря довольно обычно в античной мифологии. Норвежцы приуро­
чивали местонахождение рая к Шемаханскому острову на Белом море.
Интересные западноевропейские параллели к рассказу Василия при­
ведены акад. А. Н. Веселовским. 1 Некоторые из мотивов рассказа Васи­
лия встречаются в западноевропейских легендах о путешественниках,
нашедших на краю земли рай: странники, которые, увидев рай, всплески­
вают руками, улыбаются и уходят в него безвозвратно, веревка, за кото­
рую одного из них удается притянуть обратно, и др.
Одна из деталей делает рассказ Василия о моряках, нашедших рай,
типично новгородским. Горы, стеной отделяющие рай со стороны моря,
1 Сборник Отдел, русск. яз. и словесн. Акад. Наук, т. 53.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА

127

несут на себе изображение деисуса: «написан деисус лазорем чудным и
вельми издивлен паче меры, яко не человеческими руками творен, но
божиею благодатию». Деисус, т. е. живописная композиция из четного
числа «предстоящих» перед «вседержителем», — одна из центральных тем
храмовых росписей. Лазорь — синяя, привозная очень дорогая краска,
к которой новгородцы чувствовали в XIV в. особое пристрастие.
Вкус новгородцев к монументальной живописи, в которой они были
так сильны в XIV в., сказался здесь в полной мере. Фантазия новго­
родцев клонилась к тому, чтобы и горы украсить фресками, написав их
драгоценнейшим лазорем, которого в действительности едва хватало на
миниатюры. Гора среди моря, исписанная грандиозным изображением
деисуса, — так выглядела в представлении новгородцев ограда рая.

3. Жития
В XIII в. возникают первые новгородские жития святых, включен­
ные в Новгороде в состав Прологов. Новгородцы создают почитание не­
которых из своих наиболее выдающихся деятелей и приравнивают их
к святым задолго до их официальной канонизации православной цер­
ковью. 1 Некоторые из этих почитаемых в Новгороде епископов, князей
и игуменов так и остались не канонизованными, не признаваемыми нигде
вне пределов города.
Состав и характер стиля первых новгородских житий не позволяет
говорить об отражении в них каких-либо особенностей литературной
манеры Новгорода. Стиль этих житий приноровлен к типу переводных
проложных житий — деловито кратких и лапидарных. Проложное житие
новгородского святого Варлаама Хутынского (дошедшее в составе ЧетьихМиней митрополита Макария) во всем следует этому стилю. Неко­
торые известия его изложены в настолько краткой форме, что
могли быть поняты только тем читателем, у которого в памяти были еще
свежи названные лица и события. Это — несомненные свидетельства того,
что краткая редакция составлялась еще в те времена, когда память об
упоминаемых лицах была свежа в Новгороде. Тем не менее в житии,
нашли себе место некоторые «общие места» житийного трафарета. Вар­
лаам «родися от верну родителю крестьяну»; в детстве Варлаам «на
игры с уными человекы не изволи изити», а в пустыне не давал «сна
очима своима, боряся с бесы», и т. д. Замечательно, что житие это сво­
бодно еще от тех легенд и чудес, которыми впоследствии было окружено
имя Варлаама и которые вошли затем даже в состав летописи.
Еще короче житие епископа Аркадия. В житии Аркадия сообщены
почти с краткостью надгробной надписи некоторые реальные черты жизни
Аркадия, чудесный же и легендарный элемент отсутствует вовсе. Самый
ранний список этого жития сохранился в новгородском пергаменном Про­
логе середины XIV в.
1 Так, например, новгородский епископ Аркадий, почитание которого, повидимому,
установилось еще в XIII в., был канонизован только после собора 1549 г.; Варлаам
лутынский, местное празднование которого проводилось в конце XIII в., канонизован
во второй половине XIV в., и т. д.


ГЛАВА IX

Литература Пскова XIII—XIV вв.
Введение

сковская область, передовой русский пост на западе, представ­
ляла длинную и узкую полосу земли, западная и южная границы
которой были открыты для нападения соседей — прибалтийских
племен (эстов, ливов, латышей, куронов и семигалов), литовцев,
позже ливонских и тевтонских рыцарей. Стремясь упрочить свое влияние
в Прибалтике, псковичи, как и новгородцы, издавна покоряли местные
племена, собирали с них дань, нс не укреплялись достаточно в завоеван­
ных областях.
До середины XIV в. Псков (др.-русск. Пльсковъ, Плесковъ) пред­
ставлял «пригород» Новгорода, административно от него зависевший.
Из Новгорода Псков получал посадников, имел общую с ним церковную
власть в лице новгородского архиепископа, который посылал в Псков
своего наместника; отправлял своих представителей на новгородское вече;
вместе с Новгородом воевал с соседями. Но постоянные недоразумения
между Псковом и Новгородом, переходившие временами в вооруженные
столкновения, и отказ от совместных военных действий заставили Новго­
род в 1348 г., когда он нуждался в помощи Пскова для войны с шведским
королем Магнусом, признать свой пригород «младшим братом» и дать
ему независимость во всех внутренних делах, сохранив за собой лишь
управление псковской церковью.
Густо заселенная Псковская земля была обстроена многочислен­
ными городами и селами, укреплениями, защищавшими население во время
частых набегов западных соседей. Основным занятием населения в горо­
дах была торговля, в селах — земледелие, которое не только обеспечи­
вало хлебом всю область, но позволяло даже продавать его в соседние
княжества и отправлять за границу наравне с другими продуктами сель­
ского хозяйства (лен, пенька, солод, хмель). Обилие своего хлеба делало
Псков значительно более независимым, чем Новгород, от «низовских»
княжеств, но зато постоянная опасность нападений с запада и с
юга рано объединила интересы Пскова и Владимиро-Суздальского кня­
жества.
Общественный строй в Пскове был тот же, что и в Новгороде.
Псков имел свое влиятельное и зажиточное боярство, земельные владе­
ния которого, однако, не достигали тех обширных размеров, которые
характерны были для новгородской боярской верхушки. Торговые слои

П


12. Церковь Спаса на Ильине в Новгороде, 1374 г.


13. Волотово. Деталь композиции Рождества Христова,
1363 г. Фреска.


14. Волотово. Голова евангелиста Иоанна (1363 г.) Фреска.


15. Волотово. Голова ангела, 1363 г. Фреска.


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА

129

посада, сосредоточенные в торговом конце Пскова, рано втянулись в тор­
говые сношения с Востоком и Западом. Бременские, затем рижские и ре­
вельские купцы раньше завязали сношения с Псковом, чем с Новгородом,
и в Завеличье (заречная часть Пскова за рекой Великой) был особый не­
мецкий двор, где сосредоточивалась вся иноземная торговля. Псковский
посадник до середины XIV в. зависел от Новгорода, а князьями были
по большей части случайные пришельцы, временно сидевшие в Пскове,
вследствие утраты своего удела. Вече постановляло новые законы и ве­
дало даже частично церковными делами. В Пскове не было той сильной
церковной власти, которая в лице новгородского архиепископа влияла на
все стороны жизни Новгорода. Но в отсутствие новгородского владыки
(периодические приезды которого в Псков тяжело ложились на Псков-,
скую казну), псковские попы принимали деятельное участие в админи­
стративно-хозяйственной жизни города, объединяясь в соборы, число ко­
торых с течением времени росло. В этом своеобразие псковского поповства, которое, как это видно и по стилю летописи, было гораздо более
светским, чем церковным, по своим интересам.
Социальные противоречия были в Пскове те же, что и в Новгороде,
но в XIII—XIV вв. острота классовой борьбы сдерживалась постоянной
военной опасностью, которая заставляла все группы населения объеди­
няться для обороны независимости своей земли.
С XIII в. ливонские рыцари, замирившись с полоцкими князьями,
повели наступление на новгородские и псковские земли. Борьба с немца­
ми, владевшими превосходной техникой, была трудна. Летопись рассказы­
вает, что при осадах и нападениях немцы употребляли стенобитные ору­
дия, самострелы, пищали, пушки, каменные ядра, висячие лестницы,
подвижные городки и другие «замышления». Псковичам больше приходи­
лось рассчитывать на прочность крепостных стен и на свою храбрость.
Но успеху их борьбы способствовало ясное сознание цели войны: русское
войско защищало свою независимость, тогда как в войске Ливонского ор­
дена было много насильственно привлеченных местных племенных дру­
жин, неохотно воевавших на стороне своих поработителей.
Отражая натиск немцев, псковичи нередко бывали вынуждены вое­
вать и с Литвой, с которой хотя и не было постоянной войны, но не
было и прочного мира. Впрочем, временами псковичи действовали против
немцев в союзе с Литвой (в 1262 г. в союзе с Миндовгом, в 1331 г. —
с Гедимином, в 1342 г. — с Ольгердом), а один из литовских князей —
Довмонт, в последней четверти XIII в., защищал Псков и от немцев и
от литовцев. Время княжения Довмонта (1265—1299)—героический пе­
риод псковской истории, ознаменовавшийся блестящими победами пскови­
чей. Недаром меч Довмонта, по преданию надетый на него игуменом пе­
ред битвой с немцами, сохранялся в виде реликвии на гробнице князя и
изображался позже на знамени Пскова, а сам князь считался местно
почитаемым святым, покровителем Пскова.
Борьба с немцами осложнялась, с одной стороны, постоянной
рознью с новгородцами, которые часто отказывали в помощи псковичам,
с другой — тем, что некоторые псковские князья и бояре не раз заклю­
чали предательские соглашения с немцами. Но уже в XIII в. среднерус­
ские княжества, хотя и разоренные татарами и не имевшие еще сил для
объединенного удара, в критические моменты помогали и Новгороду и
Пскову: в войсках суздальского князя Александра Невского, в 1240 г.
освободившего сначала Копорье, а затем и Псков от немцев, вместе с
псковичами — дружинниками, ремесленниками и «сельскими людьми», би9

История русской литературы, т. II


130

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

лись за независимость своей родины и суздальцы. Владимирские великие
князья с этого времени взяли на себя боевое руководство псковичами, и
Псков в военном отношении стал в зависимость от Владимиро-Суздаль ­
ского княжества, хотя временами, защищая свою политическую самостоя­
тельность, Псков выступал против владимирского князя, заключая союз
с литовскими князьми. В XIV в. крепнувшее Московское княжество все
теснее связывается со Псковом: в конце XIV в. псковичи просят себе
князя «из руки» великого князя, который выступает посредником в пе­
реговорах псковичей с западными соседями. Так подготовлялось не толь­
ко фактическое, но и юридическое присоединение Пскова к Московскому
великому княжению.
★

Развитие книжности в Пскове происходило под несомненным воздей­
ствием Новгорода, с одной стороны, и южных и юго-западных русских
княжеств — с другой. Нифонт, архиепископ новгородский (1130—1156),
положил начало монастырскому строительству в Пскове, основав СпасоМирожский монастырь, где останавливались впоследствии новгородские
владыки при посещениях Пскова. Этот монастырь, находившийся под осо­
бым покровительством Нифонта, несомненно, и книгами на первых порах
снабжался из Новгорода. Церковное строительство, развернувшееся в
Пскове особенно в XIV в., потребовало большого числа рукописей куль­
тового содержания. О богатстве этого вида книжности в Пскове в XIII—
XIV вв. свидетельствует значительное количество пергаменных культовых
книг, вывезенных отсюда в 1679 г. в Москву для «переводу» справщи­
кам Печатного Двора, когда при печатании богослужебных книг их текст
выверялся по «харатейным старобытным книгам». Уступая по качеству
новгородским рукописям, псковские культовые книги XIII—XIV вв. все
же представляют интересный материал как для истории псковской книж­
ности, так и для истории языка.
Однако культовыми книгами письменность Пскова в XIII—XIV вв.
не ограничивалась. Соседство с Литовско-Русским государством способ­
ствовало переходу в Псков памятников Киевской Руси и Галицко-Волынского княжества. Так, Псков знал Слово о полку Игореве (процитиро­
ванное на Апостоле 1307 г. в связи с междоусобиями тверского и
московского князей), Слово о законе и благодати митрополита Илариона
(молитва которого цитируется на Псалтыри середины XIV в., вероятно
по поводу очередной войны с западными соседями: «не дажь достояния
своего в поношение обладати иноплеменьником, да не рекуть, где есть бог
их»), Повесть временных лет (использованную в псковских летописных сво­
дах), Галицко-Волынскую летопись (Ипатьевский список которой сделан
в Пскове), Толковую Палею с повестью о Соломоне и Китоврасе (луч­
ший список ее XV в. — псковский), Хронограф (летописец патриарха
Никифора вошел из него в Псковскую первую летопись). Общение с
Новгородом ввело в оборот новгородские летописи; владимиро-суздаль­
ская повесть «о мужестве» Александра Невского в XIV в. послужила
образцом литературного изложения автору сказания о Довмонте.
В псковских рукописных книгах нередко наблюдается одна любо­
пытная особенность, которая делает их интересными для литературоведе­
ния, независимо от их содержания: они имеют на полях многочисленные
приписки, в которых сказались характерные черты стиля псковской лите­
ратуры XIII—XIV вв. Даже писцы культовых книг простодушно отме­


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА

131

чали на их страницах повседневные заботы, выражали свои настроения,
вставляли попутно меткие фольклорные пословицы и поговорки, записы­
вали известия о небесных явлениях, войнах. Все эти заметки, выражен­
ные не книжным, а просторечным языком, с сохранением иногда даже
местных диалектизмов, чрезвычайно близки к литературной манере псков­
ской летописи XIII—XIV вв., склонной к бытовой речи. Характерны,
например, приписки сделанные
«Козмой дьяком Поповицем»
на Паримийнике и Прологе
XIV в. Этот светский дьяк,
любитель острого словца, по­
словиц и поговорок, в заклю­
чительной записи вспомнил
былинную
характеристику
Алеши Поповича и расписал­
ся так: «А псал Козма дьяк
Поповиць грабящима рукама,
клеветливым языком, обидливыма очима». Пословичной
речью звучат его приписки
на полях: «Бог дай съдоровие к сему богатию, что кун,
то все в калите, что порт, то
все на себе, удавися, убожие, смотря на мене», «подо­
бает черньчю продавше монатью купити са...» (эта не­
оконченная поговорка напо­
минает структурой послови­
цу, записанную в XVII в.:
«поп пьяной книги продал,
да карты купил»). На Шестодневе XIV в. читается
поговорка: «через тын пьют,
а нас не зовут». И Козма
Попович и другие псковские
писцы бытовым языком рас­ Стригольников бросают с моста в Новгороде.
сказывают на полях книг о Лицевой летописный свод. Остермановский том I,
л. 692 об.
своих повседневных заботах:
«ох мне лихого сего попирия,
голова мя болит и рука ся тепеть», «полести мытся, о святый Никола,
пожалуй избави корысты сея», «шести ужинат», «поити... к страдником»
и т. п. Нередки в рукописях записи, напоминающие краткие летописные
известия: «в лето 6920 месяца июля в 5 бысть знамение на небе в солнце,
третья часть погыбе солнца яко то обедню отпети», «того же лета взяша
тотари Маскву город на Руси. Аминь.» Летописным стилем начинается
и запись на Апостоле 1307 г., продолжающаяся затем перифразой из
Слова о полку Игореве: «сего же лета бысть бой на русской земли...»
Манера делать на рукописях заметки летописного характера сохраняется
и в XV в.
Указанием на ранние связи севернорусских областей с славянским
Югом может служить сохранившаяся с псковскими добавлениями XIV в.
Саввина книга евангельских чтений. Западное влияние сказывалось преж­
де


132

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

де всего в обрядности официальной псковской церкви, которая вообще
отличалась большой пестротой благодаря тому, что в Пскове было много
пришлых попов из соседних областей; они шли не только из. Новгорода
и Пскова, но и из Литвы, откуда проникали через них католические
церковные обряды (крещение обливанием, латинское миро). Воздействие
Запада на псковскую книжность XIV в. сказалось в переходе некоторых
легенд и духовных стихов секты «крестовых братьев» или гейслеров. Апо­
крифический «сон богородицы», по мнению акад. А. Н. Веселовского,
своей тематикой напоминает популярные у гейслеров стихи, в которых бо­
городица выступает засгупницей и спасительницей человеческого рода, а
«епистолия о неделе» — широко распространенный и у гейслеров апокриф.
Была попытка связать с Западом, в частности, с сектой «кресто­
вых братьев», возникшее в Пскове в конце XIV в. церковное течение,
получившее имя ереси стригольников. Никакой книжности, отражавшей
воззрения этой ереси, не сохранилось (попытка Н. П. Попова рассмат­
ривать Измарагд и Златую Цепь как памятники этой книжности неубе­
дительна.— Историч. Записки, 1940, № 7); известно лишь, что стриголь­
ники резко отрицательно относились к духовенству — епископам и попам,
поставленным «на мзде», т. е. за деньги. Стригольники полагали, что
каждый может учить в церкви, что миряне могут судить попов, крестить,
что молиться за умерших не следует; они отрицали церковную исповедь
у поставленных «на мзде» и звали каяться земле. Не вдаваясь в вопрос
о том, могли ли оказать на псковских стригольников воздействие запад­
ные гейслеры или богомилы, мы можем, однако, сопоставлять их с запад­
ными «бюргерскими ересями». Очевидно, во Пскове, как и на Западе,
«ересь городов... была направлена главным образом против попов, на бо­
гатство и политическое положение которых она и нападала» Ч «Бюргер­
ская оппозиция очень серьезно боролась против попов, ленивая и легкая
жизнь и развращенные нравы которых вызывали в ней величайшее негодо­
вание» 2. Ересь стригольников была одним из проявлений оппозиции про­
тив феодализма: «всеобщие нападки на феодализм, и прежде всего на­
падки на церковь, все революционные, социальные и политические учения
должны были представлять из себя одновременно и богословские ереси»3.
Разнообразие культурных связей Пскова XIII—XIV вв. должно
было оставить следы на его книжности. Состав ее, конечно, не исчерпы­
вался сохранившимися рукописными книгами. На XIII—XIV вв. падает
особенно большое количество войн Пскова с западными соседями; пожа­
ры уничтожали церкви и монастыри — главные хранилища церковной
книжности, а в посадах горели рукописные памятники светского содержа­
ния — летописи, грамоты, отчеты посольств, донесения о мирных и тор­
говых переговорах и т. д. Летопись не раз, отмечая пожары, указывает,
что из церквей выносили иконы и книги, но лишь в редких случаях из
быстро горевших деревянных построек удавалось спасти имущество. Ги­
бельны были для книг и частые наводнения.
★

В начале своего архитектурного развития Псков, повидимому, не из­
бежал общего для всей древней Руси XII в. могучего воздействия киевской
художественной культуры. Летопись упоминает, что первая в Пскове камен1
Соч., т.
2
3

Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. К. Маркс и Ф. Энгельс,
VIII, М.-Л., 1931, стр. 129.
Там же, стр. 123.
Там же, стр. 128.


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА

133

ная церковь Св. Димитрия, построенная в 1144 г., была сложена из кам­
ня и кирпича, т. е. видимо в характерной для зодчества Киева технике.
Возможно, что эту киевскую традицию Псков получил уже через Новго­
род, где с 1130 г. был владыкой Нифонт, убежденный грекофил и лю­
битель архитектуры. В Пскове он построил собор Мирожского монасты­
ря (1156 г.) чрезвычайно своеобразной архитектуры: боковые апсиды и
угловые западные деления храма были понижены, выявив особенно ярко
архитектурный крест, составляющий основу крестово-купольного храма.
Появление этого типа храма, известного в архитектуре византийских про­
винций, было, видимо, связано с личными политическими и художествен­
ными симпатиями Нифонта.
Во второй половине XII в. в Пскове, повидимому, появляются мест­
ные зодчие. Их выдающимся произведением был большой городской собор
Троицы, построенный в начале 90-х годов. В нем псковичи с большой
самостоятельностью развили передовые идеи русского зодчества XII в.,
направленные на переработку крестово-купольной системы храма. Высокая
центральная часть собора поднималась над пониженными нартексом и
боковыми притворами, глава храма была вынесена над сводами на высо­
ком постаменте с трехлопастными арками по сторонам. Здание теряло
кубическую замкнутость и неподвижность, уподобляясь широкой и слож­
ной по форме башне.
В первой половине XIII в. в Пскове строится трехглавый собор
Иоанновского монастыря, несколько напоминающий монастырские храмы
Новгорода начала XII в., а в 1310 г. в монастыре на Снятной горе под
Псковом сооружается собор, почти точно копирующий Мирожский храм.
Это как раз то время, когда творческая мысль зодчих была отвлечена
нуждами оборонного строительства Псковской земли, когда закладывают­
ся первоначальные части каменной крепости Пскова, а затем новый пояс
стен 1309 г. и строятся в 1330 г. каменные твердыни Изборска на Жеравьей горе.
В 1348 г. Псков становится самостоятельным. Вскоре в 1362 г.
обрушивается верх старого Троицкого собора, ставшего усыпальницей
героев псковской военной истории, князей Всеволода-Гавриила и Довмонта-Тимофея, и перед Псковом встает задача его восстановления. Новый
храм (1365—1367) наследует многие черты старого, он ставится на осно­
ве его древних стен; но зодчие (вероятно мастер Кирилл) значительно
углубляют начатую в XII в. ревизию крестово-купольного храма. Фасады
центральной возвышенной части храма приобретают выступающую сред­
нюю часть, разрывающую спокойную линию перекрытия; вместо квадрат­
ного постамента под главой появляется сложная композиция верха, пере­
водящая в камень прием деревянной архитектуры — восьмерка на четве­
рике. Храм в целом с его угловыми приделами, главками над нартексом
и высоко поднятым небольшим куполом далеко уходит от спокойной не­
подвижности древней крестово-купольной системы; он беспокойно стремит­
ся ввысь, органически нарастая от широкого низа к мельчайшим и все
более легким формам верха. Несомненное воздействие деревянного зод­
чества на архитектурный образ Троицкого собора с исключительной яр­
костью свидетельствует о свободе и смелости критической мысли зодчих,
как бы перекликающейся с рождающимися в атмосфере «псковской сво­
боды» рационалистическими ересями.
Повидимому, в это же время появляются характерные псковские
звонницы в виде стенки с пролетами наверху для звона, также вероятно
восходящие к формам деревянных звонниц. Псковские летописи сохранили


134

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

сведения о ряде построек второй половины XIV в., свидетельствующие об
интенсивной творческой работе местных зодчих.
Монументальная живопись Пскова известна еще с XII в., когда был
расписан Преображенский собор Мирожского монастыря. К 1313 г. (на­
сколько об этом можно судить по записи в псковском Паримийнике) от­
носятся сохранившиеся фрагменты росписей Снетогорского монастыря.
Росписи эти — первые свидетели знакомства русских мастеров с визан­
тийским Возрождением. Композиция фресок еще попрежнему лаконична и
обобщена, но отдельные фигуры двигаются в общем ритме и по своей
трактовке приближаются к новгородским фрескам второй половины XIV в.
К сожалению, фрески Снетогорского монастыря, отражающие целый этап
в развитии русской живописи (переходный от традиций великого искус­
ства Киевского периода к искусству XIV—XV вв.) и соединяющие в
себе архаичность некоторых приемов с принципами новой живописи, еще
очень мало изучены. Между тем фрески Снетогорского монастыря пред­
ставляют огромный интерес и в отношении своей тематики (отдельные
эсхатологические мотивы и др.).
Еще больший интерес представляет почти совсем не изученная
псковская иконопись XIII—XIV вв. Только после Октябрьской револю­
ции расчищено несколько псковских икон. Эти иконы объединены общей
манерой и оригинальной трактовкой сюжетов. Псковская икона XIV в.
«Собор богоматери» — одна из первых икон со сложным аллегорическим
сюжетом, обычным затем в московской живописи XVI в. Исключитель­
ный интерес имеют в ней ангелы, лишенные крыльев. Псковское письмо
XIV в. отличают тот же монументализм, который характерен и для фре­
сок Снетогорского монастыря, резко подчеркнутая симметрия, некоторая
«архитектурность» всей композиции, резкость и чистота красок. Раскры­
тая и расчищенная живопись Пскова может со временем оказаться клю­
чом к многим проблемам в развитии русской живописи (в особенности
Москвы).
Псковские рукописи XIV в. также мало изучены. Тератологический
(«чудовищный») орнамент имел здесь меньшее распространение, чем в
Новгороде и Смоленске. Орнамент псковских рукописей тяжеловат и ре­
зок; особенно часто он передает архитектурные мотивы (характерен в
этом отношении фронтиспис в виде силуэта храма Коневской псалтири
XV в.). Архитектура, несомненно, была ведущим искусством Пскова. Ее
принципы сказываются и в монументальности фресок, и в особой «весо­
мости» и архитектурной симметрии построения живописных композиций,
и в архитектурных мотивах орнамента и т. д. Намечая глубоко прогрес­
сивные пути в зодчестве, искусство Пскова XIII—XIV вв. первым от­
кликается и на животворящие веяния византийского искусства Па­
леологов.

1. Летопись
Древнейший памятник псковской литературы — летопись — впервые
был литературно оформлен не ранее первой половины XIV в. Псковское
летописание, доходящее до середины XVII в., представлено в настоящее
время списками двух редакций. Старшая — так называемая Псковская I
летопись, сохранившаяся в списках с конца XV до XVIII в., доводит
изложение до 1650 г., обрываясь на неоконченной статье. В конце XV
или начале XVI в. была составлена, на основе сходных с первой лето­
писью источников, новая редакция летописи (известная под именем


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА

135

Псковской II), дошедшая в одном дефектном списке конца XV — начала
XVI в., заканчивающемся статьей 1486 г.
Псковская I летопись в наиболее полных списках начинается крат­
кими сведениями по всеобщей истории, повторяя замысел Повести вре­
менных лет. Конспективный перечень событий от создания мира до кре­
щения Руси взят из византийского Летописца патриарха Никифора,
затем следуют краткие извлечения из Повести временных лет, а с середины
XI в. — из Новгородской I летописи, давшей материал по истории Пско­
ва и Новгорода. Отдельные местные подробности, указывающие на псков­
ские записи, встречаются с первой половины XII в., но собственно
Псковская летопись систематически идет с княжения Довмонта (1266—
1299), точнее — с известия о его смерти. Не ранее первой половины
XIV в. все указанные источники были объединены в первый псковский
свод, в котором собственно псковская часть составлена на основе крат­
ких монастырских записей о церковной жизни Пскова, развернутых опи­
саний боевых столкновений с западными соседями, сведений о мирных
переговорах, выписок из официальных документов — грамот, донесений
посольств, отчетов о торговых переговорах и т. д. Наличие в составе ле­
тописи этого рода официального материала сделало то, что со временем
псковичи стали рассматривать свою летопись, как авторитетный, юриди­
ческого значения документ, и ссылались на нее в спорных случаях: «тако
у нас написано в летописцех», указывали псковичи, отстаивая свои права.
В Пскове в составлении летописных сводов не принимали участия
монастыри. Они вели свои особые записи, но не им принадлежала свод­
ная работа. Значительную роль в оформлении Псковской летописи игра­
ли, с одной стороны, церковники причта церкви Троицы — главного
псковского храма, имевшего в Пскове то значение, какое в Новгороде
принадлежало Софии, с другой — вечевые дьяки. Первые выдают себя
особым интересом к материальным и церковным делам, связанным с
Троицким храмом, вторые ввели в Псковскую летопись материал из офи­
циальных гражданских документов, хранившихся в вечевом ларе.
Псковская летопись XIII—XIV вв. — местная по преимуществу.
Даже о таких крупных событиях общерусского значения, как нашествие
Батыя и Куликовская битва, псковский летописец записал очень кратко:
«Прииде царь Батый ратью и с силою татарскою на землю Рускую и
пойма грады. И идоша до Игнача креста и ту воспятишася». Интерес
этой краткой заметки — в точном указании границы, до которой дошли
татары. В Псковскую область они не делали больше попыток углубляться,
опасаясь, видимо, ее пограничного положения, и даже о переписи, кото­
рой, несмотря на все свои протесты, не миновал Новгород, летопись не
сохранила никаких известий. Не платившие дани татарам и не испытав­
шие на себе тяжесть ига, псковичи и к разгрому войск Мамая не проявили
особого внимания, ограничившись кратким сообщением: «Бысть похваление поганых татар на землю Рускую; бысть побоище велико, бишася на
Рожество святыя богородица, в день суботный до вечера, омеркоша бьющеся. И пособи бог великому князю Дмитрею, биша на 30 верст гонячися». Больше заинтересовал псковичей инцидент с Щелканом (Шевкалом), происшедший в Твери в княжение Александра Михайловича, впо­
следствии псковского князя, оставившего по себе у псковичей добрую
память: под 1327 г. Псковская летопись сокращенно пересказала книж­
ную повесть об избиении татар при Щелкане. созданную в Твери.
Псковская летопись на протяжении XIII—XIV вв. носит практи­
ческий, деловой характер. Ее основу составляют краткие погодные записи,


136

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

фактичные, не развернувшиеся в рассказы и сохраняющие непосредствен­
ность впечатлений современника, например: «В лето 6816 (1308) Борис
посадник замысли помостити Торговище и помостиша и бысть всем людем добро»; «изби мраз всяко жито и бысть дорогость люта, по пяти
гривен зобница», «верх святыя Троица впался, на третей день Петрова
дни» и т. д.
На фоне этих кратких записей, которые заполняют далеко не все
годы, заметно выделяются описания боевых столкновений с «безбожной
латиной» — ливонскими рыцарями и «поганой Литвой»; на этих событиях
сосредоточивается в XIII—XIV вв. главное внимание Псковской лето­
писи. Эти описания далеки от развитых воинских повестей южных лето­
писей: они не претендуют на литературную изысканность современной
им, например, Галицкой летописи, но ценны своей фактичностью, точ­
ностью, живыми картинами быта, воспроизведенными безыскусственной
речью современников. Летописец в этой части имел, видимо, современ­
ные боевым действиям записи, поэтому он так точен в указании времени
битв («сташа битися... как солнце восходит и до полудни», «воюют
5 дней и 5 ночей, не слазячи с коней»), места сражений («на Кушеле
у села на болоте»), разоренных городов и сел («повоеваша села немецкая
по обе стороны Омовже до городка до Могилева»), имен участников
сражений, убитых. Иногда этот рассказ о погибших на войне подается
с реалистическими подробностями: в 1369 г. при взятии псковичами не­
мецкого города Кирьипиги «овых избиша, а инии в погребех запечатавшеся подхоша зноем, аки свинии погореша»; картинно описаны и пско­
вичи после длительной битвы: «инии псковичи бессонием одурели старыя
и молодыя, и тако блудячи по лесу много их погибло».
Лозунг, во имя которого бьются с соседями псковичи, — «потягнем
за святую Троицу [главный псковский храм — патрональная святыня
Пскова] и за святыя церкви, за свое отечество». Защита независимости
своей земли, в изображении летописца, всегда дело всех псковичей:
в войске идут не только князья с дружиной, но и горожане, и «сельские
люди»; псковичи «переговариваются» с новгородцами, московским и
литовским князем о «помочи», они зовут в общий поход «островичей»
и «изборян». Летописец никогда не забывает отметить, что крепостные
стены, служившие делу обороны, «поставиша псковичи» (сведения о по­
стройках церквей и о городских сооружениях не военного значения
обычно сопровождаются или точной ссылкой на строителя — «посадник»,
«купцы», «сам мастер Кирилл» и т. д., или даются в общей форме —
«заложена, поставлена, свершена»). «Безбожнии», «погании», «иноплеменьницы», по словам летописи, бегут от стен Пскова, Изборска или от
встречи с псковской «ратью» «посрамлени», «с многим студом и срамом»
и вынуждены заключать мир «по Псковской воли по всей». Но летописец
не замалчивает и неудач своего войска, объясняя их то наказанием
божиим, то тем, что псковичам приходилось биться с более численным
врагом: «по грехом нашим бысть непособие божие, много голов паде и
добрых людей». Не скрывает летопись и того, что иногда победа доста­
валась псковичам случайно. Так, осаждая в 1341 г. Изборск, немцы
«воду отьяша от изборян» и все же через пять дней «отъидоша прочь
посрамлени», «не ведаючи, оже в Изборске воды нет», откровенно добав­
ляет летописец.
Описание столкновений с Литвой занимает в Псковской летописи
меньше места, но и по немногим заметкам видно, с каким недоверием
псковичи относились к Литве даже тогда, когда воевали в союзе с ней.


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА

137

В 1341 г. Ольгерд — союзник Пскова, — узнав, что под Изборском стоит
сильная немецкая рать, приказал своему войску перейти через реку
Великую. «Такоже и псковичи перебродишася с ними, блюдучи своих
домов и жен и детей от Литвы», поясняет летописец, почему псковичи
не сразу пошли на выручку к Изборску.
Ссоры с новгородцами, мешавшие борьбе против общего врага,
также отражены летописью достаточно отчетливо. Сношения с новгород­
ским вечем и архиепископом — общее дело всех псковичей: «псковичи
начата много кланятися Новугороду, чтобы дали псковичем наместника
и помочь. И новгородцы не даша псковичем наместника, ни помочи»;
«братья наши новгородцы нас повергли, не помагают нам; помози нам,
господине, в се время», — просят псковичи Ольгерда. Ссоры продолжа­
лись и после признания Пскова «младшим братом» Новгорода; в 1394 г.,
например, новгородцы пришли к Пскову «ратью в силе велице» и через
восемь дней «побегоша прочь посрамлени».
Отношения псковичей к своим князьям, опиравшиеся на договор
князя с вечем, характерно показаны в следующем эпизоде: «отрекошася
псковичи князю Андрею, ркучи ему тако: тобе было, княже, сидети во
Пскове на княжении, а наместники тобе Пскова не держати; а ныне оже
тобе не угодно сести у нас, инде собе княжишь, а Псков поверг, то уже
сам еси лишил Пскова; а наместник твоих не хотим». В этом пересказе
речь псковичей, объявляющих свое решение князю, сохраняет весь стили­
стический облик договорных грамот, и рассказ об этой ссоре псковичей
с князем, таким образом, приобретает документальный характер. Связи
с Москвой, закреплявшиеся в течение XIV в., слабо еще показаны
в летописи этого времени, но все же некоторые выразительные подроб­
ности в рассказе летописца оттеняют отношения сторон. Псковские послы
к великому князю правят «слово псковское», выражая волю всех пско­
вичей; Иван Калита, в сознании летописца, считается с псковичами и
потому медлит с войском, поссорившись с Псковом из-за тверского князя
Александра Михайловича: «хожение его от Новагорода до Опоки три
недели, не хотя пскович розгневити». Когда в Пскове вскоре водворятся
наместники великого князя московского, псковичи в летописных рассказах
сами будут бояться «розгневити» его.
За вычетом этих более или менее развитых повествований о боевых
столкновениях Пскова, об отношениях его с соседними русскими обла­
стями, содержание псковской летописи за XIII—XIV вв. составляют
краткие известия о строительстве (крепостных стен, церквей, мостовых),
о поставлении князей и посадников, о смерти их, о небесных знамениях
с истолкованием их «на добро или на зло» («бысть знамения в луне
декабря 24 в день недельный: по двою неделю генваря погибохом в 12,
избиша немцы пскович на дани у Алысту, 40 муж»), о погоде, неурожаях
и дороговизне хлеба, о голоде, который летопись изображает иногда
с подлинным драматизмом: «того же лета (1230) поби мраз жита вся,
и бысть глад зол по всей земли, якоже не бывало николиже тако: мряху
бо людие по улицам, и некому бяше погребати их, но ядяху их пси, яко
и скотину мертвую; и живии мужи и жены ко гробом прихожаху, плачюще со слезами кровавыми и глаголаша: благо вам, преже сего горкаго
часу изомроша, а нам люте, видяще сию тугу и печаль; ядяху бо людие
кони во святое говение. И иное бых зло писал, но горе и тако». Не менее
драматично описана моровая язва 1341 г. — та «черная смерть», которая
волной прошла и по Западной Европе, вызвав вспышку религиозных
настроений: «бяше мор зол на людех во Пскове и в Изборске; мряху


138

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

бо старый и молодыя люди, и чернци и черница, мужи и жены и малыя
детки, не бе бо их где погребати, все могилье вскопано бяше по всем
церквам; а где место воскопают или мужу или жене, и ту с ним положат
малых деток, семеро или осмеро голов в един гроб».
В содержании и стиле Псковской летописи налет церковности очень
незначителен: заметки о небесных явлениях, толкуемых как предзнамено­
вания, ссылки на «божье пособие» или «непособие», «упование на святую
Троицу и на Всеволодову молитву и на Тимофееву» (патрональный храм
Пскова и князья-покровители города Всеволод и Довмонт-Тимофей) и
несколько местных преданий о чудесах от икон — вот все, что составляет
в Псковской летописи отголосок церковного мировоззрения.
Эти немногие книжно-религиозные черты не характерны для стиля
Псковской летописи XIII—XIV вв., в основном, как и в новгородском
летописании, опирающегося на просторечие и тяготеющего скорее к устно­
поэтической, чем к книжной речи: «Псковская летопись чужда изыскан­
ной книжности, просторечна и привязана к своему областному словарю»,
таким выводом заключает акад. А. С. Орлов описание стилистических
элементов псковского летописания1.
Даже на небольшом отрезке летописи, заполненном известиями
XIII—XIV вв., выделяются некоторые черты живой русской речи, харак­
терные именно для псковской летописи: «учинив розратье», «бысть непо­
собие [или пособие] божие», «бысть немирье», «нелюбье держати», «видевше безсилье», «дождевье», «все могилье вскопано», «на первом съступе
убиша», «бяше притужно вельми». Постоянное повторение предлога — «по
озеру по леду», «к новому городку к немецкому», «с мужи с псковичи»,
«о калеке о Карпе о Даниловиче» и т. д. — создает ритмичность, вообще
свойственную повествовательной манере псковских летописцев: «не в свои
лета не в свою череду», «и Попове и чернцы и черницы, и сироты и
вдовицы, и жены и малые дети» и т. д. (ср. такое же повторение пред­
логов в «Двинских грамотах»). Отголоском официальной рейи документов
являются такие обороты в летописи, как «докончаша мир по псковской
воли по всей» (ср. в грамотах—«докончахолд мир... по своей воли»),
счет на головы и прямая речь, которая, как и в Новгородской летописи,
имеет документальный характер, например, немцы бьют челом: «что есмя
зашли мечем, того ся сступаем»; послы к Ивану Калите «правиша слово
псковское: князь Александр изо Пскова поехал прочь, а тобе, господину
своему князю великому, весь Псков кланяется от мала и до велика...»;
псковичи через Фому попа передают новгородцам: «псковичи все побиты,
а вы, новгородцы братья наша, поедьте наборзе, загоните Псков перво
Немець, оже Немци не загонять» и т. д.
Характерные особенности псковского летописного стиля нашли
яркое выражение в повести о князе Довмонте — единственном за XIII и
XIV вв. развитом сказании псковского происхождения.

2. Повесть о Довмонте
В 1266 г. в Псков прибежал из Литвы Довмонт, князь нальщанский, с дружиной и целым родом. Есть основание думать, что Довмонт,
вместе с полоцким князем Тренятою, убил Миндовга, великого князя
литовского, и должен был бежать от мести сына Миндовга — Войшелга.
1 Древняя русская литература XI — XVI вв. М. — Л., 1937, стр. 230.


Победа князя Довмонта над немцами. Лицевой летописный свод.
Остермановский том I, л. 191.


140

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

В Пскове Довмонт крестился под именем Тимофея, был посажен псков­
ским князем и через несколько дней, собрав «три девяноста дружины»,
отправился воевать свое прежнее отечество — Литву, откуда вернулся
с большим полоном. На пути он отпустил большую часть своей дружины
и с «одним девяностом» воинов вынужден был отбиваться от настигшей
его рати литовских князей. Победив ее, Довмонт в следующем году снова
ходил на Литву с новгородцами. В 1268 г. Довмонт принимал участие
в походе русских князей на Ливонию, где в это время шли раздоры
между датчанами, с начала XIII в. владевшими частью Эстонии и Ливо­
нии, и ливонскими рыцарями из-за власти над местными племенами.
Немецкие войска неожиданно встретили объединенную русскую рать,
вышедшую против датчан. Ценой больших потерь русские одержали
победу, Довмонт с псковичами опустошил всю Ливонию до моря и вер­
нулся с богатой добычей. В отсутствие русских войск немцы повоевали
пограничные псковские земли, а в следующем году осадили Псков. Нов­
городцы помогли отбить это нападение, и вскоре был заключен мир
с немцами и с датчанами. В 1298 г. Довмонт еще раз вынудил ливонских
рыцарей снять осаду с Пскова. Через год он умер, заслужив высокую
оценку своей деятельности, и остался в устном предании и в летописи
образцом князя — защитника независимости Пскова.
Вскоре после смерти Довмонт был признан местно почитаемым
святым — покровителем Пскова, наравне с князем Всеволодом-Гавриилом
и храмом Троицы. По летописным известиям, в 1374 г. в Пскове уже
был построен храм в честь Довмонта, но общерусского признания этот
святой не получил. Сказания о Довмонте, возникавшие в течение
XIV—XVI вв., наделяя его героическими чертами, приближались к жанру
церковного жития.
Устные предания о победах Довмонта и летописные заметки о нем
дали прежде всего материал для краткого проложного жития, сложив­
шегося, видимо, в середине XIV в. и с этого же времени вошедшего
в состав Прологов северного, по преимуществу, происхождения. Это
житие — историческая статья, кратко сообщающая о важнейших событиях
Довмонтова княжения, и церковность ее ограничивается заключительной
характеристикой князя, «всякими добротами» украшенного, «попы и
нищая любя... милостыню дая». Однако и в этой характеристике на пер­
вое место выдвинуты не христианские добродетели, а воинские таланты
Довмонта: «страшен ратоборец быв, на мнозех бранех мужество свое
показав».
Героическое сказание в манере воинской повести представляет лето­
писная статья 1265 г. в тексте Псковской I летописи (с незначительными
отступлениями вошедшая как отдельная повесть в Псковскую II лето­
пись). Сложившаяся на основе проложного жития, устных преданий и
летописных записей не раньше второй половины XIV в., эта летописная
повесть, отделенная от описанных в ней событий несколькими десятками
лет, не отличается точностью сведений. В ней есть и хронологические
ошибки, и некоторая схематизация рассказа. Имея недостаточно материала
для развернутой характеристики Довмонта, автор сказания, опираясь на
литературные сказания о крестившемся князе-язычнике Владимире Свято­
славиче и князе-победителе шведов и немцев Александре Невском, изоб­
разил крещение Довмонта словами жития Владимира («возбнувся яко
от сна от идолскаго служения»), а о победах его над немцами и Литвой
рассказал воинской фразеологией летописного сказания об Александре
Невском и особой редакции его жития. Подобно популярному в Пскове


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА

141

князю
защитнику западной границы, Александру Невскому, Довмонт
изображен воинственным князем, горячим патриотом, который «не стерпе
сбидиме быти земли и дому святыя троицы от нападения поганых немец»,
также нетерпеливо бросается в бой «с малою дружиною», «не стерпе
дождати муж своих болшея рати» или «полков новогородцких». Готовой
фразеологией пользуется автор, чтббы напомнить о славе Псковской земли
и русских князей: «и славна
бысть вся земля его во всех
странах страхом грозы храборства», «и прославися имя
князей наших во всех стра­
нах, и бысть имя их грозно
на ратех, и быша князи кня­
зем и воеводы воеводам...».
Даже жестокую
расправу
Довмонта с врагами автор по­
казал с помощью образа из
Александрии,
прошедшего
уже через редакцию сказания
об
Александре
Невском:
«зажже остров и пожже их
под травою, а инии побегоша, а власи их зажжени го­
рят». Вряд ли здесь можно,
однако, видеть литературную
реминисценцию: вероятно, та­
кая военная хитрость приме­
нялась и русскими.
За вычетом эпизодов,
изложенных по схеме двух
названных житий (к приве­
денным цитатам следует до­
бавить еще вставные молитвы
Довмонта и заключительную
его характеристику с библей­
скими украшениями), осталь­
ное содержание сказания о
Довмонте передано в обыч­
немцами Пскова в 1314 г. Лицевой лето­
ной повествовательной мане­ Осада
писный свод. Остермановский том I, л. 283.
ре Псковской летописи. Про­
стым и ясным языком, в обычных терминах военной практики, изобра­
жаются войны: «бысть сеча зла, якоже николи же не бывала у Пскова»,
когда победитель «всю землю повоева», «грады пожже», «домове их и
земля их вся пленена», и войско возвращается в Псков «с множеством
полона», «со многою користию». Обстоятельно описывается судьба раз­
битого войска: «инех князей много избиша, а иная Литва в Двине истопоша, а инех Двина изверже 70 их на остров Гойдов, и инии на прочая
островы извержени быша, а инии вниз по Двине поплыша», и немцы
«трупья свои многи учаны накладоша, везоша в землю свою». Народный
счет дружины — «три девяносто, два девяносто, один девяносто» — при­
меняется и в этом сказании, как и точное перечисление всех приспособле­
ний наступавшего на Русь немецкого войска: «местер земли ризския, ополчився в силе тяжце без бога, прииде к Пскову в кораблях и в лодьях, и


142

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

на конех и с порокы». Фольклорная стихия сказалась в речи Довмопта к
дружине: «Братья мужи псковичи! кто стар, то отец, а кто млад, той
брат» — ив ритмичности речи. Как и в остальном летописном тексте, в
сказании о Довмонте обычно ритмическое повторение предлогов: «с мужи
с новгородци», «на репе на Двине», «за мужей за пскович» и т. д. Диалог
передается живой русской речью: «Рать перебродилася Двину», — сооб­
щают князю разведчики; «помози вам бог и святая троица, оже еста
устерегла рать велику; полезьта доловь», — отвечает им князь.
Таким образом, несмотря на житийное начало — «Си бысть князь
Довмонт от племени Литовскаго», — молитвенные вставки в тексте, наи­
менование князя «блаженным» и его стилизацию в заключительной ха­
рактеристике под христианского святого, — летописное сказание о Дов­
монте остается скорее историческим сказанием, чем житием, и примыкает
в этом отношении к традиции ранних княжеских житий Киевской Руси.
Сказание о Довмонте органически включилось в летопись и, можно
думать, первоначально для летописи и было составлено. Следы отдельных
его выражений встречаются в дальнейшем рассказе о событиях XIV в.
(ср. под 1323 г.: немцы «приидоша ко Пскову загордевшеся в силе тяжце,
без бога... в кораблях и в лодьях и на конех, с пороки и с городы и
со многим замышлением»; то же под 1341 г.; под 1343 г. псковичи перед
битвой повторяют обращение Довмонта к войску: «братья мужи псковичи!
кто стар, то отец, а кто млад, то брат! предлежит нам живот и смерть;
потягнем за святую троицу, и за святыя церкви, за свое отечество»).
В конце XV или начале XVI в. была сделана попытка приблизить
сказание о Довмонте к типу церковного жития, и составитель нового
летописного свода, представленного Псковской II летописью, устранил из
него большую часть стилистических украшений, взятых из жития
Александра Невского, добавив лишь две исторических детали. Дальней­
шая история летописного сказания заключалась в оцерковливании его,
пока во внелетописной редакции XVI в. оно не обросло обычной житий­
ной риторикой и не превратилось из светской героической биографии
в типичное житие, обильно украшенное агиографической фразеологией и
собственными измышлениями автора, не забывшего, впрочем, что Довмонт
был не только «великий подвижник», «желанное имя благочестия», но и
«высок победитель над враги», «страшен ратоборец», ополчавшийся «на
поганыя со яростию великою зело».


ГЛАВА X

Переводная литература северо-восточной Руси
XIII—XIV вв.
еверо-восточная Русь унаследовала от Киевского периода большой
запас переводной литературы: библейские книги, апокрифы, эсха­
тологические, исторические, повествовательные и другие произве­
дения. Это литературное наследие в изменившихся исторических
условиях пополнялось новыми переводными легендарно-повествователь ­
ными произведениями о Востоке, интерес к которому обострился под
влиянием столкновения с татаро-монголами. Среди переводов XIII—
XIV вв. преобладают сочинения эсхатологические и утопические, изоби­
лующие элементами фантастики, видений, чудес, проникнутые ощущением
суетности всего земного, равнодушием к богатству, славе. Эта литера­
тура соответствовала настроению подавленности, какое испытывала Русь
в период татаро-монгольского нашествия.
Крупнейшими произведениями этого вида были: Повесть об Индий­
ском царстве, Сказание о 12 снах Шахаиши, Хождение Зосимы к рахманам и Слово о Макарии Римском. Расширялся старый запас перевод­
ной литературы и путем создания новых редакций уже известных
произведений: так, например, была составлена новая редакция Александ­
рии. Особенно же значительная работа производилась по редактированию
и составлению обширных исторических компиляций на основе переводных
памятников Киевского периода и новой эпохи: перерабатывается Еллинский и Римский летописец, создаются новые компилятивные сочинения —
Иудейский хронограф и Толковая Палея, отражающие религиозную
борьбу в XIII в. на Руси и за ее пределами, в славянских землях на
Западе.
Торговые сношения Византии и Западной Европы с Ираном и
Индией отразились в исторических сочинениях средневековья рядом рас­
сказов об этих странах; реальное и чудесное сплеталось в таких расска­
зах, а иногда все содержание их исчерпывалось повторением кочующих
мотивов восточных литератур, отголосками античной мифологии, местными
фольклорными преданиями. Проникая на Русь, отдельные сюжеты этих
описаний Востока, легендарных путешествий подвергались здесь нацио­
нальному приурочению, входили в состав местного героического эпоса и
дожили до нового времени в репертуаре русских сказителей. Этим
объясняются черты сходства между русскими былинами и отдельными
переводными произведениями XIII—XIV вв.

С


144

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

В периоды политических затруднений и общественных неустройств
в литературе Византии создавались утопические и эсхатологические про­
изведения, поэтическая форма которых подсказывалась эсхатологической
литературой Востока, в частности апокалипсическими произведениями
Библии. XIII век был одним из таких тяжелых периодов в политической
жизни Византии: в 1204 г. Константинополь был взят крестоносцами, и
наступили долгие десятилетия национального разгрома и унижения, весьма
благодарные для освежения интереса к эсхатологической и утопической
литературе. Переходя из Византии в страны Западной Европы, эсхатоло­
гическая и утопическая литература в XI—XIII вв. и здесь находила
благоприятную почву для своего развития в общественных и религиоз­
ных неурядицах, в распрях церкви и государства, в страхе перед надви­
гающимся на Европу Востоком. Проникновение этой литературы на Русь
в XIII—XIV вв. свидетельствует о сохранении северо-восточной Русью
связей с центрами мировой культуры, несмотря на всю тяжесть татаромонгольского нашествия и ига.
Культурные связи северо-восточной Руси с Византией осуществля­
лись в этот период частично старыми путями — через Болгарию или не­
посредственно, частично же — окружным путем через Далматинское по­
бережье Сербии. Западноевропейское литературное влияние проникало на
Русь также через Далматинское побережье, где славянская культура
соприкасалась с византийской и западноевропейской.
★

Одним из произведений, перешедших в северо-восточную Русь из
Далмации, является Сказание об Индийском царстве.
Славянский (сербский) перевод Сказания был сделан с латинского
текста, который, под названием «Послание царя индийского Иоанна
к греческому царю Эммануилу», был в средние века широко распростра­
нен на Западе. Сложилось ли Послание на латинской почве или оно про­
никло на Запад из Византии, — этот вопрос до сих пор не решен окон­
чательно. По вероятному мнению акад. В. Истрина, Послание в своем
первоначальном виде возникло на греческом языке, что доказывается
наличием грецизмов в латинском тексте. По своему замыслу оно было
памфлетом на императора Мануила Комнина, деспотически относившегося
к духовенству, и стремилось доказать мысль о том, что властитель дол­
жен обладать христианским смирением. Но так как указание памфлета на
превосходство Иоанна, царя Индии, оскорбляло национальные чувства
греков, то со смертью Мануила памфлет, потеряв значение злободнев­
ности, стал забываться, а затем и совершенно исчез на своей родине.
Византия, для государственной власти которой характерны то борьба, то
смешение принципов теократизма и цезаризма, действительно могла
явиться благодарной почвой для создания легенды о царе Иоанне, в одном
лице совмещающем духовную и светскую власть («до обеда поп, а после
обеда царь»).
Латинский Запад усвоил греческий памфлет в XII в., когда шла
ожесточенная борьба Запада с Востоком, принимавшая формы крестовых
походов. Крестоносцы неоднократно терпели поражения в сражениях
с арабами и турками. Католический Рим — организатор и вдохновитель
крестовых походов — использовал странствующие легенды о богатствах
далекой Индии в целях поддержания военного духа крестоносцев. Легенда


16. Церковь Николы «со усохи» в Пскове, 1371 г.


17. Икона «Дмитрий Солунский, Псков, XIV в.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

145

о могущественном восточном царе, идущем на помощь христианам, при­
няла к XII в. определенные формы и подготовила почву для приема гре­
ческого памфлета. Здесь в это произведение были вставлены различные
рассказы о чудесах Индии, известные в Западной Европе с древней поры
по многочисленным устным и письменным источникам. В сербском пере­
воде с этого осложненного латинского текста Сказание об Индийском
царстве и перешло на Русь в самом конце XII или в начале XIII в.
Старшая русская редакция Сказания об Индийском царстве не
сохранилась, и представление о ней дают заимствования из нее в Алек­
сандрии второй редакции. Более сорока пяти списков Сказания, дошедших
до нас, свидетельствуют о значительной популярности его среди читате­
лей (старшие списки относятся ко второй половине XV в.).
Мануил, царь греческий, — повествует Сказание, — послал послов
к Иоанну, царю индийскому, с дарами и поручением узнать о его могу­
ществе и о чудесах и богатстве Индийского царства. Гордо и пренебрежи­
тельно отвечает Иоанн: «рьцете царю вашему Ману илу: аще хощет
царьство мое и силу и богатество и люди многи ведати, и продай свое
царьство, искупи собе харатьи и на той харатьи да перепиши мое царь­
ство и силу и богатество и да прииди ко мне сам; аще восхощеши у мене
быти, дам ти власть в третьих или будет в четвертых, и будеши своего
царьства выше стократицею богатеством и силою». Затем идет описание
чудес могущества Индийского царства и его царя Иоанна, в духе
легендарной литературы путешествий, отзвуки которой уже известны
были Киевской Руси по Александрии, Христианской топографии Космы
Индикоплова, Физиологу и другим произведениям. Иоанн говорит о себе,
что он до обеда поп, а после обеда — царь; что он имеет «под собою
3000 царей и 300», а царство его «таково: итти на едину страну
10 месяць, а на другую немощно да итти, занеже тамо соткнуся небо
з землею». Далее царь описывает чудовищных людей — немых, рогатых,
трехногих, великанов «9-ти сажен» и т. п., перечисляет чудесных зверей
и птиц Индии — слонов, крокодилов, «петухов, на них же люди ездят»,
фениксов. Попутно с этим даются близкие к Физиологу характеристики
зверей и птиц. Особенно же подробно рассказывается о драгоценных
камнях Индий, и с эпическим гиперболизмом описываются дворцы
Иоанна: «Двор у мене имею таков: 5 ден ити около двора моего; в нем
же суть полаты многы златыя и сребреныя и древяни, изнутри украшены
аки небо звездами, а покровены златом... В той же полате 50 столпов
чистаго злата, на всех же столпех по драгому камени; камень самфир
имать свет бел, камень тонпаз аки огнь горит».
Среди описания этих чудес, пышности, золота и игры драгоценных
камней мало заметны немногие религиозные мотивы и моральные сентен­
ции «Сказания». Наиболее ясно выражена собственно одна, хорошо
известная и дохристианскому Востоку, мысль о неизбежности смерти. Во
время военных походов перед Иоанном «несут блюдо злато велико, на
нем же едина земля; на землю зряще поминаем; яко от земля есми создани и паки в землю поити имамы». Но эта мысль уравновешивается
радостным созерцанием символов величия государства: «а се с другую
страну блюдо несут другое злато, на нем же драгии камень и четей
женчюг, нан же зряще величается наше господьство».
Есть в Сказании и гражданские мотивы: «а нет в моей земли, —
говорит царь Иоанн, — ни татя, ни разбойника, ни завидлива человека,
занеже моя земля полна всякого богатьства»; указывается и чудесный
способ испытания верности граждан царю: есть у царя Иоанна в золотой
10 История русской литературы, т. II


146

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370).

палате «зерцало цкляно, аще [кто] мыслить зло на своего господаря, ино
в зерцале том зримо лице его бледно аки не живо. А кто мыслить
добро о господаре своем, ино лице его в зерцале зримое аки солнце».
Сказание на русской почве нередко подвергалось изменениям стили­
стического и идейного характера. Так, в частности, обидное предложе­
ние Иоанна греческому царю поступить на службу к индийскому царю
не могло, по мысли древнерусского книжника, высоко ставившего авто­
ритет Греции, остаться без достойного ответа. Поэтому ряд русских
списков заканчивается ответом греческих послов: «государь наш царь
Мануил своея греческия земли не продает, а к тебе служить нейдет, а
твоего богатства не хочет, а с тобою знается честью и любовию».
В композиции Сказания есть ряд черт, характерных для восточно­
византийской вопросо-ответной и приточной литературы. В нем отсут­
ствует единая, стройно развивающаяся по ходу изложения фабула, нет
внутренней закономерности в расположении отдельных эпизодов: свя­
зующим звеном между ними является только часто повторяемая и слабо
вариируемая фраза «есть в моем царстве» (или: «у меня», «у нас»).
Сказание об Индийском царстве обнаруживает черты сходства
с двумя крупными произведениями русского народного творчества. Акад.
А. Н. Веселовский и акад. В. М. Истрин отметили родство Сказания
со* стариной о Дюке Степановиче. Боярин или княжеский сын Дюк
Степанович едет из Индии, из славного Волын-города или из Галича
в Киев ко князю Владимиру, презрительно отзывается о его стольном
городе, пирах, богатырях и хвастается своим родовым богатством. Не­
смотря на волынско-киевское приурочение этой былины и отражение
в ней русских народно-поэтических представлений, ее исконная близость
со Сказанием видна и в общем описании Индии (Галича), и в отдельных
поэтических образах, картинах и деталях. Хвастаясь своими родовыми
богатствами, Дюк говорит:
А серебра и золота смету нет,
Широкий двор на семи верстах,
И около заборы позолочены.

Послы Владимира, «подъехав под Индию
останавливаются и говорят:

под богатую»,

Знать, что молодой боярин Дюк Степанович
Он послал, знать, туды весточку на родину,
Чтобы зажгали Индию ту богатую:
Ай, горит Индия та богатая.
Как подъехали они поближе де:
У них крышечки в домах золоченыя,
У них маковки на церквах самоцветныя,
Мостовыя рудожелтыми песочками призасыпаны...

Знает былина и чудесную реку:
А по той же по Индии по богатоей,
А по той-то по Корелы по проклятоей,
Потекла река да было с золотом...

и драгоценные камни, освещающие Индию — Галич:
Да когда от тыих ведь тут камешков
По всему по городу по Галичи
Всякий огни горя, лучи пекут...

в

изумлении


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

147

Родство этих двух произведений, очевидно, объясняется тем, что
русская старина о Дюке. сложилась под влиянием византийской былины,
основанной на том же источнике, который еще в Византии лег в основу
Сказания об Индийском царстве.
На русской почве под воздействием старины о Дюке в текстах
Сказания появились неизвестные латинскому оригиналу эпизоды — совет
царя Ивана царю Мануилу продать царство на покупку бумаги и рассказ
о конях царя Ивана. Гордый ответ царя Ивана, конечно, подсказан сле­
дующим местом старины о Дюке:
Продай-ко [обращение к Владимиру] свой стольно-Киев град
На эти на бумаги на гербовый.
Да на чернила, перья продай еще Чернигов град,
Тогда можеш Дюково именье описывать.

В свою очередь влияние Сказания об Индийском царстве сказалось
на стихе о Голубиной книге. Названия камней в Голубиной книге, напри­
мер, «камням камень-мать Кармаус камень Илитор» («кармаус» не что
иное, как «кармакаул» Сказания); образ Феникс-птицы, перья которой
(как и в Сказании) режут кости и камни, кроят бархаты и атласы;
образ Белого царя, который (подобно царю Ивану) над царями царь, а
Область его превеликая надо всей землей,
Надо всей землей, над вселенною,

— все это, повидимому, отголоски бытования Сказания об Индийском
царстве в народной среде, смутные воспоминания о прочитанном и усвоен­
ном из книг.
★

В общем потоке произведений, отличавшихся восточным колоритом,
перешла в северо-восточную Русь из Сербии и повесть о двенадцати
снах Шахаиши (или в русских списках о 12 снах Мамера). Ее содержа­
ние составляют эсхатологические предсказания, изложенные в форме
снов-загадок царя города Ириин, по имени Шахаиши, и толкований на
них его «мудрого раба», философа Мамера. В мрачных образах рисует
повесть последние времена мира: толкование каждого из 12 снов Шахаи­
ши неизменно начинается словами: «егда приидеть время то злое» или
«егда приидеть година та злая». «Глагола ему царь: видех столп злат от
земля до небес стоящь. Рече Мамер: О царю, прииде время то злое от
въстока до запада; и по всем градом зло много будет и мятежь в всех
человецех... а князь будет на князь и старейшины тако ж... Стихиа пременят обычая своя: осень преступит на зиму, а зима упадет на весну,
среди лета зима будет, и хотящий сеяти семена, соблазнит их время,
занеже не уразумеют времени подобна, много всеють и мало пожнут...
В то ж время злое солнце пременит обычный путь, солнце и месяць померкнета, а звезды спадут, и различная знамениа будут, и звезда хвоста­
тая явится, шуми и громи безчинни будуть и земли трясение, гради
падут мнози, и птици, рыбы умалится, а овоща скудость будет. Лета и
месяци съкратятся, и потом изгыбнет мир»:
Таков тон толкований всех снов: космический порядок, обществен­
ный строй, право, семья и брак, религиозный культ — все будет разру­
шено, извращено, попрано в «злые» последние времена. С особой силой
выражена в повести боязнь перед городской культурой, с ее торговлей,
судопроизводством, экономическим и социальным неравенством классов,
10*


148

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

разложением нравов: «В тож время злое князи и бояре, и старый, и
ратаи, и вси люди купци будут...» Или: «егда приидет година та злая,
вси человеци купци будут, бог ати« и убозии лжею и клятвою и лестию
стяжают богатьство много... и то имение шедше погребут в горе, и приидуть татие и възмуть е, и будет плачь велик».
Вопросо-ответная форма пов.ести о двенадцати снах Шахаиши была
известна в глубокой древности в литературе Ирана и Индии, а позже —
Византии. Древнерусская литература знает ряд переводных произведений,
отличающихся этой композиционной особенностью; в отдельных случаях
даже образы этих произведений близки к повести о двенадцати снах
Шахаиши. Так, в апокрифической Беседе трех святителей встречаются
вопросы и ответы, напоминающие повесть. Особенно сближается повесть
о двенадцати снах Шахаиши по сходству в композиции, стиле и отдель­
ных мотивах с тибетскими сказаниями о царях Уджаини и ЧандаПрадьоте, с различными переделками «Калилы ва Димны» и с буддий­
ской повестью «О снах царя Прасенаджита», где в роли разгадчика снов
является сам Будда. Сходство повести о двенадцати снах Шахаиши
с литературой Востока дало возможность акад. А. Н. Веселовскому
выдвинуть гипотезу о ее восточном происхождении. Повесть, очевидно,
возникла в буддийской среде и первоначально была направлена против
брахманов; но, еще на восточной почве, в ней стерлись отпечатки опре­
деленного времени и среды, и отчетливо обрисовался ее отвлеченный
эсхатологический характер.
Восточный оригинал повести о двенадцати снах Шахаиши не
сохранился. Очевидно, через Византию повесть стала известна юго­
славянским народам, вернее всего, сербам Далматинского побережья, и
в юго-славянском пересказе в XIII—XIV вв. перешла в литературу
древней Руси (старший список — XV в.). Здесь она в течение ряда
веков пользовалась большой популярностью. Интерес к повести выразился
также и в особой переработке ее на русской почве: к XVI в. относится
возникновение новой редакции ее, в которой эсхатологические мотивы
еще более развиты. Повесть в этой редакции долгие годы бытовала
в старообрядческой среде, находя отклик в тяжелых переживаниях при­
верженцев преследуемого государством общественно-религиозного течения.
В легендах, загадках и сказках русского народа есть ряд образов,
напоминающих сны Шахаиши. А в нартской (Кавказ) сказке о Сослане
воспроизводится пятый сон Шахаиши с его истолкованием: речь здесь
идет о щенице, во чреве которой брешут щенята, как о символе непослу­
шания детей родителям, причем само содержание эпизода относится к бу­
дущему—«настанут такие времена, когда снизу вверх будут говорить и
не будут спрашивать старшего».
★

Наряду с повестями, в северо-восточную Русь XIII—XIV вв.
проникает в переводах ряд новых апокрифических произведений. По со­
держанию они частично примыкают к переводной повествовательной лите­
ратуре этой же эпохи: в них речь идет также о странах Востока; по
композиционным и стилистическим особенностям они представляют собою
соединение элементов «путешествия» и «жития». Их основной интерес
сосредоточен на вопросе о стране блаженных-«нагомудрецов», о земном рае,
и самая трактовка этого вопроса типично апокрифическая: таковы апо­
крифы — Хождение Зосимы к рахманам и Слово о Макарии Римском.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

149

Апокрифическое Хождение Зосимы к рахманам является одним из
вариантов средневековой легенды о стране блаженных, нагомудрецов,
живущих у крайних пределов обитаемого мира. В Хождении эта легенда
передается в христианизованном виде, поэтому топография страны бла­
женных получила в нем определенное приурочение: блаженные живут
в таком близком соседстве с богом, что «ангелы пребывают с ними по
вся дни».
С эпической простотой Хождение начинает повествование о Зосиме,
который, живя в пустыне, «не вкуси хлеба ни вина дний 40, нощий 40,
ни человеческая лица виде» и молился, «дабы видил жизнь божествен­
ных человек». Ангел сообщает ему, что его молитва услышана, и он
может итти к блаженным. Зосима идет пустыней сорок дней; затем
верблюд берет его «на хребет свои и, шед по пустыни», кладет Зосиму
«на месте страшне». «И бысть на месте том, — рассказывает Зосима, —
трус велик со гласом и възвея буря велика и взят мя от земля и вземши
мя на крило свое и неся мя». Буря поставила Зосиму на берегу реки, и,
когда он захотел перейти реку, «възопи река глаголющи: Зосимо, человече божий, не можеши проити сквозе мя, немощьно бо человеку проити
вод моих, нъ вижь воды до небесе. И аз возрев и видех стену облачну
от земля до небеси, и рече ми облак: Зосима, человече божий, сквозе
мя не проходить ни птица от мира сего, ни дух ветрен, ни солнце, ни
превабитель дьявол; от суетного мира никто же может проити сквозе мя».
Это — «горы мрака» талмудических преданий, «тьма» Александрии, Слова
о Макарии и ряда других средневековых сказаний и легенд — отражение
баснословных рассказов о путешествиях в дальние страны. Зосима
молится, и вот на обоих берегах реки вырастает по дереву; одно из них
«взят на верх свой» Зосиму, затем они наклоняются друг к другу и
таким образом переносят его на другой берег, «и бяше место то испол­
нено воня добры, ни холма, нъ бяше земля равна, чветы венцана и
украшена». Это — страна блаженных. Зосиму поручают «единому от бла­
женных». Услышав о прибытии «человека от суетного мира», многие
начинают приходить, чтобы увидеть Зосиму, «яко чюдно им бяше».
Желая отдохнуть, он просит «человека божия» говорить приходящим,
что его, Зосимы, нет. Эта ложь возмущает старцев, они велят Зосиме
удалиться от них, но уступают его просьбе и дают ему свое житие,
написанное на досках.
Далее идет рассказ о жизни блаженных: они без греха, хотя и не
бессмертны; питаются плодами и водой, исходящей из корней деревьев,
слаще меду; молятся денно и нощно; нет у них ни винограда, «ни
съсуда железна, ни дому, ни жития, ни огня, ни ножа, ни иного железа
на дело, ни сребра, ни злата... А иже поимаеть жену собе, дондеже
будета у нею две чаде, и по двою детей разлучается друг от друга и
пребываста оба в чистоте... И несть у нас числа летем, ни годом, ни
месяцемь, ни денемь, нъ якоже един день, тако вси суть... И есмы нази,
яко же вы глаголете, и имеем одежю праведну, не стыдимся друг друга».
Взяв у блаженных их «житие», Зосима идет тем же путем назад.
Повествование о жизни рахманов в Хождении Зосимы некоторыми
своими чертами воспроизводит очертания легенды о «сынах Моисея»,
которые из земли халдеев были чудесно перенесены на облаке к реке
Саббатон. В Хождении Зосимы этому эпизоду соответствует столь же
чудесное перенесение предков рахманов из Иерусалима; река, окружаю­
щая место пребывания и тех и других; кочевая жизнь и отсутствие
жилищ, незнание счета времени у рахманов и календаря у «сынов Мои­


150

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

сея» и самый тон рассказов — все это свидетельствует о родстве рассказа
о жизни рахманов и легенды о «сынах Моисея».
Прослеживая корни сюжета дальше, мы обнаруживаем их в ряде
коптских легенд. Наконец, и Библия знает сходных с рахманами сирийцев
из Рехова. Когда иерусалимский храм сделался средоточием еврейского
культа, рехавиты продолжали сохранять свои обряды и своих священ­
ников. Один из их вождей, Ионадава, завещал своему роду: «Не пейте
вина ни вы, ни дети ваши во-веки; и домов не стройте и семян не сейте,
и виноградников не разводите и не имейте их, но живите в шатрах во
все дни жизни вашей, чтобы вам долгое время прожить на той земле,
где вы странниками».
Сведения о действительных бытовых отношениях в племени рехавитов идеализировались и постепенно облекались во все более легендарные
формы. Народные легенды о рехавитах-рахманах прошли через искусные
руки средневекового христианского писателя (вернее всего — грека),
объединившего их и включившего в сюжетную рамку путешествия от­
шельника Зосимы.
Апокрифическое Слово о трех монахах (или Слово о Макарии),
отправившихся путешествовать и случайно нашедших отшельника Мака­
рия, составлено на популярную в средние века тему — путешествие к зем­
ному раю. В XI—XIII вв. на Западе, в обстановке напряженной поли­
тической и классовой борьбы, сопровождавшей формирование новых госу­
дарств, развивались мистические настроения, которые поддерживали
интерес к литературе путешествий, полной баснословных рассказов о
таинственных странах и людях, и к связанным с этой литературой
легендам о земном рае. Средние века в Европе знали даже немало карт
земного рая.
Возникнув на византийской почве, Слово о Макарии не позже
начала XIV в. перешло в северо-восточную Русь. Его сюжет состоит из
трех основных звеньев: 1) тяжелый путь с рядом препятствий, 2) страна
блаженных (нагомудрецов), 3) преддверие рая. Эта сюжетная схема
была выработана в Византии, широкое распространение получила в сред­
невековой литературе западноевропейских народов, через переводные па­
мятники (Александрию, Хождение Зосимы к рахманам и др.) сделалась
известной древней Руси и некоторое отражение получила в древнерусских
оригинальных памятниках, например, в Послании архиепископа новгород­
ского Василия ко владыке Тверскому Федору.
Первая часть Слова о Макарии, собственно путешествие трех мона­
хов, начинается живым и непринужденным рассказом о том, как Сергий,
Феофил и Угин, находясь в монастыре Асклипия, что в Месопотамии
сирской, начали «друг друга вопрошати» о посте, о воздержании, о мо­
нашестве. У одного из них, Феофила, возникает мысль дойти до места,
«где прилежит небо к земли». Через Иерусалим, Тигр и Персию они
приходят в Индию. В описании чудес Индии в Слове о Макарии встре­
чаются образы Сказания об Индийском царстве, только здесь они более
раскрыты. Три путешественника приходят в землю песьих глав, которые
«межи камень гнезда сносивше, живуть с чады своими». Далее на восток —
страна «трепясток» (трехногих), которые, завидев путешественников, убе­
гают от них. Затем высокая гора, «идеже ни солнце сияеть, ни древа
есть, ни трава ростеть, развее гад, и змиям свистающим и съкрежегующи
зубы, аспиды, ехидны и ували и василисты; и видехом иныя змия многи,


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

151

им же имяни не ведехом». Залепив уши воском, чтобы не слышать
нестерпимого змеиного свиста, путешественники переходят гору и вступают
«в землю пусту и велику» и область тьмы, через которую их проводят
олень и голубь. Это — чудесные спутники человека, известные древне­
греческим мифам и проникшие даже в исторические труды греческих
писателей.
Чудесные образы сказочной страны — Индии резко сменяются мрач­
ными картинами, передающими средневековые христианские представления
о возмездии за грехи. Это собственно эсхатологические видения, вклю­
ченные в рамки путешествия. Странствующие монахи, продвигаясь во
тьме среди смрада, подходят к озеру, полному змей, «яко же бяше не
видеть воды под ними», от озера идет «плачь и стенанье лютое» — это
страдают люди, отвергшие бога. Таковы же и остальные мрачно-величе­
ственные картины — видения этой части путешествия: великан, прикован­
ный цепями к горе и объятый пламенем, крики которого слышны на
расстоянии 30 поприщ; жена, стоящая на краю стремнины и обвитая
змеем, который «бьяшеть ю по устом хоботом, да не глаголеть ничто
же», и т. п.
Вторая часть Слова о Макарии принадлежит по жанру к памят­
никам византийской житийной литературы: это
(житие) довольно
шаблонной стилистической манеры; здесь в сжатой форме рассказывается
о том, что Макарий был сыном богатых родителей, которые ему «нужю
створиша жененьем и створиша брак». «И приведоша ми жену, — расска­
зывает Макарий, — и бывшю вечеру, и хотеша мя положити. Народу
пляшющю, изидох отаи, людем же не ведущим». Это знакомая ряду
житий (например, Житию Алексея человека божия), ситуация. Столь
же шаблонны и остальные мотивы этой части Слова о Макарии: встреча
Макария с ангелом под видом путника и внезапное исчезновение ангела;
львы, прислуживающие Макарию; искушение Макария; самозакапывание
в яму как средство самонаказания и т. п. В описании искушения
мастерски показано нарастающее волнение пустынника: три дня подряд,
выходя из пещеры, он находит то «ризу, на земли лежащю, зело тонку
и белу», то «калигы с златомь опестрены», то, наконец, в третий день
«жену, на камени седящу, в позлащенных ризах украшену, сама ж лепа
неисказанно». И когда женщина в разговоре с Макарием заявляет:
«В пустыни сеи приидох жити», пустынник не может уже отказать ей
в гостеприимстве. «И поем ю, — рассказывает он, — въведох в врьтепь и
подах ей ясти от врыпна дубнаго, еже и аз ядех, и сльзы ей яко рекы
течаху, и душа моа трепетна бысть».
Необычный для житий мотив о земном рае рассказан подробно и
тематически объединяет две части Слова. Когда странствующие монахи
объявляют Макарию цель своего путешествия — найти место, «кде прилежить небо к земли», отшельник отвечает им: «Чада моя милая, не можеть
человек плотян, от женьска греха родився, того места видеть...», и
дальше рисует картину охраны рая в образах, смешивающих христианские
представления о рае (известные по Библии) с представлениями сказочно­
фольклорного характера и представлениями средневековой космогонии:
«От сего места есть поприщь 20, идеже еста 2 града, един железен, а
другий медянь. Да за тема градома рай божий, идеже был Адам с Евгою.
На въсток солнца за раем да ту небо прилежит. И вне рая поставил
есть бог хиравими и сирафими, оружье пламянно в руках имущи, стрещи
рай и древа животна... Суть же та хиравими от ногу до пупа человеци,
а перси лвовы, а глава иною тварью, а руце яко ледяни, и оружье пла-


152

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

мянно в руках их, вне стен градных: да не можеть ту внити никто же.
Суть бо ту силы страшныя мнози зело, и ликове ангельстии ту пребы­
вают, и пояси небеснии ту суть, идеже почивает небо».
★

Александрия псевдо-Каллисфена, распространяясь в древнерусской
литературе в составе хроники Иоанна Малалы, продолжала вместе с тем
существовать и отдельно. Неоднократно подвергаясь частичным перера­
боткам, она в XIII в. вошла в состав Еллинского летописца второй
редакции уже с рядом характерных редакционных изменений.
Эта вторая редакция Александрии может быть правильно воспри­
нята только на фоне переводной литературы Киевской и северо-восточной
Руси, так как в ее добавлениях сосредоточено многое из того, что казалось
древнерусскому книжнику ценным и занимательным в переводной лите­
ратуре XI—XIII вв. Ее редактор проявил большую начитанность: ему
известна была и историческая литература (хроники Иоанна Малалы и
Георгия Амартола и Еллинский летописец первой редакции), и поучитель­
ная (творения Епифания Кипрского и Слово Кирилла Александрийского),
и апокрифическая (Откровение Мефодия Патарского, Хождение Зосимы
к рахманам и пр.), и повествовательная, и приточная, и «научная» (Ска­
зание об Индийском царстве, Пчела и Физиолог). Вторая редакция
Александрии является поэтому своеобразным художественным итогом
древнерусской переводной литературы за 2—3 века, показательным для
литературных интересов автора XIII в.
Ее редактор с большим умением воспользовался своими «энциклопе­
дическими» знаниями. Он значительно углубил и последовательнее про­
вел психологическую мотивировку противоположных характеров Дария и
Александра. Дарий является сперва гордым, не знающим себе равного
восточным деспотом, но постепенно, под ударами военных неудач, сму­
щение и страх начинают проникать в его сердце, и смиряется его гор­
дость. Точно так же и Александр в начале романа не знает ни страха, ни
препятствий в своем стремлении к новым подвигам и в своей любозна­
тельности и жажде новых впечатлений. Эти черты характера Александра,
известные и по первой редакции, углубляются во второй рядом реминис­
ценций и целых отрывков из переводной литературы. Так, под влиянием
Откровения Мефодия Патарского создаются эпизоды о столкновении
Александра с Вузом, царем Византии, и о заключении Александром
в горах нечистых народов — Гога и Магога. Любознательность Александра
иллюстрируется его интересом к диковинным людям, животным и птицам,
материал для описания которых составитель второй редакции Александ­
рии заимствует из Сказания об Индийском царстве (о грифоне, немых
людях, пятиногих зверях, песьеглавых, червях, размножающихся в огне,
и пр.).
Но далее, со второй половины блестящей деятельности Александра,
составитель второй редакции начинает все более оттенять уже намечен­
ную в греческом оригинале повести покорность Александра судьбе. Это
еще не христианское смирение, ноты которого зазвучат позже в сербской
Александрии. Но все же Александр изображается человеком, чувствую­
щим, что над ним тяготеет какая-то высшая сила; Александр уже не
прежний бесстрашный герой: им все чаще овладевает страх. Чтобы пока­
зать это, используются мрачные образы легендарной и апокрифической
литературы средневековья, родственной Слову о Макарии Римском (озеро


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

153

грешников, терзаемых змеями; стонущий великан, прикованный к скалам;
женщина, обвитая змеем, задерживающим ее крики ударами хобота по
устам, и пр.); распространенные пересказы легенды о Горгонии (воз­
можно, по Физиологу); характеризуется душевное состояние Александра
(«вострепетавъ велми», «убояся», «аз же устрашився»). В новом кон­
тексте нравоучительная мысль сказаний о «земной суете» (о «рахманех»)
ярче освещает душевный мир Александра: становится заметнее, что он
начинает сознавать свое бессилие и невозможность уйти от судьбы.
И приговором над ним звучат слова Дандамии, «учителя рахманом»:
«Ищущий тщетной славы мимо течет, как тень, и скоро исчезнет; многие
люди из-за стремления к славе погубили свою жизнь». Последняя значи­
тельная вставка, сделанная редактором из хроники Георгия Амартола,
особенно показательна, как мастерски использованное им средство дори­
совки образа Александра: «Говорят про него, что однажды, услыхав от
одного философа о бесчисленности миров, он вздохнул и сказал: «хотя
миров и бесчисленное множество, однако я ни одним не возобладал».
В литературном отношении русская Александрия в этой редакции
стоит выше многочисленных западных вариантов Александрии. Западно­
европейские редакторы обычно ставили Александра в новую обстановку,
превращая его в средневекового рыцаря: он учтиво говорит с дамами,
играет в шахматы и кости, опоясан волшебной шпагой царицы Панталеи
и носит шлем короля Артура; отпечаток эллинизма в этих переделках
окончательно вытравлялся, и все произведение превращалось в типичный
средневековый роман. Редактор русской Александрии, заимствуя материал
из многих источников, так умело все сливал, что образ Александра,
намеченный в оригинале, и самый колорит произведения в основных чер­
тах оставались прежними. Это особенно заметно в том, что ни одна черта
христианства не коснулась образа Александра в древнерусской переделке
романа. Очевидно, эта цель и не стояла перед ее составителем. Не стояла
перед ним и историческая задача. «В Александрии, — говорит акад.
В. М. Истрин, — нет заботы о правдоподобии или исторической истине;
все направлено к тому, чтобы представить жизнь Александра как можно
чудеснее; с этой целью все, что только можно, привлечено к Александру;
очевидно, ее автор и не имел в виду дать правдивую историю Алек­
сандра— это роман с назидательным характером, составленный во вкусе
древнерусского человека, не заботящегося о правдоподобии».
Приток переводов исторических сочинений в XIII—XIV вв. вре­
менно прекратился, до возобновления югославянского влияния в конце
XIV в., так как внешние события значительно ограничили культурное
общение с Византией и югославянскими государствами. К тому же пере­
воды новых византийских исторических сочинений (хроник Иоанна Зонары
и Константина Манассии) на славянском Юге сделаны были только
около середины XIV в. Однако интерес к всеобщей истории в русской
книжности не заглох и еще с конца XII в. проявился в составлении ком­
пилятивных исторических сборников. Авторы их группировали сведения
из переводного материала XI—XII вв. таким образом, чтобы, по при­
меру византийских хроник, дать последовательный обзор событий миро­
вой истории.
Тексты древнейших исторических компиляций Киевского периода не
сохранились и были восстановлены по следам, оставшимся от них в лето­
писи и в поздних исторических сборниках. Эти старшие компиляции
сплошь переписывали хроники Амартола и Малалы, дополняя попутно их
сведения по другим источникам. Пересмотр содержания этих старших


154

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

сборников в XII в. не коснулся их общего характера: они продолжали
оставаться руководствами по всемирной истории, отчетливо распадаю­
щимися на две части, причем первая — дохристианская — понималась как
предистория христианства. Такой план сохранился и во второй редакции
Еллинского и Римского летописца, возникшей в первой половине XIII в.
Составитель (или составители) этого нового вида Еллинского и
Римского летописца заменил в первой части текст Малалы, богатый мифо­
логическими подробностями, полным текстом библейских книг (от книги
Бытия до IV книги Царств), перенеся ударение с истории древнего мира
и Греции на судьбы древнееврейского народа. Текст Амартола был в но­
вой редакции, значительно пополнен по той его версии, какая создалась
в Хронографе по великому изложению (см. т. I, гл. V «Византийская
историческая литература»).
Старый текст Александрии псевдо-Каллисфена во второй редакции
Еллинского и Римского летописца был заменен возникшей в первой поло­
вине XIII в. новой ее версией, насыщенной элементами сказочно-чудес­
ного и потому резко выделяющейся из остального текста хроники, явно
стремящейся к усилению историчности изложения. В готовом виде внесен
был и новый рассказ о взятии Иерусалима Титом, представляющий
довольно искусную переделку соответствующего эпизода из Истории
иудейской войны Иосифа Флавия. Во второй редакции Еллинского и
Римского летописца заметно увеличилось число апокрифических сказаний,
вошедших в него или непосредственно, или через правку текста по Хро­
нографу по великому изложению и по Александрии (Сказание Епифания
Кипрского о житии богородицы, отрывок из Слова Мефодия Патарского
и т. д.), и полуисторических, полулегендарных преданий, вроде повести
о создании церкви Софии в Царьграде, местных русских преданий о по­
ходах Руси на Царьград и т. п.
Доведенный первоначально до смерти императора Романа (948), на
сообщении о которой обрывался славянский перевод хроники Амартола, —
Еллинский и Римский летописец во второй редакции получил продолже­
ние в виде добавочных статей. Последней среди них была повесть о взя­
тии Константинополя крестоносцами в 1204 г. Имея в виду, что в поле­
мическом Пророчестве Соломона, возникшем не позднее 1242 г., есть уже
отражения новой редакции Еллинского и Римского летописца и что в него
включена вторая редакция Александрии, следует этот вариант Еллинского
и Римского летописца датировать не позже как 30-ми — 40-ми годами
XIII в. Эта вторая редакция Еллинского и Римского летописца оказала
влияние на русский летописный свод XIII—XIV в., легший в основу
московских сводов, и на русский хронограф XV в.
Другой компилятивный хронограф XIII в., условно названный ис­
следователями Иудейским (или по месту хранения старшей рукописи его
в б. Архиве Министерства иностранных дел — Архивским), все свое вни­
мание сосредоточил на дохристианском периоде, выделив в нем, как само­
стоятельную тему, историю еврейского народа, разработанную с особой
тщательностью. Выборка материала из источников была произведена со­
ставителем Иудейского хронографа самостоятельно, помимо существовав­
ших уже ранее русских исторических компиляций. По книге Бытия и
отчасти по Шестодневу рассказано в Иудейском хронографе о сотворении
мира, затем история еврейского народа извлекается из библейских истори­
ческих книг. На смену им появляется материал из хроники Малалы —
то целыми книгами, то отдельными эпизодами, сверенными с хроникой
Амартола и дополненными по ней, постепенно уступая место выдержкам


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

155

из исторических сочинений Иосифа Флавия. В последней части Иудей­
ский хронограф представляет почти чистый текст русского перевода
Истории Иудейской войны, местами приводимого дословно, местами —
в сокращении. Следует отметить, что составитель Иудейского хронографа
воспользовался исправными и архаичными текстами: его цитаты из Биб­
лии воспроизводят древнейший славянский перевод, хроника Малалы не
имеет еще поздних искажений и русификации, перевод Иосифа Флавия
близок к первооригиналу. Бережное отношение компилятора к этим источ­
никам, выразившееся в сохранении всех языковых и стилистических осо­
бенностей их, придает высокую ценность спискам Иудейского хронографа.
Не случайно автор-компилятор закончил свое изложение истории
еврейского народа рассказом об окончательной утрате им независимости:
в этом историческом факте византийские хроники, вслед за Библией,
видели логическое следствие заблуждений иудейской религии. Весь подбор
материала в Иудейском хронографе говорит за то, что составитель его
преследовал полемическую цель. Заметка о литовских божествах и обы­
чаях, начинающаяся глоссой — «скажем же о поганской прелести и в
Литве нашей», — ведет к зала дно русским областям, куда могли дойти
сведения о еврейском движении й Польше в XIII в., наблюдавшемся
в связи со слухами о том, будто бы в Палестине появился Мессия.
Именно здесь скорее всего могла возникнуть мысль о составлении поле­
мического сочинения, обличавшего ошибочность иудейского вероучения.
В Иудейском хронографе эта цель еще скрыта: только судьба евреев,
рассеянных, после разорения Иерусалима, по другим странам, должна
была предупреждать читателей о заблуждениях иудейской религии.
Явно полемический трактат представляет другая, отчасти антииудейская, отчасти противомусульманская компиляция XIII в. — Толковая
Палея. Эта историческая компиляция представляет рассказ о ветхозавет­
ных событиях, составленный по библейским историческим книгам и апо­
крифам и прокомментированный с помощью Шестоднева Иоанна Экзарха,
толкований Феодорита Киррского на Пятикнижие Моисея, Топографии
Космы Индикоплова и компилятивной статьи типа Физиолога.
Толкования имеют целью вскрыть прообразовательное значение
Ветхого завета и попутно обличить заблуждения иудейской религии. Дли­
тельный научный спор о том, византийского, болгарского или. русского
происхождения Толковая Палея, решается с наибольшей вероятностью
в пользу русского составителя ее, так как установлено, что входящий
в Палею библейский текст повторяет русскую, а не югославянскую редак­
цию Библии. Самое название — Толковая Палея — подражает заглавию
использованного автором сочинения Феодорита Киррского, которое в сла­
вянском переводе называлось «Палеей с толком» (Палея — сокращенное
греческое название Ветхого завета — 'И тгаХа'.а 5са&трсг}).
В своем первоначальном виде, лучше всего сохранившемся в рус­
ском списке начала XV в. (Коломенская Палея 1406 г.), Толковая Палея
прежде всего — толковательно-полемическое сочинение, и этим объясняется
страстность, с какой в отдельных толкованиях и обличениях защищается
правота христианства. Внешние формы этих толкований и полемики не
оригинальны: эпитеты, которыми наделяется противник, — традиционны
(«окааньнии, нечестивии, буи, немудри» и т. д.); рассуждения о смысле
библейского текста дословно зачастую повторяют источники составителя
и стилистически сближаются с вопросо-ответной литературой; Шестодневом и Псалтирью навеяно отношение к природе — ее художественное вос­
приятие и наукообразное истолкование ее явлений.


156

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

Перейдя с запада на северо-восток Руси, Толковая Палея стала
превращаться в сборник не полемический, а исторический прежде всего.
В ней сокращалась толковательно-полемическая часть, зато расширялось
количество апокрифических сказаний, появились выдержки из хроник
Малалы и Амартола, из Александрии второй редакции. Судя по тому,
что уже во второй половине XIII в. начался этот процесс превращения
Толковой Палеи в исторический сборник, надо думать, что полемическая
тенденция ее не возбуждала интереса у читателей северо-восточной Руси.
В литературе XIV—XVII вв. Толковая Палея ценилась прежде
всего как наиболее полное собрание канонических и апокрифических ска­
заний о событиях Ветхого завета и символических их истолкований. Это
собрание по своему авторитету у читателей было равным канонической
Библии, и в списках книг «истинных и ложных» под названием Палеи
оно помещается до XVII в. в разряде книг дозволенных. Символика
Толковой Палеи, суммирующая основные представления христианской
литературы о преобразовательном значении Ветхого завета, связана с сим­
волической струей в русской иконографии и в пору сложения иконописных
подлинников — образцовых руководств по иконописанию — не осталась
в стороне от них.


ГЛАВА XI

Сборники поучений

анр поучения, церковного по характеру и по форме, занимает в
древнерусской книжности значительное место. В самую раннюю
пору общей христианизации Руси в нее проникли югославянские
сборники поучений,проповедей, «слов», преимущественно перевод­
ных с греческого и соединенных в некоторой системе. По мере бытовани
учительных сборников у южных славян и на Руси, они вступали во взаи­
модействие, вариировали свой состав и пополняли его новыми, оригиналь­
ными произведениями своих уже писателей, зачастую прикрывая их автор­
ство именами византийских общепризнанных знаменитостей. На Руси учи­
тельные сборники достигли наивысшего развития в XIV в. К этому времени
обнаружились попытки самостоятельного группирования «слов». Образцы
такого русского группирования «слов» дошли до нас в виде нескольких
новых сборников, родственных между собою, статейный состав» ко­
торых имел довольно много совпадений.
К числу таких русских учительных сборников XIV в. относятся:
«Златоуст», значительно изменивший, пополнивший и продолживший со­
став одноименного своего югославянского предшественника; «Книга, гла­
големая Измарагд», «Златая цепь» в одной пергаменной рукописи
б. Троице-Сергиевой лавры; «Паисиевский» сборник, условно названный
так по записи имени одного из владельцев, и несколько анонимных сбор­
ников. Наибольшей полнотою тем и систематичностью отличается Изма­
рагд, совпадающий многими статьями с другими, только что указанными
сборниками, приобретший довольно устойчивый состав и распространен­
ный в сотне списков, начиная с XIV в. Обзор статейного состава Измарагда вполне достаточен для представления о тематике и форме церков­
ного учительства и о его дидактике в системе, сложившейся к XIV в.
Эта система идей, отраженная церковной дидактикой (а иной тогда
не было), восходит своим началом к первым векам Византии и южного
славянства и, запечатлев на себе перипетии многовекового бытования в
метрополии христианской церкви и в ее славянских колониях, конечное
выражение в русском средневековье получает в Домострое. Домостроев­
ское миропонимание, основанное преимущественно на Измарагде, пред­
ставляет собою заключение длительного культурного процесса, его итог,
который не ограничился временем создания Домостроя и не остался в
книге, но перешагнул далеко за эпоху петровской европеизации и сохра­
нялся в общественном быту даже по миновании средневековья. Измарагд
дает наилучшее понятие об элементах и истоках средневекового миропо­

Ж


158

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220—1370)

нимания, без знакомства с которым нельзя обойтись при изучении этого
состояния культуры, и в частности литературы. Измарагд не является
сводом собственно русских произведений; только приблизительно десятая
часть его статей русского происхождения.
Но, хотя материал сборника преимущественно переводный и самая
его группировка частью югославянская, все же статейный его подбор в
целом образовался на русской почве. Кроме того, язык заимствованных
произведений подвергся в Измарагде, или уже в его источнике, русской
редакции.
«Измарагд» — грецизм (ор.арау8од), значит «изумруд». В срав­
нительно поздних списках это название пояснено так: «Яко же кто носит
на выи чепь златую, красит выю, тако и в сию книгу проникая, красит
измарагд, сиречь ум». То же пояснение прилагалось и к книге, которая «наричается чепь златая». Содержа около ста статей — «слов», Измарагд
начинается «Стословцем Геннадия патриарха Царяграда». Это произве­
дение, популярное на Руси, начиная с XI в., представляет собою свод цер­
ковных и морально-бытовых норм, изложенных афористически в сотне
строф !.
За Стословцем Геннадия идет группа слов «о почитании книжном»,
т. е. о значении книги, конечно, религиозной, о книжном учении. В пере­
водных словах этой группы, известных на Руси с XI в., книги уподоблены
глубине морской, погружающиеся в которую выносят дорогой жемчуг.
В книгах человек находит правило души своей. Неведение книг хуже
греха. «Егда... чтеши книги, то прилежно чти и всем сердцем внимай и
двукраты прочитай словеса, а не тщися листы токмо обращати». «Книгы
незабытную память имут», «продай же сущая у себя и купи книгы»,
и т. д. Дифирамб книгам сопровождается предостережением от величания
«книжной мудростью»: «О человече, чего ты добиваешься, ища многих
книг? Если ты читаешь книги, боясь бога и творя правду, то одних до­
статочно для твоего спасения... Читая же то одни книги, то другие, а то и
еще иных желая, ты научаешься только мудрости... Не высоко мудрствуй­
те, сказал он, но в смирении пребывайте. Не желай много мудрствовати, а лучше полюби жить в правде и делать добро. Книги же чи­
тай со вниманием, чтобы научиться обличать противящихся истине и на­
учить непонимающих, не славохотия ради».
В заключительном слове группы «о почитании книжном», русском,
принадлежащем Кириллу Туровскому, запрещается забывать своих учи­
телей, «ключи давших разума книжного»: «иже бо кто не помнит,
откуду что добро приим, то подобии суть голодну псу зимою измерзшу,
и яко бысть согрет и накормлен, нача лаяти на согревшаго и накормившаго».
В словах, следующих за «почитанием книжным», лишь слабо на­
мечается некоторая их группировка. Поэтому их удобнее рассмотреть не
в порядке расположения, а со стороны тем, хотя и рассеянных по всему
сборнику, но повторяющихся в ряде «слов» с особой настойчивостью. Та­
кими более или менее общими темами являются добродетели, грехи и на­
казания, перечисленные, так сказать, в сериях.
Серия добродетелей, развернутая в заключении Стослова Ген­
надия, встречается в Измарагде в нескольких вариантах, начиная от наи1 См. Сборники морально-философских изречений, т. I, гл. VII «Истории русской
литературы*.


СБОРНИКИ ПОУЧЕНИЙ

159

более краткого, например: «первое страх (пред богом), его же имут ангелы,
смирение и покорение, кротость, беззлобие, трезвость, послушание, вни­
мание и прочая добродетели». Предписания добродетелей известны из
учительных сборников и кроме Измарагда, но, принадлежа в общем од­
ной системе, они изменяли, однако, группировку добродетелей примени­
тельно то к юношескому, то к монашескому поведению.
Наиболее полную серию грехов Измарагд дает словами Кирилла
Туровского: «клевета, хула, осуждение, гнев, прекословие, бой, свар, за­
висть, лжа, злопомнение, непокорение, злосердие, злые помыслы, смехотворение и вся игры бесовские, тоже и запойство, резоимание, грабление,
разбой, татьба, душегубство, поклеп, потворы, отрава, волхвование, блуд,
прелюбодейство, чарование и всякая злоба именованая: всего же того есть
гордость всему злу мати». Особого выделения со стороны проповеди
Измарагда заслужили грехи, заподозренные как наследие язычества, а
именно: «идоломоление, чаротворение, наузоношение, волхвование, веро­
вание в стречю, в чех, в полаз и в птичий грай и вся прочая..., пля­
сания беззаконная и всякие игры бесовскыя, басни же и кощуны елинскыя».
В связи с перечнем грехов стоит и подбор казней, посылаемых
богом за грехи. Тема о «казнях божиих» весьма популярна в старой
книжности.
Вот два ее варианта из Измарагда: в первой его редакции —
«И ныне убо всегда беды приемлем по вся дни грех ради наших, овогда
ратию, овогда пожаром, иногда гладом и прочими бесчисленными бедами».
Во второй редакции Измарагда этот перечень продолжен: «и на скот
умертвие посылает бог, нас казня, и на рабы и на рабыня. Иногда же
болезни тяжки бывают на ны и чад наших умертвие за наша грехи.
Все нам беду творит: огнь пожигает, вода потопляет, гром поражает, мол­
ния запаляет, и смерти убо различный бывают нам за наша неправды:
скот бо, в наших руках вскормлен, и той растерзав смерти предает.
И хлеб, в ядь от бога дан нам, и той уморяет нас, в горле став, а инии
от пианства умирают...»
В ряду пороков особенно отмечаются пьянство и златолюбие. Свое­
образной манерой, не лишенной юмора, пьянство опротестовано в русском
анонимном Слове, ложно приписанном Григорию Богослову. «Когда, го­
ворит проповедник, чей-либо дом окружен пламенем и подлежит гибели,
разве вы не бросаетесь разбирать соседние постройки, чтобы погасить
огонь? Как же мне не озаботиться, видя, что не один дом, а целый го­
род пылает, и не только город, но и вне его гибнут люди. Когда же и
душа загорается и гибнет, подобно дереву, пожигаемому огнем, как мне
не болеть душою и не стремиться погасить пламень! Что же это за пла­
мень? Скажите мне, когда вы пивом или медом наполняетесь через силу,
не кажется ли вам, что сгораете внутри как бы от огня? Вот это питие,
согревающее и палящее внутренности, и есть пламень, губящий душу. По­
верьте мне, ужасаюсь я, воображая, как в вас бесы ликуют и сатана
играет и веселится, ибо вы чтите пьянство, имеете его как бы вторым
богом и даже детей своих принуждаете покориться ему. И тот праздник
у вас честен, если вы напиваетесь в продолжение многих дней и лежите
от пьянства, как мертвецы, как идолы язычников, то есть болваны: уста
имеют — не говорят, глаза имеют — не видят, ноги имеют — не ходят...
Пьяного и рыгающего смрадом бог так же ненавидит, как мы гнушаемся
мертвого смердящего пса». Рядом стоящее Слово, составленное по пере­
водным источникам, бичует пьянство многими афоризмами, которые за­


160

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

ключает восклицанием: «блаженна еси, водо, не мутящая умом, и блажени людие, пиющие тя».
По воззрению на богатство интересно слово «о богатых и неми­
лостивых», приписанное Иоанну Златоусту. Богатство не есть зло само
по себе, говорит автор Слова: «Не глаголю убо на богаты я, иже в нем
добре живут, но тыя укоряю, иже богатство имеющие в скупости живут:
яко же бо вино надвое створено есть, мудрым на веселие, а безумным на
грехы и погибель, тако и богатство — иному на спасение даеться, а ску­
пым же на больший грех и погибель и муку вечную. Иное бо богатьство
добре собрано, а иное златолюбие злое и неправедное богатство. И несть
скупый стяжанию своему господин, но страж есть и приставник и раб.
Волит бо скупый, своих мяс урезав, иному подати или нищему, нежели
в клетех лежащаго богатьства... Да луче бы тобе, беззаконниче, престати от насилия худых и от грабления убогих, нежели просвещати храм
божий воском, собранным от сокровищ убогых».
Автор Слова «о мятежи жизни человеческий» заставляет жаловаться
само золото:
«Но кождо злато, связаемо и скрываемо богатыми, мнит ми ся, так
глас возглашаем от него: о богатии златолюбцы, что ми пакости
деете? что яко честна друга приемлете мя, бесчествуете же мя яко зло­
дея и твердо вяжете и в земли погребаете и акы от тьмы во тьму в ваша
рукы посылаете мя? но аще хощете поне к свету възрети ми, пустите мя
миновати в нищих руки, молю вы».
Для характеристики средневековых понятий особое значение имеет
группа слов, посвященных семейному, домовному укладу. В Измарагде
сюда относятся слова «о женах добрых и злых», «о наказании чад»,
«како достоит челядь имети». Начиная с XI в., русскому книжнику жен­
щина рисовалась в двух типах, сформировавшихся еще в библейской
литературе: сварливая, коварная или щеголиха, вводящая в соблазн,—
«злая»; покорная мужу, советница ему, скромница, работающая хозяйка
дома — «добрая». Некрасивая — «злообразная» жена считается дайной в
наказание мужу. Молчаливость является для жены добродетелью. Жены
нуждаются в воспитании мужем. В Измарагде в слове «о женах» дается
им, например, такая характеристика: «И честь и дар от господа жена
покорива и послушлива, а язычна же и ленива за грехы мужу дасться.
Тому люте мужу есть, иже языка слышит женьня и лица ея токмо зрит,
а дел не пытает. Языку убо женьню не веруй, но от дел пытай ю.... Уне
есть злоба мужьска, неже льстивы жены доброта, глаголет бо клюками,
а не истинно. Луче в пусте земли жити, неже с сварливою женою и
прокудливою... Исус Сирахович учит ны, глаголя: не даждь на тя жене
глаголати и не попусти ей воли на силу свою наступати». В другом сло­
ве Измарагда читаем: «Женою многы погубляють, и в грехы лютыя
въмещеть. Жена зла бестудна никого же не су мнится, ни святителя срамляется, ни седин чтет. О злее зла жена зла! Аще убога есть, то злобою
богатеет; аще ли богата, то двое зло, а неисцелим недуг и неукратимый
зверь! Видех бо львы и медведи кротимы, а жена зла хвалима высится,
а хулима бесится. Аще ли мужа боярина имать, то всегда поущаеть его
на отъятие и на грабление; аще ли убога имать мужа, то на гнев, на которы учит; аще ли есть вдова, то вся укоряет и осужает и хулит».
О «злобе женской» говорится и в других словах Измарагда, а «доброй
жене», женскому положительному типу уделено значительно меньше текста,
состоящего притом из дословного почти повторения 31-й главы Притчей
Соломона.


СБОРНИКИ ПОУЧЕНИЙ

161

«Наказание», т. е. воспитание чад, выражено в Измарагде тоже побиблейски, с применением «грозы», «жезла» и «ран», чтобы дети выросли
не в посмех родителям и покоили их старость. О дочерях главной заботой
является, как бы они не «прокудили» своего девства. Следуя Василию
Великому, юношам предписывается чисто монашеская скромность в выра­
жении лица, в походке, в поведении.
Замечательно характерно Слово «како имети челядь». Состоя из
слуг, «рабов и рабынь», «челядь» входила в круг «домочадцев» и пред­
ставляла собою низший слой всей семьи (£атШа). «Кто из вас имеет
рабов и рабынь, пусть учит их и побуждает к крещению, покаянию и за­
кону божьему. Ибо ты игумен в дому своем, и если не учишь грозою
и ласкою, то ответ за них дашь богу. Давайте им достаточно пищи и
одежды, все, что требуется, чтобы они не ходили скорбными; не бесче­
стите их, потому что они такие же люди, только даны богом вам на
службу. Если им пищи и одежды не дадите, и они, не стерпев голода и
наготы, крадут и разбойничают, тебе за то предстоит ответ дать богу...
Подумайте, что ведь все мы одинаково сотворены в утробе, и попечемся,
братья, о спасении слуг наших, чтобы и они были добрыми и знали, как
бояться бога... Не оставляй раба или рабыню праздными, потому что мно­
гой злобе научает праздность. И не отягчай раба или рабынь делом через
силу, чтобы в горе не вздохнули против тебя к богу и чтобы он не про­
лил на тебя гнев свой. А вы, рабы, повинуйтесь господам вашим во
всем, и покоряйтесь им, и не противоречьте, работая только в их присут­
ствии, но бойтесь как самого бога. Господа же во всем удовлетворяйте
рабов, чтобы они не скорбели. Ибо как же заботиться об их душах, оби­
жая их телесными недостатками. Итак, обеспечь их достаток, а тогда и
учи их закону. Если же тебя не слушает, наказывай его плетью, но не
чрезмерно... Если наказываешь его, то тем душу его спасешь, а тело его
избавишь от побоев. Если имеешь вполне верного раба, то держи его как
брата или как сына. Если же ты озлобишь его, работающего на тебя без
лести, то он бежит от тебя в иную сторону».
В Слове «о богатых и немилостивых» затрагивается тяжесть раб­
ства: «Милостыню дал еси убогому, о богатый, добре створи; но инде раби твои, пасуще стада волов твоих, потравиша ниву худых соседов твоих,
их же ты примучил злым томлением и казньми неправедными в работу
себе. Да луче бы тебе, безумие, помиловати домочадца своя, да не скор­
бяще ходят, и остатися от насилия, нежели бога дарити (т. е. вкладом
в монастырь?) безумно имением, неправдою собранным... Зде рабы нагы
и ранены ходят, инде же иныя вижю от приклад реза (т. е. процента)
твоего мучимы и в воду ся вметающи, и ти въстанут на тя в день исхода
души твоей!»
Из Слова «об отрицающих загробные муки за грехи» узнаем, что
тяжко больные, боясь смерти и наказания на том свете, «работных свобожали».
Ввиду разновременности и разноместности происхождения слов,
объединенных Измарагддм и родственными ему сборниками, трудно вос­
произвести четкий профиль дидактики для этих собраний. Можно, однако,
сказать, что включение столь разнообразного материала в свод обозна­
чает пригодность и приемлемость для ранней русской эпохи значитель­
ной суммы предписаний, веками накопленных церковною культурою фео­
дальных рабовладельческих обществ. Самый же факт создания такого
свода свидетельствует о наступившей потребности сведения воедино и
обобщения норм для руководства церковно-общественным бытом всей
П

История русской литературы, т. II


162

ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ (1220-1370)

Руси в целом. Предприятие это едва ли было областным; скорее всего
оно шло из Владимирского их центра. Но великий князь владимирский
был, как правило, и новгородским, и Новгород, несомненно, участвовал в
формировании учительных сборников обобщающего характера. Это под­
тверждается не только тем, что большинство старейших списков учитель­
ных сборников носят черты новгородского диалекта, но и тем, что за­
вершение учительной системы произошло в Новгороде. Домострой, осно­
ванный преимущественно на Измарагде, сложился в XV в. именно в
Новгороде и лишь затем перешел в Москву. Если идеологическое обоб­
щение еще не было устойчиво в областной Руси XIV в. и учительные
сборники того времени имели несколько вариантов, то в XVI в., когда
все строго унифицировалось в интересах единого Московского государ­
ства, четкая регламентация Домостроя получила значение нерушимого
закона.


ЛИТЕРАТУРА
ВРЕМЕНИ ОБЪЕДИНЕНИЯ
СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ
(1380— 1462)


Введение
ремя с последней четверти XIV в. и до половины XV в. подго­
товило окончательное объединение княжеств северо-восточного
союза под властью Москвы. Признание централизующей роли
Москвы обнаружилось во время грозной опасности — нашествия
Мамая, и право на эту роль было подтверждено победой на Куликовом
поле в 1380 г. Это был исключительный подвиг, объединивший, но на­
долго исчерпавший силы страны; потребовалось еще около 100 лет, чтобы
настала для нее пора независимости извне и полной сплоченности внутри.
К концу XIV в. московским великим князьям уже не страшны при­
тязания тверских и суздальско-нижегородских князей на верховную власть
в Руси. Нижегородское княжество было даже присоединено к московскому
в 1401 г., но все же и в конце XIV в. современники называли несколько
княжеств, обладавших почти равными силами с Москвой.
При всем успехе объединительной политики Москвы, в самом мос­
ковском княжестве во второй четверти XV в. продолжалась борьба за
единство власти. Подобно остальным, и это княжество делилось на уделы,
число которых определялось составом княжеской семьи. Общность эконо­
мической и политической жизни, создававшаяся в XIV в. на территории
небольшого Московского княжества, отдельные части которого были тесно
связаны со своим центром — Москвой, нарушилась после того, как вла­
дения московского великого князя охватили огромную территорию, с зем­
лями, еще сохранявшими особенности своего экономического уклада. Род
московских великих князей в конце XIV в. разрастался, отношения между
родичами осложнялись, и начались удельные споры о праве на Москов­
ское великое княжение. С особой силой эти споры вспыхнули во второй
четверти XV в., выразившись в типичной феодальной усобице (1425—
1452), с чертами Киевского периода, не исключая ослепления и отрав­
ления соперников. Эта кровавая и длительная борьба центробежных тра­
диций феодализма внутри московского правящего дома сильно задержала,
но не остановила роста великокняжеской власти, единовластной как
в самом Московском княжестве, так и на всей территории русских земель,
подвластных Золотой Орде. После поражения Дмитрия Шемяки, когда
он бежал в Новгород и был там отравлен в 1453 г., Василий Васильевич
Темный покончил почти со всеми уделами и присоединил Рязанское кня­
жество, силою привел к покорности Новгород, лишив его многих вольно­
стей, завоевал Новгородскую колонию Вятку, посадил своего наместника
в Пскове. Победа Василия Темного была победой новой системы сильной
великокняжеской власти над изживаемыми, но все еще устойчивыми тра­
дициями удельно-вотчинного права.

В


166

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

Из внешних соседей, наиболее опасной для единения Руси остава­
лась Литва, распространявшая свое политическое влияние на Смоленскую
и
Новгородскую
земли, особенно при великом князе
Витовте
(1392—1430). Если Литве удалось захватить Смоленск (1395) и все
более привлекать под свой протекторат Новгород, то в отношении
к собственно северо-восточным княжествам ей не удалось достигнуть чеголибо существенного. О значении, приобретенном Москвою в ЛитовскоРусском государстве, свидетельствует, например, то, что во время усобицы
за Литовское великокняжение с 1408 г. на службу к московскому князю
перешли из Литвы около десяти князей и многие бояре. До второй
половины XV в. митрополиты московские и «всея Руси» были и киев­
скими; это значит, что и Литовское государство подчинялось им в цер­
ковном отношении.
Первенствующее положение Московского княжества в русском союзе
ощущалось и татарами. Со времени Куликовской победы и до половины
XV в. взаимоотношения Москвы с татарами значительно изменились.
Орда все более теряла свое единство; крепость ее волжского центра нару­
шалась вторжением новых орд из-за Урала. В самой Волжской орде
усилилась удельная усобица. Нарушилось постоянство ордынской власти
над Русью, заменившееся набегами и хищным вымогательством от случая
к случаю. Но для существования грабежом и вымогательством одних мо­
сковских денег Орде было мало, а оборонные силы Москвы уже станови­
лись татарам не по плечу, тогда они привлекли к себе Литву как сообщни­
цу и как жертву. Татары ссорили московского и литовского князей, каж­
дому в отдельности обещая свою помощь. Наконец, со второй четверти
XV в. появились цари и царевичи, вытесненные из Орды ее усобицами,
служащие Москве.
«Размирье» с Мамаем началось еще с 1374 г. и закончилось гран­
диозной победой объединенных русских войск на Куликовом поле в 1380 г.
После поражения 1380 г. Мамай собрался было опять итти на московского
князя, но был остановлен нашествием хана Тохтамыша. Прогнав Мамая,
Тохтамыш сел в Волжской орде и, хотя русские князья, не исключая
московского, признали его власть, устремился в 1382 г. на Москву, вос­
пользовавшись изменою Дмитрия нижегородского и Олега рязанского.
Дмитрий московский принужден был полностью покориться хану, чем и
сохранил за собою великокняжение, несмотря на то, что того же добивался
в Орде Михаил Александрович тверской. Летопись сохранила (или сочи­
нила) речь Тохтамыша тверскому князю, в которой хан явно выразил свое
предпочтение Москве как великокняжескому центру Руси: «я его (Дмит­
рия) поустрашил, и он мне служит правдою, и я его жалую по старине
и отчине его». Этими словами прикрывается, конечно, боязнь сил
Дмитрия, не устрашенных и не побежденных, а лишь случайно обма­
нутых.
Около десяти лет затем Москва состояла в мире с Ордой, но
Василий Дмитриевич воспользовался тем, что в Золотой Орде шла борьба
между ханами Тохтамышем и Темир-Аксаком (Тамерланом), и счел себя
свободным от ордынской дани. За такое пренебрежение к Орде татары
отплатили в 1408 г. разорением ряда городов и осадою Москвы, причем
этим татарским нашествием руководил Едигей, «вящший всех князей
ордынских». Летопись сохранила замечательную грамоту Едигея Василию
Дмитриевичу, из которой видно, как изменились отношения Москвы
к Орде. Едигей жалуется, что прежде улус царев (Москва) «исправу
держал и пошлину», а теперь этого нет, приходящих в Московскую


ВВЕДЕНИЕ

167

землю царевых послов и гостей «на смех поднимают», а прежде их
чтили и «держали без истомы и без обиды». Едигей советует Василию
спросить старых бояр, так ли делалось ранее, и ставит на вид, что с тех
пор как сел на царство Темир-Кутлуй, Василий не был ни у одного царя
в Орде, не присылал даже ни детей, ни князей, ни бояр. В заключение
Едигей говорит, что великий князь Василий, посылая в Орду жалобные
грамоты, всегда лгал, когда говорил, что «ся улус истомил и взяти
выхода не на чем», а сам брал с двух сох по рублю, и неизвестно, куда
девал это серебро (т. е. оставил у себя). Прием татарских князей на
кормление, начавшийся со второй четверти XV в., знаменует новую фазу
во взаимоотношении Москвы с татарами, являясь новым способом обра­
щения их из врагов и господ в служебников.
★

С конца XIV в., когда окончательно определилась объединяющая и
организующая роль Москвы, великий князь московско-владимирский из
главы феодального союза русских князей становится к середине XV в.
главою слагавшегося Русского государства. Это становление происходило
в процессе борьбы великокняжеской власти с удельно-вотчинными тра­
дициями.
При преемниках Дмитрия Донского в руках великого князя посте­
пенно сосредоточивается значительная материальная сила, дающая ему
перевес над младшими князьями, которые становятся в положение
«служебных»; им великий князь жалует «в удел и в вотчину» земли,
прежде переходившие к ним на основе собственного вотчинного права.
Рост сильной княжеской власти шел в XV в. при энергичной под­
держке вотчинных землевладельцев и торгово-ремесленного населения и
при горячем сочувствии крестьянской трудовой массы, которая после
Куликовской битвы видела в московских государях освободителей от
татарского ига. «Служебные» князья, как и крупные бояре-вотчинники,
получавшие земли и связанные с ними привилегии через великокняжеские
жалованные грамоты, ставились тем самым в подчиненную зависимость
от власти великого князя. Эта зависимость ограничивала существовавшее
еще юридически в XV в. право свободного отъезда вотчинника и отказа
от службы князю.
Большой опорой великокняжеской объединительной политики было
также ремесленное и торговое население городов-посадов. С конца XIV в.
посад заметно вырос и в Москве был уже настолько сильным, что
дважды, после бегства князя и боярства, самостоятельно защищал от
татар свой город: в 1382 г. от Тохтамыша, в 1445 г. — от Улу-Махмеда.
Среди посадского населения в конце XIV — начале XV в. уже выде­
ляется профессиональное купечество, высший слой в котором составляли
суконники и сурожане.
В XV в. феодальные землевладельцы стремятся возможно прочнее
связать крестьян с хозяйством, затруднив для них переход на другие
земли.

В литературе всех русских областей с конца XIV в. преобладают
исторические жанры, которые с предельной ясностью отражают борьбу
феодального прошлого с растущими объединительными тенденциями.
Московское летописание с конца XIV в. утверждает роль Москвы как


168

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

объединительницы русских княжеств и в свой состав включает областные
летописи — Новгородскую, Тверскую, Суздальско-Нижегородскую. Вместе
с лучшими историческими повестями конца XIV — первой половины
XV в. московские летописные своды этого времени обнаруживают отчет­
ливую связь с той литературой Киевской Руси, которая с особым пафосом
выражала идею единства Русской земли, осуждала политику князей, раз­
рушавших это единство, звала к защите общенародных интересов. Оттого
Владимирский полихрон начала XV в. ссылался на авторитет «началь­
ного летословца киевского», «великого Селивестра» (редактора Повести
временных лет), правдиво изображавшего события («не украшая пишу­
щего»), смело обличавшего князей («временна богатства земская не обинуяся показуеть»). Оттого и лучшая повесть о Куликовской битве —
Задснщина, прославляя победу объединенных русских сил, оформляет эту
«славу» художественными средствами раздавшегося в конце XII в.
гениального призыва к единению против врага — образами Слова о полку
Игореве. Не только Повесть временных лет и Слово о полку Игореве,
но и слова митрополита Илариона, Кирилла Туровского, житие Бориса
и Глеба, Киево-Печерский патерик, а из героических памятников XIII в.—
повести об Александре Невском и о разорении Рязани служат тем худо­
жественным материалом, на основе которого создается стиль исторической
литературы формирующегося единого национального Русского государства,
как стиль живописи и зодчества переосмысляет художественные традиции
Владимиро-Суздальской Руси, выросшие на почве киевской культуры.
Областное летописание в XV в. отражает последний этап борьбы
Твери и Новгорода, еще достаточно сильных, с растущей мощью Москвы.
Тверь продолжает заявлять свои претензии на наследие покоренного
турками «второго Рима» — Царьграда и, оправдывая эти претензии,
составляет летописный свод, в котором история Тверского княжества пока­
зывается как продолжение истории всемирной и общерусской, доведенной
до конца XIII в. Новгородские летописные своды XV в. выражают
резкие антимосковские настроения; однако с середины века история
Великого Новгорода связывается с судьбами всего русского народа, и
летопись здесь теряет свой исключительно местный характер.
Пропагандируя идею единого национального государства, передовая
историческая литература конца XIV и XV вв. тем самым выражала
общенародные интересы, и глубина национального сознания, характерная
для времени после Куликовской победы, сказалась во внимании этой лите­
ратуры к героям народного эпоса. В конце XIV или в начале XV в.
в один из московских летописных сводов проникли отзвуки устной поэзии
былинного характера. Здесь сохранились отрывки фольклорной в основе
повести о погибели от татар на Калке «великих и храбрых богатырей»,
в том числе Александра Поповича, слуги его Торопа и Тимони или
Добрыни Рязанича Златого Пояса. В своде 1423 г. сообщалось и кон­
чине богатыря Рагдая Удалого (1000) и о богатырском подвиге Демиана
Куденевича (1148). Под 1136 г. сообщалось о том, что в битве при
Супое «Ивана Данилова, славного богатыря, убиша». Вспоминая герои­
ческое прошлое, историческая литература конца XIV — начала XV в.
проявляет интерес и к народно-поэтическим откликам на крупнейшее
событие этого периода — Куликовскую победу.
Устная традиция не сохранила в полном виде былин, посвященных
Мамаеву побоищу. Но существование их уже в годы, близкие к нему,
доказывается исследованием Сказания о Мамаевом побоище, где отчетливо
выделяются эпизоды этих былин — сбор новгородцев на помощь к Дмит­


ВВЕДЕНИЕ

169

рию, поединок Пересвета с татарином, изображенным по типу Идолища
поганого, картина самого сражения (см. стр. 219). Однако, если былин­
ные описания Куликовской битвы и не сбереглись, то воспоминания
о ней сказываются прежде всего в переработке старых песен, сложенных
под впечатлением разгрома русских войск Батыем. Именно после победы
над Мамаем, надо думать, печальный исход столкновений с татарами,
изображавшийся в них, был заменен описанием торжества русских
(см. стр. 208); проникли в эпос и некоторые новые собственные имена.
Так, бусурманский царь, подступающий к Киеву, носит теперь иногда
имя Мамая, Куликово поле становится эпическим названием всякого
поля, на котором происходят битвы и совершаются казни. Несколько
позже, вероятно в былинах киевского периода, появляются подробности, вос­
ходящие к книжно-литературному Сказанию о Мамаевом побоище. Народ­
ная память запомнила и запечатлела в фольклоре не только самый факт
победы над Мамаем, но и то, что победа эта досталась ценой больших
потерь: поговорка «Пусто, как Мамай прошел» передает впечатление со­
временников от сражения, где погибло «дружины всеа полтретья ста тысящ и три тысящи».
★

Наиболее значительные исторические повести данного периода встре­
чаются в общерусских летописных сводах XIV и XV вв., которые, по
мнению акад. А. А. Шахматова, составлялись при дворе митрополитов
владимирских и «всея Руси», как представителей идеи единства Руси
в эпоху феодального разъединения. Сверх повестей о Куликовской битве,
наиболее значительными историческими повестями рассматриваемого
периода являются следующие произведения, с сильным воинским коло­
ритом: повесть о прихождении Тохтамыша на Москву и о взятии ее
в 1382 г.; повесть о чудесном избавлении Москвы от нашествия ТемирАксака в 1395 г. Владимирской иконой богородицы; повесть о войне
Темир-Кутлуя с литовским великим князем Витовтом и поражении послед­
него Едигеем на Ворскле в 1399 г; повесть о нашествии и осаде Москвы
Едигеем в 1409 г. (с его замечательной грамотой Василию Дмитриевичу
о московско-татарских отношениях); ряд повестей об усобице Юрия
Дмитриевича звенигородского и его сыновей с Василием Васильевичем
московским Темным и о войнах последнего с Улу-Махметом; повесть о
войне Василия Васильевича Темного с Новгородом в 1456 г. Общерусские
летописные своды включали в свой состав, после соответствующей обра­
ботки, и данные областных летописей, где встречаем также немало исто­
рических повестей, изображающих события и деятелей областной истории.
Сознание мощи Русской земли, уже одержавшей в 1380 г. соеди­
ненными силами первую крупную победу над своими поработителями,
нашло отражение в литературе конца XIV — первой половины XV в.
в проявлении интереса к событиям мирового значения: формирующееся
Русское государство готовилось войти в семью европейских держав, что
произошло в следующем периоде. Уже в своде 1423 г. замечается интерес
к мировым событиям, в первую очередь к нашествию азиатских народно­
стей на Европу. Так, повести о Волжском хане Тохтамыше и о ТемирАксаке — Тамерлане, великом хане почти всей Азии, — сопровождаются
довольно полной картиной борьбы этих «джехангиров» (покорителей и
владык мира) между собою и борьбы Темир-Аксака с султаном осман­
ских турок Баязидом. Описывается и карьера Темир-Аксака, прошедшего
путь от нищеты к могуществу, что совпадает с монгольскими его биогра­


170

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

фиями. Утверждение турок на Балканском полуострове (1356) и покоре­
ние ими славянских государств (Сербии в 1389 г. и Болгарии в 1393 и
1396 гг.), а затем и Византии (1453) нашли себе литературное отражение
как в общерусских сводах, так и в специальном обзоре мировой истории,
в Хронографе, основа которого была составлена на Руси сербом по рус­
скому заказу, вероятно, в 1442 г. Ко времени Ферраро-Флорентийского
собора, подписавшего в 1439 г. унию православной и католической церк­
вей, относятся первые по времени записки о Западной Европе русских
путешественников — членов русского посольства на этот собор, сопровож­
давших митрополита «всея Руси» Исидора.
История балканских государств за XIV—XV вв., во всей сложности
взаимоотношений и со всем разнообразием культурных движений, на­
столько связана с русской культурой, что по отношению, например,
к литературе русской принято говорить о «втором» балканском или юго­
славянском влиянии, сказавшемся на Руси с XIV в., но с наибольшей
силой выразившемся в XV в. Не порывая связей с художественными
традициями прошлого, — через владимиро-суздальскую культуру восхо­
дящими к наследию Киевской Руси, — литература конца XIV — первой
половины XV в. ищет новый стиль для оформления слагающейся идео­
логии единодержавной власти. В поисках этого стиля оживляется воз­
действие югославянских литератур с их торжественно-украшенной фор­
мой времени национального возрождения Сербии и Болгарии. Этим же
путем русская литература, не вступившая еще в непосредственное обще­
ние с Западной Европой, усваивает отдельные элементы романской лите­
ратурной культуры.
★

Ведущая роль в процессе объединения русских княжеств с конца
XIV в. принадлежит Москве, и в связи с этим ее культура с этого вре­
мени особенно резко характеризуется стремлением выразить общерусские
интересы. Слабо развитая еще в предшествующем периоде, московская
литература с конца XIV в. выходит на первое место не только по коли­
честву памятников, но и по широте своего общественно-политического
кругозора. Вырабатывая свое идейное и художественное своеобразие,
московская литература этой поры вбирает в себя лучшие традиции област­
ного литературного творчества, повторяя судьбу московской живописи и
зодчества того же периода.
Из областных литератур конца XIV — первой половины XV в.
соревнуются с Москвой еще литературы Твери и Новгорода, однако и
здесь местные интересы нередко отступают перед общерусским содержа­
нием. Наиболее консервативной оказывается житийно-легендарная лите­
ратура мелких областных центров, не скрывающая часто своего враждеб­
ного отношения к объединительной политике Москвы и ограничивающая
свои
задачи
прославлением местных политических и
церковных
деятелей.


ГЛАВА I

Переводная литература конца XIV и XV вв.
Т мственное движение, вызванное в югославянских государствах
с XIII в. национальным подъемом в Сербии и Болгарии, где про~ I исходил в это время процесс объединения разрозненных областей
в независимые национальные государства, вышло далеко за пре­
делы чисто религиозной сферы. Критическое отношение к вопросам цер­
ковной обрядности и даже догматики сопровождалось критической оценкой
предшествующей книжности, начиная с литературного языка и установив­
шейся орфографии и кончая содержанием литературы церковной, историче­
ской, философской, естественно-исторической. Проверка старых переводов,
появление новых переводов с греческого, стремление в житийной и исто­
рической литературе максимально использовать источники, проверяя их
показания и устраняя баснословные элементы, интерес к психологии героев
житийного и исторического повествования, проявление личности автора и
его общественно-философских убеждений, придающее тенденциозность ли­
тературе этого времени, — были итогом югославянского Возрождения
XIV в., которое проходило под знаком греческой ориентации.
В центре этого движения стоял Афон со своими многонациональ­
ными обителями, затем Константинополь с прилежащими монастырями
(напримеГр Студийским), Солунь, Иерусалим, Синай. Из монастырей юго­
славянских стран наиболее сильны в области книжной культуры были
в XIV—XV вв. болгарские — Парорийский, на границе Византии и
Болгарии, Калифаревский под Тырновом
и сербский — Ресавский.
Крупнейшие литературные деятели XIV в. в Болгарии, Сербии и на
Афоне получили классическое образование, знали не только византий­
скую, но и античную греческую литературу и философию (в библиотеках
афонских монастырей имелись сочинения Аристотеля, Платона, Гомера,
Аристофана, Софокла, Пиндара, Феокрита, Геродота). Греческая основа
в мировоззрении и литературных приемах югославянских книжников
этого времени была настолько очевидна современникам, что среди мона­
хов-начетчиков, не получивших такой подготовки, раздавались протесты
против «глупых речей эллинских мудрецов». Возобновление греческой
традиции на славянском Юге сказалось во всем, начиная с орфографии и
новых переводов с греческого и кончая отголосками идеалистической фи­
лософии Платона у «исихастов».
Югославянская книжность конца XIV — начала XV в. передала в
соседние и единоверные страны — в Румынию, Литовско-Русское и Рус­
ское государства — плоды книжной реформы, проведенной в последней


172

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

четверти XIV в. Калифаревским игуменом Феодосием, патриархом Тырновским Евфимием и завершенной в первой четверти XV в. болгарином
Константином Костенчским. Эта реформа заключалась в пересмотре ста­
ринных югославянских переводов и в новых переводах с греческого при
условии точного следования греческим оригиналам и строгого соблюдения
грамматических правил и грецизированной орфографии. По месту проис­
хождения эти наново переведенные и обновленные тексты получили на­
звание Тырновских и Ресавских изводов. Их грамматические и орфографи­
ческие принципы были перенесены в русскую книжность в конце XIV в.
Уже около половины XIV в. русские земли возобновили деятель­
ные сношения с Константинополем и Афоном в области книжной куль­
туры. Число русских паломников значительно увеличилось, и скоро в та­
мошних монастырях завелась даже колония русских монахов. Так как на
всем Балканском полуострове монастыри не были узко национальными
по составу, то к концу XIV — началу XV в. русских можно было встре­
тить в любом из них и в каждой стране, будь то Византия, Болгария
или Сербия. Поселившись, так сказать, у прежних истоков своей книж­
ности, среди единоверных греков и славян, русские монахи проверяли, сов­
местно с ними, старый запас русской книжности и дополняли его книж­
ными новостями для своей родины. Они переписывали здесь новые тек­
сты и редактировали старые, принесенные с собою из Руси (перечень юго­
славянских переводов, появившихся в русской книжности в период «второ­
го балканского влияния», дан акад. А. И. Соболевским в книге «Перевод­
ная литература Московской Руси XIV—XVII вв.», СПб., 1903,
стр. 15—31; здесь названы аскетические сочинения, жития, исторические
и повествовательные памятники, апокрифы, сочинения отцов церкви и т. д.).
Русская колония, особенно в крупных монастырях, хотя и была те­
кучей по составу, не иссякала, потому что ее члены сменяли друг друга;
одни возвращались с исполненным трудом (рукописью) на родину, дру­
гие — прибывали на их место. Многие из югославянских иммигрантов на
Русь конца XIV—XV в. остались по именам неизвестны. Но нет сомне­
ния, что их число далеко не исчерпывалось митрополитом Киприаном или
Пахомием Логофетом. И это, вероятно, были не только литераторы, но
и политики. Вместе с реформированной книжностью они принесли на
Русь, в момент объединения русских областей в национальное • государ­
ство, литературу южных славян, переживших уже аналогичный историче­
ский процесс. Идеи югославянских царей, почувствовавших себя самодер­
жавными заместителями угасавшей Византии, были переданы русским
публицистам, внушавшим эти идеи московским великим князьям. Когда
в 1453 г. Константинополь был взят турками и одно Русское государ­
ство осталось независимой православной страной, великому князю москов­
скому, уже считавшемуся главой Русского государства, Пахомий Логофет
внушал убеждение, что именно он, московский великий князь, является
единственным представителем правоверия среди государей Европы.
В монашеских центрах Византии и южных славян вырабатывалась
в XIV в. мистическая теория о прижизненном слиянии человека с боже­
ством, путем морального самосовершенствования и доведения себя до пол­
ного бесстрастия. Это состояние называлось «исихией»
В XIV в.
1 Греч, тдооуса— покой, безмолвие, уединение; так называлось религиозное учение,
основанное на отчуждении человеческой психологии от участия в житейских волнениях
и на своеобразном самосовершенствовании. Последователь этого учения —
иси­
хаст.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

173

афонские и константинопольские проповедники исихии (Григорий Синаит,
Григорий Палама) и их болгарские последователи (Феодосий и Евфимий
Тырновские) отличались высоким образованием, философски мыслили и
поэтически писали. Их идеи разделяли и константинопольские патриархи
(Филофей и Каллист).
Философия «исихастов» нашла на Руси отклик в тот момент, когда
внутри церкви возник протест против все усиливавшегося превращения
монастырей в крупные хозяйственные организации и вытекавшего отсюда
обмирщения церковников. Основываясь, с одной стороны, на идеях
Платона, с другой — на учении древних христианских писателей-аскетов
(особенно Василия Великого, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова
и других, сочинения которых в югославянских и русских списках в зна­
чительном количестве пополняют русскую богословскую литературу вто­
рой половины XIV и первой половины XV в. и знакомят впоследствии
с идеями исихазма русских мистиков конца XV и начала XVI в.), визан­
тийские и болгарские исихасты, а за ними и их русские ученики звали
к «умному деланию», т. е. непрерывному самосовершенствованию с по­
мощью удаления от всяких мирских интересов и сосредоточения на мыслях
о божестве, на внутренней, «умной», не исчерпывающейся церковной обряд­
ностью молитве. Учение исихастов было протестом против удаления ви­
зантийского монашества XIII в. от основных принципов монастырской
жизни. Взамен общежительных монастырей, деятельно участвовавших в
государственной жизни, отвлекавших своим крупным хозяйством от идеа­
лов отречения от мира, исихасты выдвигали преимущества скитской уеди­
ненной жизни, требовали, чтобы монахи питались от своих трудов, не вла­
дели собственностью. Эта сторона учения исихастов была использована
в русской литературе XV в. крупновотчинным боярством, протестовавшим
против роста церковного землевладения.
Требовавшее полного отречения от реальной действительности, уво­
дившее своих сторонников в мир абстракций, учение исихастов создало
своеобразный богатый риторикой литературный стиль. Для биографовисихастов, ставивших своей задачей «похвалам и славам сподобляти»,
«венца плести» и «изящества воспевати», факты внешней биографии не
представляли никакого интереса: «мирское», «временное и видимое» по­
добно «дыму», «память» о нем «с шумом погибаеть»; только «по бозе
жительствовавших житие и проспавших в добродетели» достойно восхва­
ления. Но «словом изрещи» похвалу житию святых невозможно, нужно
«языком достойным обогатитися». В поисках этого «достойного языка» и
создался тот искусственный, риторический по преимуществу стиль, кото­
рый характеризует писания исихастов не только богословские, но и био­
графические. Изысканный словарь, сложные синтаксические обороты,
многочисленные эпитеты, символы, аллегории, рассчитанные на эмоцио­
нальную действенность, общий «умиленный» тон, сентиментальная манер­
ность, — все эти признаки определяют литературный стиль патриарха
Каллиста, патриарха Евфимия, отчасти Константина Костенчского и их
учеников.
Образцами житий этого нового стиля могут служить сочинения
патриарха константинопольского Каллиста — жития его учителя Григория
Синаита и друга Феодосия Тырновского. Оба жития, написанные
по-гречески и переведенные в Болгарии, характеризуют настроения и
литературные интересы аскетов-исихастов Византии и Болгарии. Основная
задача этих житий — показать обоих героев как подвижников-исихастов,
поэтому все остальные факты их жизни и окружающей обстановки берутся


174

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

автором лишь постольку, поскольку они помогают изобразить именно эту
сторону. Полное равнодушие к конкретным фактам позволяет, например,
Каллисту начать биографию Феодосия Тырновского словами: «Сеи имея
град и отечество горняго Иерусалима, братии же и сродники небесныя
силы...» Но, рисуя обоих святых как наставников «умного делания», автор
не останавливается на теоретических основах исихазма, так как для того
исторического момента они были общеизвестны. В обоих житиях, хотя
и не в одинаковой степени, содержатся исторические сведения о церков­
ной и политической жизни Болгарии и отчасти Византии, очерчены до­
вольно живо некоторые лица, соприкасавшиеся с героями житий.
Однако, несмотря на наличие исторически ценного материала в «тих
житиях, их общий тон — панегирический — заставляет сомневаться в до­
стоверности некоторых приводимых ими данных. Поставив своей главной
задачей проела в. ление героя, Каллист приукрашал его, прибегая
к общим местам похвальных житий, к риторическим приемам. Его цвети­
стый и многословный слог изобилует сложными сравнениями, цитатами
из Библии и церковно-учительной литературы, особенно аскетической.
Впрочем, иногда взятые из жизни животных, птиц и насекомых сравнения,
к которым нередко прибегает Каллист, показывают в нем живое чувство
природы, наблюдательность, отличающую его от других агиографов
того же направления. Сравнивая, например, стекающихся к Григорию
учеников с пчелиным роем, летящим на цветы за медом, автор дает целую
живую картинку природы: «яко же бо есть видети рои пчельный от своих
вощин отходящь, и идеже потребно есть цветы прилетающе, и аще негде
видят мед лежащь, того обонением привлачимы, всем стремлениемь пчелы
текуть к нему и не первее хотять оттуду отити, дондеже соберуть его и
меда до сытости наполнятся, не токмо же, но и пакы по сем тощно тво­
рят к нему течение, за еже и своя сокровища отнуду исполните меда,
всяко отнуду весь тъ взимающе».
Наиболее отразилось своими общими местами в русских житиях
XV—XVI вв. житие Федора Едесского, старшие русские списки кото­
рого дошли уже от XIV в. Биографическая схема его подсказала многое,
например, в житии Сергия Радонежского, где она восполняла недостающие
фактические сведения. Риторика этого жития, сравнительно, впрочем, уме­
ренная, также нашла свое продолжение в панегирических русских житиях.
Федор Едесский наделен в житии всеми добродетелями аскета; автор гово­
рит о нем всегда в стеле украшенном: после смерти родителей он роздал
имение и ушел от мирской жизни, «яко некий орел легкима крилома
опрятався по воздуху преходя»; он говорит «словеса медоточныя», льет
слезы «струями, источнику равными» или реке; «стреляше чистотными
стрелами, стреляюще их во мраце» (т. е. вел чистую жизнь), «яростное
стремление яко змия в себе умертвив»; против искушавших его «бесов»
он «яко от некоего каменного вержения молитвенный стрелы на ня пущая
и яко от высоты на них стреляя». Учившийся у Федора юноша был
«яко благая земля и плодоносная, приемлюще учительная семена и
в 100 плод творящии и во время плод красен добрый воистину подаяше
клас», и т. д.
Византийские и югославянские жития (в русских и югославянских
списках) и похвальные слова святым, наполненные еще большей ритори­
кой, дали материал для стилистической обработки биографий русских
святых в XV и XVI вв. Но русские книжники усвоили из югославянских
образцов главным образом «плетение словес», в меньшей степени отразив
их пренебрежение к биографическим данным и чувствительную манерность.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВЗ.

175

Традиция житий-биоурафий с их тяготением к историчности, выработанная
еще в Киевском периоде, мешала русским агиографам целиком примкнуть
к манере риторически-эмоциональных похвал, прославлений. Стремление
связать своего героя с конкретной исторической действительностью сохра­
няется у лучших представителей нового стиля в русской литературе
XV—XVI вв.

На грани житийного и исторического жанров стояли перенесенные
на Русь в начале XV в. биографии сербских «кралей»: Стефана Немани
(в монашестве Симеона), написанная его сыновьями — Стефаном и Савой,
первым сербским архиепископом; Стефана Лазаревича, сложенная Кон­
стантином Костенчским; «Жития и повести кралей Србския поморския
земли», принадлежащие архиепископу Даниилу. Все эти биографии, опи­
равшиеся на образцы поздней византийской риторики, дали фактическое
содержание для соответствующих глав русского Хронографа, а своим
цветистым стилем содействовали проникновению риторики в русскую исто­
рическую повесть. Имевшие целью прославить сербскую династию Нема­
ничей, отстаивавшую национальную независимость Сербии, эти биографии
и своим общим настроением и пышной фразеологией дали литературный
образец панегиристам нарождавшегося московского единодержавия. Серб­
ские короли в этих биографиях, которые самими авторами называются
«сладкой и любослышанной повестью», наделяются пышными эпитетами,
гиперболически изображающими их военные доблести и христианские
добродетели: Стефан Лазаревич, например, уже с детства «солнце сыи
посреде звезд совозрастных», он «громоименитый царь», на которого все
«елико к некоему солнцу взирати мняху», врагам он грозит «иже гром
нареченный, якоже некоею молнийною стрелою». Сравнивая его с пред­
ками, носившими имя Стефан, автор называет его «тезоименитой тезоименитныим тезоименитнейший». В бою он рисует его и его воинов библей­
скими красками: «тако женяаше един тысящю, и два двигнета тмы»,
«окрововляше десницу свою в мести крови враг своих...» Незадолго до
смерти Стефана начались странные знамения: «с небесе яко искры»
падали в город, «вихрь воздвигся» и сорвал верх церкви, разрушил
много зданий. В момент его смерти раздался «гром страшен, яко же
николи же таков слышахом, и тма бысть велиа по всей стране той».
Биография заканчивается похвалой в стиле церковного акафиста. Состав­
ленный в Сербии «Цароставник» или «Родослов»,— генеалогический
сборник, обобщивший жития царей и архиепископов сербских, послужил
еще в XVI в. образцом составителю Степенной книги, применившему
торжественный стиль для жизнеописаний московских князей и митропо­
литов «всея Руси».
★

В развитии русского исторического повествования сыграли немало­
важную роль переведенные на славянском Юге и перенесенные в XV в.
на Русь византийские хроники Иоанна Зонары и Константина Манассии.
Хроника Иоанна Зонары переведена в эпоху оживления интереса
югославянских книжников к византийской литературе. Иоанн Зонара —
начальник императорской канцелярии, потом монах, автор ряда житий,
составил свою Всемирную хронику по разнообразным источникам, начиная
с Библии и Иудейских древностей Иосифа Флавия и кончая античными


176

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

историками и биографами — Геродотом, Ксенофонтом, Плутархом, Дионом
Кассием и др. Для византийской истории он брал материал из наиболее
популярных хронистов — Георгия Амартола и его продолжателя, Ники­
фора, Симеона Логофета, Кедрина и др. Хроника Зонары известна и
в сокращении, под именем «Паралипоменон Зонары». Рассказ Зонары,
обнимающий события от сотворения мира до смерти императора Алексея I
(1118), чужд витиеватости и многословия. Простая, ясная и богатая
фактическим материалом хроника Зонары и в полном и в сокращенном
виде была довольно распространена в югославянских списках, которые
занесены были в XV в. и на Русь. Небольшое количество вставок из
Паралипоменона Зонары есть в старшей редакции русского Хронографа.
Осторожный повествователь, Зонара исключал из своего рассказа явно
сказочные подробности (например, в истории Александра Македонского)
и, как монах, много места отвел изложению событий церковной истории,
особенно борьбе с ересями.
Гораздо большее влияние на развитие стиля русского исторического
повествования имела другая византийская хроника, переведенная в Бол­
гарии в XIV в., — это хроника Константина Манассии («Премудраго
Манассии и летописца събрание летно, от създания миру начинающее и
текуще до самого царства кир Никифора Вотаниота», т. е. до 1081 г.),
составленная около 1144 г. Эта хроника дает образец украшенной исто­
рической беллетристики, которая развилась в Византии на основе поздних
античных произведений, отмеченных любовью к словесному витийству.
Своим мировоззрением Манассия не отличается от предшествующих визан­
тийских хронистов. Его идеал попрежнему типично средневековый: тео­
кратическое государство, поддерживающее своим авторитетом церковь.
Оттого в его изложении так много места занимает церковная история, и
отношение к церковным делам византийских императоров служит для
Манассии критерием оценки их деятельности. Изысканная лексика визан­
тийских стихов, которыми писал Манассия, была не всегда вразумительно
передана в вычурном болгарском переводе, однако характерный украшен­
ный стиль хроники чувствуется и в этом переводе. Болгарский переводчик
добавил к тексту Манассии ряд сведений по истории Болгарии. На сла­
вянском Юге в хронику была вставлена «притча о кралех» — новая редак­
ция повести о взятии Трои, заменившая в русской литературе краткий
рассказ об этом событии Иоанна Малалы.
Русских списков хроники Манассии неизвестно, но югославянские
дошли до Руси уже в начале XV в., когда составлялся русский Хроно­
граф, в качестве главного своего источника для изложения истории Рима
и Византии использовавший именно Манассию.
В хронике Манассии немало интересных бытовых рассказов, рисую­
щих жизнь византийского двора, преданий об основании городов, легенд
о чудесах. С особым подъемом описана борьба с ересями, главным обра­
зом с иконоборцами. Постоянно даются характеристики главных действую­
щих лиц, причем Манассия не жалеет для них ни хвалебных, ни бранных
эпитетов. Вся хроника насыщена метафорами, символами, гиперболической
риторикой. Особую приподнятость этому стилю придает обилие сложных
слов, воспроизводящих лексику греческого оригинала: доброратный, мно­
гопобедный воевода, многомужъная рать, лвояростен царь, толстотрапез­
ная гостьба, многоблагодарственная, человекоубийственный змий, зверопрогонитель, любодаровны, тигропардус и т. п.
Пышные характеристики рисуют героев чаще либо образцами все­
возможных добродетелей, либо злодеями. Например, Траян — «муж вой-


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

177

ничен победоносец, терпелив и благосерд, добль и храбр»; Филипик «муж
добр и благодерзостен и храбр, богатьством кипящь, разумом и победами
сияющь»; Ираклий «воиничен и силен, лвояростен воин, дерзорук и
крепкорук». Максим (пострадавший от еретиков) «добропобедный, труба
златокованная, Нил златоструйный православия», и т. д.
Подбором отрицательных качеств характеризуются враги государства
и особенно церкви: Фока «бяше бо нравы убийца, сластолюбив, свире­
пообразен, пианица скорогневлив, кровопийца, яко тяжкоумный лев плоти
снедати погубляемых человек и кровь пити сладчайши поста вменяше».
Никифор «бе злонравен и человекоубийца, раб злату, златолюбець, лют,
худословь, ... имеаше убо злато на устнах, а вола на языце, злато на
трапезе его, злато во сне продаяше и убо человеком сетовен и уныл
явлшеся; аще ли же кто злато приносяше, тогда убо весело око показавааше и сетованиа мгла не бе на лици его...»
Воинская фразеология Манассии богата метафорами, картины битв
грандиозны — кровь струится потоками, трупы покрывают землю, оружие
блещет: «кровию наполнена сотворив Ливиискаа поля и всеко кровию
оброщено оружие показав и варварскими мертвецы земя прикрыв»; «струя
речныя в кровь преложишася и бысть кровию очервлен доброводный
Истр, сииречь Дунав»; «исторг меч и земя сих телесы ако снопием
прикрыв и стекшими кровми езера составль»; «и пожат меч толикое мно­
жество и покры лице земное трупием и поля кровию очервлена, снедь
певком парящим и зверем...» Образ битвы — жатвы нередок у Манассии:
«виде убо тогда и Персида от Византиа мечь и жателный весь режющий
серп простираем... омываху же ся мечеве гречестии и мужие пожинахуся,
яко класи», тела убитых «яко снопие», меч «жнет»... Силу войска образно
рисует блеск его оружия: «облиставааху копиа, сиааху же шлемове и
щитове зореахуся и воздух облиставаашеся сулицами», «от блещаниа
копиа бежаша Сирияне»; гиперболизм характерен для воинских картин:
полки «яко морскыи песок», воины «огнь в бранех дыхающи», Велизарий
один «буяго народа съсече полк...» Обычный символ завоевания—напоить
коней из вражеской реки: «Гречестии же коне напоишася вод ефратскыих» (ср. в Слове о полку Игореве: «испити шеломом Дону»).
Жестокость людская чаще всего метафорически изображается срав­
нениями со звериной: например, царь «на всяко зло готов», «подвижеся
в себе зверовидне, егоже ни тигропардус, ни лев рыкающий, ни медведь
сверепосердый, ни змий суровоядець не бы совещал на изчадиа своя»,
и т. Д.
Излюбленный образ у Манассии, рисующий бурную жизнь госу­
дарства во время междоусобных войн, церковных гонений, — бурная
погода: «Угасоша светлости тогда светоносьцу солнцу, сомжариси вежда
светопитателная зеница луна, мрак же распростерт бе глубок на многы
дни и стихиа бо сами о беде плакаху, о страсти, милуема со усердием и
от бездушных». Церковная борьба Фотия и Варды против патриарха
Игнатия: «кесарь бо дохну яко север, велми шюмящь, и яко вечерник
сверепый, и яко злодыхающий западник, и волны восташа тяжкыа и
буря». Жизнь — «море», которое бывает во время войн «многомутным»;
в спокойные периоды царь, как корабль, «ветры ношашеся частыми и
тиходыхающими». Эти образы — моря, корабля, бурной или тихой
погоды — постоянно соединяются в общую картину: царица Евдокия
«добре плаваше в мори житейстем, ясными и тихими ветры носима, но
напрасно дохну яко буря вражда и стрясе ладию, яко лист».
Манассия прерывает часто свой рассказ патетическими восклица12 История русской литературы, т. II


178

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

ниями, выражающими то горесть, то негодование: «О смерти всех не
щадящи! Како камень прикры такова мужа (царя Иустина)! О бездна,
иже и добра естестьва не милуеши, но вкупе всех полагавши во гробе
погребены». «О зависти, зверю лютый, разбойниче гонителю, скорпие
многожалная, тигру человекоснедный, былка смертная! И доколе, злодею,
житие смущаещи?».
В этих негодующих восклицаниях нередко видна нравоучительная
тенденция. Не раз, например, Манассия осуждает таким приемом корысто­
любие: «О злато, гонителю и мучителю прегордый, градовом разорителю!
О злато, умягчаеши жестокаго, а мягкаго ожесточавши, язык отверзавши
безгласному, а глаголивому затыкавши уста, блещанием своим в желание
улавляеши сердца, яко и камение мягко твориши! Кто от пресильныа
твоеа крепости можеть избежати?».
Среди добавлений, сделанных болгарским переводчиком в хронике
Манассии, есть стилистическая формула, приравнивающая Тернов, столицу
Болгарии, к Царьграду: «И сия убо приключишася старому Риму [т. е.
Риму Августа], наш же новый Царьград доит [питается] и растит, кре­
пится и омлажается; буди же и ему до конца рости». Эта формула имела
значение для русской литературы, когда готовилось признание Москвы
заместительницей завоеванного турками второго Рима — Константинополя.
Хроника Манассии не только познакомила с новым украшенным
стилем исторического повествования, но и усилила значительно новелли­
стический элемент в нем. Отдельные эпизоды из византийской истории
в хронике Манассии приобретают форму законченных самостоятельных
рассказов, в которых описание реальной действительности сплетается
с сказочно-легендарными мотивами. Жанром этих новелл воспользовались
некоторые авторы начала XVII в. при изображении «смуты» в Москов­
ском государстве.
★

Югославянские литературы XIII—XIV вв. не только перенесли на
Русь последний расцвет византийской образованности, но передали и не­
которые отголоски романской культуры, влияние которой перекрещивалось
с византийским на Далматинском побережье.
В составе хроники Манассии русская литература получила новый
вариант повести о взятии Трои — «Повесть о извествованыих вещей, еже
о кралех причя и о рожених и пребываних», быстро вытеснившую рас­
сказ об этом событии хроники Иоанна Малалы. Представляя собой
средневековую обработку тех же материалов, что и рассказ Малалы,
«притча о кралех» изменила самый характер повествования, и этим объяс­
няется привлечение ею нового источника — главным образом мифологи­
ческих поэм Овидия. Античные предания о Троянской эпопее в «притче
о кралех» оформились в духе средневековой рыцарской поэзии, с характер­
ными для нее мотивами рыцарской куртуазии.
В отличие от Малалы, автор «притчи о кралех» излагает события
без всяких попыток критически отнестись к рассказам о них. Сказочная
фантастика мифологических преданий о богах, участвовавших в разверты­
вании событий, вещие сны троянцев, предсказания перемежаются с дело­
витыми описаниями сражений, споров, переговоров в обоих воюющих
лагерях. Народную сказку должны были напоминать читателям такие,
например, эпизоды, как трогательный рассказ о рождении и детстве
Париса. Испуганные вещим сном, истолкованным как предсказание, что от
Париса погибнет Троя, Приам и Гекуба решают убить ребенка. Но мать,


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

179

«виде его лепа и красна добре», пожалела и приказала унести ребенка
подальше от Трои. Здесь подобрал его пастух, и Парис рос вместе с его
сыном, поражая уже в юности своей силой: «добрых витезей» он «премогаше во всякой игре».
По вероятной догадке акад. А. Н. Веселовского, 1 «притча о кралех»
внесла в славянскую среду свою долю «сведений о чуждом ей обиходе
рыцарства и его особом нравственном кодексе». Средневековый рыцарский
быт подсказал автору «притчи» описание придворной жизни у царей
Пелея и Менелая: «добрии витези играху на фарижех [конях], а добрии
госпожде грядяху во овощьник [сад]»; «Елена царица поведе девици хоро
играти [танцовать хоро]»; как средневековая дама, Елена грамотна, тогда
как Менелай не умеет прочитать написанное «на убрусе». Парис просит
Менелая принять его на службу не «злата ради или сребра ни на ином
добытце, но да виде, коя есть честь на твоем дворе или коя доволна
чести двора царства ти». «Игры на фарижех», щит, «на коем бе писано
образ пространного света, солнце и месяць и звезды и буря», «белый
фариж», на которого Ахилл, переодетый женщиной, чтобы не итти на
войну, смотрит, как «сокол на птицу»; горделивый ответ Приама Ахиллу:
«от млада того несть сотворил, да спяща витезя погублю», — все это
напоминает внешний обиход рыцарства. Понятия «honneur» и «courtoisie»
передаются в повести о Трое словами «честь, почтение в дворе, дворщина»; «дворбой» и «службой» называются здесь отношения между
витязем и царем, ко двору которого он является. Отголосок культа любви
к «доброй госпожде» — «belle dame» слышен в рассказе о пребывании
Париса при дворе Менелая, в речах Париса и Елены. Пораженный кра­
сотой Елены, Парис с первой встречи настойчиво повторяет ей о своей
любви, притом делает это в изысканной куртуазной форме: он пишет «на
всяк день» «червленемь вином на белом убрусе»: «Елено царице, люби
мя, да тя люблю». Он уверяет Елену, что она одна «оброк» ему за
«службу» у Менелая; троянские витязи богаче «греческой державы», и
не за «злато и бисер» служит Парис: «готов есмь прияти муки, нежели
долго мучим буду по твоей лепоте». Туманно звучащий в славянском
переводе ответ Елены выражает мысль, что ей понятно поведение витязя,
который, видя такую красоту, не может ее не полюбить.
Но рыцарское понятие о любви не выдержано в «притче» , до конца.
Устойчивое средневековое христианское представление о том, что все зло
в мире от женщины, берет верх, и Троянская притча заставляет Елену
умереть насильственной смертью в наказание за причиненное ею зло:
Менелай, в предупреждение нового зла — «да ин никто тебе не превари,
ни прелстит», «повеле обема со Александром главы усекнути, и тако
скончася». Вся притча заканчивается нравоучением в духе средневековой
христианской морали: «Тако бог смиряет возносящихся и семя нечестивых
потребит».
Не уделяя внимания описанию наружности своих героев, автор
«притчи о кралех» намечает, хотя еще и слабо, отдельные их характери­
стики. Так, он подчеркивает хитрость Улисса и Ахилла (первый притво­
рился «бесным», второй переоделся женщиной, чтобы не итти на войну
с Троей), доверчивость Менелая (оставляющего Елену наедине с Пари­
сом), доброту Приама, который «тешит тихими беседами» испуганную
вещим сном Евтропию (Андромаху), его честность, возмущенную ковар­
ством «Еленуша», убившего не в бою Ахилла, и т. д.
1 Из истории романа и повести. Вып. 2, СПб., 1888, стр. 3.

12*


180

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

Введенная в процессе использования хроники Манассии в русский
Хронограф, «притча о кралех» в русских списках то сокращалась, то
пополнялась из других источников, усиливавших в ней «историчность»,
и одновременно приспособляла к привычным русским понятиям новую
терминологию «притчи»: витязи приравнивались в русских текстах
к «детям боярским», «добрые госпожди» — к «женам и болярыням»,
«крали» стали царями, Феб — «гусельником» и т. д.
Спорный вопрос о том, с греческого или латинского языка переве­
дена была «притча о кралех», должен быть решен в пользу западного —
латинского или романского оригинала. За это говорят не только формы
собственных имен с характерной передачей латинского их окончания us
через уш (Менелауш, Приамуш, Ацилеуш, Венуш и т. д.), но и элементы
рыцарственности, отмеченные в содержании «притчи». В югославянской
оболочке «притча о кралех», возникшая скорее всего на Далматинском
побережье, передала на Русь некоторые черты западного быта.

В том же районе скрещения византийской и романской культуры —
на Далматинском побережье — возникла и новая версия истории Алек­
сандра Македонского, которой, по месту ее происхождения, усвоено ис­
следователями название сербской Александрии и которая стала известной
на Руси в XV в. Сербская Александрия, основанная, главным образом, на
иудейско-христианской редакции Александрии псевдо-Каллисфена (см. т. I,
стр. 135), заметно испытала влияние какого-то романского, возможно,
итальянского пересказа истории Александра Македонского.
Сохранив большинство эпизодов повести псевдо-Каллисфена, серб­
ская Александрия приблизила ее к средневековым романам, уделив
гораздо большее внимание изображению отношений Александра и Ро­
ксаны, лирическим речам и письмам, носящим иногда сентиментальный
характер. Особенно отчетливо новое отношение к старому сюжету видно
в самом понимании личности Александра Македонского. Александр' христианизовался и при этом превратился в царя-философа.
Библейско-христианские идеи, проникающие сербскую Александрию,
сказываются прежде всего в той роли, какую играет в ней пророк Иере­
мия, в частых ссылках на Соломона, в упоминании бога-Саваофа, кото­
рого признает не только Александр, но даже Нектанеб. Иеремия, напри­
мер, указывает в Иерусалиме евреям на Александра, как на грядущего
освободителя их от ига персов; во сне он является Александру и побуж­
дает его: «иди в Иерусалим и, ту поклонився великому богу Саваофу, на
Дариа иди и, сего победив, персом господин наречешися». Перед битвой
с Дарием Иеремия является во сне Александру и ободряет его; в Вави­
лоне он во сне пространной речью готовит Александра к близкой смерти.
Александр исповедует веру в единого бога, которому он поклонился
в Иерусалиме.
Задавшись целью показать Александра сознательно отвергающим
многобожие, автор сербской Александрии увлекся, и в его изображении
пророк Иеремия, а затем и сам Александр дают христианскую формули­
ровку учения о воскресении мертвых, о «страшном суде» и загробной
жизни. Царь-победитель, Александр теперь постоянно напоминает окру­
жающим, что все его победы — дело «помощи божьей». Он молится перед
началом битв, а в письмах не раз титулует себя: «над цари царь божьим
промыслом, а не своим храброванием».


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

181

Чем шире распространяется власть Александра над народами Во­
стока, тем чаще в его речах звучит разочарование, сознание суетности
земного могущества, славы, богатства. Перед смертью Александр наиболее
четко выражает эти настроения: «Суетная человеческая! Каков мал
являшеся, а вскоре погибаеши... несть на земли радости, иже не прило­
жится на жалость. В малех аз на земли явихся, а вскоре погибе и паки
в землю отхожу...»
Сербская Александрия носит назидательный характер. Он выра­
жается в изобилии сентенций, которыми украшены речи Дария, Пора и
особенно самого Александра. Не военная доблесть, мужество и админи­
стративные таланты Александра выдвигает на первый план сербская
Александрия, а его философскую мудрость. Этот образ царя-философа,
сложившийся уже у классических авторов — Плутарха, Цицерона, Вале­
рия Максима и др., перешел в сочинения старших христианских отцов
церкви — Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста,—
которые приводили примеры его мудрости, справедливости, воздержания
и милосердия, цитировали его изречения и вместе с тем подчеркивали,
что и такой добродетельный царь погиб от случайной смерти. Эти изре­
чения Александра переходили в сборники апофтегмат, распространенные
в средние века, и из них, видимо, были заимствованы и составителем
сербской Александрии.
Особенно изобилует мудрыми речами Александра предпоследняя
глава сербской Александрии. Александр, в присутствии Аристотеля, дает
мудрые ответы на вопросы Аристотеля и своих вельмож, произносит суд
по тому или иному поводу. Например, видя старика, который выкрасил
бороду, Александр замечает ему, что краской он не может укрепить себя,
иначе лучше было бы «колене ногу своею вапсати, да укрепиться», и сове­
тует ему не краситься, так как, «мня себе млада, в старости напрасно
умреши».
Новым в сербской Александрии, по сравнению с рассказом псевдоКаллисфена, был интерес к романическим эпизодам, лиризм в изображе­
нии интимных настроений самого Александра и его окружающих, осо­
бенно Роксаны и Олимпиады.
Трогательная сцена у одра умирающего Дария показывала чита­
телю, как Александр, пораженный красотой Роксаны, «всеусердною
любовию» полюбил ее с первого взгляда. На глазах умирающего отца
он, «с престола встав и Роксану за руку приим,... сладко целовав и на
престоле возле себя посадих, и венец з главы своея взем, на Роксану на
главу ее возложих, и перстен с руки ея снем, на руку свою возложих, и
рече: Дарий, виждь, до живота моего Роксана царствовати имать».
Автор изобразил в дальнейшем психологический перелом, который про­
изошел в Александре, когда он «женскою мыслию устрелен бысть», т. е.
полюбил Роксану. Соединяя в письме к матери рассказ о победе над
Дарием с интимными признаниями, Александр писал Олимпиаде, что
Дарий «вместо дара дщерь свою приведе» к нему, «аз же безмерную
красоту лица ея видев, в жену себе приях». И вот, продолжает Але­
ксандр, «отнеле же женская любовь сердце мое не объяла бяше, никако
же ми мысль не найде о вас о домашних», теперь же «нача о мирских
мыслити».
Гордый и заносчивый Дарий показан нежно любящим отцом, перед
смертью скорбящим о судьбе своей дочери: когда привели Роксану, он
«преможе душею и поболев сердцем и много умилився и рече: ...О душе
и сердце, милый свете очию моею и вселюбезная душе моя! се мужа


182

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

ненадеянна от Македония приведох ти, не моим хотением, но божиим
изволением... не тако бо напрасно аз хотех брак сотворити, яко же при*
лучися быти. Веи подсолнечьнии царии и князии на веселость брака того
призвати хотех и много веселия сотворити хотех. Ныне же вместо брака
крови много пролиях... Приими, Александре, всеродную мою и любезную
красоту, приими, Александре, прекрасный и милый свете очию моею,
единородную дщерь мою Роксану, яко же в радости и благодати велицеи
родих тя> ныне же з жалостию оставляю тя...»
Лиричен образ Роксаны, «паче всех жен земских краснейши, не
токмо бо лепотою своею, но красотою и душевною добродетелию».
У гроба умершего Александра она изливается в жалобах, напоминавших
русскому читателю причети княгинь в княжеских житиях: «Александре,
всего света царю, остави мя в чюжих землях, сам яко солнце за землю
заиде! Земля и солнце, горы и холмы, море и красныя польныя древы,
плачете ныне со мною, источите источники слез, наполните озера, горы
напоите виталийския, ядовитыя мне те горы! И то рекше, нож Але­
ксандра взя и убодеся, налегши на Александра умре».
Сербская Александрия, значительно усилившая психологический и
нравоучительный элемент повествования, украсившая историю завоеваний
Александра риторическими описаниями, чувствительными сценами, лириз­
мом, — с XV в. вытеснила по преимуществу исторический (в средневеко­
вом понимании историзма) рассказ хронографической Александрии.
В облике мудреца-философа Александр Македонский перешел с XVII в.
в русские переводы анекдотов (фацеций) и апофтегмат.

На ряду с произведениями, специфичными для балканского Воз­
рождения, в русскую литературу в XIV—XV вв. были перенесены в но­
вом орфографическом, графическом и языковом оформлении
переводы,
продолжавшие старую литературную традицию и не наделенные своеоб­
разием умственных и художественных интересов времени национального
расцвета югославянских государств.
В числе югославянских текстов, с XV в. обогативших запас дидак­
тической повествовательной литературы на Руси, была повесть «Стефанит
и Ихнилат», старший русский список которой датируется 1478 г. Эта
повесть в конечном итоге относится к циклу индийских повестей и басен
первых веков нашей эры, обязанных своим происхождением буддизму.
Буддийская окраска сглаживалась уже в индийских переработках этой
повести. Версия VI в., представленная сборником «Панчатантра» («Пяти­
книжие»), легла в основу всех европейских редакций через посредство
арабского перевода.
С этогр арабского перевода, озаглавленного «Калила ва Димча»
(«Увенчанный и Следящий»), около 1080 г. был сделан, по поручению
византийского императора Алексея Комнена, магистром Симеоном Сифом
греческий перевод, история которого продолжается в югославянских и
русских текстах повести, получившей при переводе греческое название
«Стефанит (Увенчанный) и Ихнилат (Следящий)». Композиция повести —
типично восточная: рамкой служит беседа царя с философом, во время
которой на вопросы царя философ отвечает притчами. В этих притчах
герои, в свою очередь, доказывая друг перед другом свою правоту, тоже
аргументируют притчами, обмениваются нравоучительными изречениями,
в которых и содержится идея всей повести.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

183

Стефанит и Ихнилат — герои первой, большей части повести, раз­
вивающей ответ философа на вопрос царя: «как лстивый муж и лукавый,
еже посреди неких любовь и дружбу составит, и лестию дружбу их
растлеваеть». У царя Льва есть двое вельмож — Стефанит, осторожный,
который советует не вмешиваться в царские дела и учит «доволну быти
о своей степени», и Ихнилат, честолюбивый, лукавый и льстивый, кото­
рый мечтает «от нижных на вышняя взыти». Царь Лев — «вознослив и
горд и мудростию скуден». Повесть иллюстрирует мысль о том, сколько
зла могут причинить «льстивые и лукавые» советники царя. Схема не­
сложна: Ихнилат приближает к царю тельца, но, заметив, что сн стал
царским любимцем, клевещет на него и добивается его казни. Обман
вскрывается, и Ихнилат после долгого заключения в темнице также
казнен. Вторая часть повести — продолжение беседы царя с философом
после казни Ихнилата и смерти Стефанита. Этот сюжет подан так, что
он с помощью притч выясняет ряд вопросов, интересовавших и русское
общество, особенно в XV—XVI вв.: об отношении царя к подданным,
о его обязанностях к ним, о роли царских советников, о праведном цар­
ском суде и т. д.
В притче «о вороне, мыши, серне и черепахе» идеал царя, пекуще­
гося о своих подданных, представлен в образе «болшего» голубя, который
отказывается быть освобожденным из сетей, пока мышь не освободит
оттуда и влетевших за ним в сеть младших: «дал ми есть, бог область
над теми голуби всеми и достоит ми, яко да промышляю о них... лучше
бо ми есть, да аз во узах сих буду, они же да свободятся, нежели аз
един свободен буду о сих». Царь должен быть справедлив: «не хощет
бо царь наш без суда муки навести», «праведный царь не по клеветам
мучит, но оболгания ради томит, да истинну испытует». Царь, который
обвиняет по навету клеветников, «а не истинным судом и правдою, себе
паки безчестие влагает, и зело велик срам и ненависть от людей велия
будет того срамота». Царю необходимо быть очень осторожным в выборе
советников: имеющий лукавых и лживых советников царь «подобен есть
воде чистей и красней, исполненей внутрь ядовитых гадов, к ней же
воде животное не смеет приближитися, аще и зело безводием опаляем
кто». Такие советники губят царя, к нему не пойдут на службу честные
люди. «Подобает убо князем разсмотряти сущих под ним воевод же и
воин... не множеством бо владелец царие и князи исправляют начинания
своя, сиречь со враги противление, но изрядным советом; достоит
убо владыкам не презирати менших, иже под ними, и малый бо
не мал, егда в великих ползует». В условиях жизни Московского госу­
дарства XV в., когда на смену именитому боярству московские великие
князья стали выдвигать служилых людей из мелких землевладельцев,
актуально звучали слова повести: «подобает убо властелину не точию доброродныя явленно почитати, но достойно и словесныя мужи добре есть
почтити, и не точию о своих делех своими люди доволну быти, но изда­
леча призывати».
Осторожность следует соблюдать царю, вверяя свои тайны: нельзя
доверять тем, кому «когда презрение сотворил или ему же богатство и
славу отъял или несыту мужу и лукаву». Интересны практические советы
царю: где можно, кончать дело миром, а не «устремлятися на брань»;
помнить, что «не бывает бо победа силою и мочью, но лестною мудростию
и разумом и добрым советом», что «великоумных мужей многн бо от
сильных немощными победишася». Последний совет напоминает царю, как
осторожно надо относиться к советам приближенных. Ихнилат раскрывает


184

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

тактику лукавых советников: «егда приближуся цареви, разумею обычай
его и нравы, и угожду ему хитростию во всем... мудрый бо муж и разум­
ный может истинну приложити и лжу составити». И царь должен пом­
нить, что «хитростию и разумен лутчи есть побеждати нежели противлениемь». В политике московских великих князей, уже начиная с Ивана
Калиты, эта «мудрость» практически осуществлялась, наиболее ярке вы­
разившись в деятельности Ивана III. Неудивительно, что повесть «Сте­
фанит и Ихнилат» вызывала в правящих кругах живой интерес.
Притчи, с помощью которых доказываются все эти мудрые настав­
ления царю, представляют собой басни, где в большинстве действующие
лица—животные, птицы, изредка — люди. Эти притчи-басни, как и
нравоучительные изречения, взяты из общего запаса дидактической лите­
ратуры древнего Востока и были пополнены во время бытования повести
в христианских литературах. Отсюда ряд совпадений повести о Стефаните
и Ихнилате с другими дидактическими повестями, например, с повестью
об Акире премудром, с сборниками изречений.
Приспособляя готовый материал к новому сюжету, автор повести
подбирал изречения и притчи, иногда с противоположной тенденцией,
потому что герои его должны были выражать разные взгляды. Так,
Ихнилат, разражаясь знакомыми по Словам «о злых женах» выпадами,
доказывает, что женам «несть лепо в мужеския вещи входити», а философ
убеждает царя, что «соблюдати свое царьство» можно с помощью «муд­
рости и терпения, добрых советников и изрядной и -мудрой жены»;
хитрость и лукавство возбраняются советникам царя, но сам царь при­
знает, что с помощью их «лутчи есть побеждати, нежели противлениемь», и т. д.
Автор повести последовательно защищает не «доброродных», но
мудрых, разражаясь обвинениями по адресу тех, кто презирает «нища и
убога». Эти обвинения по тону напоминают защиту бедняка в Молении
Даниила Заточника: «аще ли кто убо нищ и убог муж, а храбр, он
храбр срящется, богатии того наричют безумна и буя. Аще ли кто кро­
ток и смерен будет, таковый немощен от богатых наричется. Аще ли благия беседы беседует, того многоглаголива и блудника именуют. Аще ли
же молчалив будет, безумен таковый нарицается».
Усвоенная русской литературой в XV в. повесть о Стефаните и
Ихнилате и в XVI в. давала ответ на злободневный вопрос о роли
царских советников, и еще в XVII в. интерес к ней был настолько жив,
что Арсений Суханов вывез из своей поездки на христианский Восток
греческий ее оригинал.
★

В дополнение к Шестодневу, переведенному еще в Киевский период,
дававшему в толковании библейской легенды о шести днях миротворения
наукообразные для своего времени сведения по астрономии, астрологии,
космографии, географии, анатомии и т. д., в конце XIV в. в русской
книжности прибавились переводы Шестоднева Севериана Гавальского и
греческой поэмы Георгия Писидийского, озаглавленной «Премудраго Геор­
гия Писида похвала к богу о сътворени всеа твари, яко възвеличишася
дела твоя господи, вся премудростию створил еси». Запись при этом
переводе (занесенная отсюда в летопись) гласит: «В лето 6893 (1385)
преведено бысть сие слово святаго и премудраго Георгиа Писида от гречскых книг на рускыи язык Дмитриемь Зографом». Отчетливые следы
среднеболгаризмов не только орфографических, но и словарных, в русских


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

185

списках поэмы не позволяют согласиться с предположением о том, что
Дмитрий Зограф был русский иконописец, который перевел поэму с гре­
ческого на русский язык. Более вероятно, что на Афоне или в одном из
царьградских монастырей, где сосредоточилась в конце XIV в. перевод­
ческая работа, перевод был сделан на среднеболгарский язык, по пору­
чению митрополита Киприана (фамилия «Зограф» была известна в
Сербии на границе Болгарии в конце XIV в., в районе, где жили преиму­
щественно болгаре). Поэтому югославянские списки поэмы Георгия Писида
неизвестны, а в русских списках вместе со сглаживанием языковых осо­
бенностей появился в заглавии и «русский язык», как язык перевода.
Еще в XVII в. в «Оглавлении книг кто их сложил» — первом библиогра­
фическом русском труде, сочинение Георгия Писида упомянуто как пере­
вод «в Словенский диалект». Поэма сохранилась в списках, начиная
с XV по XVIII в. включительно, причем наибольшее число ее текстов
падает на XVII и XVIII вв.
«Похвала к богу», переведенная буквально, страдает во многих
местах неясностью текста, для понимания которого необходим греческий
подлинник, но на ряду с этим она исправляет некоторые испорченные
чтения греческих списков. Поэма состоит из двух частей, основанных на
разном материале. Первая — богословская по преимуществу часть, рисует
величие природы, как отражение божественного разума и всемогущества.
Устройство мира, как его представляла средневековая космография, изо­
бражено в поэме блестящей картиной: на небе «светлыя звезды, яко
бисеры», на груди у неба «светлый камень един, яко огнь пущающий
в день» (солнце), у ног — «благосветлая» луна «повивает же бездну яко
в пеленах»... И все это «небесное безчислие» против божества «яко едина
бывает капля». Описав все стихии природы, автор замечает, что они
служат равно всему живущему: «безсребреного даяния» воздуха «ни бо­
гатый, ни сильный» не может «восхитить» лишнего, «всем раздаваеть
равну благодать». Смена времен года, устройство человеческих органов,
жизнь растений, животных — все подчинено мудрой творческой воле бо­
жества, которое помогает человеку бороться с диаволом, сеющим «помыш­
ления на рождение греха». Диавол делает людей блудными как «вепри»,
хищными, как волки, «опалчивыми», как осы, «гневливыми», как рыси
и т. д., но силой божества человек борется со своими страстями. Эта
часть заключается риторическим «благодарением к богу». Вторая часть
поэмы, содержащая сведения о природе из сочинений античных авторов —
Аристотеля, Элиана, Плутарха, Плиния (может быть через выборку из
них) дает в форме риторических вопросов отрывочные сведения о расте­
ниях, зверях, птицах, рыбах, драгоценных камнях. Цель этого описания —
доказать всемогущество и мудрость создавшего мир божества. В этой
части встречаются обычные в Физиологах символические толкования:
феникс — символ воскресения, как и ласточка, умирающая зимой, и шел­
ковичный червь. Из своих источников автор поэмы сумел выбрать инте­
ресные наблюдения над жизнью животных. Он отмечает проявления
инстинкта у животных: так, раненый «ядом стрелным» козел, не зная
«уставы Ипократовы», ест траву диктамон, ястреб исцеляет свой недуг
без «Галина» (Галена) «горьколистным фридаком» и т. д. Остроумно
замечает автор, как «большая животныа роды» от «мнимых малых
досады приемлют»: «всякый конь батога боится, остна же бегает вол
устрашен, нас же комар худыи развращаеть кусая, припевая разбуждаеть
многажды...»
Поэма Георгия Писидийского благодаря темному переводу не сразу


186

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

была оценена русскими читателями. Но в XVI в. она включается в ЧетьиМинеи Макария, а в XVII в. сведения из нее переходят в Азбуковники,
в сборники типа Физиолога. Картинность изложения (например, описа­
ние бурного моря: «Кто море видя, безчиние творяще, не весть его, яко
раба бежаща, бегающа вне, а держима внутре, или многажды разгоревша
студеным разгорением и бесчинными течения волнами, всего себе, яко
бесящиася блудница, к земле прибивается ярящися, лютится убо и расширяеть уста, и много вопиеть и пену точить... но в своясе просте востекаеть, яко рабыня за власы держима...»), наблюдения над редкими явле­
ниями природы пробуждали любознательность и желание найти ответ на
риторические вопросы автора не только в ссылке на всемогущество божие:
новые переводы естественно-исторических сочинений, сделанные в XVII в.,
пошли навстречу этому интересу.
Отчасти в связи с тем, что мистицизм, характерный для исихастов,
поддерживал интерес к демонологии, чудесным видениям, пророчествам, —
на славянском Юге в XIII—XIV вв. не только переписываются отдель­
ные легенды патериков, но в XIV в. в Болгарии из материала несколь­
ких патериков составляется новый сборник, условно называемый исследо­
вателями «Сводным патериком».
Сводный патерик, вскоре после своего составления перешедший и
в русскую книжность, вытеснил быстро старшие патерики, из материала
которых он сложился (Синайский, Скитский, Египетский, Алфавитный).
Успех этого компилятивного сборника был обусловлен умелым подбором
особо интересных рассказов, с развитым сюжетом. Среди этих рассказов,
в той или иной форме иллюстрирующих идеи аскетизма, насыщенных
иногда демонологическими мотивами, выделяются в особую группу но­
веллы светского содержания, лишь слегка окрашенные нравоучением.
К серии рассказов о женской хитрости относится, например, рассказ
о вдове купца — «краснейшей и целомудреней», которая отклонила уха­
живания друга своего покойного мужа. Она обещала выйти за него
замуж, если он • исполнит ее «заповедь»: «иди в дом свой и ничтоже
вкуси, дондеже призову тя». Три дня она заставила голодать своего
поклонника, а на четвертый пригласила его и сказала: «се трапеза и одр,
что повелевавши прежде сотворити»? Купец взмолился: «даждь ми
прежде вкусити, понеже исчезаю, ниже помысла имамь, что еси жена,
от одержащего мя глада». Вдова посоветовала ему и впредь лечиться
голодом от «всякого помысла лукава». К этому новеллистическому сюжету
добавлен механически последний эпизод: и купец и вдова уходят в мо­
настырь, чтобы избежать искушения отдаться любви. По такому типу
обработан в Сводном патерике ряд светских сюжетов, рисующих быт
византийского двора, нравы вельмож и купечества, духовенства. Именно
это разнообразие сюжетов и привлекало к Сводному патерику внимание
читателей.
★

Популярность апокрифической литературы вызывает появление
у южных славян (вероятно, в Болгарии) в XIV в. первого самостоятель­
ного, не переведенного с греческого, индекса книг ложных. Основанный на
греческой статье Анастасия Синаита, этот индекс не только повторяет
названия греческих апокрифов («неисправленных» или «скровенных»
книг), но вводит и те, которые уже были переведены на славянский
язык, хотя в греческих индексах указаний на них нет. Составитель этой
славянской статьи обнаружил знакомство с наличностью апокрифических


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА XIV И XV ВВ.

187

сочинений греческого и местного происхождения в современной литературе.
Уже в XIV в. в русском Номоканоне (Погодинского собрания, № 31)
была переписана эта статья, легшая в основу всех следующих за ней до
XVII в. списков книг ложных, к которым были добавлены впоследствии
и «истинные», т. е. рекомендуемые для чтения. Эта югославянская статья,
с некоторыми изменениями, вошла в молитвенник митрополита Киприана.
Без изменений повторил в конце XV в. ту же статью Киприана митро­
полит Зосима. Окончательная редакция этой статьи, пополненная в тече­
ние трехвекового бытования в русской письменности, была издана в Ки­
рилловой книге 1644 г.
В XIV и XV вв. статья о книгах ложных все же больше отражает
наличность апокрифов в югославянской, а не в русской литературе; но
ее резко отрицательное отношение к апокрифам — «неисправленным кни­
гам» — должно было как-то направлять внимание читателей: «иже кто
лженаписаныя и неисправленыя книгы полагаеть в церкви, акы святы, да
извержется, а книгы да сожгутся». Названия отдельных апокрифов
в этой статье сопровождаются замечаниями: «еретик писал», «на соблазн
мнозем», «басньствоваше злыи, иже не еуангелисти», «неразумным на
соблазн», «Иеремия что си изолга», «басни и кощуны», «словеса криво
складена не так, яко же о них истина лежить», «не бысть тако». Этот
список заключается общим выводом: «Еретици были исказили предания
святых апостол, пишюще на соблазн грубым ложная словеса. Ноли сбор
обыскал и ищистил и проклял».
Запрещения не мешали, однако, проникновению новых апокрифов
в русскую литературу. Разбираться в писаниях «исправленных» и «неис­
правленных» попрежнему было нелегко, и не сразу новые апокрифы по­
падали в список запретных. Так, с XIV в., видимо, становятся известны
в русских списках запрещенные статьей XIV в. «Вопросы Иоанна Феолога, еже вопроша Аврама праотца на горе Елеоньстеи», «Вопросы Вар­
фоломеевы к богородици», и не вошедшее в индекс Никодимово евангелие.
По своей дальнейшей судьбе на русской почве наиболее влиятельным из
апокрифов, распространившихся с XIV в., было Никодимово евангелие.
Старший русский список Никодимова евангелия XIV—XV в.
носит следы новгородского диалекта (мена
—и, ц—ч), но язык его
с несомненностью указывает на югославянский, вероятно, болгарский,
оригинал, а латинизмы свидетельствуют о том, что перевод сделан с ла­
тинского языка не позднее XII в., вероятно, в той западной области,
где была распространена глаголическая письменность. В этой полной ре­
дакции Никодимово евангелие соединяет рассказ о суде над Христом,
его страданиях, смерти и воскресении, с обширной повестью о схождении
его в ад, откуда он вывел души праведников Ветхого завета. В первой
части Никодимово евангелие очень близко к соответствующим рассказам
канонических евангелий, но украшает их сказочными подробностями,
рисующими общее смятение в минуту осуждения Христа и его смерти.
Так, напоминает многочисленные сказания о падении старых богов при
появлении нового (ср. сказание Афродитиана — т. I, стр. 77) эпизод,
расширивший евангельский рассказ о суде над Христом. Когда Иисуса
ввели в судилище, «бози демоньстии, стояща в палатах гемоновых,
видевше Иисуса, преклоньшася и поклонишася ему». Чудесное явление
Христа после смерти изображено в Никодимовом евангелии с бытовыми
подробностями: Иосиф Аримафейский рассказывал о том, что к нему,
заключенному в темнице, явился некто, «за руку изведе мя от места...,
и пот от главы моея излияся и сниде до ногу моею; и юхание мира приде


188

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

в ноздри мои, и сотрох пот лица моего и облобыза мя»; Иисус открылся
ему и рассказал о своем воскресении, а затем ввел через затворенные
двери Иосифа в его дом «и упокой мя на одре моем и рече ми: мир
тебе и облобыза мя», приказав 40 дней не выходить из дому. Своеобраз­
ное толкование придано в Никодимовом евангелии поведению Пилата.
Он не только уклоняется от осуждения Иисуса, предоставив иудеям
самим вынести решение, но перед римским судом показан уверовавшим
в божественность Христа. Перед казнью, к которой присудил его кесарь,
Пилат молится Христу: «приими мое покаяние и молитву и причти мя
со избранными твоими». И здесь происходит чудо — голос с неба обе­
щает: «блажат тя вси роди и отецьствия язык, яко о тобе сконцашася
пророческая речения о мне, ты же сведетель будеши в второе пришествие,
егда хощю судити живым и мертвым и двема на 10 коленома израильвыма, не исповедавшим мене, ни веровавшим имени моему». Отсеченную
голову Пилата принимает ангел. Этот рассказ о донесении Пилата
«кесарю Тиверию» и о суде над ним самим существует и как последняя
глава Никодимова евангелия, и как отдельный памятник («Возношение
послано от Пилата к Тиверию кесарю в Рим о содеянных господем
нашим Иисус Христом»), список которого имеется уже в Сильвестровском сборнике XIV в.
В полной редакции Никодимова евангелия далее следует повесть
о Христе, сошедшем в ад, будто бы записанная воскресшими сыновьями
Симеона праведного, которые были в аду, когда там появился Христос.
Эта повесть рано была использована христианской литературой и дала
материал для торжественных слов Евсевия Александрийского, Епифання
Кипрского, которые в широкой драматической форме украшенным слогом
рассказывали о встрече с Христом в аду ветхозаветных праведников.
Популярность самой темы Никодимова евангелия привлекла отдель­
ные его мотивы не только в письменную литературу, но и в устные
духовные стихи.


ГЛАВА II

Литература Московского княжества
конца XIV и XV вв.
Введение
асцвет московской литературы падает на годы княжения Дмитрия
Ивановича (1361—1389), наиболее талантливого потомка Але­
ксандра Невского. При нем молодое Московское княжество, став­
шее уже «великим», пережило ряд испытаний, из которых вышло
блестяще. Два крупнейших исторических процесса накладывают свой от­
печаток на культурное развитие Москвы этого времени: внутреннее ослаб­
ление Орды, развивавшееся параллельно усилению Москвы, и быстрый
упадок Византии. Вместе с этим ослаб и авторитет византийской церкви
и ее искусства, рост национального самосознания порождал критическое
отношение к старому культурному наследию.

Р

★

К княжению Дмитрия Донского и в особенности к концу века от­
носится новый подъем строительства в Москве. Значительную роль в нем
играл митрополит Алексей, фактический управитель государства во время
малолетства Донского, участвовавший в обстройке города новыми зда­
ниями. В 1367 г. в Москве закладывается каменный Кремль. С 1365 г.
и до конца XIV в. строится 7 каменных храмов как в самой Москве, так
и в Коломне и Серпухове. От некоторых из них сохранились нижние
части стен; таковы, например, подклет Воскресенской церкви в Коломне
(60-е годы), нижняя часть церкви Рождества в Московском Кремле (1397).
Белокаменная техника этих зданий напоминает постройки времени Калиты;
как и в Твери этого времени, храм, повидимому, ставился на высоком
подклете, предполагающем устройство лестниц к храмовым дверям. Во­
скресенская церковь в Коломне воспроизводит в основных чертах старую
схему храма дворцового типа. Особенный интерес представляет построен­
ная женой Донского, княгиней Евдокией, дворцовая церковь Рождества
с ее круглыми столбами, напоминающими старый дворцовый собор Боголюбовского замка, который, видимо, служил образцом для московской
постройки.
При всей относительности наших знаний о московской архитектуре
второй половины XIV в. мы вправе предполагать появление и здесь но­


190

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (138О-14Ь2)

вых черт. В соборе Андрониева монастыря в Москве (60-е годы XIV в.)
дана новая редакция крестовокупольного храма, в котором был выделен
возвышающийся над угловыми делениями центральный массив главы и
подводящих к ней ступенчатых закомар. Повидимому, подобный же на­
рядный ступенчатый верх из рядов кокошников имел построенный
Димитрием Донским в Коломне в 1380 г. Успенский собор. При общем
сходстве этих новых явлений с теми, которые нашли выражение в Троиц­
ком соборе Пскова 1365—1367 гг., ясно ощущается разница их характера
в вольном Пскове и великокняжеской Москве. Псковские зодчие с боль­
шей смелостью и глубиной разрушали старую схему крестовокупольного
храма. В Москве же больше дорожили его царственной представитель­
ностью, нежели художественными возможностями, найденными в зодче­
стве Пскова.
Однако новые художественные идеи в то время упирались, очевидно,
в техническую слабость московских зодчих: Коломенский собор рухнул сра­
зу же по окончании постройки (1380); Успенский собор Калиты уже через
150 лет после постройки грозил обвалом и был подперт «древии толсты­
ми»; в дворцовой церкви Рождества менее чем через 100 лет «верх падеся
некако напрасно и страшно в нощи». В памятниках начала XV в. мы
встретимся с новой высокой техникой построек и с новыми плодотвор­
ными художественными идеями, которые были порождены в XIV в.
В области московской живописи второй половины XIV в. продол­
жается деятельность византийских мастеров и их русских учеников.
В Москву привозятся и непосредственно из Византии произведения кон­
стантинопольского искусства, летопись отмечает факты привоза многочи­
сленных греческих икон. Определяющим для этого времени является имя
Феофана-грека, приехавшего на Русь в 60-х — 70-х годах и работавшего
первоначально в Новгороде; новгородские росписи и являются основным
материалом для суждения о высоком искусстве этого мастера. Конец
его работы связан с Москвой 90-х годов XIV и началом XV в., где он
расписывает дворцовую церковь Рождества (1395—1396), Архангель­
ский (1399) и Благовещенский (1405) соборы. По отзыву Епифания
Премудрого это был «преславный мудрок, зело философ хитр книги....
изограф нарочитый и живописець изящный во иконописцех, иже многи
различные множае четверодесяточисленных церквей каменных своею
подписал рукою». Феофан был, так же как и его предшествен­
ники-греки, носителем художественных традиций византийского Воз­
рождения, заостренных силой подлинно гениального мастерства и
исключительной напряженностью творческого темперамента. Епифаний
с удивлением отмечал, что Феофан, в отличие от русских мастеров, ни­
когда не заглядывал в живописные пособия, он, подобно Леонардо да
Винчи, писал свободно, легко и быстро, беседуя во время работы с при­
сутствующими. Особый интерес современников вызвали нецерковные
сюжеты его росписей, отмеченные чертами реализма; в Архангельском
соборе он написал весьма подробное изображение города; удивляло и
изображение самой Москвы в тереме князя Владимира Андреевича. По
просьбе самого Епифания, Феофан «дерзостне взем кисть и лист и написа наскоро» изображение храма цареградской Софии. Приписываемые
кисти Феофана иконы — Донской богоматери с «Успением» на ее обороте
и «Преображение» из Переяславля-Залесского, — характеризуются лири­
ческим настроением и успокоенностью, сменяющими порывистую напря­
женность новгородских фресок церкви Спаса на Ильине; художник про­
являет интерес к внутреннему миру персонажей, к драматизму сюжета,


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

191

сохраняя при этом изысканную манерность композиции и колорита.
Выше мы видели появление, на ряду с греками, многочисленных
русских мастеров живописи. В 1405 г. вместе с Феофаном, расписываю­
щим Благовещенский собор, летопись называет новые имена — Прохора
из Городца и Андрея Рублева, гениального русского живописца, имя
которого позднее становится рядом с именами прославленных византий­
ских мастеров кисти. Как сам Рублев, так и его друг и сотоварищ по
искусству Даниил Черный были чернецами Троице-Сергиевской лавры;
здесь, в этой «духовной академии» ранней Москвы, сформировалась их
богословско-созерцательная мысль, нашедшая свое отражение в их про­
изведениях, утонченных по изысканной форме и глубине философского
содержания. На сложение художественной личности Рублева повлиял не
столько его современник Феофан Грек, сколько искусство греков первой
половины XIV в., с росписями и иконами которых он мог познакомиться
в храмах Москвы.
Но едва ли не большее значение имело знакомство Рублева с вели­
кими творениями мастеров XII в. во Владимире, где Рублев и Даниил ра­
ботали по возобновлению росписи Успенского собора (1408). В росписи
Успенского собора ощущается различие художественных индивидуально­
стей обоих мастеров. Даниил Черный проявляет черты зависимости от жи­
вописного мастерства Феофана («лоно Авраамово»), Рублев, которому
принадлежат главнейшие части росписи, сочетает традиции фресок Дмит­
риевского собора с искусством византийского Возрождения, нашедшим
столь благодарную почву в Москве XIV в.
Сравнение Рублевских фресок с фрагментами росписи собора XII в.
особенно ярко выявляет новые черты, внесенные в русское искусство
гением Рублева, — это жизненность, движение и драматизм, которые,
однако, не нарушают созерцательной и вполне идеалистической общей
настроенности его религиозного искусства. Художник с замечательной
виртуозностью владеет живописными и графическими приемами, он любит
гармоническое звучание красок и тонкое построение композиции. Едва ли
не наиболее характерными являются фигуры трубящих ангелов в компо­
зиции «Страшного суда»: они имеют слегка вытянутые пропорции, изящ­
ные женственные тела грациозно изогнуты, как будто художник закрепил
мгновение только-что оконченного полета крылатых вестников. С наиболь­
шей полнотой художественный облик мастера запечатлелся в знаменитой
иконе Троицы с ее поразительной композицией по кругу и нежной красоч­
ной гаммой; фигуры ангелов проникнуты созерцательностью и отрешен­
ностью от земного, их томные глаза, как бы полузакрытые веками, тонкие
руки и изящные повороты фигур создают общее лирическое настроение
иконы. Теми же чертами характеризуется принадлежащий кисти Рублева
«Деисус» из Звенигорода; выразительность нежных лиц ангелов и
Христа с их грустно-мечтательными взглядами не уступает по силе ликам
Троицы. Характерной для искусства Рублева и его времени является и
общая трактовка человеческой фигуры — тонкой и легкой, с маленькой
головой и покатыми плечами — как бы юношеского тела, вне зависимости
от возраста изображаемого лица.
Гений Рублева был создан переломным временем в жизни русского
народа, когда русское оружие впервые нанесло сокрушительный удар по
оковам монгольского ига, когда на небывалую высоту поднялось нацио­
нальное сознание, а разбуженные общественные силы пришли в движе­
ние. Бурно растущее новое сталкивалось с отживающими старыми поряд­
ками и представлениями, утверждая новые пути национального развития.


192

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (138Э-1462)

Именно в это время Москва приступает к концентрации наиболее про­
славленных областных культовых реликвий и выдающихся произведений
искусства прошлого; среди них нужно назвать вывезенную из Владимира
знаменитую икону Владимирской Богоматери, приемы которой находят
отзвуки в живописи Рублева. Московское искусство, впитывая в себя
лучшие традиции прошлого, теряло свое местно-ограниченное содержание
и становилось постепенно русским национальным искусством. Творчество
Рублева, как и вообще искусство Московского княжества этого времени,
несет в себе еще элементы противоречивости, столкновения старых и но­
вых художественных норм. И именно в силу этого московское искусство
рубежа XIV—XV вв. может
быть с полным правом оцене­
но как важнейший исток рус­
ского национального искус­
ства.
Это в полной мере от­
носится и к архитектуре;
новые черты, которые мы от­
личали в архитектуре Мос­
квы второй половины XIV в.,
с полной ясностью выраже­
ны в памятниках начала
XV в., сохранившихся до
нашего времени. Они, так же
как и предшествующие по­
стройки, исполнены в бело­
каменной технике, совершен­
но безупречное качество ко­
торой заставляет вспомнить
высокую технику владимир­
ского зодчества XII в.
Нужно подчеркнуть, что
и в этих постройках, как и в
XIV в., вполне отчетливо
Андрей Рублев украшает храм „подписанием“. выражено стремление следоXVI — начало XVII в. (Троицк. 5/19). вать ставшим каноническими
в искусстве Московского кня­
жества традициям владимиро-суздальского зодчества. Так, в Успенском
соборе в Звенигороде (начало XV в.), построенном одним из последних
защитников старых феодальных порядков, князем Юрием звенигородским,
очевидно подражание владимирскому Дмитриевскому собору. Но на ряду
с этим в наружной отделке появляется ряд новых мотивов: колончатый
фриз заменяется лентами плоского орнамента, на углах появляется готиче­
ского характера полуколонка с заостренной гранью, орнаментация капи­
телей пилястр носит западноевропейский характер, алтарные окна очень
вытянуты. Это также указывает на участие пришлых зодчих в строитель­
стве рассматриваемого времени.
Второй памятник — собор Саввина монастыря (до 1404 г.)—впер­
вые ясно обнаруживает новые черты, связанные с переработкой и крити­
ческим переосмыслением завещанных прошлым традиций. При наличии
некоторых общих черт с звенигородским Успенским собором, Саввинский
собор дает иное понимание внутреннего пространства и композиции масс
здания. Внутри исчезают типичные для старого феодального храма хоры,


18. Феофан Грек (?), «Преображение
(конец XIV века).


19. Андрей Рублев. «Троица»,
начало XV в. (Гос. Третьяковская галлерея).


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

193

заметно стремление зодчих преодолеть дифференцированность простран­
ства — столбы расставлены широко, барабан купола выдвинут кверху на
ступенчато повышенных арках. Ту же тенденцию мы наблюдаем в твер­
ской архитектуре этого времени, однако в отличие от Твери, московские
зодчие решительнее используют изменение внутренней конструкции для
оригинального оформления верха здания. Достаточно ясное представление
о нем дает кадило 1405 г., воспроизводящее этот храм.
Новые принципы композиции культового здания нашли дальнейшее
развитие в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры (1422—1423);
этот замечательный памятник свидетельствует о том, что именно внеш­
ность, эффектная композиция масс здания привлекает особое внимание
зодчих и заказчиков; для нее изменяется и характер плана здания, и
членение его фасадов; последнее уже не выражает конструктивного скелета
здания, но продиктовано декоративной связью с пирамидальным ступен­
чато-позакомарным верхом здания. Однако эти новые художественные
приемы московских зодчих, противоречащие старому типу крестовокуполь­
ного культового здания, внутри которого они развиваются, имеют более
сдержанный характер, чем в псковском Троицком соборе XIV в. Москов­
ское искусство и теперь продолжает дорожить торжественной статич­
ностью крестовокупольного собора, и ступенчатый верх названных памят­
ников не столько создает динамику их масс, сколько сообщает храму
черты праздничной нарядности. В этом сказывается и прочность влади­
мирской традиции в искусстве Москвы. Тем не менее эти новые приемы
приведут в дальнейшем зодчество XV—XVI вв. к решительному разрыву
с византийской архитектурной традицией.

1. Летописание
С конца XIV в. московское летописание вступает в новую фазу
своего существования. Начиная с 1392 г., последовательно одиц за
другим возникают летописные своды, с характерной для каждого редак­
тора политической тенденцией, которая окрашивает изображение истори­
ческих фактов.
Старший московский свод 1392 г. восстанавливается прежде всего
на основании древнейшего списка московской летописи — утраченного
Троицкого списка, из которого уцелело много выписок в «Истории» Ка­
рамзина; есть и параллельный к ним текст в более поздних списках
(Симеоновской летописи, Рогожского летописца и Воскресенской лето­
писи). Поэтому Троицкая летопись, вообще говоря, восстановима. Закан­
чиваясь под 1409 г. повестью об Едигее, начинаясь же, подобно другим
старшим спискам русской летописи, Повестью временных лет, Троицкая
летопись в заключительной своей части . изобиловала собственно москов­
скими и современными летописцу известиями, а, кроме того, содержала
ряд прямых и косвенных указаний на другой московский свод, более
старший, легший в ее основу. «Разгни книгу, Летописец великий Русьский», читалось в Троицкой под 1393 г., «и прочти от великого Ярослава
и до сего князя нынешнего». Ссылки в летописях на непосредственный
источник данного свода вообще не редкость. Есть поэтому все основания
подразумевать и под «Летописцем великим Русьским» прямой источник
Троицкой, оканчивавшийся где-то раньше 1393 г. Сличение Троицкой
летописи с близким к ней текстом Симеоновской и Рогожской обнаружи­
вает, что этот источник, т. е. предшествующий Московский свод, закан­
чивался 1392 г., а вся совокупность входивших в этот свод статей пока13 История русской литературы, т. II.


194

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

зывает его зависимость от редакторской инициативы митрополита Кип­
риана.
У этого свода есть одна разительная особенность. Будучи бесспорно
московским по месту написания и преобладающему в нем материалу, он
не только содержит ряд известий тверских, суздальско-нижегородских,
литовских, но сплошь и рядом даже и точки зрения придерживается не
московской, а скорее тверской или даже литовской.
Поиски политического равновесия в своде 1392 г. Москвой и Тверью
не ограничивались. Они явно распространялись и на Литву. Опублико­
ванная в свое время И. И. Срезневским запись на книге Поучений Ефре­
ма Сирина, сделанная в Переяславльском монастыре в 1378 г. дьяком
Алексейкою,—о набеге на Нижний-Новгород царевича Арапши, — в
свод 1392 г. попала не только с чисто-повествовательными распростране­
ниями, повидимому, рязанского происхождения, но и с любопытным до­
бавлением литовского известия о смерти Ольгерда. Разгром русских кня­
зей на Пьяне представлен был автором-рязанцем повести как прямое след­
ствие учиненного там этими князьями пьянства. В укор и назидание этим
пьяным русским князьям, редактор московского свода добавил в соседнем
известии об Ольгерде литовском: «Во всей же братии своей Ольгерд
превзыде властию и саном, поне пива и меду не пиаше, ни вина, ни кваса
кисла и великоумство и воздержание приобрете себе, крепку думу от сего
и мног промысл притяжав». Вписанное бесспорно той же рукой, которая
включила и повесть, это литовское известие явно рассчитано на сопо­
ставление русских князей с литовским, не в пользу русских.
Столь же заметна эта тенденция в другом военном рассказе из ле­
тописи 1392 г. — об осаде Москвы Тохтамышем. Согласно редакции
1392 г., из князей в осажденной Москве остался один Остей, внук Оль­
герда, который играл главную роль в защите города и при захвате тата­
рами Москвы пал первой их жертвой. Если, • наконец, прибавить указание
в Троицкой и Симеоновской летописях, в некрологе митрополиту Алексею
под 1377 г., на его происхождение из «бояр литовских» (черниговских),
и то, что из летописной повести о Куликовской битве в своде 1392 г.
были исключены все враждебные по адресу союзника Мамая — Ягайла
выпады, то литовскую тенденцию в своде 1392 г. оспаривать уже будет
нельзя.
Но как раз такая тенденция отчетливо проходит через всю деятель­
ность митрополита Киприана. Руководящий принцип церковного управле­
ния византийских патриархов Русью — нераздельность древней Киевской
митрополии, в условиях конца XIV в., когда и самый Киев и вся древняя
Киевщина входили уже в состав нового Литовского великого княжества, —
должен был или вообще уступить место иным началам церковного управ­
ления Русью (на чем настаивал Дмитрий Донской, и к чему склонялись
некоторые из патриархов) или, будучи сохранен любой ценой, требовать
себе распространения, кроме собственно Руси, также и на Литву. Послед­
няя тенденция в Византии во времена Киприана преобладала. Ее деятель­
ным проводником в жизнь и стал Киприан. Только этим объясняется
упорная к нему вражда воевавшего с Литвой Дмитрия Ивановича. Первый
раз он выгнал Киприана из Москвы обратно в Киев («сотворил», по
словам самого Киприана в послании к преподобному Сергию, «еже не
створилося есть ни над единым святителем, како русская земля стала»)
именно за литовские симпатии этого иерарха. В том же послании сам
Киприан жалуется, что выгнавшие его москвичи ругали поставившего его
им в митрополиты патриарха, обзывая «литвином». И недаром: своим ли­


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

195

товским симпатиям Киприан оставался верен всегда; окончательное его
водворение в Москве стало возможно только после смерти Дмитрия Ива­
новича, преемник которого сам склонялся к Литве, будучи женат на ли­
товской княжне, Софье Витовтовне. Неделимость Киевской — Литовскорусской — митрополии в руках у проживающего в Москве митрополита
«всея Русии», естественно, встретила теперь гораздо больше признания,
чем при отце Василия.
В духе русско-литовской неделимости митрополии и московско-твер­
ского политического равновесия и был составлен в 1392 г. первый в Мо­
скве летописный свод, инициатором которого есть, таким образом, все
основания признать самого митрополита Киприана.
С другой стороны, только потому, что он был митрополичьим, этот
свод и мог располагать, кроме бедных еще содержанием ранних московских
записей, также сводами старшей летописи — Новгородской. Тверской и
Суздальско-Нижегородской. Заимствований из них в своде 1392 г. не­
мало. Но сосредоточение всех их в руках одного редактора едва ли в
1392 г. для кого-нибудь, кроме митрополита, было осуществимо.
Дальнейшую судьбу Киприановского свода угадать легко. Точка
зрения, избранная в нем за исходную, менее всего могла быть популярна
как раз в Москве. Правда, продолжением свода на первых порах озабо­
тился, как видно, все тот же митрополичий двор. Московская летопись
(Троицкая) сразу же после 1392 г. начинает уделять все больше внима­
ния тем будням местной истории, до которых так падок был областной
патриотизм всех вообще летописцев средневековья. Это, прежде всего,
местная некрология, довольно длинный ряд кратких записей об умерших
москвичах. Краткость их иногда, впрочем, уступает место риторике эпи­
тафий, сквозь которую можно даже уловить подчас живой голос взволно­
ванного большими общественными вопросами современника. Вот, напри­
мер, в четверток на масленице, в 1393 г. умер московский боярин Даниил
Феофанович, и летопись (Троицкая) прибавляет: «Сий убо бысть... пра­
вый доброхот князя великого, верою и правдою служивый ему и в Орде
и на Руси, яко же ин никто же... храбор и голову свою складая по чу­
жим странам, по незнаемым местом, по неведомым землям... Положен
бысть в монастыри св. Михаила честнаго чуда, близ гроба Алексия мит­
рополита, дяди его...» Люди, усилиями которых строилось вокруг возвы­
шавшейся Москвы общерусское государство, так и должны были жить и
чувствовать, как этот Даниил Феофанович или как составивший ему эпи­
тафию летописец-москвич, с пылким рвением национального инстинкта, с
непоколебимой наивной верой в святость этого инстинкта; недаром из
всего, что так трогало в Данииле Феофановиче его некрологиста, самое,
пожалуй, для него трогательное и обнадеживающее заключалось в погре­
бении умершего рядом с таким же, как он, борцом, за московское, т. е.
общерусское дело, митрополитом — дядей...
Столь же выразителен другой рассказ московской летописи — о по­
ставленных в 1404 г. на великокняжеском дворе часах или «часомерии»:
«на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и расчитая часы
нощные и денные; не бо человек ударяше, но человековидно, самозвонно
и самодвижно, страннолепно некакого створено есть человеческою хит­
ростью, преизмечтано и преухищено». Рядом с верой в святость затеян­
ного Москвой всенародного дела уживался, как видим, и наивный восторг
перед «человеческой» хитростью, творческое ощущение формы, механизма,
без которого не строятся и государства.
Областной московский патриотизм дает о себе, наконец, знать и в
13*


196

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

заключительной статье свода 1409 г., в той статье о нашествии Едигея,
которая читалась в Троицкой и сохранилась в Воскресенской летописи.
Не вдаваясь в причины этого бедствия, московский летописец следит за
судьбой родного города и во внезапном избавлении его от беды, в резуль­
тате начавшейся в Орде «замятии», видит чудесную помощь московского
патрона, митрополита Петра. Свод 1409 г. заканчивался почти букваль­
ным повторением самой ранней из московских летописных заметок (1326)
об Успенском соборе и о положенном в нем по собственному избранию
митрополите Петре.
Весь дальнейший процесс развития московского летописания был
последовательным уходом от своего же собственного начала — Киприановского свода 1392 г.
Следующим этапом в этом процессе принято считать так называе­
мый Владимирский полихрон, не дошедший до нас целиком, но сохранив­
шийся по частям во множестве более поздних сводов, — летописный па­
мятник первой четверти XV в., выполненный по инициативе преемника
Киприана, митрополита Фотия. Приуроченный А. А. Шахматовым, впер­
вые поставившим в науке вопрос об этом своде, к 1423 г., Владимирский
полихрон (названный так в Тверской летописи, но отразившийся полнее
всего в Софийской I и Новгородской IV) был своего рода синтезом про­
тиворечивых тенденций двух предшествующих московских сводов. Подоб­
но своду 1392 г. будучи общерусским, он решительно порывал, однако, с
киприановским тяготением к Литве, выдвигая на первое место, как и свод
1409 г., крепнувшую и ширившуюся Москву.
Этому способствовала резко изменившаяся к 1423 г. политическая
обстановка. У Фотия с литовским великим князем Витовтом отношения
сложились совсем иначе, чем у Киприана. Они были не только не дру­
жественны, а прямо враждебны. Выгнанный из западной половины своей
митрополии неполадившим с ним Витовтом, а затем низложенный специ­
ально созванным для этого собором русско-литовских епископов, Фотий с
этими последними вступает с 1414 г. в длительный и временами очень
резкий конфликт, не оставлявший места ни симпатиям с его стороны к
Литве, ни тем более объединительным на ее счет иллюзиям. Фотиевский
полихрон 1423 г. решительно порывает поэтому с киприановской точкой
зрения на* русско-литовские отношения. Это сказалось с наибольшей от­
четливостью на литературной судьбе летописной повести о Мамаевом по­
боище. Фотий отменил для этой повести ту цензуру, которой она была
подвергнута при Киприане, и восстановил в ней те места, где идет речь
о Литве как союзнице Мамая.
Повестью о Донском бое пересмотр исторической концепции Кипри­
ана в своде Фотия не ограничивался. Исчезла, например, вовсе (ее нет
ни в Софийской I, ни в Новгородской IV летописи) уравнительная для
Москвы и Твери выкладка в 41 год «от Федорчуковой рати до Ольгердовой». Существенно видоизменилась повесть о Тохтамыше: героями обо­
роны Москвы от осадивших ее татар выдвинуты теперь, явно в противо­
вес литвину Остею, сами «граждане, стрегуще град».
Не менее выразительна, в смысле отказа от киприановских тенден­
ций, повесть Полихрона о битве на Ворскле, читавшаяся, впрочем, уже в
своде 1409 г. (в Троицкой), но выпущенная почти полностью в следовав­
шем Киприану Тверском своде 1412 г. (в Симеоновской и Рогожской).
В этой повести Витовт, «похвалялся», сговаривается с Тохтамышем: «аз
тя посаждю в Орде на царство, а ты мя посадишь на великом княжении
на Москве и на всей русской земли»; повесть с явным удовлетворением


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

197

описывает затем разгром на реке Ворскле Темир-Кутлуем сговорившихся
союзников: «И поможе бог татаром, и одоле царь Темир-Кутлу и победи
Витофта и всю силу его литовскую». Напротив, повесть об Едигее, ни в
московской, ни в тверской версии, в Полихрон допущена не была, а за­
менена была материалом более объективным: письмом Едигея Василию
Дмитриевичу, в чем сказалось, должно быть,. желание Фотия уклониться
от ^разбирательства слишком еще жгучего, очевидно, спора Твери с Моск­
вой о причинах Едигеева разорения.
При таком решительном отказе от русско-литовского единства на
старой почве междукняжеских отношений Киевской Руси, Полихрон Фо­
тия не мог не изменить и самого взгляда на ее историю.
Перестав быть живым политическим прецедентом сегодняшней
злобы дня, Киевская старина XI—XII вв., в книжной своей передаче, не­
минуемо должна была подвергнуться теперь новой поэтизации. И дей­
ствительно, тот поздний поэтический вымысел за счет прошлого, который
так ярко сказался в сводах позднейших, вроде Никоновского, впервые
начинает вторгаться в кодифицированный предшествующими веками со­
став начальной летописи как раз в Полихроне Фотия. Частью из местных
летописей, частью из устных источников он впервые добавил к началь­
ной летописи предыдущих сводов такие легендарные подробности, как
упоминание о новгородском «старейшине» Гостомысле или о числе по­
сланных древлянами к Ольге сватов («50 мужей»); легендарную надпись
на чаше, сделанной из черепа Святослава: «чюжих желая, своя погуби»;
или легендарное же известие о постройке Владимиром Святославичем
одноименного города на Клязьме... Разрыв с киприановской традицией
сказался, наконец, в полном, по возможности, умолчании о предшество­
вавшей приезду Киприана церковной смуте. Так, ни известие о друге
Киприана, серпуховском игумене Афанасии, ни пространная повесть о
Митяе (судя по Софийской I и Новгородской IV) в Полихрон Фотия не
попали. Зато попал туда, в виде приложений; обширный документальный
материал. Вообще объемом известий и пространностью их редакции По­
лихрон Фотия превосходил все предыдущие летописные своды, открывая
и в этом направлении новую эпоху для русской летописи.
Первый общерусский свод на московской основе, Фотиевский Поли­
хрон ознаменовал своим появлением не только перелом в летописном деле,
но и чутко отражавшийся всегда русскими летописями общественно-поли­
тический сдвиг: превращение Москвы в средоточие общенародной жизни,
окончательный разрыв с утратившими для себя в жизни почву центра­
лизующими традициями древнего Киева.

Полихрон 1423 г. лег в основу дальнейших общерусских сводов на
московской основе, отражавших, как и он, этап за этапом, великое мо­
сковское собирание земель и княжеств в национальное государство.
Одно из первых продолжений Полихрона было доведено до 1456 г.,
ознаменовав столь же важное событие в истории слагавшегося государ­
ства, как и разрыв с Литвой: завершение двадцатилетней династической
усобицы между потомством Дмитрия Донского. Старинный порядок ве­
ликокняжеского престолонаследия — не от отца к сыну, а от старшего
брата к младшему, — так же плохо мирился с чисто государственными за­
дачами Москвы, как и русско-литовское единство. Переход от средневеко­
вого неразличения национальностей — во имя идеалов вселенской теокра­


198

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

тии — к национальному единству односоставного государства предполагал
аналогичный разрыв с средневековой традицией, в области правовых
норм великокняжеской власти. Традиция представлена была Юрием
Дмитриевичем с сыновьями, Василием Косым и Дмитрием Шемякой; а
новые государственные интересы — сыном великого князя Василия Дмит­
риевича, Василием Васильевичем. Повесть об их многолетней усобице, в
перемежку с погодными известиями за 1425—1453 гг., дошла до нас в
составе Московского свода 1456 г., отразившегося в списках второй ре­
дакции Софийской I летописи.
Эта повесть полна неподдельного драматизма. Новеллистическая
завязка ее рассказывает о разоблаченной в третьем поколении подмене сва­
дебного подарка Дмитрию Донскому, золотого пояса «на цепях с камением»; он оказался по наследству не у старшей, а у младшей линии его
потомства. Изобилующая подробностями, доступными лишь очевидцу, и
живыми чертами военного и домашнего быта, — обширная эта повесть с
начала до конца выдержана в духе молодой московской государственности.
Междукняжеская усобица, всколыхнувшая с невиданной раньше силой
народные массы окраин и центра только что наметившегося государства,
воспринята автором повести именно как борьба старых и новых начал
тогдашнего общества во всенародном масштабе. Укрывшись в удаленный от
Москвы Галич и встречая там ехавшего мирить враждовавших князей
митрополита Фотия, Юрий Дмитриевич «собра всю отчину свою и срете
его с детьми и с боляры и с лучьшими людьми своими, а чернь всю со­
брав из градов своих и волостей и из сел и из деревень, и бысть их мно­
гое множество, и постави их по горе от града с приезда митрополича,
кажа ему», прибавляет повествователь, «многых людей своих», или, дру­
гими словами, в борьбе за власть демонстрируя перед послом противной
стороны свою опору на народные массы. Но митрополит, «возрев на он
народ, иже по горе стоящь, и рече князю Юрью: «сыну, не видах столько
народа в овчих шерстех» — «вси бо бяху в сермягах», — прибавляет по­
вествователь; и затем не без юмора разъясняет: «Князь бо хотя явитися,
яко многы люди имея, а святитель в глум сих вмени себе».
Сторонники Юрия, сколько бы их у него ни было, принадлежали
к отсталым слоям тогдашнего общества; вот что хочет этим сказать наблю­
дательный и дальновидный рассказчик. И в Орде князь Юрий, по словам
повести, искал стола своего «летописцами и старыми спискы», т. е. апел­
лируя к стародавней традиции; великий же князь — «по отчеству и по
дедству», т. е. опираясь на недавний опыт собственно московской государ­
ственности.
Повесть резко отличается о г предыдущего содержания летописей
тщательной регистрацией весьма уже разнообразных чинов или степеней
служилого состояния: тут и «десятинник владычень», и «свой боярин»
митрополита, «постельник царев» в Орде, «свои дьяки» отдельных князей
и ниже их стоящие «подьячие»; наконец, множество точно переименован­
ных бояр и детей боярских, сторонников обеих враждовавших партий.
Московское государство не только обзавелось уже, значит, к тому вре­
мени бюрократическим аппаратом, но и поделило, до известной степени,
на своих «доброхотов» и врагов многочисленный класс боярства из раз­
личных присоединенных к Москве княжеств. Для некоторых боярских ро­
дов повесть о Шемякиной смуте может даже наметить их будущую поли­
тическую ориентацию в XVI в. При всей художественной занимательно­
сти повесть, несомненно, восходит к документальным материалам велико­
княжеской канцелярии — к донесениям послов и воевод, к челобитным и


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

199

договорным грамотам, к дворцовым ведомостям о том, что, когда и где
делал великий князь; оттуда взяты точные подробности о том, например,
что перед отъездом в Орду великий князь «обедал на своем лузе противу
Симонова под перевесием [т. е. под балдахином]» или что в бою при Скорятине, когда схвачен был Василий Косой, великий князь «сам похватив
трубу начат трубити», а при вступлении на престол имел отроду 10 лет
и 16 дней и т. п.
Следовательно, и сама повесть, а заодно и весь свод 1456 г. могли
возникнуть только в великокняжеской канцелярии, под пером одного из ее
дьяков. Вместе с летописью и описываемыми в ней событиями изменился
сам летописец, изменилась его среда.

Переводные хронографы более ранней эпохи (XI—XIII вв.) огра­
ничивались пересказом Библии с апокрифами и византийских хроник,
русской истории не касаясь вовсе. Напротив, Хронограф, возникший в
XV в., потому и может быть назван русским, что впервые в картине все­
мирной истории, рядом с Византией и Западом, отвел также место Руси.
Своевременность такого сочетания сразу же сказалась большим и дли­
тельным литературным успехом: множество сравнительно быстро сменяв­
ших друг друга переработок этого нового Хронографа падает не только
на два следующие века—XVI и XVII, но и на конец XV. По крайней
мере, старшая из дошедших до нас редакций — первой четверти XVI в. —
при ближайшем рассмотрении оказывается не только не первоначальной,
но даже и не очень к ней близкой.
Совокупные показания двух сохранившихся от XVI в. редакций Хро­
нографа помогли акад. А. А. Шахматову установить, что самый старший
вид памятника следует датировать 1442 г.: отодвигать возникновение рус­
ского Хронографа дальше назад уже не позволяют использованные в нем
источники.
Сербское житие Стефана Лазаревича, использованное в рассказе
обеих дошедших редакций Хронографа о Коссовской битве и нашествии
Тамерлана, написано Константином Костенчским в 1431 г. и попало в
руки русскому книжнику, конечно, не сразу.
Вообще сербские источники русского Хронографа замечательны тем,
что почти все (житие Стефана Лазаревича, житие Илариона Меглинского, сербская Александрия, житие Стефана Дечанского) отыскиваются в
одном и том же рукописном сборнике Волоколамского монастыря XV в.
и следовательно, их подбор зависел не от составителя Хронографа, а от
наличия у него того самого сборника, которым уже располагала в его
время русская образованность. Тем самым вопрос о месте составления
Хронографа решается до конца.
Но, с другой стороны, особый интерес его составителя к югославян­
ской истории, как и бесспорное присутствие в его языке чисто сербских
фонетических признаков и сербских даже слов делают столь же несомнен­
ной принадлежность этого первого оригинального на Руси хрониста к числу
тех югославянских выходцев, широкий доступ которым на Русь, вместе
с их книжностью, открыл митрополит Киприан. Надо ли, однако, отожест­
влять его с знаменитым агиографом Пахомием Сербом, как предлагал
А. А. Шахматов, или, следуя возражениям А. И. Соболевского,
С. П. Розанова и др., от такого отожествления воздержаться, — остается
пока не ясным.


200

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

Но, кто бы он ни был, новую по тому времени литературу сербских
житий (среди которых следует еще назвать житие святогорца Савы) этот
составитель Хронографа 1442 г. умело вставил в заимствование из стар­
шей литературы византийских хроник. В основу Хронографа 1442 г. лег
Еллинский летописец второй редакции (см. стр. 154), содержащий, кроме
хроники Георгия Амартола, также хронику Иоанна Малалы; к нему при­
соединены столь же обширные выписки из славянского перевода более
поздней хроники Манассии. Наконец, для русских известий использован
тот самый свод митрополита Фотия, которым начато было двумя десятилетиями раньше летописание собственно общерусское. В Хронографе, как
и там, упомянуты Гостомысл и 50 древлянских сватов княгини Ольги;
упомянута и постройка Владимира на Клязьме Владимиром Святосла­
вичем; по возможности замалчивается, опять-таки в согласии со сводом
Фотия, церковная смута перед водворением на Москве Киприана; в сход­
ных, наконец, со сводом Фотия редакциях читаются повести о Донской
битве и об осаде Москвы Тохтамышем; одинаково отсутствует повесть
об Едигее.
Сумел ли, однако, предприимчивый компилятор столь разнородных
источников придать своей компиляции хотя бы некоторое стилистическое
и идейное единство?
Известная свобода в обращении со стилистикой своих заимствова­
ний ему, несомненно, была присуща.
Пышность исторических медитаций Манассии он смело перенес
в двух-трех случаях в бесхитростный рассказ русской летописи и подра­
жанием тому же Манассии (в эпилоге) закончил весь труд. Он сгустил,
где мог, апокалиптические краски летописных рассказов о Батыевой рати,
под свежим впечатлением аналогичных эпизодов из сербской истории
в изображении Константина Костенчского; оттуда заимствован, например
(согласно указанию акад. А. С. Орлова), колоритный эпитет самого
Батыя: «молниина стрела». Не без искусства, наконец, расположил он свой
материал по хронологическим циклам, поместив в каждый соответствую­
щие события трех культурных миров: греческие, югославянские и русские.
У того же Манассии позаимствована была идейная точка зрения,
положенная в основу оценки всех событий. В повествовании Манассии о
византийских императорах VIII—XI вв. тоном монашеского ригоризма
высказано немало настоящих обличений. Не идеалами национального го­
сударства проникнута эта хроника, а средневековым идеалом опирающей­
ся на теократическое государство церкви. Такова же была, несомненно,
руководящая точка зрения нашего хрониста 1442 г. Ни дряхлеющая год
от году Византийская империя, ни подпавшее уже к тому времени под
турецкое иго царство сербских Неманичей, ни раздираемая Шемякиной
смутой Москва собственно не являлись для него культурно-самоценными
величинами, а лишь отражали в разных стадиях и в разной мере историю
христианской церкви с центром на Афоне, которому и уделено поэтому
так много внимания в целиком вошедшем в Хронограф житии св. Савы,
основателя Хиландаря — афонской твердыни Неманичей. Насколько еще
далек был первый составитель Хронографа от позднейшей теократической
идеализации Московского царства, видно сразу из тех немногих слов, ко­
торыми он охарактеризовал известный уже конфликт великого князя
Дмитрия с митрополитом Киприаном: «бысть на Москве мятеж велик от
поганых».


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

201

2. Исторические повести
Московские летописные своды сохранили ряд исторических повестей,
изображающих важнейшие моменты той трудной борьбы, какую приходи­
лось вести Московскому великому княжеству, все определеннее становив­
шемуся во главе нарождавшегося централизованного государства. Москва
выйуждена была действовать на два фронта: тверской и татарский. Тверь
выставила серьезного соперника в лице Михаила Александровича, ревни­
во оберегавшего права на великое княжение. В Рязанском княжестве, при­
нужденном, по своему положению, действовать в высшей мере осмотри­
тельно по отношению к Орде, быть все время настороже, антагонистом
Дмитрия московского выступил князь Олег Иванович, крупнейшая фигу­
ра в истории Рязанской земли. Отношения с ним послужили первым толч­
ком появлению литературных произведений.

В 1372 г. между Дмитрием и Олегом возник спор о межевой гра­
нице. Дело дошло до столкновения. Московское войско выступило под на­
чальством князя Дмитрия Михайловича Боброка-Волынского. Впослед­
ствии этот «волынец» станет действующим лицом наиболее крупных про­
изведений разбираемой эпохи.
Битва произошла при Скорнищеве и кончилась неудачно для рязан­
цев. О ней существует летописный рассказ, еще нащупывающий, так ска­
зать, повествовательный стиль. Слабо мелькают «общие места» воинских
повестей: сеча зовется «злой», брань — «лютой», мертвые падают, «аки
снопы», Олег — «едва в мале дружине утече». Однако и в ней уже на­
лицо основная тенденция будущей московской литературы: горделивое со­
знание своего превосходства над врагами. Повествование не скупится на
уничижительное изображение «рязанского господства», доводя изложение
до гротеска. Противники награждены эпитетами суровых, свирепых, высо­
коумных, гордых, самонадеянных, вознесшихся умом, возгордившихся, хва­
стливых. «Полоумные и безумные людища, аки чудища» рязанцы на­
столько уверились в победе, что не взяли оружия, лишь веревки да ремни,
чтобы вязать слабых, робких, нестойких противников. Эта безрассудная
резвость изображена посрамляемой «смирением и воздыханием» москви­
чей, выступивших «с единственным упованием на бога и святых его». За
эту христианскую кротость бог «вознес» москвичей, а гордость рязан­
скую «низложил». Точка зрения — смирение, благочестие, миролюбие,
кротость Москвы есть лучший залог победы, — красной нитью протянется
по всем произведениям московской литературы этой эпохи.

Что касается татар, то московские князья-собиратели не только
умели с ними ладить, но часто пользовались ими как помощниками. Умело
обошелся с Ордою при своем вокняжении Дмитрий. Однако вскоре об­
стоятельства поставили его во враждебные отношения с татарами. Основ­
ной причиной явилась необходимость для Дмитрия защищать своего
тестя, Дмитрия Константиновича суздальско-нижегородского, владения ко­
торого постоянно находились под ударами мордвы, болгар, татарских
князьков. Выше указывалось, в какое отчаянное положение попали мо­
сковские воеводы на реке Пьяне. Позор этот Дмитрию московскому уда­


202

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

лось в 1379 г. загладить блестящей победой: огромное татарское войско,
двигавшееся под начальством мурзы Бегича к Рязани, было наголову раз­
бито москвичами на реке Воже.
Событие это вызвало не художественную повесть, а летописный рас­
сказ. Он — строго фактичен, лишен украшающих формул, не гонится за
поэтическими отвлечениями. При изображении боя показано, какие воин­
ские части ударили во фланги, какие «в лице», перечислены убитые татар­
ские мурзы. Битва длилась целый день: «приспе вечер, заиде солнце,
смерчеся свет, наста нощь и бысть тьма», преследовать бегущих оказа­
лось невозможным. Утром русские нашли брошенный лагерь: шатры, ве­
жи, телеги, огромное количество товара: «все пометано... беху бо побе­
жали к Орде».
Рассказ основан на официальной реляции. За ним следуют две за­
метки, связанные с событием. Первая сообщает о том, что во время по­
боища на Воже был захвачен «некий поп», пришедший «от орды», у ко­
торого нашли «злых зелеи лютых мешок»; после допроса с пыткой попа
«послаша на заточение на Лаче озеро, идеже бе Данило Заточеник». За­
метка свидетельствует о начитанности автора.
★

Поражение на Воже вызвало сильное негодование в Орде, оправив­
шейся к, тому времени от междоусобиц. «Темник» (воевода) Мамай пре­
кратил двоевластие, сделал ханом Магомет-Султана, от имени которого
стал неограниченно править, а скоро и сам занял ханский престол. Не
привыкшие к поражениям от своих вассалов — «улусников», татары жда­
ли реванша. Мамай начал отовсюду собирать войско, наполовину соста­
вившееся из наемников, в число которых вошли «фряги», генуэзцы.
Огромная рать перешла Волгу, двинулась по правому берегу вверх к Ря­
занским пределам. Положение Олега становилось в высшей степени ще­
котливым. Нужна была вся дипломатическая изворотливость, чтобы спа­
сти землю от нового разорения и в то же время не стать активным по­
мощником неверных. Московские писатели не щадят красок для уничи­
жения рязанского князя. Однако, по словам историка Рязанского княже­
ства, Олег придумал очень сложный план, выполненный удачно. Вопреки
обещаниям, он не помог Мамаю, не привел рязанцев на поле битвы. Дру­
гой союзник Мамая, Ягайло, также не подошел во время.
Почти вся тогдашняя северо-восточная Русь приняла участие в походе.
Составилось огромное войско тысяч в полтораста. После общего сбора у
Коломны двинулись на юг, и, переправившись через Оку, русские приго­
товились встретить врага за Доном, на Куликовом поле, где и произо­
шла Куликовская
битва — «Мамаево побоище», как ее прозвали.
Она отмечена западными хронистами как побоище народов «при
Синей воде».
Победа не освободила Московское государство от татар: ему вскоре
пришлось испытать тяжкие переживания. Но психологическое значение ее
было огромно: утвердилось сознание, что, казавшийся дотоле непобеди­
мым, враг вполне уязвим, что в условиях единения земли с ним
можно разделаться окончательно. Это сознание растет в течение всего
XV в. и реализуется в XVI в. покорением Казани и прежней Золотой
Орды.
О Куликовской битве создалось множество преданий, песен, легенд.
Тема требовала и литературной обработки. Последовали три художе-


Переправа войска Дмитрия Ивановича через Дон.
Лицевой летописный свод. Остермановский том II, л. 75.


204

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

ственных произведения, появившиеся с перерывами друг за другом. Они
привлекли широкие круги читателей и оказали решающее влияние на
дальнейшее развитие древнерусской исторической повести. В течение XV—
XVI вв. они не только без конца переписывались, но, главное, переделы­
вались. украшались заимствованиями, внесением новых эпизодов, не ис­
ключая пользования народной поэзией.
Первое литературное произведение появилось вскоре после битвы.
Озаглавленное—«Побоище великого князя Дмитрия Ивановича на Дону
с Мамаем», — оно, по местонахождению, называется обычно исследова­
телями «летописной повестью». К первоначальному виду этой повести
ближе редакция, которая содержится в Софийской I и Новгородской IV
летописях и которая предшествовала московскому своду 1392 г. В этом
своде, по инициативе Киприана, повесть была сокращена, причем из нее
были исключены все сообщения о союзе литовского князя Ягайла с Ма­
маем. В таком сокращенном виде повесть входила и в свод 1409 г., и
только в Полихроне 1423 г., резко порвавшем с литовскими симпатиями
двух предшествующих сводов, повесть снова восстановила свой первона­
чальный вид.
Рассказ ведется по стройному плану, оцененному современниками:
этот план лег в основу позднейших воинских повестей о Мамаевщине.
Фактическая часть опирается в известной степени на документальные дан­
ные: перечисление убитых взято из Синодика, описание распределения
полков — из разрядных книг. Автор, несомненно, знал ходившие расска­
зы о битве. Он знает, например, о том, что Олег рязанский, обещавший
свою помощь Мамаю и начавший уже платить ему «выход», в то же
время послал «льстивое» извещение Дмитрию о движении на Москву
Мамая со всею силою и Ягайла литовского; автор передает слухи о том,
что Олег не только «силу свою послал на помощь Мамаю, но и мосты
на реках велел переметати, а хто поехал з бою того наперед, сквозе очину
его, Рязанскую землю, бояр или слуг, а тех имати велел и грабити и на­
гих пущати». Ему известно, что Мамай оттягивал начало битвы, дожи­
даясь Ягайла, но тот «не поспе за мало на срок, за едино днище или
меныпи», а, узнав о поражении Мамая, «побеже со всею силою своею Ли­
товскою назад с многою скоростию, никим же гоним... токмо- имени его
[Дмитрия] боящеся и трепещущи». По рассказам автор передает и о кон­
це Мамая, который бежал от Тохтамыша в Кафу «с множеством имениа,
злата и сребра, Кафинци же свещавшеся створивше лесть над ним, уби­
та его». За точностью сообщений, впрочем, автор не гонится. Так, Анд­
рей Ольгердович полоцкий изображен приезжающим издалека на помощь,
между тем он давно служил в Москве, участвовал в битве на Воже.
В изложении, хотя слабо, чувствуются сообщения участников боя.
Исключая риторическое «видеша бо вернии», живым наблюдением про­
никнуто изображение «мгляного» сентябрьского утра, появления татар на
горизонте, блеска обнажаемого оружия, «сэзирания» противников, робо­
сти некоторых «небывальцев москвичей». Выпадает из обычного текста
воинских повестей речь великого князя, где он отказывается от безопас­
ного стояния в стороне от боя. «Как аз возглаголю: братиа моа, потягнем вкупе с единаго! а сам лице свое почну крыти или хоронитися на­
зади. Но якоже хощу словом, тако и делом наперед всех и перед всеми
главу свою положити за свою братью и за все хрестьаны, да и прочий,
то видевше, приимут с усердием дерзновение». По другим рассказам, не
только доспех его был весь избит, но самого его нашли без чувств на
поле битвы. Народная поэзия применила в былине такой благородный от­


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

205

каз уклониться от общего дела: богатыри уговаривают Илью Муромца
остаться в шатре; они будут биться с татарами одни, нг^ что старый казак
отвечает: «не выслуга это богатырская».
Московский князь изображен в летописной повести миролюбивым:
«не хотя кровопролитна», он
предлагал Мамаю «выход дати по хрестьанской силе и по
своему докончанью, как с ним
докончал». И только после
отказа Мамая просил у
епископа Герасима благосло­
вить его «поити противу
окаанного Мамаа сего сыроядца и нечестивого Ягайла и
отступника нашего Олга; отступлешаго от света во тьму».
Летописная повесть уже не­
сколько
подготовляет тот
оцерковленный образ вели­
кого князя Дмитрия Ивано­
вича, какой
окончательно
оформится в «Слове о житии
и преставлении», написанном
вскоре после его смерти.
Дмитрий Иванович «христо­
любивый»,
«боголюбивый»,
постоянно молится, «воз рев
на небо умилныма очима и
воздохнув из глубины серд­
ца», «пролиав слезы», ему
помогают «аггелы» и «свя­
тых мученик полкы и вели­
ких христовых воин Георгия
и Дмитреа и Бориса и Гле­
ба» и сам «великий архи­
стратиг
Михаил».
Этому
иконописному князю проти­
смунзс
вопоставлен не только «без­
божный и нечестивый» Ма­
май, «старый злодей», «тем­
ный сыроядец»,
«аспида»,
«ехидна», но и «нечестивый,
поганый» Ягайло; особенно же Дмитрию Донскому передают слух о Мамае. Руко­
подчеркнуто враждебное от­ пись конца XVI — начала XVII в. (Троицк. 5/19),
ношение к Олегу рязанско­
му: он «велеречивый и худый», «льстив сотонинщик и диаволу советник»,
«поборник бесерменский, лукавый князь», «отступник наш», «кровопийца
крестьянский», «новый Июда прелститель...»
Относясь к жанру воинских повестей, летописная повесть о Мамае­
вом побоище является их типичным представителем. Ближайшим литера­
турным образцом, по плану которого автор располагал свой фактический
материал, была повесть об Александре Невском. Но стилистическая бли­
зость летописной повести к этому источнику в большинстве случаев объ­


206

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

ясняется тем. что оба памятника пользуются общим запасом воинских
формул, характерных для исторического повествования с XI—XII вв.
Таковы обороты: «исполчишася своими полкы», «бысть сеча велика и
брань крепка и трус велик зело», «вдав плещи свои побежав», «побежим
неготовыми дорогами» и др. Эти общие места воинского стиля разнооб­
разятся иногда украшениями, свойственными манере Иосифа Флавия и
хронике Манассии, например: «пролья же ся кровь, яко дождевная туча»,
Мамай «возьярився зраком и смутився умом и распалися лютою яростию
и наполнися аки аспида некая гнева», «приходяше аки змиа к гнезду»,
«сверепьство его, яко некаа ехидна прыскающи», «земля ту стонаше, горы
же и холми трясахуся», и т. д.
Источниками для рассуждений религиозно-чувствительного характера
служили автору, главным образом, Евангелие, Псалтырь и паримийное
чтение о Борисе и Глебе. Через повесть об Александре Невском введен
эпизод о чудесной помощи русскому войску небесной силы, внешне свя­
занный с повествованием ссылкой на очевидцев: «видеша бо вернии».
Историческая канва в летописной повести заткана обильными лите­
ратурными украшениями. Автор не стремится детализировать свой рас­
сказ: его цель — передать общее впечатление от сечи, «яко от начала не
бывала такова князем Русским», — и провести идею превосходства рус­
ского смирения, покорности божьей воле и вместе с тем беззаветной храб­
рости над высокоумием, гордостью и лютостью «сыроядцев», «безбожных
татар» и «поганой Литвы», а вместе с тем заклеймить презрением измену
русского князя Олега.
★

Усложнившиеся исторические обстоятельства несколько замедлили
появление дальнейших литературных обработок.
В августе 1382 г. к самой Москве подошел с большой силой хан
Тохтамыш. Великий князь не смог на этот раз остановить татарского на­
шествия. Его обращение за помощью к князьям вызвало решительный
отпор: все ссылались на огромные потери, понесенные в Куликовской бит­
ве. У Дмитрия Донского оставалась лишь небольшая дружина; пришлось
отступать, и Москва была оставлена в сущности на произвол судьбы. Та­
тары обманом взяли Кремль, все разрушили, пожгли.
Повесть об этом событии, озаглавленная «О Московском взятии от
царя Тохтамыша и о пленении земля Русьския», сохранилась в двух ва­
риантах, различающихся существенно своей тенденцией. В летописях, от­
разивших свод митрополита Киприана, с его идеями литовско-русского
единения, главная роль в защите Москвы от Тохтамыша приписывалась
литовскому князю Остею; оттенялась, в благоприятном смысле, роль мит­
рополита. Киприан изображен всячески стремящимся остановить народное
буйство, но его не стыдились, не слушались, равно как и великой княгини.
Едва после «великого моления» выпустили их обоих из города, при­
чем ограбили всех сопровождавших. Рассказ о гибели книг великокняже­
ской библиотеки также помещен в этой редакции. Владимирский Полихрон, стиравший литовские симпатии Киприана, отвел первое место в ор­
ганизации обороны Москвы самим горожанам, особенно купцам «суконникам и сурожанам», среди которых выделен своей смелостью некий суконник Адам. Вступлением к Повести в этой последней редакции служит
указание на появление «хвостатой» звезды, «аки копейным образом» зна­
менующей «злое пришествие Токтамышево». Живо и эмоционально По­
весть передает ход событий. С осуждением автор отмечает рознь князей,.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

207

не откликнувшихся на призыв Дмитрия Ивановича выступить против
врага.а «Неодиначество и неимоверство» их заставило великого князя вый­
ти из города. Защиту Москвы организуют сами горожане. «Мятежников
и крамольников», которые хотели бежать из города, силой вынуждали
оставаться. Весь город был в смятении, «аки море в велице бури». Описа­
ние этого смятения выполнено с большой выразительностью. Автор за­
метно склоняется на сторону тех москвичей, которые смиренно постом и
молитвой готовились к смер­
ти, и укоризненно отзывает­
ся о «недоблих человецех»,
которые, упившись «медов
господьских», хвалились: «Не
устрашаемся поганых татар
нахождениа,
селик
тверд
град имуще, его же суть сте­
ны камены и врата железна,
не стерпять бо ти долго стояти под городом нашим, су­
губ страх имуще, из града
суть бойци, а вне града кня­
зей
наших совокупляемых
нахождениа блюдутся». Тем
не менее автор с удовлетво­
рением отмечает, как храбро
отбивались москвичи от та­
тарских приступов: «овии
стрелами стреляють с заб­
рал, инии же камением шибахуть на ня, друзии же
тюфакы пущаху на ня, а
инии самострелы стреляхуть
и пороки шибахуть, инии
пушки великие пущаху». На­
конец,
«су конник
Адам»
удачным выстрелом со сте­
ны «язви сердце гневливое»
сына князя ордынского и
«вскоре смерти ему нанесе».
~
..
_
тт
_
Осада Москвы 1 охтамышем.
О
зр ссудная ДОВерчи- Лицевой летописный свод. Остермановский том П,
вость осажденных, поверивл, 151.
ших
льстивому
обещанию
татар, переданному через сыновей суздальского князя, которые находи­
лись в татарском войске, и отворивших им городские ворота, вызывает
у автора горькую иронию: «ослепи бо их злоба татарскаа и омрачи а
прелесть бесерменскаа, ни спознаша, ни помянуша глаголющаго: не вся­
кому духу имите веры».
Без бранных эпитетов, автор все же отмечает недостойное поведение
Олега рязанского, который опять «бысть помощник на христианы» тата­
рам и «указа ему (Тохтамышу) все броды на реце Оце»; этот эпизод от­
теняется ниже описанием того, как на обратном пути тот же Тохтамыш
забыл услугу Олега: «всю землю Рязанскую и огнем пожже, а людей изсече. а инии разбегсшася, а инии в полон поведоша многое множество, а
князь Олег Рязанский убеже».


208

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380 — 1462)

Эпический в целом, рассказ о нашествии Тохтамыша становится
глубоко лиричным, когда автор выражает свою скорбь по поводу, разо­
рения Москвы: «Кто бо не восплачется таковыа погибели славного града
сего, или кто не возрыдает о селице народе людей, или кто не жалуеть
селика множества хрестьянска, напрасно и нужно скончашася, или кто не
потужить и не посетуеть сицеваго зря пленениа!» Описывая горе раз­
громленных москвичей, автор нагромождает целый ряд выражений, пере­
дающих разнообразные оттенки этого горя: «плач и рыдание, и вопль
мног и слезы, и крик неутешимый и стонание многое, и печаль горкаа и
скорбь неутешимаа, беда нестерпимаа, нужа ужасная и горесть смертнаа,
страх и ужас и трепет».
Повесть о Тохтамыше уникальна в русской литературе, она не
вызвала подражаний, сама никому не подражала. Ее оригинальность
подчеркивают два весьма показательных мотива. Во-первых, выдвижение
на первый план гостей-купцов: сурожан, суконников, которые в первую
голову были «поимани, пограблены и удержаны» татарами, чтобы не
было вестей на Русь о походе Тохтамыша, потому что они слывут как
«доброхоты на пределах ординьских», «поборницы суще земли Руськой».
У них, сожалеет автор, были расхищены совершенно «храми, наполнении
богатьства, всякого товара», они в большом числе искали спасения за
стенами Москвы. Во-вторых, — из этого же класса «суконник» Адам от­
личился искусным выстрелом, поразившим татарского вельможу. Эти осо­
бенности повести о Тохтамыше вызывают предположение, что произве­
дение вышло не из официальной или митрополичьей канцелярии, но
появилось в среде торговой, понимавшей значение гибели городского
богатства — «казны», и отрицательно относившейся к митрополиту.
Эпизодом о суконнике Адаме воспользовалась позже народная ста­
рина, претворив его в победоносный. В Киеве у Владимира не случилось
богатырей, когда татары оказались под стенами города. Только в кабаке
нашелся пьяница Василий Игнатьевич, который со стены города поражает
стрелами трех (эпическое число) самых важных, самых любимых вельмож
царевых. Дальше песня, логически развиваясь, привлекает еще один
эпизод из «Сказания о Мамаевом побоище» — о «смысленом» юноше За­
харии Тютшеве. Мотивы пьянства, удачной стрельбы, возможно, взяты
целиком из повести о Тохтамыше. Старина легко могла воспользоваться
литературной композицией посада, широко распространенной, находившей
множество читателей.
★

В план ведущей московской литературы не входило долго останав­
ливаться на пораженческих мотивах. Растущая великодержавная тенденция
требовала героических сюжетов. Таким пока оставалась Куликовская
победа. Однако еще один печальный исторический факт снова отсрочил
новую композицию на эту тему. 19 мая 1389 г. умер великий князь
Дмитрий, крупнейший потомок Александра Невского, носивший, подобно
своему предку, прочно утвердившееся за ним прозвище (Донского).
Это важное событие в истории Московского княжества, при сильном
пока еще значении великокняжеской Твери, вызвало произведение, вы­
полненное по всем требованиям ораторских приемов. Обычное его назва­
ние «О житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича,
царя. Русского». Иногда оно зовется «Словом о житии...» Оставляя в сто­
роне вопрос о странствовании оригинала по летописным сводам, доста-


20. Андрей Рублев. Апостол Павел. Начало XV в.
(Гос. Третьяковская галлерея).


«лн(Ц1*»

шоу
игл*к Уити.

ГЛ

Н^оу,/ИГ1ТИ-,ТП^1<ож^еи ПТ О

Гоне«А‘7'*’ити ,<411:тв 1^°
ндч «гпи^и Л Д.т
сь-^.умнъ| Л »-ун«ЧАе
Я^ИЛ тТП Ь -

И У
Ь1П ДТСЛ 4 $Л £7П V Д

ЫГТ Ьт:<» С 6
уи А
<гу тп Ц,
таг^ ЬлНАК^Л^М лу^Ц
-ддуДС-юЪ .V °у ндоилл <*у слД
л ДНг А‘Ь й |^Н атд иЧгк кг^*
1/оМЬ Д/^ит’.пи сднГесЦэд
н'|’дс п1А^ЦА д^АнцА йГи512^ ’
«?"
а к 1|1 К Н Д|Ь € А И»<'<*»<• Н А
^г’Ц^и/'Аип^/Аихл^гл^иГиГ.

ме(А *** ^^бтбТГяой^ €А5Ь
Г^ДтПЬ&паллу НАУНоуи

ли-

21. Задонщина по рукописи Кирилло-Белозерского монастыря,
1473 г. С фототипии П. Г. Симони.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

209

точно сказать, что Слово известно, подобно Повести о Тохтамыше, в ос­
новном виде, сокращенном и распространенном.
Композиция принадлежит к жанру «княжеских житий», отличаю­
щихся от риторических церковных житий прибавлением элемента свет­
ского: усиливается фактичность биографии, затем вносятся поэтические
добавления (предания, песни), документальные данные.
Доминанта
Слова — прославление великого князя почти как святого. В этом отно­
шении произведение является предвозвестником идей Степенной книги,
задавшейся целью окружить собирателей Московского государства ореолом
святости. Подобно церковным житиям, Слово начинается изображением мла­
денчества героя. Родившись от благородных (вариант — благоверных) ро­
дителей, «благоплодная отрасль царя Владимира, нового Константина»,
сродник Бориса и Глеба, Дмитрий воспитан был в благочестии, остался
по смерти отца девяти лет, измлада «во духовных делесех прилежа».
Дальнейшее изложение продолжается в агиографическом тоне, но при­
бавлено, что «ратным же всегда во бранех страшен являшеся», что огра­
дил стенами Москву, «и во всем мире славен бысть». Целомудренно
живя во браке, Дмитрий, главным образом, «смотряше своего царства»,
так как «воскипе земля Русская в лето княжения его». Далее идет от­
сутствующая в сокращенном тексте высокопарная, надуманно риторичная,
сбивающаяся на акафист, характеристика-похвала на тему об аскетической
кротости, телесной чистоте, любви к ближним, особенно к духовным,
нищим: «Высокопаривый орел, огнь, попаляа нечестие, баня мыющимся
от скверны, гумно чистоте, ветр, плевелы развевая, одр трудившимся по
бозе, труба спящим, воевода мирный, венец победе, плавающим приста­
нище, корабль богатству, оружие на враги, меч ярости, стена нерушима,
зломыслящим сеть, степень непоколебаема, зерцало житиа, с богом се
творя и по бозе побораа, высокий ум, смиренный смысл, ветром тишина,
пучина разума».
Слово становится дальше фактичней, но в заключительной части,
после описания погребения князя, автор снова дает волю своему мало
убеждающему витийству: «О страшное чюдо, братие, и дива исполнено!
О трепетное видение и ужас обдержаше! слыши, небо, и внуши земле!
Како возпишу или како возглаголю о преставлении сего великого князя!
От горести душа язык связается, уста заграждаются, гортань премолкла
есть, смысл изменяется, зрак опусневает, крепость изнемогает... Егда же
успе вечным сном великий князь Русскиа земли Дмитрий Иванович, аер
возмутися, земля трясашеся и человецы смутишася...»
Продолжая ораторствовать, автор дает редкий пример в произведе­
ниях русской литературы схоластического приема изложения, восходящего
к церковным песнопениям; кому уподобить сего великого князя, спраши­
вает он: ангелу, «человеку» «первозданному», Сифу, Еноху, Ною, Еверу,
Аврааму, Исааку, Израилю, Иосифу, Моисею? Затем следует явное по­
дражание Слову митрополита Илариона: земля Римская похваляет Петра
и Павла, Асийская — Иоанна Богослова, Индийская — апостола Фому,
Киевская — Владимира, а тебя, великий князь, вся Русская земля. После
такого «портамента» автор смиренно заявляет: «Аз же недостойный не
возмогох твоему преславному господьству по достоянию хвалы прило­
жите за грубость моего неразумия». Это не мешает ему делать ссылки на
«древних философов еллинских». Во всяком случае, автор показал себя
человеком начитанным: ему знакомы Слово о законе и благодати Ила­
риона,/повести об Александре Невском, о разорении Рязани, хронографы,
Палея, может быть, Пчела.
14

История русской литературы, т. II


210

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

Говоря о том, что «царие земстии», слыша о Дмитрии, удивлялись,
а враги завидовали, автор приводит сокращенно повесть о нашествии
Мамая, предваряемую рассказом о победе на Воже. Этого нет в сокра­
щенной редакции. Рассказ о Куликовской победе никоим образом нельзя
рассматривать как взятый из первоначальной редакции летописной по­
вести о Мамаевом побоище. Он совершенно самостоятелен, тянет больше
к так называемому Сказанию на ту же тему.
Введением героического элемента разбираемое произведение сильно
удаляется от житийного жанра. Еще более это подчеркивает наличность
плача великой княгини Евдокии по муже. «Плачи» — типичная принад­
лежность княжеских житий. Е. В. Барсов, издавая в 1872 г. «Причитания
Северного края», первый отметил, что пережитки древнейших погребаль­
ных обрядов встречаются отрывками в этих житийных плачах. Уже одно
то, — говорит он, — что эти плачи не отвечают общему характеру житий
святых, для которых смерть есть приобретение, служит указанием, что
они являются здесь единственно только в силу народного обычая чество­
вать умерших причитаниями. Под пером книжника плачи неизбежно
принимали книжную, искусственную форму.
В самом деле, связь причети вдовы Дмитрия, Евдокии, даже с за­
писанными спустя 500 лет народными текстами поразительна. Для при­
мера можно сделать несколько сопоставлений. Слова Евдокии «Солнце
мое, рано заходиши, месяц мой красный, рано погибаеши, звездо восточ­
ная, почто к западу грядеши», — напоминают в причитании: «Красно
солнышко в завор да выкатается, как светел месяц за облаку туляется,
часты звездочки теперь да потухают». Евдокия: «Старые вдовы, потешите
меня, а младые вдовы, плачите со мною, вдовия бо беда горчае всех
людей». Причитание в обращении к вдове-соседке: «На тебя, смотрю,
спорядную суседушку, на тебя да я вдову благочесливую. Отдали хо­
дишь, суседушка, туляешься, со мной на речи, победнушка, не ста­
вишься...» Или: — «Мы с тобой да свет, спорядная суседушка, во бесчастный день, во пятницу, засияны, в бесталанный день во середу
вспоражены...» Евдокия: «Птица небесныя ко гнездом летят, ты же, госпо­
дине, от дому своего напрасно отходиши». Причитание: «Настанет весна
красная, налетят да птички ластушки. Без тебя, да красно солнышко,
развилося, разорилося наше вито тепло гнездышко...» Евдокия: «Не
слышиши ли, господине, бедных моих слез и словес». Причитание: «Не
на што моя надежа не окинется, не на ласковы прелестный словечушка,
не на эты он мои да горюци слезы». Евдокия: «За палату красную гроб
приемлеши». Причитание: «Отдали стоит палата белокаменна, близ стоит
тюрма да заключевная, заключевная тюрма да подземельная...»
Автор ввел в свое произведение много разнообразного материала,
но благодаря чрезмерной риторичности не достиг еще полноты художе­
ственного впечатления.
★

Летописная повесть многого не осветила в Куликовской битве. На­
метив рядом с Дмитрием героем его двоюродного брата Владимира, она
не отвела последнему никакой роли. Между тем предание упорно ставило
Владимира с Дмитрием Михайловичем Волынским во главу засадного
корпуса, победоносно решившего дело. Упомянуто, что пришли на помощь
Ольгердовичи, т. е. братья Ягайла, но это противопоставление врагу рус­
ских — Ягайлу их союзников Ольгердовичей также не развито. Вскользь
упомянуто об участии прославленного игумена Сергия, но далее краткого


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

211

упоминания о присылке «грамоты» дело не пошло. Все склонялось к тому,
чтобы появилось новое литературное произведение.
Действительно, к началу XV в. относится «писание Софониа старца
рязанца» под названием: «Задонщина великого князя господина Дмит­
рия Ивановича и брата его князя Володимера Ондреевича». Оригинал не
сохранился; существует список, сделанный в 70-х годах XV в. неким
Евфросином, вероятно монахом Кирилло-Белозерского монастыря. Список
дефектный: он полон ошибок, пропусков, местами сокращен до затемнения
смысла, введены интерполяции. Главный же недостаток его в том, что
списана лишь первая половина текста: самого существенного — рассказа
о победоносном конце — нет. Текст обрывается на плачах жен поубитым,
т. е. после первого, неудачного момента боя. Вероятно Евфросин (или
его предшественники) не довел до конца переписывания, в виду необыч­
ных для духовного лица содержания и формы изложения.
В конце XV — начале XVI в. появилась новая редакция «Задонщины» (в исследовании С. Шамбинаго она названа «Поведанием»). Она
известна в трех списках, содержащих памятник в полном виде, с одина­
ковым планом, затем во множестве отрывков, более или менее крупных.
Полные тексты относятся к XVI (Государственный исторический музей)
и XVII вв. (собрания Ундольского, Всесоюзной библиотеки им.
В. И. Ленина и б. Синодальной библиотеки). Особенностью всех
списков является крайняя неисправность текстов, огромное количество
трудно объясняемых ошибок, до неузнаваемости искажающих текст. Вместо,
например, «в Симов» пишется «в сем», «что ми шумить» — «что пишу»,
«копья» — «кафи»,
«Рюриковичу» — «Бяриковичу»,
«конец копия» —
«кочаны коней» и пр. Много пропусков, путаницы. Обилие дефектов
таково, что исчерпывающе перечислить их значит привести почти пол­
ностью списки (таков, особенно, Синодальный); повествование становится
понятным при условии сводки всех текстов, включая и тексты отрывков.
Особенностью произведения является тесная близость со Словом
о полку Игореве, из которого оно заимствует иногда дословно картины,
обороты, выражения. Автор не только подражает знаменитой поэме
в стилистическом отношении, но весьма искусно пользуется ее планом.
Только в Задонщине два момента боя следуют не в том порядке, как
в Слове, где русские в первой стычке разбили половцев, во второй были
побеждены.
В русской научной литературе, хотя редко, все же опрометчиво
повторяется оценка Задонщины как «плагиата», рабски подражавшего
Слову о полку Игореве, выполненного притом бесталанно. Мнение это
должно быть решительно отвергнуто: во-первых, потому, что все заим­
ствования сделаны в высшей степени талантливо, взяты в меру, постав­
лены у места, служат умелым украшающим дополнением к весьма искус­
ному произведению; во-вторых, потому, что самая идея воспользоваться
художественным планом и изобразительными средствами Слова органи­
чески связана с историческим замыслом Задонщины.
Если Слово о полку Игореве представляет собой пламенный призыв
к единению ради защиты независимости родины, то Задонщина показы­
вает, какие блестящие результаты дало единение всех русских сил на
Куликовом поле. И читатели, видимо, уловили эту связь прошлого с на­
стоящим. Автор обширного предисловия к Задонщине, дополнявший
вообще первоначальный авторский текст, дал во вступительных строках
историческую перспективу, совершенно отсутствующую в изложении са­
мого Софонии, который целиком посвящает свой рассказ настоящему.
14*


212

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

Предисловие вспоминает, что «бусурманове» «на реце на Каяле одолеша
род Афетов, оттоле русская земля сидит невесела, от Калатьския рати
до Мамаева побоища тугою и печалию покрышася, плачущися, чады своя
поминаючи». Здесь как будто припоминаются обе печальные для русских
битвы — поражение Игоря «на Каяле» и Калкская битва. Этому печаль­
ному прошлому противопоставляется дальнейший рассказ о победе рус­
ских над Мамаем — «жалость» о погибших и «похвала» победителям.
Талантливый автор Задонщины, Софония, обычно носит прозвище
«иерей рязанец». Обращение к Слову о полку Игореве для рязанца,
через Чернигов связанного с культурным наследием Киевской Руси, осо­
бенно знаменательно.
Подобно Слову о полку Игореве, Задонщина разделена на отдель­
ные песни, импрессионистически передающие событие. В ней также ряд
героев: Дмитрий, соответствующий Игорю, Владимир — Всеволоду. За
ними идут рыцари-братья Ольгердовичи, искусный воевода Дмитрий
Волынец, богатыри-иноки Пересвет с Ослябей. Необыкновенно искусно
использован план Слова. Как не идущие к делу, опущены вторая часть —
«Песнь о великом Святославе» и третья — «Возвращение Игоря». Зато
первая — «Игорев поход», благодаря своему описательному характеру,
введена целиком в основание поэмы.
Приступ Слова повторен близкими словами: «Лутче бо нам, братия,
начати поведати иными словесы о похвальных о нынешних повестех о
полку великого князя...» 1 «Нынешние повести» — это «былины сего вре­
мени» Слова. Далее следует упоминание о Бояне: «Не проразимся мыслию над землями, помянем первых лет времена, похвалим вещаго Бояна,
гораздна гудца в Киеве. Той бо вещий Боян воскладаше вещие свои
персты на живыя струны и пояше русским князьям славу...» — Игорю,
Владимиру, Ярославу. Показательно, что прежние феодальные герои усту­
пают здесь место именам предков московского великого князя.
Первой части Слова — «жажда Игоря отведать Дона великого» —
соответствует героическое устремление братьев, которые, «истягнувше ум
свой крепостию, поостриша сердца свои мужеством и наполнишася рат­
ного духа», стали собирать «храбрые полки». «Жаворонку птице» пред­
лагается воспеть славу предпринятого похода из земли «Залесския в поле
половецкое». Следующая часть Слова — «Соединение со Всеволодом и его
дружиной»; ей соответствует в Задонщине соединение с новгородцами и
Ольгердовичами. Последние, прозываемые «кречетами в ратном времени»,
несут на себе буквальную характеристику Всеволодовых кметей. Автор
обращается к «соловью летней птице», «чтобы еси выщекотала славу»
этим литовским пришельцам.
«Вступление в половецкую степь», первая удачная стычка с ‘полов­
цами Слова о полку Игореве, естественно, не нашло себе места в Задон­
щине, так как первый момент боя с татарами на Куликовом поле
неудачен. Зато вся плановая разработка Словом второго, трагического
момента тщательно использована. Одинаковые грозные знамения природы
сопутствуют обеим ратям; за Доном на московские полки веют сильные
ветры, «прилелеяша великие тучи», трепещут синие молнии, воют серые
волки, лебеди плещут к рылами. Эта часть плана кончается одинаковым
со Словом рефреном: «О русская земля! Теперь бо еси за соломянемь
побывала».
1 Памятник приведен по выправленному, на основании сличения всех списков и
отрывков, тексту; одновременно установлен план на основе реставрированного текста.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

213

В плане Слова следует описание удальства буй-тура Всеволода.
Этой части в Задонщине соответствуют снаряжение полков и ободритель­
ная речь великого князя перед битвой. Дмитрий гордится храбрым рус­
ским войском, изображая его снова красками Всеволодовой дружины.
Перед рассказом о роковой битве Слово делает отступление к вре­
менам старого Владимира, вспоминая об Олеге Гориславличе. В Задон­
щине нет соответствия; планы сходятся ниже, на описании битвы, одина­
ково роковой и для Игоря и для Дмитрия (первый момент Задонщины). Задонщина пользуется некоторыми соответствующими выражениями Слова,
но от себя вводит диалог Осляби с Пересветом, построенный на мотивах
речи Игоря («лутче бы нам потятым быти»), на некоторых подробностях
трагической гибели Изяслава Васильковича. Печальный рассказ заканчи­
вается сходным со Словом рефреном, переданным в Задонщине в такой
форме: «Грозно и жалостно в то время бяше видети, занеже трава кровию
полита бысть, а древеса тугою к земле приклонишася».
Перед тем как перейти к следующей части плана, Слово делает лири­
ческое отступление, вводя «Трудную песнь об Игоревом походе», когда
жены русские «въсплакашась, аркучи: уже нам своих милых лад ни
мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и
сребра ни мало того потрепати». В Задонщине этому соответствует плач
княгинь, плач боярынь по воеводам, жен по воинам. Плачи выполнены
в близкой зависимости от плача Ярославны: жены стоят у Москвы
(и Коломны) града «на заборолех», обращаются к Дону, прорывшему
каменные горы в землю Половецкую (и к Москве-реке, текущей туда же),
к ветру: «веселие мое пониче...», к солнцу, которое для них «померкло».
Этим кончается совпадение планов; начинается не находящий себе
соответствия в Слове второй момент боя — победоносный. В первой по­
ловине Задонщнйы, кроме совпадающих выражений, соответствующих
первой части Слова, имеется еще ряд заимствований, взятых из осталь­
ных частей поэмы. Однако не нужно думать, что автор злоупотреблял
заимствованиями: он выбирал их со вкусом, пользовался, как упоминалось
выше, в меру, обличая в себе писателя, глубоко проникнутого стилем
вдохновившего его произведения.
Списки второй части Задонщины заключают допущенную переписчи­
ками важную ошибку. Героями второй части боя являются князья
Владимир Андреевич и Дмитрий Волынец: они во главе засады. Их во­
время произведенный натиск обратил татар в бегство. Задонщина начи­
нается с диалога между предводителями, причем Владимир обращается
к товарищу со словами: «Брате, князь Дмитрий». Переписчики, вполне
естественно, спешили приставить привычное для них отчество «Иванович»,
совершенно, однако, нарушивши смысл повествования: Дмитрия Донского
нет в начале второй половины битвы. Эту ошибку, весьма распространен­
ную, поправляет только один большой отрывок Задонщины XVI в.
(в рукописи Государственного исторического музея), где отчество «Ива­
нович» опущено и разумеется Дмитрий Михайлович Волынский-Боб рок.
Вторая часть логически продолжает первую: в таком же количест­
венном отношении к общему тексту сделаны заимствования из Слова. На
этот раз они берутся из разных мест памятника. Начинается эта часть
похвалой Владимиру и Дмитрию Волынскому, продолжается диалогом
героев, причем Дмитрий увещевает воевод с боярами забыть местнические
счеты. Удар засадного полка описывается в манере темы Слова: «Уже бо
вста тур на боронь»; «русские сынове поля широкие кликом огородиша и
злачеными доспехи осветиша». С большой экспрессией изображены пора­


214

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

жение татар, слава победы. Автор воспользовался особо поэтическими
образами Слова: «Черна земля под копыты костьми была посеяна, кровью
польяна. Сильные полки сступишася в место, притопташа холми и луги,
возмутиша реки и озера. Кликнуло Диво в Русской земле, велит послушати разным землям. Шибла слава к морю, к Железным вратам, ко
Орначи, к Кафе, оттоле к Царюграду на похвалу. Русь одолела рать
татарскую на поле Куликове».
«Веселие земли русской» построено на антитезе с погромом татар­
ским: «трубы их не трубят, уныша гласи их». После короткого отступле­
ния, рассказывающего о бегстве Мамая в Кафу, поэма завершается бла­
годарственной речью великого князя ко всем участникам боя: «А чести
есмя добыли и славного имени».
Попытка рязанца Софонии воскресить жанр Слова о полку Игореве
художественно вполне удалась. Поэт не остановился на одних заимство­
ваниях и многое внес от себя. Такова, например, картина сбора новго­
родцев: «Пашутся хоругови берчаты, светятся калантыри злачены, звонят
колоколы вечные в великом Новегороде, стоят мужи новгородцы у святой
Софии». Затем — снаряжение полков: «А уже соколы и кречеты и белозерскии ястребы рвахуся от златых колодиц из камена града Москвы,
обрываху шелковые опутины, возвеваючися под синие небеса, возгремеша
злачеными колоколы на быстром Дону, хотят ударити на многие стада
гусиные и лебединые...» Наконец, диалог богатырей-монахов: «Молвяше
Ослябя чернец своему брату Пересвету: Брате Пересвете, вижу на теле
твоем раны великие, летети голове твоей на траву ковыль, а чаду моему
Иякозу лежати на зелене ковыли, на поле Куликове, на речке Непрядве, за
землю Русскую и за веру христианскую и за обиду великого князя Дмит­
рия Ивановича». Примеров можно набрать много; не трудно услышать
в них выдержанную напевность.
Верно ощущая народно-поэтическую основу своего главного образца,
Слова о полку Игореве, Софония построил и свою художественную речь,
ориентируясь на песенный стиль. Таковы частые у него отрицательные
сравнения: «не стук стучить, не гром гремить, стучить сильная рать вели­
кого князя...», «не гуси возгоготаша, ни лебеди крилы восплескаша, се бо
поганый Мамай приведе вон свои на Русь», «то ти быша ни соколи, ни
кречети, то ти наехали князи русские...», «не турове рано возревели...
возревели воеводы сильные» и т. д.; эпитеты: «сырую землю, белую ковылу», «хоробрая дружина», «чистое поле», «белые кречеты» и т. д.; фор­
мулы эпического и песенного сказа: «старым повесть, а младым память»,
«сужено место» и т. д.
Но Задонщина создавалась в иной социально-политической обста­
новке, чем Слово о полку Игореве. Государственная роль церкви в про­
цессе создания единого Русского государства значительно возросла. Про­
славление героев подчинялось до некоторой степени житийному стилю;
небольшого налета религиозности в своем изложении не избежал и автор
Задонщины, и, особенно, дополнивший его текст редактор. Русские сра­
жаются у него «за землю русскую и за веру христианскую» (рефрен ря­
да строф), «за святыя церкви»; перед сражением Дмитрий «помолися
богу и пречистой его матери», а «Борис и Глеб молитву воздают за срод­
ники своя»; обращаясь к павшим на Куликовом поле русским воинам,
Дмитрий просит их: «простите мя, братие, и благословите в сем веце и
в будущем». И Задонщина кончается (возможно, впрочем, во второй ре­
дакции) не славой князьям, как Слово, а набожным возгласом: «богу
нашему слава».


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

215

Писанию Софонии, как и Слову, не повезло: переписывать *их избе­
гали в виду необычности содержания и формы. Евфросин начал было
списывать, но оборвал на половине; составитель Тверского сборника
ограничился перепиской нескольких начальных и заключительных строк,
хотя памятник был под руками; встречаются списки вступления Задонщины, но продолжения нет. Как сказано, дошло всего три искаженных
полных списка. Зато намеренно разбитые фрагменты поэмы вошли укра­
шающим дополнением в третье произведение на тему о Куликовской бит­
ве, наиболее угодившее широчайшему кругу читателей.
★

Его обычное название — Сказание о Мамаевом побоище. Оно — одна
из наиболее распространенных книг древности: в любом рукописном хра­
нилище можно найти десятки списков. Ни над одним памятником редак­
торская работа не была столь интенсивна, как над Сказанием. Созданное
как занимательная повесть, повидимому, в половине XV в., оно, после
переделок XVI—XVII вв., выросло в исторический роман, легший в
основу множества популярных обработок XVIII—XIX вв. Влияние его
на* произведения древней литературы — огромно.
Установить редакции Сказания чрезвычайно трудно. Можно еще го­
ворить о двух начальных, ближайших к недошедшему оригиналу, но в
дальнейшем, в виду чрезвычайного разнообразия текстов, можно скорее
мыслить о «группах», чем о редакциях. Дело будущего — разобраться
окончательно в этом богатейшем материале.
Первой редакцией Сказания следует признать ту, которую С. Шамбинаго в своей работе о повестях о Мамаевом побоище считал «второй».
Она находится в двух летописных сборниках XVI в. Стилистически от­
деланная, она старается дать историческое повествование в известном
художественном преломлении, понимая задание его как повесть, сложен­
ную «от древнего списания» о том, как случилась «брань на Дону», как
«бог возвысил христианский род и уничижил поганых». В ней заметны
несомненные следы знакомства с летописной повестью.
В Сказании находится ряд вставных эпизодов, являющихся художе­
ственными иллюстрациями к основному рассказу. Такова, например, по­
весть «О приходе Ольгердовичей к великому князю». Вставка эта поэтич­
на, но лишена исторической достоверности. Братья (из которых один дав­
но уже служил в Москве), оказывается, пришли с князем Дмитрием Волынцем (который тоже давно был близок к великому князю). Смысл
вставки: Андрей и Дмитрий оставили родного брата Ягайла, чтобы по­
мочь христианству. Их поведение изложено патетически.
Интересен также добавленный рассказ о том, как, урядив полки,
произведя общий смотр, отправив Владимира с Дмитрием Волынцем
в засаду, великий князь, по приглашению последнего, ночью перед боем
выезжает испытать приметы по огням в обоих станах, по голосам земли,
по шумам, по крикам зверей и птиц. Приметы предвещают добро, хотя
русских в бою падет множество. Другой эпизод, сообщивший особую по­
пулярность Сказанию, — единоборство инока-богатыря Пересвета с татар­
ским исполином, когда оба в сшибке пали мертвыми. Пересвет прославлен
как «начинальник» битвы, ибо он отнял у татар страшного силача, от ко­
торого «многим было бы пити горькую чашу».
Идея Сказания типично московская: хвастовство, высокоумие врагов
противопоставлено сознательному мужеству, твердости духа русских. Ма-


216

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

май высокоумен, но недалек; Олег с Ягайлом скудоумны, трусливы; Дмит­
рий смиреномудр, силен духом, истинный христианин, полный горячей
любви к ближним. Его сподвижники полны желанием постоять за роди­
ну, крепки верою, бог помогает им; татары трусливы, им не могут ока­
зать помощь их «невер­
ные» боги.
Следующей
редак­
цией Сказания можно по­
лагать находящуюся
в
Никоновской летописи. Ее
отличительная
особен­
ность — выд9ижение лич­
ности митрополита
Ки­
приана на первое место.
Восхваление
проведено
сверх меры панегирично.
Дмитрий рисуется «сми­
ренным сыном», без лич­
ной инициативы, прибега­
ющим исключительно к- со­
ветам «отца своего», мит­
рополита. Дважды вели­
кий князь обращается к
нему при получении изве­
стий о намерениях союз­
ников Мамая; отправка
посла с дарами в Орду
произведена
по
совету
Киприана; он же настоял
на вооруженном сопротив­
лении; воеводы на Москве
оставляются у «отца его
Киприана»; перед битвой
князь поручает себя мо­
литвам чудотворца Петра,
преподобного Сергия, «ве­
ликого святителя» Кип­
„Слушают землю перед Куликовской битвой“.
риана; только ему одному
Лицевой летописный свод. Остермановский том II,
рассказывается о посеще­
л. 78 об.
нии обители Сергия, о
предречении старца; перед
Киприаном, наконец, великий князь плачется о грехах своих, выслушивая
утешения и поручения. Высказывания Киприана пространны, полны
риторических приемов. Таково, например, приветствие митрополита воз­
вратившемуся с победой великому князю: «Како же тебе прославим, гос­
подине мой, возлюбленный о Христе сыну, великий княже Дмитрий Ива­
нович, новый Константине, славный Владимире, дивный Ярославе,
чюдный Александре! Кое ти благодарение и честь и славу воздадим, яко
толико подвизася и трудися за все православное христианство...»
Между тем дело обстояло иначе: отношения великого князя с ми­
трополитом слагались не только не дружественно, но даже неприязненно.
Главное, Киприан не занимал кафедры в год Куликовской битвы, он за­
нял ее значительно позже. Ясно, что вся редакционная работа над Ска-


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

217

занием в этой его части вышла из-под пера близкого сторонника Ки­
приана. Никоновская летопись вообще чрезвычайно много занимается
личностью митрополита, делая его героем других вставленных повестей.
Труднее поставить вопрос о дальнейших редакциях памятника.
О третьей можно говорить лишь условно: сохранившись в огромном
числе списков, она распадается на группы, отличающиеся между собою
большим или меньшим привнесением украшающих дополнений. Но для
всех групп сохранена одна отличительная редакционная особенность: под­
становка
имени
Ольгерда
вместо Ягайла. Без всякого
сомнения, здесь налицо ис­
кусный прием, придавший по­
вествованию особый интерес.
Приход Ольгердовичей на
помощь русскому православ­
ному делу, тем самым вос­
ставших против родного бра­
та, при неизжитых еще враж­
дебных отношениях князейродственников между собою,
не оттенял этой христианской
жертвы. Нужно было заста­
вить их, для усиления впе­
чатления, восстать на родно­
го отца, чтобы совершить
«подвиг добрый». «Не сумняй
же ся, брате, — говорит князь
Андрей, — яко отцу противитися нам. Яко же евангелист
Лука рече усты господа на­
шего Иисуса Христа: предани будете родители и бра­
тнею и умертвитеся, имени
моего ради».
Для читателей такая по­
мощь Ольгердовичей, есте­
Поединок инока Пересвета с татарином.
ственно, казалась особым про­ Лицевой летописный свод. Остсрмановский том II,
л. 89 об.
мыслом божиим: «дети отца
оставляють и поругашася,
яко иногда вълсви Ироду». Что «дети оставили отца», об этом Дмитрий
посылает весть в Москву, митрополит приказывает по всем церквам возно­
сить «сугубые молитвы». Для большего оттенения этого подвига редак­
ция сентиментально разрабатывает вставку первой редакции: «О прихо­
де князей Ольгердовичей к великому князю».
Третья редакция сокращает роль митрополита Киприана до миниму­
ма, лишь по инерции сохраняя его имя. Вставлено множество иллюстратив­
ных эпизодов, разных по группам. Среди них любопытен рассказ о За­
харии Тютрине или Тютшеве на тему, встречающуюся в рязанской лите­
ратуре. Юный, смышленый посол обращает на себя внимание Мамая,
предлагающего перейти к нему на службу. Захария притворно соглашает­
ся, прося отсрочки, чтобы доправить свое посольство. Мамай дает ему в
провожатые избранный отряд. Находясь близ пределов московских, Заха­
рия избивает всех, оставив одного «худого татарина», которому отдает


218

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

разодранную Мамаеву грамоту, веля передать хану: «Готов тебе служить
своею саблею острою над твоею шеею толстою». Эпизод нравился чрез­
вычайно: на нем основана сказка о Мамае безбожном; он попал в некото­
рые сюжеты старин, с перенесением туда образного ответа Захарии.
Редакция в списках характеризуется единством плана, последова­
тельностью вставных эпизодов. Но направленность групп несколько раз­
нится: в одних оттенена провиденциально-поучительная точка зрения,
в других большее внимание уделено военной стороне рассказа, в третьих
наблюдается тенденция изобразить Дмитрия как самодержавного москов­
ского государя.
На все списки редакции старательно наведен поэтический колорит.
Материалом для него служило, главным образом, писание Софонии, в фор­
ме позднейшей редакции Задонщины. Заимствования достаточно заметны
уже в предыдущих редакциях, но третья пользуется ими исключительно
обильно. Существуют группы, насыщенные выдержками из писания Со­
фонии. В них даже припоминается имя «Софонии рязанца». Отсюда по­
весть иногда озаглавливается: «Поведание и Сказание...» В иных списках
большие цитаты из Задонщины перемежаются с главным рассказом пу­
тем оговорок, вроде следующей: «Сия убо оставим, на первое возвратимся.
Сие убо списание — изложение Софонии, иерея рязанца великому князю
Дмитрию Ивановичу и брату его князю Владимиру Андреевичу... на по­
хвалу и на память». Таких заимствований из Задонщины около десятка;
они умело вставлены в ход повествования.
Однако в Сказании можно наблюдать ряд других вставок, столь же
ритмичного, образного характера, как Софониевы, но в Задонщине они
не встречаются. Их наличность вызвала гипотезу о существовании якобы
памятника «Слово о Мамаевом побоище». Но такого нет в русской лите­
ратуре, следовательно вставки надо искать в другом месте. Действитель­
но, их можно найти в народной поэзии; если опустить минимальное ко­
личество вполне естественных прозаизмов, в подобных вставках без вся­
кой натяжки можно предполагать древнейшие образцы эпической поэзии
(распространения писцов помещены в прямых скобках).
Новгородцы собираются на помощь Москве:
В великом Новегороде
Стоят мужи новгородские
У святыя Софеи на площади,
Бьют вече великое,
Говорят мужи таково слово:
Уже нам не поспеть на пособь
К великому князю Димитрию.
[Кажут] он Оку реку перевозится,
Тако нам к нему не ехати,
А ему будет непособь,
Ино [нам] будет Новым градом не отсадиться.
[И] борзо мужики [новгородцы] наряжалися,
Отпущали [с города] тринадцать посадников, [больших новгородских]»
С ними [же] силы [немного, только] тринадцать тысячей,
А все люди нарядные,
Пансыри, доспехи давали с города:
[И рекоша] пойдите [братия] с одного на безбожного.
И пришла сила новгородская
К великому князю Димитрию,
[Оному же Оку реку перевезшуся]
[И] рад был князь Димитрий Иванович:
[И рече им] исполать вам, мужи новгородские,
Что меня есте не оставили.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

219

Немногое изменено здесь в тоне народного стиха; строй песни по­
этически безупречен. Отрывок дает, таким образом, замечательный обра­
зец не вошедшей в репертуар позднейших сказителей древней песни.
Против Пересвета выезжает великан-татарин, иногда носящий имя
Телебей. Вот его описание:
Трею сажень высота его,
А дву сажень ширина его,
Между плеч у него сажень мужа доброго,
А глава его аки пивной котел,
А межу ушей у него стрела мерная,
А межу очи у него аки питии чары,
А конь под ним аки гора велия.

Здесь текстуальное совпадение со старинами: так изображается
Идолище поганое, противник Ильи Муромца. Нужно думать, что описа­
ние тоже относится к древним песням.
Особенно оригинально поэтическое описание боя:
И сступишеся [велици] полци, [и] крепко бьющеся,
[Напрасно] Щепляются щиты богатырские, [от вострых копеев]
Ломаются рогатины булатные [о злаченые доспехи],
Льется кровь богатырская
По седельцам по кованым,
Сверкают сабли булатные
Около голов богатырских,
Катятся шеломы злаченые [с личинами]
Добрым коням под копыта,
Валятся головы многих богатырей
С добрых коней о сыру землю.

Сказание о Мамаевом побоище продолжало перерабатываться в те­
чение XVI—XVII вв., поэтому можно говорить о «четвертой редакции»
памятника, отличительную особенность которой составляет вставная по­
весть об Ольгерде литовском, отправляющем к Мамаю посла, «мужа муд­
ра» именем Бортеша. Рассказ напоминает поведение в Орде Захарии Тютшева, о котором в четвертой редакции рассказ наиболее разработан. Бортеш рисуется в положительном смысле; он ближе к Ольгердовичам, чем
к их отцу, с которым связан служебными обязанностями. Если детально
разработана вставка о Захарии, то не менее подробно изложена повесть о
приходе новгородцев на помощь. Она даже озаглавлена: «Ину повесть
да скажу вам о мужех новгородцех великого Новаграда». Следующей осо­
бенностью четвертой редакции является деление на главы, носящие каж­
дая особое название. Таких глав — 54.
Наконец, последним крупным отличительным признаком является
постепенное падение поэтических украшений, стремление переработать
поэтические выдержки из Поведания или песни на прозаический лад.
Это нечто вроде довольно обстоятельного исторического романа. Чет­
вертая редакция в сокращенном виде (29 глав, хотя многие стянуты)
попала в Синопсис Иннокентия Гизеля, выдержавший с 1674 до 1761 г.
25 печатных изданий. Сделавшись единственной бывшей в употреблении
печатной исторической книгой, носившей характер учебника, Синопсис
стал главным источником знакомства читателей с Куликовской битвой, лег
в основание лубочных картинок, дал материал для целого ряда повестей,
начавших появляться с конца XVIII в. и тянувшихся в продолжение
всего XIX в.


220

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

В 1395 г. знаменитый монгольский завоеватель Темир-Аксак или
Темир-Ленг, европейцами называемый Тамерланом, разбив Тохтамыша и
преследуя его, вошел в пределы Руси, дошел до Ельца, разграбил его и
повернул в Крым. В Москве с тревогой ждали, что Тамерлан двинется
к ней, но он неожиданно ушел на юг. Это событие по времени совпало с
крупным внутриполитическим
актом — перенесением
из
Владимира в Москву, как нововозвышающуюся столицу,
основной владимирской свя­
тыни — иконы богородицы, в
свое время захваченной Ан­
дреем Боголюбским в Вышгороде. Чтобы сгладить впе­
чатление от этого акта, окон­
чательно делавшего Москву
средоточием не только свет­
ской, но и церковной обще­
русской власти, перенесение
иконы объяснили необходи­
мостью с ее помощью пред­
отвратить нашествие Тамер­
лана, а самый уход Тамерла­
на из русских пределов был
изображен как чудо богоро­
дицы, устрашившей «жесто­
кого томителя».
В летописных сводах со­
хранились две редакции по­
вести об этом событии, при­
чем есть основание считать,
что обе они принадлежат од­
ному и тому же автору. Бли­
же к первоначальному тексту
стоит, видимо, краткая редак­
ция повести, слагающаяся из
Видение перед Куликовской битвою.
двух частей: легендарной био­
Лицевой летописный свод. Остермановский том II,
л. 81.
графии Темир-Аксака и рас­
сказа о «всенародном моле?
нии» и перенесении владимирской иконы, устрашившей завоевателя. Та же
канва в распространенной редакции значительно более расцвечена допол­
нительными эпизодами, излагающими историю странствований этой иконы
из Царьграда в Киев, затем из Вышеграда во Владимир, далее — о Батыевом нахождении, во время которого икона уцелела. Рассказ о самом
перенесении иконы в Москву изложен подробнее и, главное, гораздо ри­
торичнее, чем в краткой редакции. Но обе повести сближаются, кроме того,
и своей тенденцией: Киприану — в кратком виде повести, Киприану с ве­
ликим князем — в распространенном приписана инициатива перенесения в
Москву владимирской иконы. При этом, однако, распространенная повесть
особенно подчеркивает роль Киприана, окружая его торжественным орео­
лом: он «украшал престол русския митрополиа», он произносит высоко­
парные молитвы, от него исходит приказ о всенародном посте и молении.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

221

Та часть повести, где идет речь о «чуде» владимирской иконы, мало
оригинальна и выполнена в обычном житийном стиле. В момент встречи
в Москве иконы Тамерлану привиделся сон: двигались грозно на него
«святители с золотыми жезлами» и «жена некая, в багряны ризы одеяна».
Испуганный царь «ужасно вскочи, яко от грома тресновен бысть», долго
не мог притти в себя, плакал, а затем вопросил, что все это обозначает.
Приближенные ответили, что
если русские имеют такую
заступницу, то «всуе подвижемся и без успеха мятемся».
Царь повернул быстро свои
полчища обратно. Общий тон
изложения в этой части —
приподнятый;
молитвенные
обращения выполняются в
стиле акафиста, произноси­
мого благочестивыми москви­
чами. В обычной манере мо­
сковской литературы XIV в.
развивается тема: «безбож­
ного» Темир-Аксака «господь
мразом потреби», а «землю
Русскую» за ее благочестие
«невредну сохрани». Элемен­
ты церковной риторики, хотя
и в меньшем количестве, и би­
блейские
параллели
укра­
шают эту часть и в краткой
редакции повести.
Своеобразнее, особенно
в краткой редакции, сжатая
и фактичная передача леген­
дарной биографии ТемирАксака.
Первоначально бывший
вождем
военной дружины,
раненный в ногу во время
Бегство Темир-Аксака.
одного из походов, охромев­
Лицевой летописный свод, Остермановский том II,
ший и за это прозванный
Темир-Ленг, т. е. «железный
хромец», Тамерлан в легенде, пересказанной в повести, показан
фантастическим героем, который из бедного раба превратился во
всесильного завоевателя. За «злонравие» он был прогнан хозяи­
ном, с голоду начал красть и пойман был с украденной овцой; за это
его «нещадно биша», «перебиша ему ногу и бедру его наполы». Отдышав­
шись от «таковыа смертоносныа язвы и встав, перекова себе железом ногу
свою пребитую и такою нуждею храмаше, и того ради прозван бысть
Темираксаком, темир бо зоветься железом, а аксак зоветься хромець».
Хотя повесть последовательно изображает Темир-Аксака злодеем, «лю­
тым разбойником», тем не менее она не скрывает роста его могущества,
перечисляя завоеванные им страны, «тмочисленные» войска. Впереди этого
«лютого мучителя» и «злого гонителя» идут вести о нем, «возвещающе
прещениа и грози». В рассказе, при всей его легендарности, верно пере­


222

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

дана та атмосфера тревоги, какую создавали известия о Темир-Аксаке,
«иже многы рати нача творити, многы брани воздвиже, многи сечи пока­
за, многы беды учини, многым полком спротивным одоле, многы грады
раскопа, многи люди погуби, многы страны и земли повоева, многы обла­
сти и языки поплени, многы княжениа и царства покори под себе». Рус­
ский автор не впал здесь в преувеличение: Темир-Аксак действительно
оставлял на своем пути разоренные страны, истреблял население и на­
долго обессилил опустошенные им земли.
★

Совпавшее с завершением процесса объединения русских областей
в национальное государство событие мирового значения — взятие Констан­
тинополя турками в 1453 г. — не могло не произвести в Москве огром­
ного впечатления. Интерес к этому событию в исторической литературе
держался долго; появилось три литературных произведения, посвященных
ему: с греческого было переведено краткое фактическое описание осады и
взятия Царьграда, затем составлена на основе наблюдений очевидца об­
ширная повесть «О Царьграде, о создании его и взятии турками
в 1453 году» и, наконец, в Хронографе редакции 1512 г. горькие сетова­
ния о разорении мировой столицы вылились в форму лирического плача о
ее судьбе, озаглавленного «О взятии Царьграда от безбожного Махмета,
Амуратова сына, от Турскаго». Уже вторая повесть, обычно связываемая
с именем Нестора Искандера или Искиндера (турецкая передача имени
Александр), подготовляет идею, которая оформится затем в «плаче» и в
публицистике конца XV и XVI вв., — идею преемства Москвой роли
второго Рима — Константинополя как представителя истинного правосла­
вия. Эта идея намечалась еще в настроениях, вызванных Флорентийской
унией: соединение греков с латинянами, не признанное русскими, по мне­
нию московских книжников, повлекло за собой гибель Царьграда, потерю
им независимости.
Повесть «О Царьграде, о создании его и взятии турками в 1453 го­
ду» сохранилась в списках не старше XVI в., вошла в Хронограф и в
летописные своды XVI в., оставила яркие следы в исторических повестях
XVI и XVI] вв.
Древнейший список этой повести имеет послесловие, свидетельству­
ющее о том, что историческая основа ее написана очевидцем и участником
осады Константинополя: «Списатель же сим аз, многогрешный и безза­
конный Нестор Искандер, измлада взят быв и обрезан». Как видно из
дальнейших его слов, этот в детстве попавший в плен и насильно отуре­
ченный Нестор Александр (Искандер) участвовал в походе Магомета,
«укрывался семо и овамо», в надежде не умереть в «окаянной вере»; бу­
дучи в числе осаждающих «при великом и страшном деле», он всячески
старался уклониться от боев, записывая каждый день, что творилось «вне
града», т. е. в турецком лагере. Когда же «попущением божиим» ему при­
шлось войти вместе с турками в Царьград, он продолжал собирать све­
дения от «достоверных». Материал этот «вкратце изложих и христианом
предах» для памяти об ужасном событии.
Фактические данные повести показывают, что она написана хорошо
осведомленным о ходе осады лицом, близко знавшим турецкие планы воен­
ных действий, правильно оценившим отдельные эпизоды осады, изобра­
зившим Магомета II таким, каким он показал себя в роли полководца,
переходящего от безудержной храбрости и жестокости к панике и вели­
кодушию по отношению к уцелевшим от турецкого огня жителям Царь-


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

223

града. Возможно, что Нестору Искандеру, тайному христианину, принад­
лежит и создание идеализированного образа греческого царя Константи­
на XI. Он выступает то как богатырь эпической поэзии, «исполин силою»
(«ударив его мечом в главу и разсече его до седла», «убив своею рукою
болма 600 турков»), которого «не улучахуть» ни «оружия», ни «стрелы,
мимо его летающе», то принимает облик житийного «благоверного царя»,
носителя религиозно-патриотической идеи. В соответствии с христианским
мировоззрением Искандер изображает все события происходящими «бо­
жиим велением», «божиим промыслом».
Это первоначальное зерно повести сохранило немало подробностей,
которые говорят о непосредственных впечатлениях автора. Таков, напри­
мер, рассказ о том, как после сожжения трупов убитых, «крови же оставшеи в рвех и в потоцех сгнившеся, смрад приношааше велий, но обаче
граду не повреди, ветру относящу»; или — картина одного из приступов
турок: «Турки, откликнувше свою безбожную молитву, начата сурны играти и в варганы и накры бита, и прикативше пушкы и пищали многие,
начата бита град, такоже стреляти и из ручниц и из луков тмочисленных; гражане же от безчисленнаго стреляниа не можаху стоати на сте­
нах, но западше ждаху приступу, а инии стреляху из пушек и из пищалей,
елико можаху. И многы турки убита». Из записей Искандера в повесть
перешли некоторые турецкие и греческие слова, например: фламбурар, мегистан, беглербей, протостатор, ягма, Балтаугли и др.
Но в том виде, в каком повесть существует в русских, а через Хро­
нограф — ив сербских и болгарских списках, она представляет уже но­
вую литературную обработку, принадлежащую, несомненно, русскому ав­
тору, притом той эпохи, когда складывалось представление о Москве, как
о преемнице Царьграда и будущей его освободительнице от турецкого
владычества. В духе новой идеи материал записей Искандера был допол­
нен и переработан на основании ряда литературных источников, сооб­
щивших изложению новую стилистическую форму. В числе этих источни­
ков были такие, которые показывают, что автором этой переработки был
именно русский книжник. Он умело и в изящном соединении использо­
вал старые формулы воинских повестей («бысть сеча велиа и преужасна»,
«сечахуся обои люте», «стрелы помрачиша свет», «град обступи со мно­
гою силою» «в силе велице и тяжце сущи», «един бьяшесь с тысящею, а
два с тьмою» и т. д.). Этот воинский стиль был расцвечен приемами,
заимствованными из русского перевода латинской Троянской истории
Гвидо де Колумна. Искусную компановку старых и новых воинских фор­
мул представляют картины приступов на Царьград. Крики сражающихся,
звон и блеск оружия, гром пушек, множество трупов в описании автора
создают впечатление ожесточенного боя, например: турки «нападоша на
град вкупе со всех стран, кличуще и вопиюще, овыи со огни различными,
овыи с лествицами, овыи со стенобитными хитростьми и иными многи
козни на взятие града. Грацкие же люди тако же вопияху и кричаху на
них, биющеся с ними крепко. Цесарь же объезжаше по всему граду на
созвание людем. Турки ж паки, услышавше звон велий, пустиша сурныа
и трубныя гласы и тумбан тмочисленных, и бысть сеча велия и преужас­
на: от пушечного бо и пищалного стуку и от зуку звонкого и от гласа
вопли и кричаниа от обоих людей и от трескоты оружия, яко молния бо
блистаху от обоих оружия, также и от плача и рыданиа градцкых людей
и жен и детей мняшесь небу и земли совокупитись и обоим колебатись;
и не бе слышати друг друга, что глаголеть: совокупиша бо вопли и крычаниа, и плач и рыданиа людей, и стук дельный [т. е. пушечный] и звон


224

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

клакольный в един зук, и бысть яко гром велий. И паки от множества
огней и стреляния пушек и пищалей обоих стран дымное курение огустився, покрыло бяше град и войско все, яко не видети друг друга, с кем ся
бьет, и от зелейного [т. е. порохового] духу многим умрети».
Но автор новой переработки не только расширил и богато иллю­
стрировал воинские картины Искандера. Все свое изложение он подчинил
религиозно-политической идее — гибель Царьграда была предсказана уже
при его основании; она явилась наказанием за злодеяния и беззакония
его жителей, но «в последние времена» христианство снова восторжествует
в Царьграде: «сбыстся реченное: Константином создася и паки Констан­
тином и скончася». Чтобы ввести читателя в атмосферу ожидания момен­
та, когда «престолы сильных» будут сокрушены и «беззаконный Маго­
мет» сядет «на престоле царствиа благороднеиша суща всех иже под солн­
цем»,— автор вначале, рассказывая, на основе хроники Георгия Амартола, историю создания Царьграда, вводит, через посредство Троянских
деяний, гомеровский эпизод. Чудесное знамение произошло, когда наме­
чали место для постройки города: «Се змий внезаапу вышед из норы и
абие свыше орел спад змия похвати и полете на высоту». Но в воздухе
змий одолел орла, и оба упали на землю. Люди убили змия, отняли от
него орла. «Книжники и мудрецы» объяснили испуганному царю это зна­
мение так: город, построенный на этом месте, «прославится и возвеличится
во всей вселенней паче иных градов... Орел — знамение крестьянское, а
змий — знамение бесерменьское, и понеже змий одоле орла, являет, яко
бесерменство одолеет крестьянства. А понеже крестьяне змиа убиша, а
орла изымаша, являет, яко напоследок пакы крестьянство одолеет бесерменства и седмоколмаго приимут и в нем воцарятся». Этот эпизод удачно
сближается акад. А. С. Орловым 1 с XII песнью Илиады: когда Гектор
и Полидамас, нападая на стан акеян, остановились в нерешительности у
рва, —
Птица явилась им слева, орел, в поднебесьи парящий,
С чудищем страшным в когтях, со змеей, обагренною кровью.

Змий и орел борются в воздуке; укушенный
его на землю и улетает.

змием орел бросает

Вздрогнули сердцем Троянцы, увидев змею, что меж ними,
Корчась, лежала — эгидодержавнаго знаменье Зевса.

Полидамас толкует это знамение так, что троянцы коть и заставят
акеян отступить, но и сами понесут большие потери.
Новое страшное знамение предрекает победу турок над Царьградом
уже во время его осады. Этот эпизод введен автором под впечатлением
«Сказания о создании великия божия церкви св. Софея», известного
в русской письменности с Киевского периода. На этот раз знамение пред­
вещало гибель города, показывая укод на небо патрональной святыни его:
люди видели, «у великия церкви Премудрости божиа у верка из вокон
пламеню огненну велию изшедшу, окружившу всю шею церковную на
долг час, и собрався пламень, в едино пременися пламень, и бысть яко
свет неизреченный, и абие взятся на небо..., отверзошася двери небесныя
и, приявше свет, пакы затворишась». Автор возвращается опять к вос­
поминаниям о Троянскик деянияк и оттуда заимствует картину последне­
го знамения. Над городом спустилась тьма, «плачевным образом низпущаше аки слезы капли велицы, подобные величеством и взором буйволь1 Древняя русская литература XI — XVI вв. М. — Л., 1937, стр. 265.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

225

ному оку, черлены и терпяху на земли на долг час». В XI и XVI пес­
нях Илиады «капли кровавой росы» предвещают поражение. 1
Изобразив неизбежность гибели Царьграда, автор с помощью эсха­
тологической литературы (Откровения Мефодия Патарского, Сказания о
Льве Премудром, Видений Даниила) подает надежду грекам, что сбудет­
ся и вторая часть предсказания, т. е. Царьград освободится от власти
бусурман: «русый же род с прежде создательными всего Измаилта побе­
дят и Седмохолмаго приимут с прежде законными его и в нем воцарят­
ся»; затем предпоследнего из властителей Царьграда перед кончиной ми­
ра венчают на царство ангелы, и он поразит неверных. Это предсказание
об освободителях Царьграда было со временем истолковано в том смы­
сле, что «русый род» — это русские, которые победят турок. Истори­
ческая точность в этом тенденциозном изображении истории Царьграда
отступает на второй план, и автор, умело пользуясь разнообразными
литературными средствами, создает полную трагизма картину. Не
жалея красок, он рисует беззаветную отвагу защитников Царьграда и
вместе с тем держит читателя в непрерывном ожидании предрешенной
свыше гибели города, которого не могут спасти ни цесарь, «исполин си­
лою», ни его храброе войско. Знамения, молитвы, речи, лирические вос­
клицания подготовляют читателя к трагической развязке, и, наконец, вся
история разрешается апокалиптическими предсказаниями освобождения
Царьграда.
Повесть Нестора Искандера в ее русской переработке вошла в круг
публицистических и исторических сочинений, которые со второй половины
XV в. настойчиво развивали теорию «Москвы — третьего Рима», преем­
ницы павшего Царьграда. Воинская стилистика этой повести нашла себе
отражение в лучших исторических повестях XVI в. Особенный интерес к
ней обнаружил автор Казанского летописца, который, как можно предпо­
лагать, и свою биографию изложил по образцу воспоминаний Нестора
Искандера. Отражения стиля повести о взятии Царьграда есть и в Лето­
писце Г розного, и у историка «Смутного времени» — князя КатыреваРостовского.

3. Путешествия XIV —XV вв.
Путешествия на христианский Восток, породившие с XII в. своеоб­
разную литературу «хождений», после татаро-монгольского нашествия и
взятия Царьграда крестоносцами прекратились более чем на сто пятьде­
сят лет. Лишь с середины XIV в. появляются снова путешественникиписатели. Их связь с традицией XII в. несомненна, но очевидно и даль­
нейшее. развитие у них жанра «хождений», обусловленное расширившейся
тематикой и новыми задачами самих путешествий.
XIV и XV века выдвигают не только паломников-писателей: опи­
сания путешествий в это время делаются и участниками официальных по­
сольств в Константинополь и Западную Европу по церковным делам, и
купцами, присоединявшими паломничество к торговым поездкам. Именно
с XIV в. в хождениях заметно растет интерес к мирской жизни не толь­
ко в том «хозяйственном» разрезе, который заставил игумена Даниила
в XII в. внимательно отнестись к богатой и плодородной природе Пале­
стины. Даже паломники-писатели этого времени обнаруживают интерес не
только к городам, знаменитым религиозными достопримечательностями;
1 Ср. акад. А. С. Орлов, указ, соч., стр. 274.
15 История русской литературы, т. II


226

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

они описывают крепости и водопроводы, бани и торговые площади, водя­
ные мельницы и стада кочевников и т. д. Богатые города Западной Ев­
ропы, чуждые обычаи латинских стран были обстоятельно описаны рус­
скому читателю как раз накануне того переломного момента в истории
Русского государства, когда оно оказалось вынужденным для своего укреп­
ления обратиться к опыту передовой техники. Эта новая тематика обога­
тила бытовой речью язык хождений, сократила в них цитацию легендар­
ных памятников и сберегла лучшее, что было в старшем «хождении»
игумена Даниила, — конкретность, точность и деловитость описаний.
Литературную традицию XII в. в хождениях продолжали в XIV—
XV вв. путешественники всех русских областей, живших уже в это время
своими особыми интересами. Паломников-писателей выдвинул в XIV в.
Новгород (Стефан Новгородец и Аноним), Смоленск и Полоцк (Агрефений и Варсонофий); в Московском княжестве, рядом с паломникамиписателями — диаконом Зосимой и гостем Василием, — появляются участ­
ники официальных посольств в Царьград и на Запад (посольства митро­
политов Пимена и Исидора), ведущие путевые записи; из Твери едет
в XV в. в Индию Афанасий Никитин, предшественник будущих иссле­
дователей далеких стран, оставивший описание Индии, ее быта и нравов.
Интерес к описаниям Палестины вовлек в русскую книжность и за­
гадочный до сих пор памятник XV в. — Хождение Арсения Селунского,
переписывавшееся на Руси до XVII в. Этот Арсений был славянин или
грек (акад. А. И. Соболевский видел в этом хождении запись устного
рассказа грека, приезжавшего в Москву за милостыней); 17 лет он был
диаконом в Селуни. Действительно ли Арсений Селунский побывал
в Палестине или составил свое коротенькое описание Иерусалима по слу­
хам, — неизвестно; но его описание, полное устных палестинских легенд,
отличных от литературных, вызвало интерес русских читателей.
★

Старшее в московской литературе XIV в. хождение относится
к 1389 г. С конца 1370-х годов из-за вопроса о замещении московской
митрополичьей кафедры разыгралась сложная церковно-политическая рас­
пря между московским князем Дмитрием Ивановичем, кандидатами на
Московскую митрополию и константинопольским патриархом. В этой борь­
бе столкнулись две политические партии, две программы: московская,
порывавшая с идеей и делом единства митрополии, т. е. с продолжением
борьбы за русское дело в Литве, и желавшая использовать митрополичий
авторитет для дела собирания Великорусского государства, — и антимосковская, решительно не желавшая дать Москве в лице особого митрополита,
независимого от константинопольского патриарха, лишний шанс к усиле­
нию, и действовавшая заодно с императорской политикой в деле сохране­
ния подлинной митрополии «всея Руси» с греком-митрополитом во главе.
Возраставшая, особенно после Куликовской битвы, сила Московского кня­
жения побуждала к самостоятельности в области церковной политики, и
Дмитрий Иванович, желая видеть митрополитом активного своего сторон­
ника, не принял поставленного патриархом болгарина Киприана, настаи­
вая на утверждении своего кандидата — Михаила Митяя.
Летописный рассказ об этом событии, сохранившийся в двух ре­
дакциях, написан в распространенной редакции в стиле памфлета, в кото­
ром публицистическая тенденция скрыта приемом литературной пародии.
Митяй (кандидат великого князя), в недавнем прошлом мирянин, затем
поп и вскоре кандидат на митрополию, изображен в виде сказочного попа


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

227

Иоанна Сказания об Индийском царстве («до обеда поп, а по обеде
царь»): «и ту бяше видети дива полно, иже до обеда белец сый, а по
обеде архимандрит, иже до обеда белец и мирянин, а по обеде мнихом
начальник и старцем старейшина и наставник и учитель и вожь и пастух».
Повидимому, этот памфлет сочинен не без участия соперника Митяя —
митрополита Киприана.
Митяй умер во время поездки в Константинополь для утверждения,
и сопровождавший его Пимен, архимандрит переяславского Горицкого мо­
настыря, обманным путем получил вместо Михаила поставление. Великий
князь московский арестовал Пимена по приезде его на Русь, но не хотел
принимать и Киприана, литовского митрополита, желавшего быть митро­
политом «всея Руси». После долгих колебаний между двумя кандидатами,
из которых Пимен тем временем был уже судом греческих митрополитов
низложен, Дмитрий Иванович все же остановился на Пимене и согласил­
ся на вторичную поездку его к патриарху для того, чтобы добиться отме­
ны решения церковного суда. В 1389 г. низложенный Пимен поехал с бо­
гатыми дарами в Константинополь и поручил сопровождавшему его
смоленскому епископу Михаилу «писати сего путешествования все, како поидоша и где што случися». Михаил передоверил это поручение монаху Иг­
натию, по прозванию «Смольнянину», который описал и путешествие все­
го посольства в Царьград и свое личное паломничество в Иерусалим.
Хождение Игнатия Смольнянина было закончено уже после смерти
Пимена, который не успел добиться своего восстановления. Игнатий глу­
хо обошел вопрос о причине распри между князем и Пименом, как не
углублялся и в выяснение роли в этом деле Киприана. Он намекнул лишь
на то, что князь неохотно отпустил Пимена в путь: «Князь великий же
Дмитрий Иванович вознегодоваше на митрополита о сем, яко без его со­
вета поиде, бе бо и распря некая промеж их». Ни словом не обмолвился
Игнатий ни о суде над Пименом, ни об интригах Киприана, неопределен­
но выразившись, что оба они ехали в Царьград хлопотать «о исправлении
престола русского». Не проявляя своего отношения к борющимся, Игна­
тий дипломатически изобразил конец этой борьбы: «бог же своими судь­
бами сице устрой: преставись Пимен митрополит», и патриарх «благосло­
ви Киприана митрополитом на Киев и на всю Русь». Избегая объяснений
поведения Пимена, Игнатий умолчал и о настоящей причине, вынудившей
Пимена задержаться в пути, когда было получено известие о смерти в
Константинополе турецкого султана Амурата. Пимен, — пишет Игна­
тий, — «убоявшесь мятежа», отправил вперед в Царьград на разведки
часть своей свиты. В действительности Пимен, опиравшийся в своей
борьбе с патриархом на турецкую власть, не решился сразу ехать в
Царьград, не зная, как отнесется к его делу преемник Амурата.
Точно выполняя заказ Пимена «писати сего путешествование все»,
Игнатий дал немало интересных бытовых деталей, оживляющих его рас­
сказ о трудном пути из Москвы к Царьграду. Когда путешественники до­
стигли Дона, то дальнейший путь их испугал. Они пошли «тужаще и
скорбяще о путном шествии», так как отсюда начиналась «пустыня зело:
не бе бо видети тамо ничтоже, ни града, ни села; аще бо и бываша древле грады красны и нарочиты зело видением, места точию, пусто же все
и не населено; нигде бо видети человека, точию пустыни велии и зверей
множество: козы, лоси, волцы, лисицы, выдры, медведи, бобры и пти­
цы — орлы, гуси, лебеди, журавли и прочая, и бяше вся пустыни великия». Вскоре путники приплыли к татарским улусам: «стада же татар­
ский видехом толикое множество, яко же ум превосходящь: овцы, козы,
15*


228

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

волы, верблюды, кони». Интересна эта встреча с татарами через 9 лет
после поражения Мамая: «от татар же никто же нас ни обиде, точию вопросиша ны везде; мы же отвещахом, и они слышавше, ничто же нам
пакости творяху и млеко нам даяху. И сице с миром в тишине плавахом». Этой мирной встрече с татарами противостоит картина расправы
в дальнейшем пути христиан — «фрягов», владевших в ту пору Азовом,
с задолжавшим им митрополитом. Когда корабль с русскими путешест­
венниками отплыл от Азова и в полночь стал на якорь, фряги «наскакаша на корабль, и бысть топот велик на мосту корабля»; Пимена сковали
и только после переговоров, «доволну мзду вземше, вся ны отпустиша».
Описание религиозных достопримечательностей Царьграда и Пале­
стины выполнено Игнатием в обычной манере паломнических хождений:
перечень святынь сопровождается кратким изложением связанных с ни­
ми легенд, изредка — выписками из Библии. Гораздо подробнее Игнатий
описал вооруженное столкновение в Царьграде двух партий — императо­
ров Иоанна II и Мануила II, свидетелем чего было русское посольство.
Сторонники Иоанна «осветиша весь град фонарми, ганяюще по всему
граду и на конех и пеши толпами, голы оружья держаще в руках своих
и стрелы готовы, в луки положены»; они заставляли всех встречных при­
ветствовать своего императора. Но с помощью «римлян»-крестоносцев, —
«знамя же их на персех крест бел нашит», — Мануил вернул себе пре­
стол, и Игнатий присутствовал при его венчании на царство. Пышная
церемония описана Игнатием во всех подробностях, кратко передано и
содержание наставительной речи патриарха к царю, отмечен и интересный
обычай, обязательный в ритуале коронования: после венчания первыми
царя приветствовали «мраморницы и гробоздателие», которые принесли
царю «мраморы и камение от различных лиц» и предложили ему вы­
брать себе памятник на гробницу. Речь гробовщиков напоминала царю,
«яко человек смертен и тленен, мимоходя в суетном сем исчезаемом и
скоропогибельном и бедном житии», что «силни силнее истязали будут»
после смерти, поэтому царю надо иметь «страх господень и смирение и
любовь и милость». Игнатий уловил эту ноту предостережения, звучав­
шую в торжественном хоре приветствий, и особо подчеркнул, что «ни
князи, ни бояре, ни вой», а именно эти мрачные поздравители были
первыми допущены к царю. Это поздравление гробовщиков и напомина­
ние царю о могиле сближает их с «проповедниками» «Индийского цар­
ства», сопровождавшими (по Сказанию об Индийском царстве) шествие
царя Иоанна с могильной землей и соответствующими напоминаниями о
смерти.
Статья о венчании Мануила на царство заинтересовала древнерус­
ских читателей и независимо от остального текста хождения и встречается
в списках отдельно от других частей его. Этот интерес, возможно, стоит
в связи с тем, что уже Иван III торжественно короновал внука, а с
Ивана IV русские цари торжественной церемонией сопровождали приня­
тие царского титула. Вместе с рассказом о распре Иоанна с Мануилом
эта статья представляет ценный памятник для истории Византии XIV в.,
а в жанр «хождений» эти вставки вносят новый элемент — гражданской
политической истории.
Прямым продолжением традиции паломнических хождений явилась
«Книга глаголемая Ксенос, сиречь странник Зосимы, диакона о пути
Иерусалимском до Царьграда и до Иерусалима». Монах Троицкой лавры
Зосима в 1420 г. отправился на богомолье в Киев, а здесь задумал и
путешествие в Палестину, куда он отправился «с купцы и вельможами


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

229

с великими». Не только общий план и манера рассказа роднят Зосиму
с хождением игумена Даниила XII в.: Зосима непосредственно поль­
зуется описанием Даниила и тогда, когда в предисловии вспоминает
притчу о рабе, скрывшем талант, и тогда, когда в конце своего труда
повторяет мораль Даниила: «блажени бо видевше и веровавше. треблаженни бо не видевше и веровавше». Внушая эту идею, церковные власти
все еще пытались сдерживать поток паломников. В самом тексте Зосима
не раз брал у своих предшественников готовые описания отдельных мест.
Верный своему учителю, Зосима повторил сообщение Даниила о молитве
у гроба господня за своих соотечественников. Но у Зосимы не чувст­
вуется того патриотического подъема, с каким Даниил ставил «кандило»
«от всея Русския земля»: монах XV в. и молясь больше помнил о своих лич­
ных интересах — «поминах в молитве, кто до меня Русских сынов добр».
Есть основание думать, что Зосима знал и предшествующие ему
описания Царьграда — Стефана Новгородца и Игнатия Смольнянина.
Очень сходно с первым он описал статую Юстиниана в Царьграде, а со
вторым сошелся в описании медного витого столпа со змеиными головами.
Но, идя по проложенному паломниками-писателями пути, Зосима
отразил и свои личные интересы и настроения. Его внимание было обра­
щено не только на «святыни»; он отметил сбор путевой пошлины на
границе с двух сторон, крепостные стены Царьграда, его статуи и ко­
лонны («болваны медяны», «болваны каменны», «аки муж живой»),
«торговище» в Скутари, куда «съезжаются Турчане, а с сея страны
Греки и Фрязове и торгуют меж собою», исторические сведения о сы­
новьях византийского императора Мануила, об органе, играющем во
фряжской церкви, и т. д. Обстоятельно записал Зосима о том, как гра­
били паломников в Палестине разбойники и «сарацини окаянни», которые
запечатывали христианские церкви и предлагали паломникам «отку­
пать» их.
Значительно резче, чем у Даниила, отзывы Зосимы о христианах
иных вероисповеданий. Презрительно он характеризует службу «ерети­
ков» в иерусалимском храме: «створяют зело срамное, трясутся и плещут
руками попы их... и бильца бьют».
В легендарной части «хождения» Зосимы встречаются рассказы,
мало знакомые по другим описаниям. Зосима обычно вполне доверчиво
относился к фантастическим сведениям, которые ему сообщались на пути.
Он рассказал и о секире, которой Ной делал ковчег, и о камне, из кото­
рого Моисей источил воду, передал и легенду, связанную с каменной
жабой в Царьграде: «сия жаба при царе Льве Премудром, по улицам
ходячи, смертию людей пожирала, а метлы пометали сами; восстанут
людие по рану, а улицы чистыя». Но иногда и Зосиму брало сомнение
и, повторяя легенду, он осторожно оговаривался, что так «глаголют».
Например, с этой оговоркой он сообщил поверье о колодце у дома За­
харии: «глаголют: коли девици испиют тое воды, а не сохранили девства
своего, ино им уста позлатеют».
★

В XV в. русские купцы вели уже оживленную торговлю с восточ­
ными рынками, проникая далеко во владения персидского шаха в Малой
Азии. Ряд малоазийских городов высылал на Русь шелка и мыло. Рус­
ские торговые люди, приезжая сюда с русскими изделиями, выменивали
их на местные товары. Благодаря этому, главные торговые города между


230

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

Бруссой и Палестиной посещались имевшими в них торговые дела рус­
скими путешественниками. Один из них, соединив деловую поездку с па­
ломничеством в Палестину, описал свое путешествие 1465—1466 гг.
Это описание сохранилось в единственном списке XVI в. под загла­
вием: «В лето 6974 (1466) хожение некоего гостя при великом князе
Иване Васильевичи всеа Руси Московском». В тексте этот гость назвал
себя «многогрешным Василием» и не дал более о себе никаких биографи­
ческих сведений. Можно догадываться лишь, что гость Василий немало
путешествовал: Бруссу он сравнивает с Царьградом, большие храмы — то
с «Софией Киевской», то с «Софией Царьградской». Может быть, свою
родину он вспомнил, .когда реку под городом Атманчюком приравнял
«величеством» к Оке.
Рассказывая о своем путешествии, Василий без претензии на лите­
ратурность, деловито описывает города, которые он проезжал, их место­
положение, реки, откуда почти везде «воды разведены по торгом и по
улицам и по двором и по баням», водяные мельницы на реках; отмечает
своеобразное устройство азиатских городов, которые построены концен­
трическими кругами — «един во едином» до «семи градов», причем «из
улицы в улицу хода несть, каяждо улица имать вход свой, улица с ули­
цей не знается, опроче великих людей»; описывает городские укрепления
(«стены», «железныя врата», «стрелници великие», «рвы», «бои»,
«потайные входы»), мосты, торги, «полаты и бани велми хороши»; пере­
числяет населяющие города народы, сообщает об административном рас­
пределении монастырей и городов.
Следуя примеру своих предшественников, Василий дает описание
«святых мест» в форме перечня их, с кратким упоминанием связанных
с ними религиозных легенд и постоянно повторяющимся «видехом и поклонихомся», или «туто поклонихомся». В этой части речь Василия ста­
новится более книжной, по литературные цитаты редки, а подробно пере­
дана лишь одна легенда, приуроченная к «неплодной смоковнице»,
укрывшей Марию с ребенком во время ее бегства в Египет от воинов
Ирода.
Легенда рассказывает о том, как Мария попросила пить у встретив­
шейся ей женщины, но та ответила: «не имам воды, сама жажду, воду
пием из Нила реки». Тогда у ног ребенка чудесно появился источник,
выросли деревья, из которых «идет масло, и кто возмет то масло, и подает
исцеление не токмо христианам, но и всем языком и верам на исцеление».
Последнее добавление характерно для светского путешественника
как показатель широкой терпимости купца, привыкшего к общению
с людьми разных вер. Близкий по времени к гостю Василию диакон
Зосима не обнаружил такой терпимости к «еретикам».
★

В 1439 г. появилось старшее русское описание Западной Европы,
возникшее в связи с русским посольством в Феррару и Флоренцию, где,
по инициативе византийского императора Иоанна Палеолога и папы
Евгения IV, должен был собраться собор для обсуждения вопроса
о возможности соединения разделенных с XI в. церквей. Византия, неза­
висимости которой все больше угрожали турки, искала в этом соедине­
нии опоры для борьбы с Турцией; папа Евгений в период раскола в за­
падной церкви стремился унией расширить свою власть, распространив


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

231

ее и на восточную церковь. Московский великий князь Василий Василь­
евич, как и греки, был убежден, что на уступки пойдет латинская цер­
ковь, и потому русское посольство в Италию было обставлено богато.
Митрополит Исидор-грек, только что поставленный на русскую митро­
полию, двинулся в путь с большой свитой, в составе которой были
и светские и духовные люди, а среди них — подготовленные к литератур­
ной работе книжники.
Рассказ об этом посольстве сохранился в трех литературных памят­
никах: в путевом дневнике, в примыкающем к нему описании мистерии
благовещения и в повести о самом Ферраро-Флорентийском соборе. Автор
первых двух произведений точно не известен. Рукописная традиция при­
писывает описание мистерии Авраамию, епископу суздальскому, но
отсутствие и в этом описании, как и в путевом дневнике, какой-либо поле­
мической тенденции позволяет предполагать, что оба произведения при­
надлежат одному автору — кому-либо из светских спутников Исидора.
И дневник и описание мистерии — характерные образцы жанра путеше­
ствий — лишены всякой враждебности по отношению к латинянам; по­
весть о соборе, автором которой был Симеон, монах суздальский, —
памятник полемически-публицистический, в котором полемическая тенден­
ция становилась с течением времени все отчетливее.
Дневник путешествия в своем первоначальном виде начинался не­
посредственно с описания пути из Москвы в Тверь: «В лето 6945 (1437)
поеха митрополит Сидор с Москвы на рожество святыя богородици;
приехал в Тверь на воздвижение честнаго креста...» Автор этого днев­
ника — один из светских спутников Исидора; за это говорит подбор
сведений, заинтересовавших его, полное равнодушие к церковным делам
и, наконец, язык, напоминающий язык статейных списков, посольских
донесений. Незадолго до того, как Москва начала обстраиваться с по­
мощью итальянских архитекторов, автор описания внимательно осматри­
вал европейские города, сравнивал немецкие и итальянские города, отда­
вая предпочтение роскоши итальянских построек, отмечал благоустройство
улиц, садов, полей и от лица своего и своих спутников выразил удивле­
ние всем иноземным диковинкам: «увидехом ту мудрость недоуменну и
несказанну», «сказати о семь убо не мощно и не домыслено отнуд».
«Полаты велми чюдны», «садове красны» не только восхищали путников
своим внешним великолепием — «позлащеными верхы», обилием мрамора,
мозаичных и скульптурных украшений. Автор описания подчеркнул прак­
тичность некоторых «хитростей». Он описал, например, черепичные
кровли в Брауншвейге; в Люнебурге его заинтересовал не только внешне
занимательный вид фонтанов (у медных столпов «люди приряжены около
тою же медию и истекают ис тех людей изо всех воды сладкы и студены
у единого из уст, а у инаго из уха, а у другаго из ока, а у инаго из
локти, а у инаго из ноздрию»); он обратил внимание и на то, что «те
бо люди напаяють весь град той и скоты». Водопроводы были редкостью
в русских городах (хотя их знали у нас давно: в Новгороде археологами
при раскопках найдены остатки водопроводных труб XII в.), и путешест­
венник тщательно отметил в описании всех больших городов, что там
«воды приведены» и «текуть по всем улицам по трубам, а иные из стол­
пов студены и сладки». Он указал города, известные торговлей, ремесла­
ми— «хытрымь рукоделиемь»; не забыл изобразить Венецию как центр
международной торговли: «товару в нем всякого полно, занеже корабли
приходять изо всех земель от Иерусалима и от Царяграда, и от Азова,
и ис Турские земли, и из Срачин, и из Немець».


232

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

Среди достопримечательностей отдельных городов, явно одобренных
путешественниками, описана «больница велика» «за тысящу кроватей»
во Флоренции; с наивным удивлением замечено, что здесь «и на послед­
ней кровати перины чюдны и одеяла драгы», что устроена больница
главным образом «маломощнымь пришелцемь и страннымь и иных зе­
мель». С большим одобрением отзывается автор о монастырском книго­
хранилище, где он видел «более тысящи книг». В Ферраре он изумлялся
хитрому устройству часов на папском дворе: каждый час во время боя
часов выходил ангел, трубил в трубу и снова скрывался («хитрые»
часы русские любили, и иностранные послы в XVI в. дарили их царям;
например, послы императора Рудольфа привезли Федору Ивановичу
часы, которые «в трубы и накры и в варганы заиграют, аки живые
люди»).
Автор описания спокойно, без всякой полемики отмечал чужие обы­
чаи» Во Флоренции его поразил, например, католический обычай вешать
на иконе изображения «вощаны» людей или частей тела, яко бы исце­
ленных от этой иконы ( ех уоЬо ): «аще кто застрелен или слеп или
хром или без руки или велик человек на коне приехал, тако устроены
яко живи стоят, или стар или ун, или жена или девица, или отрочя или
каково портище на немь было или недуг каков в немь был, и како его
простило, или какова язва, тако той и стоит доспет». Он насчитал до
шести тысяч таких изображений. В католической церкви автор с интере­
сом смотрел пантомиму, изображавшую поклонение волхвов Христу. Это
описание пантомимы всей манерой напоминает рассказ о мистерии благо­
вещения и наводит на мысль о том, что оба описания принадлежат
одному лицу. «Мудрость недоуменна и несказанна» этой пантомимы
заключалась в том, что изображения были «яко живи», ангел слетал
сверху, колокольчик звенел, звезда двигалась «яко по небу», волхвы
входили, кланялись Христу и передавали дары, а младенец «хотяше
руками взяти дары, яко дитя играя у богородици на руках».
Во флорентийском монастыре обратили на себя внимание автора мо­
нахи, вышивавшие «златом и шелкомь на плащаницах святых», юрьевские
монахини заинтересовали своеобразным головным убором и т. д. Наблюда­
тельный путешественник заметил, что в Любеке и в Нюренберге немецкий
язык разнится так, как «Русь с Сербы». Горы, покрытые вечным снегом,
кедры, напомнившие путнику «рускую сосну», и «кипарис корою яко
липа, а хвоею яко ель, но мала хвоя кудряваа мяхка, а шишки походили
на сосновую», мельница и сукновальня, приводимые в действие водой, —
все нашло себе место в обстоятельном деловитом рассказе путешествен­
ника. Интерес к религиозным предметам выражен в описании слабо: не­
сколько заметок о монастырях, упоминание о мощах Марка и других,
«иманых из Царяграда», описание особо богатых церквей — вот и все,
что в этом путешествии напоминает манеру паломников-писателей. Не
обошлось, впрочем, без маленькой доли легендарного: на пути из Риги
корабль спасся от бури, по мнению автора, только благодаря молебну,
спетому и по-гречески и по-русски «святой богородици Одигигрии».
Рассказывая об окончании собора и о вынесенном на нем поста­
новлении о соединении церквей, автор путника не дал своей оценки унии,
ограничившись кратким сообщением: «и тогда написаша грамоты собора
их, како веровати в святую троицю, и подписа папа Еугении и царь
греческыи Иоан, и вси гардиналове и. митрополиты подписаша на грамо­
тах коиждо своею рукою». Равнодушие автора к содержанию этих «гра­
мот» подчеркивается тем, что он непосредственно за сообщением о них


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

233

переходит к рассказу о шелковичных червях: «В том же граде видехом
черви шолковыя, да и то видехом, как шолк той емлют с них...»
Судя по тому, что в лучшем списке это путешествие доведено до
возвращения в Суздаль, можно предполагать в его авторе одного из
светских спутников Авраамия. Не исключена возможность, что ему же
принадлежит (в рукописях связанное с именем Авраамия) описание по­
становки в одном из флорентийских монастырей (предполагают домини­
канский монастырь и церковь di Maria Novella или церковь Annunziata
в монастыре Dei servi di Maria) католической мистерии Фео Белькари
«Благовещение». Это стар­
шее описание театрального
зрелища отличается точно­
стью
и обстоятельностью,
давая ясное представление о
типичной средневековой ми­
стерии, какой была пьеса
Белькари. Автор детально
описал устройство характер­
ной для мистериального теат­
ра двухъярусной сцены. Верх­
няя часть ее — «подобие не­
бесных круг» — изображала
обязательное для мистерий
небо, с «престолом», на кото­
ром сидел «сановит человек,
оболчен в ризу и венец».
Вокруг него «хитрым устрое­
нием держахуся» множество
детей, изображавших «небес­
ные силы», и было постав­
лено до 500 свечей. В ниж­
нем
ярусе,
изображавшем
землю, был показан дом Ма­
рии, и в нем «отрок благозрачен, оболчен в драгую и
Симеон на Флорвятийском соборе.
Пречюдную девическую ризу
Рукопись конца XVI — начала XVII в.
и венец», представлял деву
(Троицк. 5/19).
Марию. Здесь же находились
четыре пророка. Автор тщательно описал систему колес и веревок, с по­
мощью которых с верхнего яруса (неба) спускался к Марии ангел и снова
поднимался на небо, сверху вниз перебегал огонь, зажигавший церковные
свечи. Все действующие лица, их костюмы, наружность, аксессуары отчет­
ливо показаны автором, который описал и самое представление, начиная
с момента, когда «скоро отторгнутся вси тии запоны и сукна» — занавесы,
скрывавшие сцену от зрителей. Расположение действующих лиц на сцене,
их перемещение, позы, жесты, текст мистерии — все передано внимательным
зрителем. Мистерия начинается спором пророков, откуда придет Христос.
На переднем плане сцены пророки «начнут межи собою которатися, кийждо свое письмя расторг, повержет, яко ложно. И по сем яко скачющи
скоро иная писмена возмуть и, притекши ко краю помоста того, друг
с другом восклонившеся, он на ово писмя позирая и по писмени... семо
и овамо прящеся». Диспут заканчивался громом с неба и исчезновением
пророков. С такой же обстоятельностью описаны и остальные моменты


234

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

представления. Диалог Марии с ангелом воспроизведен полностью. Воз­
можно, что здесь дан перевод подлинного текста мистерии, так как отдель­
ные реплики Марии и ангела не совпадают с евангельским рассказом о
благовещении.
Увлеченный невиданным зрелищем, автор забыл о том, что оно
происходило в «латинской» церкви. «Чюдное видение и хитрое делание»
не возбудило в нем никакого сомнения, не навело на мысль о «латинской
прелести», которую так резко осудила повесть о Флорентийском соборе
Симеона Суздальского. Автор закончил свой рассказ смиренным призна­
нием в неспособности достойно описать такое замечательное зрелище:
«елико можахом своим малоумием вместити, написахом противу тому
видением, яко же видехом. Иного же немощно исписати, зане прЪчюдно
есть отнюдь и несказанно». В этих словах слышно то же изумление
перед чужеземными диковинками, какое отразилось и в описании путе­
шествия во Флоренцию.
Так внимательно вглядывались русские путешественники на Западе
в его своеобразный быт, незнакомую культуру и искусство, опередившие
в XV в. культуру Русского государства. Отдельные достижения запад­
ной культуры вскоре начали прививаться на русской почве, но теат­
ральные зрелища дошли до русского зрителя еще только через двести
тридцать лет.

4. Жития
Литература житий, значительно разросшаяся в XV в., не осталась
в стороне от господствующих тенденций московской литературы. Святых
патронов московских князей и святых князей нужно было теперь пока­
зать в новом освещении идей московского единодержавия и растущей
мощи Москвы. Ранее составленные жития московских митрополитов и
основателей монастырей своим сдержанным тоном и простотой изложения
не отвечали новым требованиям правящих верхов. Теперь необходима
была помпезная пышность, торжественность; необходимо было ярче от­
тенить и неизменное покровительство святых московским князьям.
На помощь новым господствующим идеям правящих верхов и духо­
венства пришла усвоенная русской книжностью в XIV—XV вв. югосла­
вянская агиографическая литература с ее панегирическим украшенным
стилем. Ее занесли в Москву мастера этого стиля, приехавшие в Рос­
сию,— митрополит Киприан, Григорий Цамблак, автор свыше десяти
пышных похвальных слов и поучений на праздники святых, и ставший
у нас особенно прославленным Пахомий, прозванный Логофетом, т. е.
«словоположником» (логофетом в югославянских правительственных гра­
мотах называли чиновника, составлявшего акты); сам он называл себя
Пахомием Сербом.
Все эти заезжие писатели были проводниками в русскую литера­
туру неославянского стиля школы тырновского патриарха Евфимия (вто­
рая половина XIV в.), с его цветистой фразеологией, многочисленными
риторическими тропами и фигурами, изобилием цитат, всего, что в об­
ласти агиографии направлено было к тому, чтобы «блага мужа похваламь
и славамь сподобляти и венца о них плести и изящьства их вспевати»
(из болгарского перевода жития Григория Синаита).
Потребовалась переработка старых русских житий в духе новой гос­
подствующей идеологии; стилистическая же работа лишь служила сред­
ством проведения этой идеологии, определившей изменение эстетики.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

235

литературных вкусов. Этот же стиль проник в историко-публицистические
труды, в летописи, позже — в Степенную книгу.
В одном из ранних образцов нового агиографического стиля —
в житии митрополита Петра, написанном митрополитохм Киприаном (ве­
роятно, между 1397 и 1404 гг.), злободневные политические тенденции
обнаруживаются особенно четко.
Лишь в 1390 г., после упорной борьбы за митрополичий престол,
Киприан был, наконец, принят московским князем и прожил в Москве
до конца своей жизни (1406). Ему пришлось энергично восстанавливать
свой сильно подорванный авторитет и репутацию. В послании к Сергию
Радонежскому Киприан говорит о том, что он невинно принял от пристав­
ленных к нему великим князем мучителей «хулы, поругания, насмешки,
грабительства, голод». «Если я был в Литве, — пишет Киприан, — то
многих христиан освободил от горького плена», ставил здесь церкви,
утверждал христианство.
То же стремление реабилитировать себя с помощью авторитета
митрополита Петра находим и в Киприановой переработке жития этого
митрополита, написанного ранее епископом Прохором. Судьба Петра, его
борьба за митрополичий престол была сходна с судьбой самого Киприана.
Рассказывая о путешествии митрополита Петра в Константинополь, Кип­
риан резко отзывается о противнике Петра, игумене Геронтии, ставлен­
нике светской власти. Такой же враг — Митяй — был, как известно, и
у самого Киприана. Когда Петр приехал на Русь, диавол, — повествует
Киприан, — внушил некоторым людям нежелание принять его, но они
вскоре одумались. Здесь Киприан замечает: «мало что съпротивно при­
лучи ми ся ради моих грехов».
Забывая о традициях официального житийного стиля и о необхо­
димости писать цветисто, Киприан, переходя к самому себе, пишет не­
ожиданно по-деловому просто: он надеялся найти некое утешение, а нашел
«всякое нестроение в царях и патриархах». Киприан называет патриарха
константинопольского Макария, поддерживавшего его конкурента Митяя,
безумным, лишенным всякого разума, насаждающим «мерзость запусте­
ния на месте святе».
Пользуясь мотивом традиционного житийного «чуда», Киприан под­
черкивает свою преемственность от митрополита Петра. Заболев в Царьграде и будучи при смерти, Киприан молится митрополиту Петру; если
последнему угодно, чтобы Киприан взошел на его митрополичий престол,
пусть он облегчит его болезнь. С того часа, — сообщает автор жития, —
у него исчезли тяжкие болезни, и он пришел и поклонился гробу Петра.
В связи с этим, Киприан опускает сообщение Прохора о том, что Петр
назначил себе при жизни преемником архимандрита Федора.
Все эти данные свидетельствуют о том, что новая редакция жития
митрополита Петра задумана и осуществлена Киприаном не с целью
внедрения нового риторического стиля, который был для него лишь сред­
ством, а как своеобразно прикрытое агиографической формой полемиче­
ское сочинение.
★

Способнейшим учеником югославянских агиографов и в то же время
своеобразным, самобытным писателем, продолжателем русских историче­
ских и художественных традиций в житийном жанре был Епифаний,
названный книжниками за свою широкую образованность Премудрым.
Крупнейшие сочинения Епифания — написанные им жития почитае­
мых им и близких ему учителей: Стефана Пермского, с которым он жил


236

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

в ростовском монастыре Григория Богослова (Епифаний пришел сюда,
вероятно, незадолго до 1379 г.), и Сергия Радонежского, в Троицкий
монастырь которого Епифаний впоследствии перешел. Умер Епифаний
между 1418 и 1422 г.
Епифаний написал житие Стефана Пермского вскоре после его
смерти (1396). Это крупнейшее русское житие представляет собой
историко-церковное и церковно-апологетическое сочинение. Епифаний
проявил в нем огромную эрудицию (многочисленные и умело применен­
ные цитаты из библейских книг, знание множества византийских пере­
водных и русских житий, хронографов, Палеи, сочинения Черноризца
Храбра, тщательный подбор документальных данных и т. д.). Он стоит
на высоком уровне мастерства в области того риторического стиля, кото­
рый он сам называет «плетением словес». В трудах Епифания, русского
новатора в области стиля, этот поток многочисленных неповторяющихся
эпитетов (до 20—25 сряду), это изобилие новых троп, фигур, сравнений
казалось его современникам необычайно ярким, блестящим; Епифаний
раскрывал все новые богатства русского литературного языка XV в.
Комбинация эпитетов у Епифания — это плавно звучащая, красочная
речь повышенной ораторской интонации. Например, о Стефане Пермском
Епифаний, в манере церковных песен в честь святых, пишет: «Что еще
тя нареку? Вожа заблуждшим, обретателя погыбшим, наставника прельщеным, руководителя умом ослепленным, чистителя оскверненым, взискателя расточеным, страха ратным, утешителя печальным, кормителя
алчущим, подателя требующим, наказателя несмысленым, помощника
обидимым...» и т. д. Этот стилистический прием впервые в житиях встре­
чается в XI в. в анонимном «Сказании о Борисе и Глебе»; Епифаний
лишь придает ему ораторскую цветистую пышность. «Плетение словес»
у Епифания не запутывает линии сюжета, развивающегося у него ясно
н поступательно.
Епифаний шел не только по пути усвоения и подражания югосла­
вянской моде: он хорошо знал и умел пользоваться образцами также и
русской агиографии, он, несомненно, учился на широко развитых житиях
Нестора Киево-Печерского. Из «Чтения» о Борисе и Глебе Нестора Епи­
фаний делает выписки в своем рассказе о просвещении Стефаном перм­
ских язычников. Епифаний чрезвычайно внимателен к историческим
фактам и датам, которые он обычно устанавливает, перечисляя ряд син­
хронных событий. Большую любознательность и познания проявляет
Епифаний и в области географии. В житие вкраплен ряд небольших
научных рассуждений «о марте, начале всем месяцам», о языках и азбуках
(по сказанию об изобретении славянской азбуки Черноризца Храбра,
чтобы показать значение дела Стефана, который «един в одно время»
создал пермякам азбуку, в то время как другие народы трудились в те­
чение ряда поколений). С большим умением в изложении прений Стефана
с волхвом Памом Епифаний характеризует эти два контрастных образа:
Пам — практик, человек наивного опыта, превращающийся, в беспомощного
труса; Стефан — «чюдный дидаскал», ученый богослов, последовательно
рассуждающий и аргументирующий «писанием». В уста Пама Епифаний,
уроженец враждебного Москве Ростова, вкладывает такое обличение:
«От Москвы бо может ли что добро быти нам? Не оттуду ли нам
тяжести быша и дани тяжкие и насильство и тивуни и доводьщици, и
приставницы».
Многократно повторяя, согласно старой агиографической традиции,
о своей «грубости», «худости», «невежестве», Епифаний вводит тради­


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

237

ционную ссылку на свое незнакомство с мыслителями античности: «Не
бывшу ми в Афинах от уности и не научихся от философов их плетения
риторьска, ни витийских глагол, ни Платоновых, ни Аристотелевых
бесед не стяжах, ни философия, ни хитроречия не навыкох».
В трех патетических «плачах», завершающих житие Стефана, —
в «Плаче пермских людей», «Плаче церкви пермской, егда овдове» и
«Плаче и похвале инока списающа», — Епифаний дает полный простор
своему красноречию. В первом плаче в то же время немало реально бы­
товых черт, и снова читается выпад против москвичей («не тако бо тебе
москвичи почтут, яко же мы... знаем бо мы тех, иже и прозвища ти
кидаху...»).
В плаче пермских людей находим сгущенный метафорический стиль:
«Тем чтем тя, яко делателя винограду христову, яко терние востерзал
еси, идолослужение от земли Пермския, яко плугом, проповедью взорал
еси, яко семенем, учением словес книжных насеял еси в браздах сердеч­
ных, отнюду же възрастають класы добродетели, их же, яко серпом
веры, сынове пермьстии жнут радостный рукояти, вяжуще снопы душе­
полезный, и яко сушилом воздержания сушаще, и яко цепы терпения
млатяще, и яко в житницах душевных соблюдающе пшеницу, тии тако
ядять пищу неоскудную».
В житии Стефана Епифаний приоткрывает круг своих интеллекту­
альных интересов. Он рассказывает, что некогда спорил со Стефаном о
каком-либо стихе или строке, или о слове. Епифаний ценит в Стефане
образованного человека, который писал книги «хытре и горазде и бор­
зо», изучил греческий язык, знакомый и автору жития.
Чрезвычайно чуткий к оттенкам речи, то пышной, патетической, то
простой, почти разговорной, Епифаний не чуждался и народно-бытовых
выражений в эпизодах бытового характера (например: побивачи — раз­
гоняющие толпу, смехи ткати — смеяться).
Житие Сергия, написанное Епифанием после жития Стефана
(1417—1418), известно в списках, проредактированных Пахомием Лого­
фетом; последний продолжил текст Епифания, закончившийся на смерти
Сергия; он дополнил его рассказом об обретении мощей, послесловием,
сократил, но оставшуюся часть, видимо, почти не изменил: мы узнаем и
в житии Сергия типичные черты стиля автора жития Стефана Пермского.
Пахомием составлены даже ссылки на очевидцев, которых сам Пахомий
не мог уже застать в живых (почти сто лет спустя).
Житие Сергия написано Епифанием с такой же добросовестностью
и исторической тщательностью, как и житие Стефана. Правда, Епифанию.
оперирующему хронологией не по числам лет, а по событиям, как это де­
лает народная датировка, часто не удается установить, как доказывает
анализ В. О. Ключевского, подлинного взаимоотношения событий и син­
хронности многих фактов. Широкая разбросанная манера повествования
в житии Стефана, с его неоднократными повторениями, в житии Сергия
уступает место более сжатой, фактически более насыщенной, более связной
манере. Автор старается возможно полнее собрать здесь показания оче­
видцев, на которых он ссылается. В житии Сергия Епифаний сдержаннее
и в области «плетения словес»; к нему пришли мудрость и экономия
средств опытного писателя.
Во вступлении Епифаний сообщает читателю, что он имел у себя
«за 20 лет приготовлены такого списания свитки», «ова запаса ради и
памяти ради», «аще п не по ряду, но предняя на задняя наперед». Он
решился взяться за житие Сергия лишь 26 лет спустя после смерти Сер­


238

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

гия, увидев, что никто не принялся за эту важную и необходимую ра­
боту. После вступления с традиционными формулами авторского само­
умаления, следует разделенная на эпизоды с заглавиями биография Сер­
гия, перемежаемая цитатами, рассуждениями и лирическими эпизодами.
Епифаний умело сочетает традиционно-литературные агиографические эле­
менты с историческими и легендарными. Повествование течет у него мед­
ленно, плавно, но в непрерывном развитии. В главе о переселении роди­
телей Сергия из Ростова в Радонеж находим у Епифания знакомое по
житию Стефана неприязненное отношение к московскому князю. Он пи­
шет: «Наста насилование, сиречь княжение великое досталося князю ве­
ликому Ивану Даниловичю, купно же досталося княжение Ростовское к
Москве. Увы, увы, тогда граду Ростову, паче же и князем их, яко отъяся
от них власть и княжение, и имение, и честь, и слава, и вся прочая потягну к Москве... Возложиста велику нужю на град, да и на вся живу­
щая в нем и гонение много умножися и не мало их от ростовець москвичем имения своя с нужею отдаваху, а сами противу того раны на телеси
своем с укоризною вземлюще».
В житии Сергия язык Епифания приобретает нередко выразитель­
ную сдержанность. «Житие скорбно, житие жестко, отвсюду теснота, отвсюду недостатки: не было ни сел, ни дворов, ни людей, живущих в
них; ни пути людского ниоткуда же; и не бе мимоходящего, ни посещаю­
щего, но округ места того во все страны все лес, все пустыня». А на­
ряду с этим, почти напевная речь. Сергий приносил богу: «слезы теплые,
плакания душевная, воздыхания сердечная, бдения повсенощная, пения
трезвенная, молитвы непрестанная, стояния неседальная, чтения прилеж­
ная, коленопреклонения частая, алкания, жадания, на земли легания, ни­
щета духовная, всего скудота, всего недостатки». В житии Сергия встре­
чаются и поэтические пейзажи дикой природы, леса, населенного зверя­
ми, возможно, под влиянием аналогичных описаний в югославянских па­
мятниках: «... древеса, яко осеняющи обретахуся, шумяще стояху; окрест
же церкви часто колоды и пение (пни) повсюду обреташеся...» К Сергию
приходил медведь; если Сергий не оставлял ему хлеб, он стоял и смотрел
туда и сюда, как кредитор, пришедший за получением долга.
Епифаний и здесь, как и в житии Стефана, иногда в бытовых эпи­
зодах обращается к «просторечью», например, при описании худой одеж­
ды Сергия, как признака его «смиреномудрия»: «от влас и от волны овчая спрядено и исткано и то же просто и не цветно, и не светло, и не
щапливо (неказисто), но токмо видно шерстку, иже от сукна ризу ношаше ветошну и многошвену, и не омовену и уруднену и много пота исполнену, иногда ж другоици яко и заплаты имущу».
Оба жития, написанные Епифанием, представляют выдающиеся яв­
ления переходной поры, когда подводился итог литературному прошлому,
обобщались элементы старой традиции, и в то же время зарождался но­
вый стиль из сочетания и взаимопроникновения элементов украшенной и
простонародной речи, из материала наблюдений над действительностью,
из преданий, легенд. Судя по стилю, Епифанию, кроме житий, принадле­
жит письмо Кириллу Белозерскому и введение к Тверской летописи.

В противоположность Епифанию, вдумчивому наблюдателю и мыс­
лителю, Пахомий Серб был только литератором-ремесленником, работа
которого заключалась, главным образом, в переработке прежних агиогра­
фических произведений в новом панегирическом стиле.


ЛИТЕРАТУРА МОСКОВСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

239

Умение угождать господствующему вкусу правящих верхов сделало
Пахомия чрезвычайно популярным автором, едва ли не самым популяр­
ным на Руси XV в.
Прибыл Пахомий на Русь с Афона между 1429 и 1438 гг. (ему
тогда было не менее 30 лет) и начал свою литературную деятельность в
Новгороде.
Около 1440—1443 гг. Пахомий переселился в Троицкий Сергиев
монастырь; здесь он перерабатывает жития и пишет церковные службы
московским святым — митрополиту Алексею, троицким игуменам Сергию
(по труду Епифания) и Никону. В дальнейшем Пахомий живет снова в
Новгороде (в конце 1459 — начале 1460 гг.), в Москве (1461—1462),
в Белоозере (1462—1463),
где он, по поручению москов­
ских властей, работал над
житием Кирилла
Белозер­
ского. Умер Пахомий в воз­
расте около 76 лет, ранее
1484 г.
Пахомий стал официаль­
ным агиографом, писавшим
по заказу высших светских и
церковных властей и полу­
чавшим за свою работу круп­
ное вознаграждение. Новго­
родский архиепископ Иона
«повеле вписати чудо сие
(Варлаама
Хутынского),—
сообщает один из современ­
ников Пахомия, — одарив его
множеством
серебра, куны
же и собольми, почтив дело
Пахомия..., повеле же и жи­
тие с похвальным словом и
канон... списати..., не пощадев имения множество исто- Работа на пашне перед Сергиевым монастырем.
Из жития Сергия Радонежского XVI—XVII в.
щевати».
Отвечая
требованиям
заказчиков, Пахомий усиливает в своих обработках элемент «чудес», что,
как он знал, придавало наибольший авторитет святому, сокращает длин­
ные жития (например, Епифаниево житие Сергия), с целью сделать их
пригодными и для церковной службы, всячески усиливает элемент «похва­
лы» святому в новом цветистом риторически-панегирическом стиле. Всем
житиям Пахомий старается придать единообразную парадную форму.
Пахомий смотрел на свой труд, как на ремесло; это был мастерпрофессионал, отлично усвоивший русский литературный язык (сербизмов мы у него не найдем) и прислушивавшийся к безразличным для
него, часто диаметрально противоположным, требованиям своих заказчи­
ков. Перерабатывая Епифаниево житие Сергия для Москвы, Пахомий
опускает в нем неудобный эпизод о переселении родителей Сергия из-за
насилий московских князей, рассказ о ссоре Сергия со своим братом
Стефаном; но в житии новгородского архиепископа Моисея, написанном
по заказу новгородских властей, Пахомий допускает явно антимосковские
эпизоды.


240

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

Однако подобные эпизоды — отголоски чужих Пахомию политиче­
ских идей и страстей — редки в его произведениях. Чаще всего Пахомиц
в своих агиографических переработках нивелирует все местное, конкрет­
ное, историческое, усиливая панегирический элемент, сглаживая индиви­
дуальные черты авторов и разнообразие областных манер.
Верный своим образцам, особенно сербскому писателю XIII в. Доментиану, отчасти Григорию Цамблаку и Киприану, Пахомий повторяет
в своих житиях, похвальных словах, службах одни и те же стилистические
приемы, в которых господствует холодная украшенность. Для Пахомия
типичны изысканные эпитеты, как, например: душетленные страны, радостотворный плач, светолучная заря и т. п.
Среди многочисленных агиографических работ Пахомия выделяется
житие Кирилла Белозерского, над которым автор поработал самостоятель­
но (он сам ссылается на опрошенных им очевидцев). В этом житии зна­
чительное количество биографического материала, неподменяемого общими
местами; в нем замечается авторская заинтересованность темой и талант
непринужденного мастера-рассказчика.


млпрплегп лцрп

вседертптчл го,
плодтидостои ми
npH9C4ftMOl| ,
«СВСН^'ЬПОДВИГЪ
пргГвне, CbOtpçp*

p. мм. a,

ШЛГШЪ, ДОБрОД^

телпъкмнР нци,

г.дпь, eipnetitié.

Т^М'ЬБЛГЪЦ'ЬМ

стгобцл^емдо

кр^тев'ьспрп мть

СЬМ. ПГв^М^МЛ

пдосто угодие

пбУбрмклго.стп

р4- ГМГПвОГвЛ
гл а

и

по.сэпро

МЛБМОПгУП, ПО
БТЛКП N4 й. СТПй1,

|veK6MOi|Apfc«f МЛ
thtf . П”М W 0 Тр в
С Т>1 £ (Ц( П р П Б Л П Ж1
сши'мсл'Ь. весь

ут>Iм н n/о МЪ t (V4<и
тель. нро1рт4^е

м/it

св^тллгл. acHMrt
Ц1 п угодес'ывск спп
стрл М31рТАБ0б1>

п р ezne п^вр лы«1| гчв
CTrtC3Y€. ПЛСТ'ЫрА
66 ЦАМЪСЛ0 8НПЪ1

22. Патерик Киево-печерский, 1406 г., л. 1 с заставкой.


23. Столб и своды верхнего этажа Грановитой палаты в Новгороде, 1433 г.


огч>Оос<х>с>с<хххххххх>ооооооооооо<хх
ГЛАВА III

Литература Тверского княжества
конца XIV и XV вв.
Введение
конце XIV — первой половине XV в. острая борьба Твери (за­
нятой распрей между тверскими и кашинскими князьями) с Мо­
сквой затихла, хотя Тверь до конца оставалась княжеством силь­
ным, крепко державшимся за свои права, ревниво оберегавшим
титул великого княжения. Эти мирные отношения с Москвой взаимно
укрепились во второй четверти XV в., когда князь тверской Борис Але­
ксандрович, во время распри' между Василием Темным и Дмитрием Шемякой, давал убежище гонимому великому князю московскому и выдал дочь
свою замуж за его сына, соправителя и наследника, будущего покорителя
Твери — Ивана III. Но, по необходимости признавая за московским кня­
зем преимущества, сложившиеся исторически и неотъемлемые временными
неудачами, тверской Борис не оставлял, однако, мечты о культурной и
политической высоте своего княжения: в тверских исторических трудах он
титулуется благородным, благоверным, царствующим самодержавным госу­
дарем. Такое самосознание осталось для Твери мечтой, а для Москвы
вскоре стало реальностью.
С 1461 г., признав свою зависимость от Москвы, Тверь отказалась
окончательно от надежды возглавить объединение русских княжеств
в централизованном государстве, надежды, ожившей здесь в 1430-х годах,
когда Москва была ослаблена вспышкой феодальной смуты. Но самые
тенденции к объединению продолжали сохранять свою силу в Тверском
княжестве. Крупная роль торговли в экономике Тверского княжества
должна была особенно поддерживать в нем заинтересованность в создании
централизованного государства и подсказывала Твери стремление подчи­
ниться объединительной политике Москвы. Это стремление преодолело
ориентацию последнего самостоятельного князя тверского на Литву, искон­
ного противника крепнувшего Московского государства.

В

Наибольшее развитие тверской культуры падает на конец XIV и
первую половину XV вв.; оно связано с именами тверских князей Михаи­
ла Александровича и Бориса Александровича. Это время наибольшего и
последнего подъема политического значения Тверского княжества. Опи16 История русской литературы, т. II


242

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

раясь на свою богатую столицу и ее население, тверские князья пытаются
побороть тенденции удельного распада внутри княжества; князь Михаил
стремится облегчить развитие внутренней и внешней торговли, упраздняя
«мытарей и торжные тамги»; поднимается политический вес торгово-ре­
месленного городского населения; в Твери складывается, подобно Новго­
роду и Пскову, городской культ — Тверь город «Спаса». Княжение
Бориса Александровича — зенит тверской славы, связанный с острой борь­
бой на Москве Василия II и Юрьевичей. Характеризующее это время,
«Слово инока Фомы» пронизано мыслью о «самодержавстве» главы
«Тверской державы», который «царским венцем увязеся», его слава до­
стигает Иерусалима и Герата, Флоренции и Царьграда, «от востока и до
запада и до самого царствующего града, рку ж и до Рима». Двор князя
Бориса блистал великолепием, князь «повелевал в своей полате, в красных
блистаниях пред собою ходити». Связанное с этой переоценкой завещан­
ных прошлым форм политической жизни оживление общественной мысли
захватило и область литературы и искусства, породив критическую пере­
работку старых образцов.
Книжность в Тверском княжестве XV в. продолжала стоять на
значительной высоте, сохраняя связь с образованностью Киевской Руси и
владимиро-суздальским литературным наследием, и в то же время
внимательно следя за успехами растущей московской литературы. Литера­
турные деятели Твери этого времени обнаруживают прекрасное знаком­
ство с лучшими образцами литературы XI—XIII вв. (Повестью времен­
ных лет, Словом митрополита Илариона и Словами Кирилла Туровского,
Сказанием о Борисе и Глебе).
В 1406 г. «замышлением боголюбивого' епископа» Арсения в Твери
появилась особая редакция Киево-Печерского патерика. Начавший свою
карьеру в Печерском монастыре, тверской епископ решил познакомить
паству с прошлым обители. Он изменил, в соответствии с новым планом,
прежний состав Патерика (Кассиановской редакции, см. т. I, стр. 338).
Были оставлены служба Феодосию, его житие и похвала, сказания Симона
о печерских черноризцах, его слово «о создании церкви», сказания Поли­
карпа (кроме слова «об Алимпии художнике»), слово «о Дамиане и
Иеремии». Последнее взято из Повести временных лет. Опущена вся нра­
воучительная часть, т. е. послания Симона к Поликарпу, Поликарпа
к Акиндину, сделаны некоторые перестановки. Составитель пользовался
не древнейшим текстом патерика, а более поздним, со вставками. Служба
и похвала Феодосию взяты из какого-то сборника, содержавшего житие
знаменитого игумена.
Проделан был, таким образом, большой труд, придавший старому
духовному произведению исторический характер. Труд этот, получивший
название «Арсениевской редакции» Киево-Печерского патерика, показы­
вает, как высоко стояло в Тверском княжестве духовное образование.
Не меньше осведомлены тверские писатели и в новинках московской
литературы. Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ива­
новича оказывается в числе источников, использованных в панегирике
тверскому Борису, а Московский летописный свод 1409 г. вскоре исполь­
зуется в летописании кашинских князей. В то же время и памятники твер­
ской литературы поступают в живой оборот среди московских книжников
и читателей.


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

243

★

С княжения Михаила начинается оживление в тверском строитель­
стве: усиливаются укрепления Твери, подвергается капитальному ремонту
и городской собор Спаса: «и сьтвориша каменосечци от плиты жженыя,
и тако горазньством утвориша и зело хитро поновиша и убелиша цер­
ковь, и бе видети изрядно украшение яко же и древле первого дне свер­
шение и убеление имеющи» (1399). Приведенный текст свидетельствует
о богатом и сложном декоративном убранстве продолжавшего традицию
XIII в. белокаменного собора, возможно включавшем и рельефную
резьбу. С той же традицией было связано и гражданское зодчество
Твери. В конце XIV в. был вновь отстроен княжеский двор, на котором
строится «палатная», т. е. домовая дворцовая церковь Михаила. Некото­
рые указания поздних источников позволяют думать, что и самый дворец
был белокаменным; если это так, то, после великокняжеских дворцовых
ансамблей XII в. во Владимире и Боголюбове, эта тема впервые по­
вторяется в Твери. Наличие в этом комплексе «полатного» собора ука­
зывает на вероятную близость белокаменного дворца князя Михаила
Александровича к его домонгольским предшественникам. И в этот период
развития тверского искусства отчетливо видны лежащие в его основе
владимиро-суздальские традиции.
Открытые раскопками Старицкого городища фундаменты двух бело­
каменных храмов — Михаила Архангела (1396—1399) и Николы (1404)—
позволяют установить новые черты тверского искусства, вырастающие из
переработки владимиро-суздальского наследия.
Большой белокаменный собор Михаила Архангела, сохраняя схему
четырехстолпного трехапсидного храма и некоторые старые черты (киво­
рий в алтаре), отмечен стремлением зодчих преодолеть старые принципы
трактовки внутреннего пространства здания, придав ему, путем широкой
расстановки столбов, большее единство и компактность; алтарь отделяется
от помещения церкви; все здание поднимается над уровнем земли на
высоких цоколях. В маленькой церкви Николы, также белокаменной,
тверские мастера нашли удачное решение бесстолпной капеллы с одной
алтарной апсидой.
Эти черты с еще большей силой выступают в построенной в кня­
жение Бориса Александровича церкви села Городни на Волге (древний
Городень). При сравнительно небольшой площади, здание поднято на
высокий подклетный этаж, столбы широко раздвинуты, хоры, подтянутые
кверху, превратились в маленькие угловые камеры; слегка повышенные
подпружные арки несут вытянутое коническое основание барабана, подрбное отрезку шатра, введенного в крестовокупольное здание. Строители
явно стремятся преодолеть статичность старой схемы культового здания
и сообщить внутреннему пространству вертикальное движение. Снаружи
эти конструктивные изменения выразились в ярусности масс храма —
на нижнем кубе возвышался прямоугольный постамент барабана главы.
Эта творческая деятельность обогащалась общением с Византией и
странами Запада. Так, например, в рассказе о кончине князя Михаила
мы встречаемся в Твери со старцами «Святой горы» Саввой и Спиридонием, принесшими князю греческую икону «Страшного суда». В Тверь,
как и в Москву, проникают произведения искусства византийского Воз­
рождения, очевидно, налагающие свой отпечаток на развитие тверской
живописи. О западных связях искусства Тверской земли XIV—XV вв.
говорит серебряная чеканная чаша с изображением Георгия, найденная на
16*


244

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

Микулинском городище и обнаруживающая в орнаменте итальянские
черты; о том же свидетельствуют некоторые бытовые детали поздней
серии миниатюр тверского Амартола.
Тверское искусство, о котором мы судим по жалким и единичным
остаткам его памятников, было, безусловно, богатым и своеобразным.
Оно вошло существенным слагаемым в русское национальное искусство
XV—XVI вв. Это, во всяком случае, бесспорно в отношении зодчества.
Процесс критической переработки старой крестовокупольной схемы куль­
тового здания, который мы наблюдали в зодчестве конца XIV и начала
XV вв. в Твери, вел, в конечном счете, к полному разрыву с византий­
ской архитектурной традицией, до которого не дошла архитектура Твери,
потерявшая, с упадком тверской независимости, почву для своего разви­
тия. Однако тверские мастера, влившиеся в московское строительство,
оказались вполне подготовленными к воплощению в камне новых худо­
жественных идей, выдвигавшихся ростом национального Русского госу­
дарства. Тверской мастер Ермола со своей артелью построил в 1535 г.
знаменитую «столпообразную» церковь Григория в новгородском Хутынском монастыре, являющуюся как бы эскизом столпов церкви в селе
Дьякове, а белокаменный собор Успенского монастыря в Старице (1537)
является образцом предельной переработки крестовокупольного типа
храма, предрешающей композицию Дьяковского храма.

1. Летописание
Тверское летописание в XV в. продолжает быть тесно связанным
с политической жизнью княжества. В начале XV в., во время междо­
усобий тверского и кашинского князей, епископ Арсений, защитник мир­
ной политики, предпринимает составление общетверского летописного
свода, который окончательно оформляется в 1409 г. и используется вскоре,
при работе над Московским общерусским сводом. Около 1425 г. усобица
между тверским и кашинским князьями порождает две новых редакции
свода 1409 г., дополненного в одном случае тверскими, в другом — кашин­
скими известиями.
В середине XV в. в Твери возникает летописный свод, составлен­
ный по повелению тверского князя Бориса Александровича в 1455 г. Этот
свод значительно сократил часть, предшествовавшую собственно тверским
известиям (до 1285 г.), заменив ее сжатым изложением событий всемир­
ной и русской истории до конца XIII в., а в дальнейшем тексте, доходя­
щем до падения Царьграда, поставил в центре рассказа историю Твер­
ского княжества. Свод 1455 г. в конце XV или начале XVI в. в Москве
ложится в основание летописного свода, с тверской литературной тради­
цией в центре. Тверские записи в нем доходят до 1486 г. Этот свод
сохранился во второй части Тверского сборника.

2. Исторические повести
Часть Тверского сборника, следующая после 1402 г., отделена заго­
ловком: «Предисловие летописца княжения Тферскаго благоверных кня­
зей Тферскых». Автор ее сообщает, что князь Борис Александрович
«повелел ми есть» написать «честь премудрого Михаила боголюбивого
князя». Составитель сообщил, что в процессе работы он «много смотрел»
в «Русский гранограф», другие сведения черпал из «Владимирского
полихрона».


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

245

Борис Александрович (1426—1461) княжил в пору возвышения
Твери, когда Москва находилась в состоянии упадка, раздираемая усо­
бицей. В тверитянах в это время всячески воспитывалось уважение
к своему героическому прошлому, любовь к доблестным героям. Борис
заказал написать похвалу своему прадеду Михаилу, сыну убитого тата­
рами Александра Михайловича, несомненно, из патриотическо-воспита­
тельных соображений. Писатель расширил задание, изложил родословную
Михаила от Владимира I, сообщил сведения об Александре Михайловиче,
включив событие при Шевкале (в первой редакции) о пребывании вели­
кого князя во Пскове, где у него родился «сей преславный Михаил»,
«о нем же слово грядет».
Михаил Александрович (ум. 1399) — крупная фигура тверского
княжеского дома. Покончив с претензией дяди Василия Кашинского на
великое княжение, он значительно сгладил следы тверского разорения,
поднял экономическое благосостояние, укрепил военную мощь настолько,
что первые три войны, навязанные московскими князьями, не только
провел блестяще, но даже подходил не раз к стенам самой Москвы.
В этом помогли ему собственный стратегический талант и литовский
князь Ольгерд. Зато следующие две войны он вызвал сам, ревниво дер­
жась за право на великое княжение. На этот раз дела пошли неуспешно:
Михаилу пришлось признать себя «меньшим братом» Дмитрия москов­
ского. Однако надежды не угасали: после разгрома Москвы Тохтамышем,
Михаил снова попытался добиться Владимирского стола. До столкнове­
ния не дошло, но Михаилу пришлось опять уступить. Как бы то ни
было, Михаил продлил самостоятельность княжества на долгое время,
высоко поднял знамя независимости, многое сделал для внутреннего
устройства родины, насадил правосудие, был любим дружиной.
Приглашенный летописец, «зело скоропытно искавше образ бытиа
его, когда родися и како богом утвержаем в крепости возраста и колико
мужества на земле храбрости показа, наипаче же елми к богу веру
в делах стяжа», поставил себе целью дать обстоятельную биографию
Михаила. Однако труд его целиком не сохранился. В Тверском сборнике
он сокращен, осталось только два отрывка: жизнеописание до борьбы
с дядей Василием и начало вокняжения Михаила. После нескольких строк
рассказ вдруг обрывается заявлением: «Но убо о сем прекратим слово и
кончаем беседу и начнем, о их же начахом» — и дальше следует изложение
событий при сыне Михаила — Иване.
В первом отрывке рассказывается о воспитании Михаила, дается
хвалебная характеристика. Красивый, «смысленый», не любивший празд­
нословия, князь чуждался скверных мыслей, игр, бесчинья, безделья.
Собрав «благоумную» дружину, веселился с ней благочинно, почитая
духовенство, поучался судотворению, милосердию. «В других странах»
зрелому уму его удивлялись, многое перенималось.
Второй отрывок заканчивает панегирик. Вся Тверская земля почи­
тала Михаила за благонравие, мужество («не страшив ко брани, но рато­
борец славящеся»), бессребренность, ласковость к дружине, за что про­
зван был «друголюбцем». Ему охотно служили, княжеский двор «день ото
дня укреплялся», при нем бог возвысил и прославил «род Тверския
земля».
Третий отрывок находится в Новгородской IV летописи и представ­
ляет краткий, скомканный рассказ о смерти Михаила. Здесь останавли­
вает на себе внимание предисловие, несколько напоминающее предисловие
Борисова летописца. Видит, например, — говорит автор этого предисло­


246

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

вия, — кто-нибудь прекрасный город, захочется рассказать о нем, «о кре­
пости стен, воротах, домах, палатном украшении». Это может сделать
тот, кто видел, а я не могу, так как сам этой красоты не видел. Отец
Кирилл заказал мне написать «от жития» премудрого, боголюбивого князя
Михаила. Поэтому, «честный отец»,—обращается автор к заказчику,—
прошу всяческого снисхождения, так как, боясь ослушания, постараюсь
хоть немного сказать «от великого». Это предисловие лишь присоединено
к отрывку: оно принадлежит другому автору, возможно—Епифанию
Премудрому, жившему в 1408 г. в тверском Спасо-Афанасьевском мона­
стыре, где умер Михаил Александрович. Архимандритом этого мона­
стыря был Корнилий, принявший в схиме имя Кирилла. С ним Епифаний
переписывался на интересные художественные темы. Епифаний, однако,
не исполнил своего обещания написать о князе Михаиле.
Из всего сочинения недостает самого интересного: описания борьбы
с Василием, с Дмитрием московским. Несмотря все же на сокращение,
сделанное, несомненно, под московским влиянием, после повести-биогра­
фии Александра Невского труд тверитина является едва ли не первым
опытом жизнеописания, где главное лицо рассматривается в качестве исто­
рического деятеля, а не в качестве церковно-восхваляемого персонажа
(В. О. Ключевский). В Никоновской летописи находится распространен­
ный вид биографии — «Повесть древняя, списана о житии великого князя
Михаила Александровича Тверского, внука Михайлова». В ней дан беглый
очерк жизни, но весьма пространное описание кончины князя. Общая канва
та же, что и в краткой биографии.
Биография Михаила Александровича по изложению близка к крат­
кому отрывку. Рассказ доведен до убийства отца князя за то, что «не
взял докончания» с Иваном Калитою. Панегирик умножен указанием, что
при Михаиле исчезли воры, разбойники, ябедники, прекратились торго­
вые обманы, увеличилось созидание храмов, умножилось население горо­
дов. Победы одерживались силою оружия, уговором: князь любил «рат­
ное художество», «отчину свою крепко соблюдая отовсюду», «образ добль
оставль всем князем, хотящим властвовати на земли».
Описание кончины выполнено с налетом религиозной мистики.
Князь хворает, предчувствует смерть. Риторично, с введением молитв,
диалогов, рассказывается о приеме цареградского посольства, о пире, за
которым Михаил сидел «вельми изнемогая». По городу распространяется
слух, что великий князь собрался постричься. Все плакали, но сказать
ничего не смели, «бояхуся бо его, яко бе муж страшен и сердце ему, яко
сердце льву». Описание обряда пострижения выполнено в лирическом
тоне, с авторскими отступлениями. Плач старшего сына Ивана носит
вполне книжный характер, напоминая отдельными образами плач Бориса
в летописном сказании о его убийстве. «Отче, отче мой, господине слад­
кий и любезнейший, драгий свете очию моею, благый наказателю и вожу
юности моея! Аз всегда веселяхся, зря, яко ангела божиа светлыя кра­
соты лица твоего. Ныне же кто ми утешить многосетованную скорбь
сердца моего, яко разлучившу ми ся сладкиа и неизбытныя любве твоея.
К тому бо уже не узрю благаго и любимаго отца своего, ни к тому целую
честных добролепных седин твоих, ниже насыщуся красныя ти беседы,
яко уже не услышу тихаго наказаниа и благаго ти гласа». Плач не
лишен изящества, с его еле заметным налетом народно-поэтической тра­
диции.
Нетрудно видеть тенденциозность всех этих литературных произве­
дений с их ярко антимосковской точкой зрения.


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

247

★

При сыне Михаила — Иване, в 1406 г., произошло событие, вызвав­
шее летописный рассказ, характерный для тверских умонастроений. Един­
ственная версия его помещена в Тверском сборнике под 1408 г. Василий
Дмитриевич московский, собираясь на Литву, попросил помощи у «брата»
Ивана. Тот отказал, говоря: предки мои держали Новгородское и Влади­
мирское великое княжение, «воскормили» твоих, ты же нарушил -крестное
целование. Битвы не произошло: 14 сентября москвичи помирились с ли­
товцами. В октябре Василий вновь запросил помощи, так как поднялся
Витовт. На этот раз Иван выслал рать. Стали на реке Плаве; к москви­
чам на помощь пришли татары. «Старцы» запротестовали: зачем эта
помощь? Не потому ли пришла беда на Киев и Чернигов, что князья
подымали друг на друга половцев? Татары насмотрятся на все русское,
потом на нас же нападут... «Юные бояре» стояли за татар. До боя’дело
снова не дошло, через девять дней замирились. Правы оказались
«старцы»: татары на возвратном пути много зла сотворили Русской
земле.
Тверская точка зрения ясна: «старые бояре»-тверитяне противопо­
ставлены москвичам, привыкшим, по мнению автора, полагаться на та­
тарские сабли.
С этого момента, — продолжает автор, — не захотели тверские сыны
помогать москвичам. Василий, заключив перемирие в присутствии татар­
ских князей, не написал имени князя Ивана рядом со своим, а не
«честно» поставил его в конце. Тверитяне вознегодовали: «мы не нанима­
лись на службу к московскому князю!» Когда Иван услышал о проис­
шедшем, он прослезился: «Не любил ли я братью мирно, не смирен ли
был с Витовтом? Послал на помощь сына, дружину добрую, а тот обес­
честил имя мое. Пусть бог рассудит нас». Повествование кончается рито­
рическим укором по адресу Москвы.
Обращение автора к «отцу Варлааму» придает изложению эписто­
лярный характер, делает повесть публицистичной, подчеркивающей борьбу
московских князей с Тверью.

3. „Слово похвальное“ инока Фомы
В период ожесточенной борьбы Твери с Москвой за первенство,
борьбы, кровавые эпизоды которой разыгрывались нередко в Орде, раз­
дававшей ярлыки на великое княжение, — в тверской литературе преоб­
ладал тот жанр, который редактор Задонщины называл «жалостью»:
создавались. печальные повести о князьях, замученных татарами. Когда
борьба стала затихать, возобладал жанр панегирика, по определению
Задонщины — «похвала», стремившаяся закрепить за Тверью ее духов­
ные и культурные достижения. Князь Борис Александрович, заказавший
написать похвалу своему предку, сам стал объектом пышного восхваления.
В единственном списке дошло посвященное ему «Смиренного инока Фомы
Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче».
Памятник дефектный, обрывается на полуфразе («брат его старейший
князь великий Юрий...»), плохо переписан, со множеством ошибок.
Вероятно, Москва хлопотала, чтобы списки с него не появлялись.
Слово поставлено в связь с Ферраро-Флорентийским собором
1438—1439 гг. об унии церквей римской и византийской. Великий князь
Борис отправил туда посольство, возглавляемое Фомою, «яко своим


248

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

лицом», с посланием императору Калоиоанну. Фома описывает путь от
Твери до «Флорензы», где встретил папу Евгения, императора, патриарха
Иосифа, остальных членов собора: «наехал есми». Эти слова как будто
показывают, что автор и посол — одно лицо.
Произведение состоит из шести частей. Во вступлении приведено
исключительно риторичное восхваление Бориса. Прославляемый от востока
до запада государь, защитник Тверской земли, радующейся, что ей даро­
ван такой пастырь, на которого идут смотреть люди из дальних земель,
он привлекает сердца всех; лицо его светлее сапфира и топаза, речь
мудра и сладкогласна.
В основу этого панегирика положено восхваление, будто бы произ­
несенное в честь Бориса отцами собора. В Слове помещены вторая,
третья и четвертая похвала. Фома только «записывал» речи участников
собора, т. е. дело изображается так, как будто не от автора исходит вся
эта йреувеличенная похвала по адресу Бориса, хотя Тверская земля —
подлинно обетованный край, где можно наслушаться премудрости, видеть
в лице великого князя второго Августа, Льва Премудрого, Птолемея
Книголюбца, Константина, Юстиниана, Нового Моисея, Иосифа.
Вторая часть рисует писателя с иной стороны: он не только пане­
гирист, но искусный, осведомленный летописец. Приведен рассказ об
отражении нападения московского воеводы Колычева на князя Ивана
Зубцовского, племянника Бориса. Об этом не знают летописи, хотя
князь Иван действительно существовал. Автор здесь прибавил несколько
сведений о себе: он — «участник трапезы» великого князя, стоит близко
ко двору, видит всю внутреннюю обстановку княжеского обихода. Пишет
«для будущих поколений», отнюдь не из лести. Ведь другим царям
составляют хвалебные речи, «наше дело иже писати честь государя
нашего». Автор — должник Бориса: «возвестить» его княжение равно
отдаче долга.
Третья часть — «О том же великом князе Борисе Александровиче» —
восхваляет его строительную деятельность, основание новых монастырей,
храмов, созидание тверского кремля.
В четвертой части автор, называя себя «самовидцем», повествует о
совершенствах Бориса, о зависти, которую питали к нему «в разных стра­
нах» за возросшее могущество. Описывается пожар Твери 1449 г., «бла­
гоуветливое» поведение Бориса в случившейся беде, нападение Казимира,
попытка Дмитрия Шемяки захватить часть Тверской области. Казимир
замирился при одном «слухе» о вооружении князя. Слава его растет.
«Самовидець есмь тому», как пришли от Тамерланова сына Шавруха
послы: о них раньше не было слышно «в нашей земле» — весьма далека
«орда» эта, шли девять месяцев. Были принесены богатые дары, автор
видел, как их разгружали.
Пятая часть озаглавлена: «О том же великом князе Борисе Алек­
сандровиче слово от летописца вкратце». Она, действительно, летописна,
даже помечена годами (1445—1446). Сообщены большею частью неиз­
вестные факты из усобицы Василия Темного с Шемякой, покушавшимся
убить великого князя, «аки некая ехидна гневом дыша». Рассказано об
ослеплении Василия, бегстве его в Литву, заточении в Вологде, расправе
Шемяки с семьей Василия. Подчеркнуто желание Бориса стоять за одно
с московским князем — я и Василий, Василий и Борис: «Мысль помча­
лась» об этом, «иже сих два воеводы совокупляхуться, и полетеша же
яко высокопарнии орли или яко пчелы на собрание цветовно». Намеренно
лирически, не без сентиментальности, описан приход Василия в Тверь,


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

249

когда ослепленного князя встретили общей сочувствующей печалью, когда
за трапезой, вместо веселья, не унимался горький плач княгинь, боярынь.
Борис дал войско помочь Василию дойти до Москвы. Выступивший
сначала в одиночку, московский князь не был принят даже угличанами.
«Без тебя, брате, — воззвал он к Борису, — и малый гоад не отворится
мне». Борис изображен успокаивающим и утешающим москвичей.
Шестая часть продолжает тон летописания. Автор, однако, не забы­
вает придать изложению литературную окраску. Взятие тверитянами
Ржевы выполнено в стиле воинской повести. «С града же биаху овии
пушками, а инии пращами, а друзии камение метааху, а овии стрелами,
яко же дождем пущаху. И на утрии же, день суботный, повеле князь
великий Борис пушками бити град, и толь бо грозно, ино яко же от
великого того грому многым человеком падати». Борис изображен истым
рыцарем. В рассказе о приеме даров от Казимира великий князь презрел
все роскошное, ценное, но обеими руками схватился за подаренный меч:
жители Ржевы ужаснулись такой воинственности победителя.
На этом обрывается этот в высшей степени любопытный памятник
тверской литературы. Автор показал себя весьма начитанным. Ему зна­
ком какой-то «хронограф», который он называет «царским летописцем».
Эпизод с подаренным мечом — летописный: то же самое рассказывается
о Святославе. На произведении отразился ряд других памятников: Слово
о законе и благодати Илариона, Слово Кирилла Туровского (особенно
в рассуждении о различии между «летописцами» и «песнотворцами»,
в сравнении с «высокопарными орлами», в общем приподнятом тоне),
повести о Борисе и Глебе, Александре Невском, особенно — Слово о
житии и преставлении Дмитрия Донского, откуда попали цитаты из
повествования о Куликовской битве. Можно найти ряд других воздей­
ствий, вплоть до повести о Михаиле Александровиче.
Борис в Слове титулуется благородным, благоверным, царствующим
самодержавным государем не только в плане риторики. Панегирик недаром
развивается на фоне унии, когда византийский царь потерял авторитет
представителя «истинной веры». Основная мысль Фомы—Борис настоя­
щий наследник Византии, второй Константин. Москва еще была потрясена
усобицами; для Твери представлялся удобный момент принять это вы­
павшее из византийских рук наследие. Идея о преемстве власти культи­
вировалась в Твери, где временно оживилась былая слава: в нее, минуя
Москву, идут из дальнего Герата Шаврукановы послы, во Флоренции
тверской посланник становится предметом особого внимания: иверский
митрополит Илариоц сравнил Бориса с великим царем Константином.
Судьба Василия Темного всецело в руках великого князя. Он яв­
ляется теперь первым защитником христианства. Отсюда — «богохрани­
мый град», «благочестия держатели». Идею защиты Тверью православия
поддерживала и Тверская летопись. Во второй части Тверского сборника
проводится мысль, что по взятии Царьграда патриарх остался. Это сде­
лано в укор Москве, начавшей самостоятельно ставить митрополитов,
под тем предлогом, что в завоеванном Царьграде «благодать прекра­
тилась».
Вопрос об авторе произведения остается открытым. В словах Фомы,
утверждавшего, что раньше не писали о своих государях так, как он,
потому что отвлекались заботами о семье, воевали, служили, а он, «не
имеющий ни детей, ни палат», может всецело отдаться литературному
ТРУДУ, — некоторыми исследователями усматривалось противоречие: так
рассуждать, по их мнению, мог только монах; недаром в заглавии стоит


250

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

«Фома инок». Поэтому боярин-посол Фома и Фома-инок, по их мнению,
разные лица. Однако не имеющий семьи человек, «причастный» велико­
княжеской трапезе, имеющий слушателями других придворных «причаст­
ников», может не иметь собственного дома, а жить при княжеском дворе.
Кроме того, слово «инок» обозначает младшую ступень монашеского
искуса. Между тем, в Слове автор неоднократно говорит о себе, как о
«самовидце». От Флорентийской унии до 1453 г., предполагаемого вре­
мени написания произведения, прошло около двадцати лет. Почему же
он все время «инок»? В тексте Слова, очевидно, имеются разногласия,
которые ставят под сомнение тожество инока Фомы — автора и боярина
Фомы — посла тверского князя.

4. „Хоженне за три моря“ Афанасия Никитина
К тверской литературе относятся замечательные путевые записки,
принадлежащие перу купца Афанасия Никитина. Наиболее близкий к ори­
гиналу текст сохранился в выписках из Троицкой летописи и в Воскре­
сенской. В последней изложение предваряет заметка, к сожалению, не
полная, проливающая некоторый свет на личность автора: «Того же года
(т. е. 1475, под которым вписаны записки) нашел я сочинение купца
Афанасия Никитина, бывшего четыре года в Индии. Говорят, ходил он
с Василием Папиным... Не знаю точно, когда он отправился, когда вер­
нулся, но сообщают, что умер, не дойдя до Смоленска. Его собственно­
ручные тетради гости привезли в Москву к дьяку великого князя, Василию
Мамыреву».
В 1466 г. к Ивану Васильевичу III приезжал посол от владетеля
Шемахи. Его отъезд сопровождало ответное посольство, возглавлявшееся
Василием Папиным, с кречетами — даром великого князя шемаханскому
владетелю. К походу присоединились тверские купцы на двух судах. Под
Астраханью караван был ограблен, но Никитин с товарищами продолжали
путь «голыми головами». Выехав в 1466 г., он с весны 1469 до февраля
1472 г. провел в Индии; лето и осень того же года ушли на обратный
путь. Записки свои автор назвал «Хожение за три моря». Действительно,
он проехал через Каспийское море в Персию, через Персидский залив —
в Индию, по Персидскому заливу и Черному морю — домой.
В XV в. европейцы и русские стремились наладить торговую связь
с отдаленным Востоком. В 1404 г. русских купцов видали уже в Самар­
канде. Сношения велись через татарскую Орду. Однако посещение столь
далекой страны, как Индия, было делом нелегким. До Никитина ее видел
только венецианец Николо ди Конти (1444), после Никитина — порту­
галец Васко да-Гама (1497—1499). Записки дельного и наблюдательного
купца предваряют, следовательно, «открытие» Индии португальцами и
входят тем самым в состав мировой литературы путешествий.
«Индийское царство» было знакомо древней русской письменности
с самого начала последней. Через славянский Юг с Запада к нам попало,
не позднее XIII в., Сказание об Индийском царстве, на котором лежит
след сильного влияния Александрии. Другие сведения черпались из имев­
шихся тоже в русских переводах Топографии Космы Индикоплова и аске­
тического романа — Повести о Варлааме и Иоасафе индийских. Однако све­
дения эти отличались большим своеобразием. Фантастические описания
богатой чудесами страны, люди которой живут счастливо, в свое время
сыграли роль утопии, обещавшей помощь всесильного восточного царяпопа Иоанна. Идеализированная Индия этих описаний, страна несметных


ЛИТЕРАТУРА ТВЕРСКОГО КНЯЖЕСТВА XIV И XV ВВ.

251

богатств и роскоши, в Хожении за три моря Афанасия Никитина была
заменена подлинной Индией, деловито и с несомненным талантом рассказ­
чика изображенной в путевых записках энергйчного и предприимчивого
русского путешественника. В Индии он изучал условия торговли, намечал
возможности вывоза местных товаров на русские рынки и в то же время
внимательно наблюдал быт и нравы новой для него страны.
Сочинение Никитина можно разделить на 15 глав: 1) выезд,
2) путь до переезда через Каспийское море, 3) по Каспию в Персию,
4) переезд через Индийское море, 5) путь по Индии из Чювили в Чюнейр,
6) из Чюнейра в Бедер, 7) жизнь в Парвате, 8) описание Бедара, 9) об
индийских пристанях, 10) заметки о быте Бедара, 11) из Бедара в Дабыль, 12) через Индийское море к Гурмызу, 13) путь по Персии и Тур­
ции, 14) путь по Черному морю, 15) заключение.
С первых шагов своего посещения Индии Никитин уже начинает
записывать впечатления. Поражает его вид нагих черных туземцев, с осо­
быми прическами, в свою очередь дивившихся белому человеку; жара,
самум. Он описывает одежду всех сословий, пищу, нравы, обычаи, поло­
жение женщин, торговых людей, общественное, военное устройство; пере­
числяет товары, пригодные для вывоза; излагает способы торговли. Бедар,
потерявший впоследствии свое значение, в средние века был одним из
наиболее замечательных городов Индии. Никитин много говорит о его
великолепии. Описывая выезд «на потеху» бедарского царя, Никитин не­
обыкновенно пластично передает роскошную обстановку процессии: одежда
царя осыпана яхонтами, на голове сияет великий алмаз, золотом блестят
конские сбруи, вооружение. Исчисляется огромная военная свита царя,
описываются сопровождающие шествие музыканты, танцовщицы, раскра­
шенные верблюды, боевые слоны. Внимание путешественника остановил
бархатный, шитый золотом, усеянный драгоценными камнями паланкин
брата султана, кони которого одеты в шелк, украшены золотом, драгоцен­
ными камнями; впереди выступали певцы, плясуны. «В султанов же двор
семеры ворота, а в воротех седят по сту сторожев да по сту писцев коферов: кто пои деть, ини записывают, а кто выйдет, ини записывают; а гарипов [чужестранцев] не пускают в град. А двор же его чюден вельми, все
на вырезе да на золоте, и последний камень вырезан да золотом описан
велми чюдно».
Создается впечатление, что русский путешественник воскрешает
чудеса дворца пресвитера Иоанна. Однако сопоставление описаний Ники­
тина со свидетельствами иноземных путешественников убеждает, что все
подробности вполне достоверны. Несомненно, Афанасию Никитину было
знакомо Сказание об Индийском царстве. Поэтому он как бы поправляет
своим реальным повествованием прежние фантастические картины, остав­
шиеся у него в памяти.
Никитин сговорился с туземцами посетить Парвати, индийский Иеру­
салим, где находился дом Будды, Буд-хана, знаменитая почитаемая пагода.
«А Бутхана же велми велика, есть с пол Твери, камена, да резаны по
ней деяния бутовыя, около ее всея 12 резано венцев, как Бут чюдеса
творил...» Рассказывается о большом скоплении паломников, их обрядах,
плате за посещение святилища. «В Бутхане же Бут вырезан из камени,
велми велик, да хвост у него через него, да руку правую поднял высоко,
да простер, акы Устьян царь Цареградскы, а в левой руце у него копие...
А перед Бутом же стоит вол велми велик, а вырезан из камени из чернаго, а весь позолочен, а целують его в копыто, а сыплють на него цветы
и на Бута сыплють цветы». Никитину знакома статуя Юстиниана в Царь-


252

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

граде, не раз описанная русскими паломниками. «А внутрь к Бутхану, —
продолжает он ниже, — ездить на волах; да у вола рога окованы медью,
да на шие колоколцов 300, да копыта подкованы, а те волы ачьче зовуть.
Индеяне же вола зовут отцем, а корову матерью...»
Описывая ряд городов и местностей, Никитин везде отмечает ро­
дину драгоценных камней, высчитывает их вес, стоимость, делает заме­
чания о природе страны, климате, погоде, верованиях жителей, об управ­
лении, количестве войска. Ему пришлось видеть торжественное посещение
султаном магометанских праздников. «На султане ковтан весь сажен
яхонты, да на шапке чичак олмаз великы, да сагадак золот со яхонты,
да три сабли на нем золотом окованы, да седло золото, да перед ним
скачет Кофар пешь, да играеть теремьцем, да за ним пеших много, да за
ним благой слон идеть, а весь в камке наряжен, да обиваеть люди, да
чепь у него велика железна во рте, да обиваеть люди и кони, чтобы кто
на султана не наступил близко...»
Чрезвычайно интересное повествование Никитина весьма любопытно
со стороны стиля: русский язык пересыпан у него восточными словами.
Их считали персидскими или персидско-арабскими; возможно, что они
взяты из каких-то индусских диалектов и нуждаются в новом переводе
и комментарии. Во всяком случае, обходить молчанием эту особенность
изложения у Никитина нельзя. К этим словам или фразам путешествен­
ник прибегает всякий раз, когда этого требует общественное или частное
приличие. Впрочем, он пользуется ими и просто, ради красоты, например:
«а в Ку рыли же алмазников триста сулях микунет» — в городе Ку рыли
триста гранильщиков алмазов украшают оружие. Такой способ изложения
обличает в авторе писателя оригинального, старавшегося придать экзотич­
ность своему изложению. В более позднем тексте Хожения (по списку
У идольского) переделка выразилась в пропуске всех этих восточных сло­
весных украшений, от чего произведение сильно проиграло.
Афанасий Никитин не раз жалуется, что, живя в Индии четыре
года, совершенно спутался в счете родных праздников, постов: книги у
него украли, восстановить христианский календарь было не по чему.
Случалось, что он постился с индийцами по их обряду. Религиозный и
преданный своей вере, Афанасий Никитин не раз говорит о трудности
сохранить христианство среди «бусурман». Но при этом он лишен веро­
исповедной нетерпимости: «а правую веру бог ведаеть, а праваа вера бога
единого знати, имя его призывати на всяком месте чисте чисту», — раз­
мышляет он вслух. Вспоминая на чужбине родину, Никитин говорит
о ней с истинным патриотизмом: «А Русская земля! — да сохранит ее
бог! Боже, сохрани ее. В этом мире нет такой прекрасной страны. Да
устроится Русская земля». Такой патриотизм характерен в конце XV в.
для представителя городских слоев, сочувствовавших объединению Рус­
ского национального государства. Будучи жителем Твери, он помнит и
тоскует о Русской земле и свое сочинение завещает московскому князю.


ГЛАВА IV

Литература Новгорода XIV—XV вв.
Введение
евтонский рыцарь Гильбер де-Ланнуа, посетивший Новгород
в начале XV в., называет его «удивительно большим городом» и
отмечает силу и богатство новгородского боярства. Могуществен­
ное новгородское боярство, бывшее, до поры до времени, основной
силой в политической жизни Великого Новгорода, встречает в конце
XIV — начале XV в. сильное сопротивление городской бедноты. Обо• стрение классовой борьбы достигает крайнего предела.
Взаимоотношения Новгорода с растущим Московским княжеством
вступают в новую фазу. Политическая слабость Новгорода, продажное
вече, ставшее еще в XIV в. фикцией народоправства, сильные антидемо­
кратические и антинародные тенденции боярской олигархии, наконец, не­
популярная западная ориентация боярской партии на шляхетную Литву
и Польшу, растущие противоречия внутри самого боярства — все это
предрешало исход борьбы с Москвой, политический авторитет которой
в демократических слоях русского населения неуклонно рос.
Новгород все более и более становился в русской жизни реакционной
силой, стоявшей на путях московской торговли с Западом и сопротивляв­
шейся объединительной политике московского великого князя. Новгород­
ское ушкуйничество, выродившееся в обычный разбой, нарушало москов­
скую торговлю на севере и северо-востоке, неспокойная новгородская по­
литика грозила постоянными неожиданностями Москве.
Конец XIV в. характеризуется крайним обострением борьбы Москвы
с Новгородом. Размирье было особенно резким в 90-х годах XIV в.,
в связи с отказом новгородцев выезжать на суд к московскому митро­
политу. По старому, испытанному еще в XII в. пути, новгородцы посы­
лали послов с жалобой в Константинополь, угрожали Москве переходом
в латинство, клялись на вече не судиться у митрополита. Только после
того как войска великого князя захватили Торжок и начали опустошать
новгородские волости, — новгородцы изъявили покорность.
Можно думать, что именно с конца XIV в. особенно усилилось
значение светской власти новгородского владыки как председателя совета
господ. Владыка — полновластный хозяин новгородского детинца, облада­
тель собственного войска («владычнего полка»), своего двора, богатейшей
казны и т. д. Москва стремится использовать церковное подчинение нов­
городского владыки — главы новгородской церкви и новгородской госу­

Т


254

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

дарственное™ — московскому митрополиту. Вот почему новгородская
церковь и новгородское боярство всячески пытаются избежать этого под­
чинения и враждебно относятся к московской церкви.
Новый перевес в сторону .Новгорода, сильно затянувший прибли­
жавшуюся развязку, дало новгородцам замешательство в церковных делах
первой половины XV в. Образование двух митрополий — Московской и
Киевской — позволило Новгороду вести двойную политику и постоянно
добиваться от Москвы уступок угрозами подчиниться киевскому митро­
политу. С этой поры церковный вопрос в Новгороде приобретает перво­
степенное политическое значение.
Пользуясь смутою в церковных делах, архиепископ Евфимий II по­
лучает поставление в Смоленске у киевского митрополита Герасима, и это
дает Новгороду независимость от московской церкви. В Новгороде при­
обретают сильное значение антимосковские настроения. Евфимий II ак­
тивно способствует западному влиянию и оказывает покровительство ино­
странцам. Показательно для . новгородской политики этого времени, что
в Новгороде один за другим ищут убежища противники московского
великого князя — Дмитрий Шемяка и Василий Г ребенка.
Однако в самом Новгороде были многочисленные слои населения и,
прежде всего, демократические низы, которые стремились положить конец
феодальному беспорядку в жизни родного города и тяготели к сильной
великокняжеской власти, несшей конец боярским смутам и раздорам,
опустошавшим страну. В разное время сторонники подчинения Москве
(то более умеренные, то более прямолинейные) находили себе в Новгороде
путь к власти, но в полной мере ни партия новгородских сепаратистов
(так называемая «литовская»), ни партия сторонников Москвы не смогли
возобладать на зыбкой почве новгородского «народоправства».
Некоторый перелом в сторону Москвы начался при том же архиепи­
скопе Евфимии II. Сам Евфимий II перед смертью посылал в Москву
просить у митрополита «прощальной грамоты». Со смертью Евфимия
избранный на архиепископство Иона был поставлен уже московским
митрополитом. Иона вел умеренную и дружелюбную к Москве политику,
стремился примирить новгородцев с Москвой, вводил культ московских
святых в Новгороде (Сергия Радонежского, митрополита Петра) и т. д.
При Ионе великий князь Василий Васильевич два месяца прожил гостем
в Новгороде, хотя новгородцы во все время великокняжеского «гощения»
«ходиша в стороже». Политика Ионы еще на несколько лет отсрочила,
роковую развязку. По выражению Ф. И. Буслаева, «это была необычай­
ная, напряженная тишина, предвещавшая последнюю грозу, разразив­
шуюся над Новгородом» *.
★

Тяжелое политическое положение Новгорода в конце XIV в. при­
вело к упадку строительного искусства. Блестящий в истории новгород­
ского искусства XIV век — время создания новых форм архитектуры,
фресок, орнамента, сменяется периодом эклектизма и подражательности.
В архитектуре новгородцы либо воспроизводят традиционный, выработан­
ный еще в середине XIV в. тип храма, либо подражают Западу, либо
пытаются возродить формы зодчества еще XII в.
В последней четверти XIV в. в Новгороде создается ряд церквей^
1 Летописи русской литературы и древности, 1859—1860, кн. 6, стр. 88.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV—XV ВВ.

255

в общем повторяющих тип Федора Стратилата и Спаса на Ильине, но
более тяжелых и упрощенных. Общее огрубение новгородской архитектуры
заметно сказывается и в начале XV в. Упадок строительной техники
привел к необходимости перестраивать впоследствии воздвигнутые в этот
период здания.
Во второй четверти XV в. начинается лихорадочная и неспокойная
строительная деятельность архиепископа Евфимия II, который обстраивает
новыми зданиями владычный двор детинца, строит на Софийской и Тор­
говой стороне, строит в Старой Руссе, в Вяжищах, в Хутыне и др. Эпохе
Евфимия принадлежат здания светского назначения, здания промышлен­
ного характера, церкви и правительственные палаты.
Строительное искусство времени Евфимия II отличается разнообра­
зием архитектурных форм и отсутствием установившихся вкусов и прин­
ципов. Под 1433 г. летопись рассказывает, что «в Великом Новгороде
владыка Евфимий поставил на дворе у себя палату каменну, а дверей
в ней тридцать, а мастера ставили новгородские и немецкие из-за моря».
Приглашение мастеров «из-за моря» — факт примечательный. Очевидно,
оскудение строительного искусства в Новгороде в конце XIV — начале
XV в. было настолько сильным, что нехватало своих опытных мастеров,
и для возрождения строительной деятельности требовалось привлечение
заморских специалистов. Воздвигнутая Евфимием II палата (в которой
заседал затем совет господ) представляла собой готическое по своей внут­
ренней разделке сводчатое здание «одностолпного» типа.
Через несколько лет после сдностолпной (или, как ее впоследствии
называли, «грановитой») палаты Евфимий II, также с помощью инозем­
ных мастеров, ставит «комнатку малу», а затем (1436) — своеобразную
«ратушную башню», с часами, оглашавшими боем весь город, — так назы­
ваемую Евфимиевскую часозвоню. По своему плану и идее часозвоня —
вполне западное сооружение, в котором новгородцы сохранили, однако,
некоторые свои излюбленные архитектурные приемы: пластичность формы
и гладь стены. Возможно, что именно эта часозвоня Евфимия II яви­
лась прототипом Ивана Великого и других колоколен столпообразного
типа.
Еще через 3 года после построения часозвони Евфимий II ставит
звонницу Софийского собора, тип которой получил затем широкое распро­
странение в Пскове. Звонница эта имеет вид стены со столбами, пере­
крытыми наверху арками, в пролетах которых висели колокола.
Особое место в строительной деятельности Евфимия II занимает
возрождение архитектурных форм XII в., Евфимий II, известный своей
антимосковской литовской ориентацией, обращается к прошлому Великого
Новгорода, чтобы в нем найти опору насаждаемого им местного патрио­
тизма новгородцев. В этом отношении массовое восстановление Евфи­
мием II старых церквей XII в. должно быть связано с одновременным
установлением культа «преждеотшедших» архиепископов, возрождением
летописного дела, созданием цикла литературных произведений вокруг
первого новгородского архиепископа Иоанна, при котором новгородцы
в 1167 г. отбили от стен Новгорода войска северо-восточных княжеств.
Разнообразной строительной деятельностью Евфимия II восхищался
Пахомий Серб, в восторженных выражениях описавший выстроенные
Евфимием храмы детинца, которые «яко звезды или горы» стоят вокруг
Софии.
Пахомий упоминает, между прочим, в числе помощников Евфимия II
«некоего инока, казначея, хитра суща и художна к у мышлению», который,


256

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

возможно, и был настоящим инициатором и осуществителем построек
поры Евфимия.
Значительное развитие получило в XV в. новгородское иконное
письмо. В иконопись начинают проникать изображение движения и широ­
кие композиции, характерные для фресок XIV в. Проникновение это за­
труднялось, однако, различием в технике иконного (темперой) и фреско­
вого письма. Чрезвычайно трудная техника темперы с трудом поддавалась
каким бы то ни было изменениям.
Три наиболее интересные иконы XV в. — «Власий и Спиридоний»,
«Молящиеся новгородцы» и «Битва суздальцев с новгородцами» — отли­
чаются типичной для фресок «XIV в. многофигурностью композиции и
сложностью замысла.
В первой из этих икон изображено стадо скота, которое благосло­
вляют сидящие над ним среди скал покровители животных, Власий и
Спиридоний. Изображение святых — традиционно, но изображение живот­
ных: свиней, похожих на кабанов, коз, коров и овец (фиолетовых, розо­
вых, голубых и т. д.) отличается типичной для фрески свободой компо­
зиции и остротой в передаче движений.
Икона «Молящиеся новгородцы» (1465) перенесла в станковую
живопись искусство условного портрета, уже знакомого фреске. Боярское
семейство, изображенное в нижнем ярусе этой иконы, дает довольно точ­
ное представление об одеждах богатых новгородцев.
Икона «Битва суздальцев с новгородцами» (1467) написана на
популярный при Евфимии II сюжет событий 1167 г. и представляет
собою первый образец русской исторической живописи, как бы иллюстра­
цию к сказанию о чуде от иконы Знамения. В иконе три пояса, каждый
из которых представляет собою последовательные моменты сказания. Пер­
вый пояс объединяет два момента сказания: взятие иконы Знамения из
церкви Спаса и перенесение иконы через Волховской мост на Софийскую
сторону. Второй пояс изображает переговоры суздальцев с Новгородцами
и начало битвы; третий — битву и поражение суздальцев. Ни один из
этих моментов не дан застывшим: ритмичное и непрерывное движение
переходит из пояса в пояс, объединяя композицию иконы.
Запоздалое влияние фресковой живописи на икону встретилось
в XV в. с обратным, но гораздо более сильным влиянием иконы на
фреску. Влияние это было роковым для искусства фрески.
Фрески XV в. (фрагменты росписей церкви Сергия, фрески Зве­
рина монастыря и Гостинополья) стремятся подражать иконе в густоте
колорита, мельчат композиции; фрески часто дают поясные изображения,
застывшие фигуры. Пропадает характерное для фресок XIV в. умение
рассчитывать расстояние, с которого будет обозреваться фреска, умение
согласовывать росписи с архитектурными формами здания и т. д. Искус­
ство фрески постепенно клонится к упадку.

1. Литература 30-х — 50-х годов XV в.
Как и в предшествующие века, во главе литературных мероприятий
XV в. в Новгороде стоит новгородский архиепископ. Политическая тен­
денциозность литературных произведений XV в., созданных в книжных
кружках архиепископского двора, находит себе объяснение в том положе­
нии светского властителя — председателя совета господ, которое занимал
церковный владыка Новгорода.


24. Евфимиевская часозвоня, 1443 г., в Новгороде
(перестроена в 70-х гг. XVII в.).


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV - XV ВВ.

257

Во второй четверти XV в. выделяется как энергичный политик,
покровитель искусств и
письменности — архиепископ
Евфимий II
(1429—1459).
Евфимий II укрепляет антимосковские и сепаратистские тенденции
Новгорода, возрождает интерес к новгородской старине, воскрешает раз­
личные предания и легенды, пытается создать свой новгородский цикл
святых и организовать свои формы почитания последних. Евфимий II уч­
реждает обряд поминовения новгородских князей и святителей, торжест­
венно открывает мощи двух новгородских святых: Варлаама Хутынского
и архиепископа Иоанна, известного своею борьбою с северо-восточными
княжествами. «Такое торжественное восстановление церковных автори­
тетов священной старины и исторических преданий во всем объеме мест­
ных интересов было на Руси, — по верному замечанию Ф. Буслаева, —
делом небывалым». Предприятия Евфимия II предварили аналогичные
московские начинания XVI в.
В первом ряду этих предприятий Евфимия II стоят грандиозные
летописные своды первой половины XV в. Евфимий II деятельно рефор­
мирует новгородское летописание, закладывая тем самым основу для исто­
рических и политических притязаний Новгорода.
Около 1432 г. составляется обширный владычный свод — Софий­
ский временник, — в задачу которого входило дать новую историческую
концепцию, поставив в центр русской истории — историю Великого Нов­
города. Несомненно, что создание Софийского временника должно быть
поставлено в связь с составлением нового московского общерусского свода
начала XV в., для которого были затребованы из Новгорода местные
летописи. Необходимость заменить эти летописи и создать нечто анало­
гичное московскому своду вызвала в Новгороде конкурирующее предприя­
тие. Московским притязаниям ревниво противопоставлялись новгородские.
Софийский временник получил окончательное оформление под рукой
уставщика Софийского двора Матвея Михайлова (он же — Матвей
Кусов), сделавшего о себе и о своей семье ряд записей. Для Софийского
временника Матвей Михайлов воспользовался имевшимся в Новгороде
дефектным экземпляром Начального свода, Синодальным списком и, глав­
ным образом, Владычной летописью, погодные записи которой делались
беспрерывно в канцелярии новгородского владыки. Последняя использо­
вана чрезвычайно широко и почти без всяких сокращений.
Свод отразил в себе все особенности новгородского летописания: его
детальность, деловитость, юридический характер некоторых записей, зави­
симость от языка документов и обилие бытовых подробностей.
Вскоре после составления Софийского временника стал ясен и его
основной недостаток, не позволявший ему конкурировать с Московскою
летописью. В то время как московское летописание было в подлинном
смысле этого слова общерусским, объединяло в своем составе известия
самых различных областей и освещало историю всего русского народа
в целом, — Новгородская летопись, несмотря на свои притязания быть
«временником» всей Русской земли с Новгородом во главе, по составу
своих известий оставалась все же летописью узко новгородской, и лишь
в слабой степени отразила историю других русских областей. Это обстоя­
тельство вызвало необходимость создания при том же архиепископе
Евфимии II нового более широкого по своему составу свода.
Видимо, в 1448 г. был создан летописный свод, легший в основание
всего последующего новгородского летописания и в сильнейшей степени
отразившийся на общерусском летописании. Свод этот, так же как и
17 История русской литературы, т. II


258

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380-1462)

Софийский временник, не сохранился в своем первоначальном виде, но
состав свода, его характер и целеустремленность ясно восстанавливаются
на основании двух позднейших летописей — Новгородской IV и Софий­
ской I, чрезвычайно близких между собой в основной своей части до
1419 г. Отнесение свода точно к 1448 г. сделано А. А. Шахматовым на
основании ряда признаков.
Свод 1448 г. был первым новгородским сводом с ярко выраженным
общерусским характером. Это далеко уже не та узкая местная летопись,
ограниченная в своих интересах, редко выходящая за пределы родного
города, какой была Новгородская летопись в предшествующие столетия.
Свод 1448 г. интересуется судьбами русского народа в целом, хотя пре­
имущество отдает Новгороду и в нем видит, очевидно, центр событий
русской истории. Уже с первых записей свода 1448 г. заметно, что лето­
писец стремится включить в него целиком общерусский свод 1423 г., Нов­
городскую I и Новгородскую официальную летопись Евфимия II. От
последней в своде 1448 г. сохранилось и заглавие «Софейский времен­
ник». Новгородские известия отличаются обширностью и редко подвер­
гались сокращениям в своде 1448 г. Не менее полны и общерусские
известия, взятые, как утверждает А. А. Шахматов, из Полихрона XV в.
и Ростовского владычнего свода.
В свод 1448 г. попал ряд обширных и пространных повестей и ска­
заний, например, о Донском побоище (1380), «О Московском взятии от
Тохтамыша» (1382), о битве Витовта с Темир Кутлуем (1398), о твер­
ском епископе Арсении (1409), о смерти Михаила Александровича твер­
ского (1399), о житии и преставлении князя Дмитрия Ивановича (1389)
и много других исторических повествований.
Включенные в состав новгородского летописания общерусские лето­
писи наложили отпечаток на все последующие новгородские летописи:
последние лишились своих характерных стилистических и идеологи­
ческих признаков, перестали быть как прежде летописями узко
документального, юридического характера, приобрели свободную и широ­
кую манеру связного литературного рассказа, широкий политический
горизонт. «Да и сие не забвенно будеть в последнех родех», — приписы­
вает летописец к одному из известий (1447), ясно определяя этим новую
цель своего повествования — сохранить события в памяти потомства.
В результате составления свода 1448 г. Новгород приобрел одну из
самых обширных летописей. Свод Евфимия II 1448 г. мог свободно кон­
курировать с московскими сводами начала XV в. Новгородское летопи­
сание было поставлено на такую высоту, что без него не могло уже обхо­
диться ни одно крупное летописное предприятие последующих лет.
В противоположность новгородским летописям XII—XIV вв., нередко
оценивавшим события с точки зрения демократических слоев населе­
ния, составитель свода 1448 г. по большей части проявляет себя как пред­
ставитель интересов владычнего двора. Он с осуждением относится к чер­
ному люду, к городским волнениям и противопоставляет старое время —
новому. В статье 1447 г., заключавшей свод, следующими чертами описы­
вается смута, возникшая в Новгороде из-за денежной реформы Евфи­
мия II: «Тогда бе всь град в сетовании мнози, а голодники [в другом
списке «а голоднии»] и ябедники и посульники радовахуся». Впрочем, там
же и к боярам прилагается эпитет «бесправдивы».
Описывая народные волнения или неурядицы новгородской жизни,
вызванные плохим судом и «неправым поклепом», летописец оглядывается
на «соседей», скорбит за своих сограждан, воспринимает усобицы как про­


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV - XV ВВ.

259

винность всего новгородского населения и не исключает себя из его числа.
«А в то время не бе в Новегороде правде и правого суда, и восташа
ябедници, изнарядиша четы и обеты и целование на неправду, и начата
грабити по селам и по волостем и по городу; ибеахом в поруга­
ние суседам нашим, сущим окрест нас; и бе по волости
изъежа велика и боры частыя, кличь и рыдание, и вопль и клятва всими
людми на старейшины наша и на град н а ш ь, зане не бе в н а с мило­
сти и суда права». Характерно, что летописец как бы принимает на себя
упрек за старейшин и признает, что «не бе в нас милости и суда права».
Летописец
нередко
противопоставляет
теперешнее
время
старине
(«а преже того по церквам не искали»).
Сознание трагичности современного летописцу положения его род­
ного города достигло в своде 1448 г. крайней обостренности. Тот скеп­
тицизм новгородского летописца, который выражался в XIV в. лишь в
сдержанном умалчивании деталей событий, в холодном отказе разобрать­
ся, кто прав, в недоверии к народной молве и т. д., — в XV в. достиг
крайних пределов развития, переходя в пессимизм и апатию. В летописи
усиливается церковный элемент, большое место приобретают нравоучения
и этические сентенции. Язык летописи становится более церковным,
иногда архаичным, а в стиле появляются первые проблески витийства,
заставляющие иногда подозревать участие в летописании каких-то юго­
славянских литераторов, возможно даже Пахомия Серба, побывавшего при
Евфимии II в Новгороде.
Под 1421 г. словоохотливый летописец так, например, описывает
грозу: «в заговение Петрово, полунощи пришедши, еже есть к понедель­
нику, бысть трус на небеси велик: вшедше туча силна к полудни, испуща
гром страшен и млъниа, огнь с небеси блескающи, яко несть мощно че­
ловеком видети; и пришедши ста над градом, и убо тученосный
облак огнено видение преложися, и в тацех же облацех помышляху людие всяко огневи быти или пламени, пожигая грешники; и
убояшася людие от страха и ужасошася, вопиаху коиждо: го­
споди помилуй!».
Значительно расширяется лексика летописи. Здесь и немецкие и
шведские термины (местер, кумендер, шнека), итальянские строительные
термины (комната от сатта1а), западные церковные термины (яегатос, каплан), наконец, сложные образования, навеянные югославянской
стилистикой: громогласный, пламеновиден, самоизволен, тученосный и др.
Появляются необычные, ранее не встречавшиеся в летописи сочетания:
древеса плодовита, скорбь пожарная, облаци дождевные и др.
Не всегда, правда, новгородский свод 1448 г. пользовался подобным
«плетением глагол» для описания городских событий и явлений природы;
нередки случаи, когда в новгородской летописи попрежнему еще присут­
ствует лапидарный и энергичный стиль XII—XIII вв., скупые и делови­
тые записи, простой разговорный язык, близкий к языку грамот и Рус­
ской Правды.
Замечательною особенностью новгородского свода 1448 г. было вне­
сение в него особых статей историко-юридического характера. Рассмотре­
ние состава этих статей с полной ясностью указывает и на цель состав­
ления свода: поддержать документальными ссылками исторические права
Новгорода. В своде 1448 г. был подготовлен документальный материал для
отстаивания независимости не только новгородского государства, но и
новгородской церковной организации. Состав и характер этих дополни­
тельных статей имеет существенное значение для уяснения новгородской
17*


260

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

идеологии XV в. Здесь давались документы, говорившие о независимости
церкви от государственных вмешательств, давались и основы новгородской
независимости: судная грамота, устав Владимира и Ярослава, Русская
Правда.
Свод 1448 г., созданный при владычнем дворе новгородского архи­
епископа Евфимия II, имел огромное значение для всего последующего ле­
тописания. Списки его легли в основание двух обширных семей москов­
ских и новгородских летописей.
Таким образом, уже в половине XV в., задолго до потери своей
самостоятельности, Новгород явился одним из первых центров тех гран­
диозных обобщающих начинаний, которые предприняло затем Русское го­
сударство.
Установлением свода 1448 г. новгородское летописание половины
XV в. не ограничилось. Помимо новгородской владычней летописи, со­
ставлявшейся в архиепископской канцелярии, имелась так называемая
Новгородская I летопись, ведшаяся при церкви Якова в Неревском кон­
це Новгорода, начиная с XII в. Летопись эта велась на основании лето­
писи владычней; кое в чем ее сокращала, а кое в чем и дополняла. Эти-то
последние дополнения и делали Новгородскую I летопись весьма цен­
ным самостоятельным источником сведений о новгородской старине.
Вскоре после составления свода 1448 г., но до 1453 г., возникла
мысль дополнительно сверить свод 1448 г. с Новгородской I летописью.
Новгородская 1 летопись к середине XV в. достигла уже значительной
сложности. В основании ее лежало несколько сводов, включивших в свой
состав некоторые местные и общерусские летописи; она была распростра­
нена в нескольких списках, один из которых отразился, между прочим, и
в тверском летописании. Таким образом, мысль о необходимости допол­
нительной сверки новгородского свода 1448 г. по Новгородской I была
вполне закономерна и своевременна.
К новгородскому своду 1448 г. был добавлен ростовский свод архи­
епископа Ефрема. Соединение обоих и дополнительная сверка их с Новго­
родской I дала в промежуток 1448—1453 гг. наиболее полную из новго­
родских летописей XV в. — основную редакцию Новгородской IV лето­
писи. Две остальные редакции Новгородской IV возникли в разное время
позже—в порядке ее дополнения новыми источниками и новыми изве­
стиями о событиях последних лет. Обратная проверка и дополнение Нов­
городской I по своду 1448 г. дали еще один свод, легший в основание
Новгородской I летописи младшего извода. Сверка и переработка Новго­
родской IV по Софийскому временнику дала Новгородскую V летопись.
Таким образом, на протяжении 20 лет правления Евфимия II были
составлены один за другим три грандиозных свода и около десяти мел­
ких, каждый из которых проделывал огромную работу для восполнения
недостающих сведений. В результате, от середины XV в. мы имеем ред­
кую по своей полноте и документальности Новгородскую IV летопись —
основной свод XV в., Новгородскую I младшего извода (в различных
списках) и восстанавливаемые на основании разных источников более ран­
ние своды, из которых свод 1448 г. и Софийский временник имели пер­
востепенное значение в русском летописании. 1 Тексты новгородских сво­
дов времени Евфимия II неоднократно использовались в Новгороде для
1 Мы упоминали Новгородскую IV, Новгородскую V и Новгородскую I летописи.
Новгородские II и III летописи относятся к более позднему времени: названия лето­
писей условны.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV - XV ВВ.

261

интенсивной работы над летописями в XV—XVI вв. Вне пределов Нов­
города летописание Евфимия отразилось в летописании Москвы, Пскова,
Смоленска и др.
Со времени составления Повести временных лет работа историче­
ской мысли никогда не была еще так интенсивна. Летописные своды с
чрезвычайною последовательностью появлялись один за другим, но само­
стоятельной новгородской исторической концепции все же не получилось.
Содержание новгородских летописей осталось противоречивым. Свод
1448 г. отразил главнейшие противоречия новгородской жизни и в то же
время обнаружил противоречие между торжественностью замысла свода и
тревожными настроениями его непосредственного выполнителя. В после­
дующих сводах эта черта осталась почти без изменений.
★

В 1436 г. в церкви Усекновения главы в новгородском Детинце
упавший сверху камень пробил «велию скважину», в которой обнаружи­
лось нетленное тело неизвестного святого. Возвестили Евфимию. Евфи­
мий, убедившись в нетленности мощей, начал молить бога: «да явит имя,
кто есть». В ту же ночь явился Евфимию архиепископ Иоанн, открылся,
что мощи принадлежат ему, и велел праздновать себя каждое 4 октября.
Иоанн (1163—1186) — первый официальный новгородский архиепископ;
он был известен в Новгороде как владыка, при котором в 1169 г. про­
изошло «чудесное» спасение города от подступивших к нему войск северовосточных княжеств. Само собой разумеется, что открытые так кстати
упавшим камнем мощи Иоанна были торжественно водворены в Софийском
соборе, и почитание этого новоявленного святого приобрело формы почти
политической демонстрации. Вокруг архиепископа Иоанна и чуда спасения
Новгорода от войск суздальцев создается цикл легенд: своего рода культ
новгородской независимости.
Основание культа новгородских святых и возвеличивание новгород­
ского прошлого несколько позднее обставлено было и другой легендой.
Под 1439 г. летопись сохранила сказание пономаря Аарона. В одну из
ночей пономарь Аарон увидел, как в церковь Софии «прежними дверми»
(очевидно теми, которыми перестали пользоваться) вошли все «преждеотшедшие» новгородские архиепископы, молились в алтаре и перед ико­
ною Корсунской божьей матери. Пономарь рассказал о своем видении
Евфимию, и тот «бысть радостен о таковом явлении», велел служить па­
нихиду по всем новгородским архиепископам, а затем установил и более
регулярное чествование своих предшественников.
Выходило так, что не Евфимий II насаждал почитание новгород­
ских святых и воскрешал память о забытых временах новгородского рас­
цвета, а само прошлое как бы напоминало о себе, стучалось в плотно
запертые двери новгородской независимости. «Преждеотшедшие» архи­
епископы молились за Новгород, объявляли свои мощи и т. д.
Чем более популярно было ходячее сказание, рассказ, легенда в дан­
ной местности, тем иногда труднее было ему проникнуть в письменную
литературу средневековья: не было нужды фиксировать и заносить в ру­
кописи то, что было известно всем. Лишь необходимость ввести то или
иное сказание в богослужение, в летопись, обработать его литературно
могла спасти его от забвения. Вот почему многие новгородские легенды,
очевидно, широко бытовавшие в Новгороде в XIV в., а, может быть, и
раньше, проникли в письменность только в XV в., когда архиепископ


262

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

Евфимий II, желая пропагандировать идею новгородской независимости в
широких слоях населения, решил ввести эти легенды в литературу.
Воскрешение новгородской старины необходимо было еще и потому,
что силы московской партии в Новгороде росли, и ей нужно было про­
тивопоставить свою идеологию.
Покушение на новгородскую независимость и на власть новгород­
ского боярства создавало сопротивление, равное пока еще тому нажиму,
который они испытывали извне и изнутри.
Из цикла сказаний, связанных с архиепископом Иоанном, особен­
ный литературный интерес имеет легенда о путешествии Иоанна на бесе в
Иерусалим. В повести много бытовых, натуралистических подробностей,'
сближающих ее по своему типу с рассказами Киево-Печерского патерика,
с одной стороны, и с народными сказками — с другой. Особенно харак­
терен в этом отношении первый из эпизодов повести.
Стоя на молитве в своей «ложнице», Иоанн услышал, что в умы­
вальнике, стоявшем неподалеку, кто-то плещется в воде («боробрюща в
воде»). Догадавшись, что это бес, Иоанн запер его в нем силою молит­
вы. Пойманный бес начал «вопети»: «о люте нужде сея! се бо палим
есмь огнем: не могу теръпети; скоро испусти, святче божий»! Происходит
любопытный диалог между пойманным бесом и Иоанном. Иоанн требует,
чтобы бес, обернувшись конем, за одну ночь свез его в Иерусалим. Бес
обещает, исходит тьмою из сосуда и, обернувшись конем, становится пе­
ред кельей святого.
В Иерусалиме Иоанн посещает храм гроба господня. Перед ним са­
ми собой отворяются двери, зажигаются свечи и паникадила. Вернув
Иоанна в Новгород, бес просит его никому не рассказывать о происшед­
шем. Иоанн, однако, не выдержал и однажды, «упражняющуся в духов­
ной беседе», похвастался, что он знает человека, который за одну ночь
успел съездить из Новгорода в Иерусалим и поклониться там гробу гос­
подню. С этого момента бес начал наводить на Иоанна искушения. Го­
рожане неоднократно видели выходящую из кельи святого «жену блуд­
ницу», в самой келье находили женскую одежду, сандалии, монисто: все
это показывал «мечтуя» бес. Народ решил изгнать владыку «яко блуд­
ника». Когда толпа собралась у кельи Иоанна, бес выбежал из нее «во
образе отроковици». Ее пытались догнать, но безуспешно. Иоанна выве­
ли к Волхову, посадили на плот и пустили вниз по течению. Однако
плот, никем не подталкиваемый, поплыл внезапно вверх по Волхову «противу великие быстрины». Пораженный ужасом и раскаянием, народ шел
по берегу за Иоанном и умолял его о прощении. Даже виновник всего —
бес—«посрамился» и «возрыдася». Святой, стоя на плоту, молился о
прощении обидевших его. Не доплыв немного до Юрьева монастыря,
плот остановился, Иоанн вышел и был встречен крестным ходом монахов.
Легенда соткана из целого ряда ходячих мотивов, известных из жи­
тий, народных сказок и патериков. Таковы, например, распространенные
мотивы о бесе или бесах, которых святой заставляет на себя работать
(например, при построении монастыря), мотив плавания против течения
(против течения плывут обычно мощи святых, иконы), мотив прибытия
святого в монастырь по воде (например, в житии Антония Римлянина),
мотив беса, оборачивающегося животным, женщиной (обычно при иску­
шениях), мотив самоотворяющихся дверей и самозажигающихся свечей при
появлении святого в церкви, мотив путешествия на бесе (в сказках, от­
куда он перекочевал, между прочим, и в «Ночь перед Рождеством» Гого­
ля), и т. д.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV — XV ВВ.

263

Центральная легенда цикла, связанного с архиепископом Иоанном,
легенда о чудесном спасении Новгорода во время осады суздальцев. Наи­
большую популярность эта легенда получила в переделках югославянско­
го ритора Пахомия Серба, которого Евфимий II пригласил в Новгород
для своих многочисленных литературных начинаний и для создания цер­
ковного почитания новых новгородских святых. Пахомий прибыл в Нов­
город с Афона не ранее 1429 и не позднее 1438 г. Простые и непосред­
ственные новгородские рассказы Пахомий «удобрил» витиеватым красно­
речием, искусно добиваясь в них ритмической гладкости слога, необходи­
мой для богослужения, и усилил их назидательный смысл.
Легенда о чуде с суздальцами возникла, очевидно, в XIII—XIV в.
и проникла в письменность еще до Пахомиевской обработки. Скромный
рассказ летописи об отражении в 1169 г. приступа суздальцев, в котором
тема чуда еще отсутствовала, был заменен в новгородском своде 1448 г.
новым — с особым заголовком «О знамении святей богородици». Рассказ
этот повествует о том, как в Новгороде во время осады его суздальцами
оказались лишь «князь Роман молод», владыка Иоанн и посадник Якун.
Для отражения приступа вынесли на забрало острога из церкви Спаса
на Ильине улице икону Знамения. 3 дня съезжались осаждавшие с осаж­
денными, и на 4 день, 25 февраля, суздальцы «попустиша стрелы, акы
дождь умножен на острог». Икона оборотилась лицом на город, спиною
к осаждавшим суздальцам, «и па де на них тма на поле, и ослепоша вси».
Новгородцы, выйдя из острога против суздальцев, «овых избиша, а другыя изымаша, а прок их зде отбегоша». «И продавааху суздалца по две
ногате».
Краткий рассказ этот Пахомий Серб дополнил некоторыми, очевид­
но, устными известиями, а кое в чем развил от себя, воспользовавшись
для этого версиями северо-восточных летописей. Летописец-суздалец не
знает чуда с иконою Знамения на забрале у Десятинной церкви, но он
повествует о том, как в трех церквах на трех иконах заплакала богороди­
ца, предвидя наказание от бога за их грехи. Пахомий в своем Похвальном
слове Знамению изобразил дело так, что плакала богородица, раненная
стрелою суздальцев, а владыка Иоанн собрал слезы ее в свой «мафорий»
(омофор). В Слове Пахомия события схематизированы и лишены всяких
конкретизирующих деталей, местного и исторического колорита. Поход на
Новгород соединенных сил суздальцев, полочан, рязанцев и др. изобра­
жен как поход одного великого князя, называемого Пахомием «лютым
фараоном», а в суздальском сказании «благоверным» («Андрей имя ему»).
Походу придана порочащая «психологическая» мотивировка в обычной
югославянской манере: «Завистью разгореся и собрав вой от различных
стран, окушашеся ити на предъреченныи град» — Новгород. Перед похо­
дом, — опять-таки по житийной югославянской традиции, — Андрею по­
сылается богом предостережение: болезнь. «Но ума ненаказанного никтоже исцелити не възможе». Андрей Боголюбский сравнивается с лютым
фараоном, его противник, Иоанн, объявляется мужем совершенным в до­
бродетели. Описание осады заменено общей фразой, что осаждавшие
«творяще елика обычнаа пленующемь делати и гради раздрушити». В тра­
фаретном описании приступа («стрели якоже дождь», и пр.) Пахомий
допускает явные анахронизмы, вводя в дело современную ему, только-что
введенную в XV в., артиллерию («и громы каменных метании»). Момент
чуда прерывается лирическим восклицанием: «О чюднаго ти посещения,
владычице! О неизреченной помощи твоей пречистаа»! Кроме того, вве­
дены длинные речи-молитвы Иоанна, ответный «глас свыше» и т. д. За фак-


264

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ <1383—1462)

тичес.кою частью изложения в Слове следовало традиционное «радование»
богоматери, заканчивавшееся радованием Великому Новгороду: «радуйся
и ты, Великий Новъград, сподобивыися такового неизреченного таиньства». Заканчивается Слово молитвой, трафаретные заключительные стро­
ки которой должны были звучать в обстановке половины XV в. особен­
но остро: молитва заключалась прошением об избавлении «града нашего»
«от глада, губительства, труса и потопа и нашествия иноплеменников».
Кроме Похвального слова Знамению и службы Знамению, Пахомий
в первый свой приезд в Новгород при Евфимии II написал службу Вар­
лааму Хутынскому, Похвальное слово ему же и житие Варлаама. По
утверждению Пахомия, ’ он пользовался при составлении жития устными
рассказами монахов Хутынского монастыря, но на самом деле в фактиче­
ской части жития лишь перефразировал вторую редакцию имевшегося
уже перед тем жития, в прочей же части прибег к обычному своему «пле­
тению глагол». Житие Варлаама Хутынского сохранилось в большом чис­
ле списков, что объясняется, однако, не столько литературными достоин­
ствами труда Пахомия, сколько популярностью святого, имя которого
символизировало времена могущества Новгородской республики.

2. Литература 50-х—60-х годов XV в.
К концу 50-х годов XV в. перевес Москвы настолько определился,
что представителям боярской партии в Новгороде приходилось думать уже
не столько об открытой борьбе, сколько о политике отсрочки по существу
неизбежного конца новгородской независимости. Растет и сочувствие де­
мократических слоев населения Новгорода — Москве. Роль заступника и
постоянного ходатая за Новгород перед московским великим князем при­
надлежит избранному, после смерти Евфимия II, архиепископу Ионе,
искусно ведшему свою политику между крайностями литовской боярской
партии и энергичным натиском Москвы.
Иона ознаменовал свое архиепископство целым рядом предприятий,
клонившихся к закреплению мирных отношений с Москвою. Характерно,
что, по позднейшей легенде, Ионе было в детстве предсказано архиепи­
скопство открытым сторонником московского великого князя Михаилом
Клопским. В житии Ионы отмечено, что «московстии князи много любяхуть его и со благоговением почитаху, и писания множицею посылаху
к нему, и от него восписания желанна приимаху». Иона установил в Нов­
городе культ московского святого, Сергия Радонежского, построил ему
церковь (1463), ездил в Москву, где слезно заступался за новгородцев
перед великим князем.
При Ионе вторично приезжает в Новгород Пахомий Серб. Иона,
как и Евфимий II, заказывает Пахомию различные церковные службы,
но при этом, наряду со службами новгородским святым, заботится и о
службах святым, имевшим общерусское значение. Из работ Пахомия этого
периода сохранились службы Евфимию II (Великому), Антонию Печер­
скому, Савве Вишерскому. Особый интерес имеет заказанное Ионой Па­
хомию «Сказание о чуде преподобного Варлаама Хутынского» 1460 г.
«Чудо» это, случившееся в первый же год архиепископства Ионы,
весьма симптоматично. Во время приезда в Новгород московского вели­
кого князя Василия Васильевича умер его постельничий Григорий Тумган. Привезенный ко гробу Варлаама постельничий якобы «воскрес».
Так же как и открытие мощей архиепископа Иоанна при Евфимии II,


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV - XV ВВ.

265

воскрешение постельничьего московского великого князя у гроба новго­
родского святого не было случайным: новое чудо знаменовало собою пере­
лом в новгородской политике, стояло в связи с поворотом в новгородской
дипломатии, пытавшейся расположить к Новгороду великого князя. За­
казывая описание этого чуда Пахомию Сербу, Иона имел в виду внушить
московскому великому князю уважение к новгородским святыням, при­
мирить его с Новгородом. Предназначенное для такой цели сказание на­
писано в духе московских взглядов. Оно именует Василия Васильевича
«благочестивым и благоверным, великим князем володимерским и москов­
ским и новгородским и всея Руси», а Новгород — «вотчиной» мос­
ковского князя. Впоследствии при Феофиле, когда отношения Новгорода
с Москвою вновь обострились, послушный исполнитель воли своих заказ­
чиков — Пахомий Серб переделал свое произведение согласно с требова­
ниями момента: пышное титулование московского великого князя было
заменено более простым: «благочестивый великий князь», а место, в кото­
ром говорилось о Новгороде, как о вотчине великого князя, было опущено.
К эпохе Ионы и усиления московских тенденций в Новгороде отно­
сится житие яркого представителя московской партии в Новгороде —
Михаила Клопского. Москвич по происхождению, свойственник москов­
ских великих князей, Михаил избрал местом своего монашеского пребы­
вания небогатый новгородский Клопский монастырь, игумена которого
Феодосия низы новгородского населения одно время избрали в архиепи­
скопы. Житие обильно рассказами о враждебном отношении монастыря к
посадникам, к укрывавшемуся в Новгороде неудачному конкуренту мос­
ковского великого князя, Дмитрию Шемяке, и, вместе с тем, это житие,
в отличие от велеречивых и витийственных произведений Пахомия, выпол­
нявшего заказы боярской партии, носит демократический и просторечный
характер со следами влияния фольклора. Ни имени автора, ни имени за­
казчика (если он только был) этого популярного жития не сохранилось.
Житие Михаила Клопского неоднократно подвергалось переработкам
и дополнениям. Различные редакции жития отчетливо свидетельствуют о
чрезвычайно изменчивых литературных вкусах новгородцев XV—XVI вр.
Наиболее интересна первая редакция жития, возникшая, очевидно, срав­
нительно скоро после смерти Михаила Клопского в 1460-х годах, задолго
до его официальной канонизации в XVI в. Первая редакция жития со­
хранилась в наибольшем количестве списков. Популярность ее, несом­
ненно, объясняется простотой изложения и языка, занимательностью и
доступностью повествования.
Оригинальна самая форма этого жития, представляющего собой со­
единение нескольких эпизодов — «чудес», но без традиционного описания
детства святого и без традиционной заключительной похвалы святому.
Эти «чудеса»-эпизоды представляют собою самостоятельные рассказы, ле­
гендарно-сказочного, а порою и жизненно-реального характера, заставляю­
щего предполагать, что они сложились первоначально в устной традиции
и лишь затем были обработаны в форме книжного повествования.
Целый ряд эпизодов жития хорошо передает атмосферу монастыр­
ского быта XV в. Таков, например, первый эпизод жития, рассказываю­
щий о таинственном приходе в монастырь старца Михаила. Появление
его происходит в ночь на Ивана Купала 23 июня. Старца принимают за
«беса» (во 2-й редакции за «духа»). Очевидно остатки язычества, вера
в Иванов день были сильны в XV в. даже в монастырях. Незнакомца
заметил в своей келье поп Макарий. Незнакомец сидел на стуле, перед
ним горела свеча, он переписывал деяния апостола Павла (плавание Пав­


266

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

ла). Поп, «уполошився», вернулся в церковь, которую только что перед
тем «покадив» покинул, и рассказал о незнакомце братии и игумену.
Игумен взял крест и кадило и отправился с чернецами к келье. «Сенцы»
оказались заперты. Посмотрели в окно в келью: незнакомый старец «сидит
и пишет». Игумен сотворил молитву: «Господи Иисусе Христе сыне бо­
жий, помилуй нас грешных». Старец повторил ту же молитву. Игумен
еще трижды сотворил молитву. Увидев, что молитва не смущает старца,
игумен прямо спросил его: «Кто еси ты: человек или бес; что тебе имя?&
Но старец и на этот раз ответил ему «теж речи»: «Человек ли еси или
бес; что тебе имя». Игумен спросил его второй раз и третий, «а он про­
тив те же речи отвещает. И повеле Феодосий игумен у сенець верх со­
драть, а у кельи двери выломить». Затем игумен «почал по кельи темьяном
кадити, да и старца кадить учял, и он (т. е. старец) от темьяна закры­
вается, а крестом знаменается». Окадив старца, игумен еще раз спросил
его: «Как к нам пришел, откуду еси, что еси за человек, что ти имя
твое?» Старец же продолжал вторить как эхо: «Как еси к нам пришел,
откуду еси, что твое имя». Тут «молвил», наконец, игумен чернецам «та­
ково слово»: «Не бойтеся, старци, бог нам послал сего старца». Позво­
нили обедню, начали обедню петь, и старец «все обеденное гтетье пел» до
конца и читал Апостола. Старца пригласили на трапезу «хлеба ясти», а
затем игумен отвел его в келью: «Буди у нас, старче, живи с нами».
В этой живой сцене довольно много черт монастырского быта и
реальных положений: «уполошившийся» поп, испуганные чернецы, при­
нявшие в ночь накануне Ивана Купала позднего гостя за «беса», игумен,
кадящий на старца темьяном, читающий над ним молитвы и тщетно спра­
шивающий его об имени.
Реальный, очевидно, в своей основе приход в Клопский монастырь
Михаила, не хотевшего первоначально раскрывать своего происхождения,
дополняется рядом чисто сказочных подробностей о том, как старец Ми­
хаил уклонялся от вопросов игумена, отвечая на них «тем же вопроша­
нием», т. е. повторял обращенные к нему вопросы и предлагал на них
ответить самому «вопрошающему». Повторение вопросов игумена вносит
в этот первый из рассказов-«чудес» известную ритмичность композиции,
напоминающую эпические повторения былинного и сказочного характера.
Черты реальности живо переданы и в другом эпизоде жития: о
раздоре монастыря с посадником Григорием Кирилловичем. Посадник
Григорий явился однажды в монастырь к обедне и, удержав игумена,
когда тот, отпев обедню, собирался уходить из церкви, заявил ему «тако­
во слово»: «не пускай ни коней, ни коров на жары (поля под паром), то
земля моя, ни по реки по Веряжи, ни по болотам, ни под двором моим
не ловити. А почнете ловити, и аз ловцам вашим велю ноги и руки перебити». Вмешался Михаил и сказал посаднику: «будеши без рук и без
ног, мало, в воде не утонеши». Когда ловцы волокли тоню, посадник «по­
шел к ним к реки, да и в реку за ними сам сугнав, да ударил рукою, да
хотел другой ряд — так мимо ударил да пал в воду, мало не утонул».
Посадника вытащили из воды с парализованными руками и ногами. Все,
следовательно, случилось по слову святого.
Отдельные эпизоды-чудеса объединены между собою только лично­
стью Михаила Клопского. Характер его раскрывается в эпизодах доволь­
но цельно. Он строг, не боится посадников и князей, говорит правду в
лицо, резок, практичен и по своему остроумен. В чудесах святого нет эле­
ментов мистической экзальтации. Чудесные деяния его осуществляются не
вследствие молитвенной связи с богом, а по типу исполнения желаний


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XIV — XV ВВ.

267

героев сказок. Они показывают глубину его ума и остроту предвидения.
Князю Константину Дмитриевичу, отправившемуся в Москву добывать
себе великокняжеский стол, не сочувствовавший ему Михаил предрек ско­
рую смерть: «земля вопиет», — повторяет он ему несколько раз. Посад­
нику Григорию, лишившемуся употребления рук и ног за покушение на
монастырские ловли и просившему святого помолиться за него, Михаил
раздраженно отвечает: «Молим бога о всем миру, не токмо о Григорьи.
Поездишь по монастырем, попросишь у бога милости».
Во всех этих эпизодах-чудесах Михаил действует не под влиянием
мистической экзальтации, а как политик, сильный и практичный человек.
Михаил защищает экономические интересы монастыря, придерживается
демократической московской партии. Одно из посмертных чудес Михаи­
ла — эпизод с купцом Марковым — свидетельствует об участии Михаила
в торговле. Марков, молясь Михаилу, вспоминает, что последний был
ему «помощник при животи» (при жизни).
Таким образом, житие Михаила Клопского рисует образ одного из
тех монастырских деятелей, на энергии и предприимчивости которых осно­
вывалась экономическая и культурная мощь новгородских монастырей.
Стиль жития прост и близок к народному творчеству.
В житии встречаются следы рифмы: «а он (Михаил) от темьяна
закрывается, крестом знаменается», «а почнете ловити, и аз ловцам ва­
шим велю ноги и руки перебити» и др. Некоторые из употребляемых в
житии (в 1-й и 2-й редакциях) выражений приближаются по своему ха­
рактеру к обычным формулам народного творчества. Например: «и мол­
вит князь таково слово», «и рече посадник игумену таково слово», «Фео­
досии млъви старцам таково слово»; Встречаются в житии и народные
выражения, часто поговорочного характера: «хлеб, осподо, да соль», «что
твоа, чадо, за дума, ездишь думаешь ж жоньками», «тяжкий сон сло­
мить», «собрашеся мног множество», «а мы, доколе свет стоит, и за тебя
бога молим», «не весел изо обители тоя изыде» и др.
В языке жития довольно много просторечных ласкательных и умень­
шительных выражений: Михаилушко, сенцы, детки, жонки, сынко и др.
Отдельные обороты прямо воспроизводят обычную разговорную речь:
«и он (Михаил) ширинку деръ из рук вон у владыки — да на главу вла­
дыки», или «а Михаиле жил себе в животе своем в келии един». Некото­
рые из этих оборотов отличаются большой образностью и живостью.
Книжность жития сказалась по преимуществу в сюжетах чудес. В
легендарно-житийной традиции довольно обычны и послушный святому
зверь (в жития Михаила Клопского — олень, который шел за Михаилом
на похоронах игумена), и появление в монастыре разбойников, которых
смиряет своею кротостью святой, и неиссякаемые житницы монастыря, из
которых святой кормит во время голода всех приходящих в монастырь
за милостыней.
Ко времени архиепископства Ионы относится любопытная по своей
тенденции повесть о посаднике Щиле. Иона стремился укрепить права
новгородской церкви на владение имуществом — особенно землями, кото­
рыми по преимуществу были богаты новгородские монастыри. Иона до­
бился в Москве у великого князя особых грамот, подтверждавших зе­
мельные права близкого ему Отенского монастыря. Эти заботы Ионы об
укреплении церковной собственности стоят, очевидно, в связи с различ­
ными еретическими и вольнодумными теориями в Новгороде о «постав­
лении на мзде» священников и о церковных владениях, отрицание кото­
рых получило затем энергичный отклик в русской литературе XVI в. Из


268

ЛИТЕРАТУРА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ (1380—1462)

жития Михаила Клопского известно, кроме того, что на монастырские
владения посягали иной раз и сами посадники. В связи с защитой прав
церкви на собственность, на вклады «по душе» (т. е. вклады на молитвы
о спасении души умершего) стоит повесть 50—60-х годов о посаднике
Шиле.
Легенда о Щиле, возникшая из каких-то устных преданий XIV в.,
была обработана при архиепископе Ионе неизвестным повествователем в
публицистических целях. Предания о Щиле создались вокруг реального
монаха Щила, известного из летописи, где он назван под 1310 г. как
строитель в окрестностях Новгорода церкви Покрова. Повесть отнесла,
однако, действие к более раннему времени популярного архиепископа
Иоанна и переделала монаха Щила в посадника, что более соответствовало
публицистической направленности повести.
Повесть рассказывает, как посадник Щил занимался ростовщиче­
ством, давая капитал в рост из весьма небольшого процента: «на 14 гри­
вен и 4 денги точию по единой денге на год (т. е. х/г процента в год),
боле же того отнюд не имаше». Собрав «имения многое множество»,
Щил решил построить церковь и испросил на то благословение у архи­
епископа. Когда церковь была готова, Иоанн отказался ее освящать, как
созданную на деньги «от лихвенного собрания». По повелению Иоанна,
чтобы замолить грех ростовщичества, Щил надевает саван, ложится в
гроб и велит себя отпевать. Когда отпевание окончилось, гроб с Щилом
неожиданно проваливается, а на месте его образуется пропасть. Иоанн,
придя на утро для освящения церкви и увидев в ней пропасть, ужаснул­
ся, велел на стене написать «вапы», изображающие Щила в аду, а не­
освященную церковь запечатал. Сыну Щила Иоанн велит «дати священ­
ником с причетникы довольно», чтобы они пели 40 дней сорокоусты у
40 церквей. Через 40 дней Иоанн тайно послал своего архидиакона по­
смотреть в запечатанную церковь на изображение Щила. Архидиакон
увидел «Щила во аде во гробе—главу же его вне ада». Тогда Иоанн
снова велит сыну Щила служить 40 дней. Через вторые 40 дней Щил на
изображении оказался в аду лишь до пояса. После третьих 40 дней Щил
на изображении вышел из ада, и гроб с его телом нашли на поверхности
земли, а пропасть закрылась (в другом варианте постепенно поднимается
из пропасти и самый гроб Щила).
Повесть, таким образом, стремилась наглядно, в зрительных обра­
зах доказать спасительность заупокойной молитвы, которую отрицали
стригольники.
Иллюстративность и простота дидактического элемента и антирос­
товщические тенденции повести послужили поводом для широкого проник­
новения ее в лубочную литературу XVIII в. и в иллюстрированные ру­
кописи XVII в.
Существует предположение, что легенда о Шиле обязана своим воз­
никновением каким-то изображениям, якобы существовавшим в церкви,
построенной Щилом. Против этого говорит то, что в повести упоминает­
ся лишь о «вапах», т. е. о такого рода живописи (восковыми красками),
которая в Новгороде никогда не употреблялась и была известна лишь по
литературным источникам.


ЛИТЕРАТУРА
ВРЕМЕНИ ОБРАЗОВАНИЯ
НАЦИОНАЛЬНОГО
РУССКОГО ГОСУДАРСТВА
1460-е — 1530-е годы


Введение
1
полустолетнее княжение Ивана III Васильевича княжества рус­
ского северо-восточного феодального союза и Новгород оконча­
тельно сплотились в единое Русское государство. Борьба за осво­
бождение от власти Золотой Орды, в первую очередь, затем борьба
с Литвой и Польшей, присоединившими западнорусские области, наконец,
с Казанью и Крымом — была тем фактором, который потребовал «неза­
медлительного образования» 1 объединенного Русского государства, не­
смотря на то, что экономическая обстановка для его образования еще не
была вполне создана. Тем не менее основные условия определились в
достаточной степени: в течение всего XV в. крепла экономическая связь
между городами и областями, рос торговый обмен, усиливался торгово­
ремесленный класс, а в то же время наступление феодального землевла­
дельца на крестьян, с целью увеличить доходность своих владений, вызы­
вавшее недовольство и сопротивление сельского населения, требовало по­
мощи сильной феодальной власти для подавления этого сопротивления.
Представителем власти в Русском государстве явился в лице
Ивана III московский великий князь, довершивший работу своих предков,
которые издавна стремились расширить свое княжество до границ всего
союза, подчиняя всеми средствами территории остальных областей. Борь­
ба великого князя с проявлением самостоятельности как со стороны своих
удельных родичей внутри собственно Московского княжества, так и со
стороны правителей отдельных от Москвы областей и княжеств продол­
жалась и при Иване III. Но эта борьба, сравнительно с предшествовав­
шей, была легче, потому что ни московские удельные князья, ни феодаль­
ные правители отдельных областей, разобщенных между собою и частично
окруженных московскими владениями, уже не претендовали на великокняжение, не соревновались с Иваном III в этом «всероссийском» титуле.
Политические права московских удельных князей в конце XV в. стали
уже призрачными, и их удельные территории вошли в вотчину великого
князя, если не все при Иване III, то окончательно при его сыне.
Политические «отъезды» вотчинников из других областей к Москве
усилились при Иване III, причем эти отъезды шли не только из княжеств
русского северо-востока, еще пользовавшихся некоторой самостоятель­
ностью, но и из княжеств литовско-русских, состоявших некогда в одном
феодальном союзе с северо-восточными.

В

1 И. С т а л и н. Марксизм н национально-колониальный вопрос, 1939, стр. 97.


272

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

При Иване III, а отчасти при Василии III, наибольшие затрудне­
ния государственному объединению продолжали доставлять Новгород и
Псков, области богатые, дорожившие политической самостоятельностью,
независимостью и оригинальностью быта, не похожего на остальные кня­
жества. Новгород уже почти был покорен отцом Ивана III в 1459 г. Но
затем литовская партия Новгорода — крупное боярство, боявшееся вместе
с политической самостоятельностью потерять и земельные владения, и бо­
гатое купечество, видевшее в Москве конкурента для новгородской торгов­
ли в Прибалтике, — пересилила московскую партию, состоявшую из мас­
сы ремесленно-торгового населения и новгородской церкви, опасавшейся
католического влияния. Литовская партия опять завела сношения с Лит­
вой, отдаваясь ей под протекторат, в управление ее князьям, несмотря на
разницу в религии. Этот религиозный момент особенно был на руку
Ивану III: он поднял чуть ли не крестовый поход, придав ему характер
общерусского предприятия, против латинствующего Новгорода, которому,
следует заметить, Литва помогала плохо. В несколько военных походов
(1471, 1478, 1480) и просто посещений, которые по разорительности
стоили походов, Иван III уничтожил военные силы Новгорода, истощил
его казну, разорил его богачей, уничтожил его международную торговлю
(1496), отнял политическую и церковную самостоятельность, лишил ори­
гинальности управления и быта и даже рассеял в несколько приемов
часть населения Новгорода по другим краям Руси, заменив его переселен­
цами оттуда. Борьба была тяжкая, изнурительная и проводилась с при­
менением Москвою всяких средств, нередко жестоких.
В Пскове московская партия была сильнее, но все же вече постоян­
но обнаруживало недовольство московскими наместниками. Иван III об­
ращал в свою пользу классовую борьбу, происходившую в его княжение
в Пскове. Несмотря на то, что псковичи помогали Москве в военных по­
ходах против Новгорода, Иван III проявлял в отношении Пскова боль­
шую строгость и выдержку и отказал ему в особом от Новгорода епископе.
Из владетельных феодальных княжеств Рязань уже при Василии
Темном признала московское регентство над своим великим князем, тогда
еще малолетним; это регентство в конце XV в. обратило рязанских кня­
зей в послушных подданных Ивана III, и он распоряжался в Рязани как
в своей вотчине.
Что касается Тверского княжества, считавшего себя при Борисе
Александровиче почти равным по достоинству Москве, то оно стало в
большую зависимость от последней при его сыне Михаиле, который стал
тверским князем 8 лет отроду. Объединение с Москвой сделалось осо­
бенно необходимым для Твери после подчинения Ивану III Новгорода,
так как при этих условиях великий князь мог легко прекратить торговлю
Твери с другими городами. Более выгодным для себя считали служить
сильному московскому князю и тверские феодалы. С покорением Новго­
рода, Москва окружила тверскую территорию как кольцом; Михаил Бо­
рисович заключил в 1483 г. договор с Казимиром польско-литовским о
взаимопомощи и породнился с ним. Иван III сначала ограничил за это
самостоятельность Михаила, а когда он возобновил сношения с Литвой,
то осадил в 1486 г. Тверь и после бегства Михаила в Литву отдал ее
сыну своему, Ивану Молодому.
Из соседей державы Ивана III преимущественную роль в ее жизни
играло Польско-Литовско-Русское государство. Родственность значитель­
ной части населения и былое исконное положение многих областей
делали правительства Литвы и Руси, теперь Московской, непримиримыми


ВВЕДЕНИЕ

273

соперниками. Идея представительства за всю Русь твердо укоренилась в
сознании Ивана III, и именно в дипломатических сношениях с ПольскоЛитовским государством он писал свой титул, как «великий князь всея
Руси», чем приводил короля в негодование. Затем, когда удельные по­
граничные литовские князья, чаще всего русские по крови, стали целыми
группами переходить под державу московского великого князя вместе со
своими вотчинами, Иван III подтверждал свое право на принятие этих
территорий тем, что они были исконно русскими. Вследствие этих отъез­
дов Польско-Литовское государство лишилось в конце XV в. большей ча­
сти Чернигово-Северских уделов и части Смоленских, которыми, как ис­
конно русскими, увеличилась снова территория Московского государства,
Стремясь воссоединить с Русским государством оторванные от него
украинские и белорусские области, Иван III преследовал и другую прак­
тическую цель: он добивался, захватив верховья Оки, получить более
удобную границу для обороны южной окраины, а приобретение Смолен­
ска обеспечило бы ему наиболее удобное сообщение с Западом. Чтобы от­
влечь внимание Москвы от претензий на эти исконно русские области,
польско-литовские короли и великие князья предъявили встречный иск —
на Тверь или Новгород, искавшие их протектората; вступали в союз с
ханами — царями Золотой Орды и периодически поднимали их на Моск­
ву. Со своей стороны, великий князь московский вступил в союз с мощ­
ным соперником золотоордынцев—крымским Менгли-Гиреем и со сватом
своим, молдавским Стефаном, чтобы они опустошали и тревожили Литву.
На эту свою соперницу Иван III действовал и иным способом. Он выдал
за польско-литовского короля Александра свою дочь Елену, поставив
условием брака неуклонное соблюдение ею православия. Может быть,
Иван III надеялся также иметь в лице дочери союзника во враждебном
стане, чтобы она не только могла предупредить отца об опасности, но и слу­
жила бы неким защитным центром для православной Руси на литовской
территории против возобладавшего там латинства. Литовская католиче­
ская церковь стремилась уничтожить самостоятельную православную цер­
ковь в Литве, видя в этом средство борьбы с русским, украинским и бе­
лорусским народом на литовских землях.
Взаимоотношения Москвы с Литвой в области культуры выразились,
между прочим, в так называемой ереси «жидовствующих», которую за­
несли в Новгород ученые евреи, прибывшие сюда с литовским князем
Михаилом, выпрошенным литовской партией у Казимира. Распространив­
шись и на Москву, ересь эта проявлялась около 50 лет в разных слоях
населения — церковных и светских, и при великокняжеском дворе. В уче­
нии этой ереси, по всей видимости, отразилась рационалистическая наука
эпохи Возрождения, процветавшая на Литве у евреев, — астрология, фи­
лософия. Книги этого рода сыграли роль отдушины в атмосфере русского
теократизма.
На восток внимание Ивана III было обращено не только под влия­
нием литовской политики. В государствах восточных народов произошли
большие сдвиги; одни из этих государств лишались прежнего значения и
уступали новым образованиям, другие приобретали невиданную силу. Так,
еще при Василии Темном сын изгнанного из Золотой Орды хана УлуМахмета сделал город Казань центром особого татарского царства на
месте Волго-Камской Болгарии, с которой издавна сражались суздальские
и нижегородские князья. До XV в. русские только защищали свою вос­
точную окраину от набегов из Волжско-Камской Болгарии, периодически
вторгаясь и сами на ее территорию. С половины этого века Москва рас18 История русской литературы, т. II


274

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 IT.

пространила свое влияние за волжско-камскую черту: в 1472 г. москов­
ские войска заняли Пермь Великую, глубоко охватив, таким образом,
земли Казанского царства. В Казани царствовали потомки ордынских вы­
ходцев, попеременно то враждебные Москве, то служебные ей, причем
смена ориентации зависела, главным образом, от борьбы в среде много­
численной и сильной казанской аристократии. С 1469 г. Казанское цар­
ство стало подручным Москве.
Из других татарских государств, которые имели отношение к Мо­
скве Ивана III, особенно влиятельными были Золотая Орда и Крымское
ханство, родственные генеалогически и этнически, но враждебные между
собою. После пленения Василия Темного татарами золотоордынцы затих­
ли лет на 15, уступив место в набегах на Русь Синей (Ногайской) Орде
(1449—1459). Поднять упавшую мощь Золотой Орды задумал хан
Ахмат, претендовавший на русскую дань, как в старину. Из трех его на­
бегов— 1460, 1472 и 1480 гг. — последний был настоящим нашествием,
имевшим целью овладение Москвой. Предпринятое в интересах польсколитовского короля это нашествие не удалось, между прочим, потому, что
одновременно в Литву вторгся союзник Москвы, крымский хан МенглиГирей, а русские воеводы напали на столицу Ахмата — Сарай. К тому
же не оправдался расчет татар на ссору великого князя с братьями,
ослабившую временно русское войско. Перед лицом опасности ссора была
прекращена, и Ахмат не решился бороться с объединенными русскими си­
лами. Вскоре Ахмат был убит, и в дальнейшем Золотая Орда потеряла
значение для жизни Московского государства, освободившегося от всякой
от нее зависимости. Свержение татарского ига, по словам К. Маркса,
«имеет скорее вид естественной закономерности, чем деяния рук челове­
ческих... Задолго до восшествия Ивана на престол Золотая Орда уже
была ослаблена как изнутри — благодаря свирепым междоусобиям, так
и извне — благодаря разделу с ногайскими татарами, вторжению ТимураТамерлана, усилению казачества и враждебности крымских татар. Наобо­
рот, Московия, упорно следуя политике, намеченной Иваном Калитой, вы­
росла в могущественный массив, причем подавляющие ее цепи татарского
ига, в то же самое время, объединили ее в одно компактное целое». 1
Еще в половине XV в. от Золотой Орды откололось новое татар­
ское государство, именно в Крыму, где утвердилась династия Гиреев. С
1460-х годов и до 1515 г. крымским ханом был Менгли-Гирей, который
сблизился с Иваном III ив союзе с ним выступал против Золотой Орды
и Литвы. По смерти Менгли, крымские Гиреи изменили свое отношение
к Москве на враждебное, что сказалось в союзе Крыма с Литвою и в вы­
ходе казанских царей—родичей Гиреев — из московского подчинения.
На Востоке внимания великого князя московского не избежала и
Турция, не потому только, что с 1453 г. во власти турок оказалась мет­
рополия православия, а и потому, что власть султана простерлась и на
татарские государства, связанные с Москвой. Со времени присоединения
турками Крыма (1475) издавна торговавшие там московские купцы стали
подвергаться притеснениям, что и вызывало неоднократные посольства
Ивана III к турецкому султану Баязету II и к его сыну кафинскому сул­
тану. Возрастание турецкой мощи усилило интерес к Москве со стороны
западноевропейских держав.
Ко времени Ивана III относится начало дипломатических сношений
между Московским государством и западноевропейскими. Дипломатические
1 К. Marx. Secret diplomatic history..., стр. 82.


ВВЕДЕНИЕ

275

переговоры с римским папой возникли в связи с его предложением овдо­
вевшему Ивану III жениться на дочери последнего Палеолога — царевне
греческой Зое-Софии. По обмене посольствами (1469—1472 гг.) брак со­
стоялся, и приездом Софии Фоминишны, как стали именовать великую кня­
гиню московскую, было положено прочное основание московской инозем­
ной колонии. Культура Италии стала более знакомой, и уже с 1475 г.
московские послы стали призьГвать оттуда техников разного рода, кото­
рые в ближайшие 20—30 лет обстроили Кремль и отлили артиллерию
для русских войск. Европа стремилась завязать сношения с Москвой, по­
буждаемая к тому боязнью двух непрерывно растущих опасностей: со
стороны турок, успешно расширявших свои владения по Средиземному
морю и Дунаю, и со стороны Московского государства, одолевавшего Лит­
ву и поддерживавшего там греческое православие против католицизма.
Особенно часто ходили посольства между римскими цесарями — сна­
чала Фредериком (1485 и 1489), затем Максимилианом — и Иваном III,
с уверениями во взаимной любви, причем Римский цесарь втайне не чув­
ствовал желания, чтобы Москва взяла верх над Литвою. В 1490-х годах
ходили послы между Московой и Данией, которая была заинтересована в
союзе против Литвы, Ганзы и Швеции. В союзе с Данией Иван III на­
чал борьбу за свободу Балтийского морского пути от шведского засилья
и подавлял новгородскую ганзейскую торговлю, чтобы перетянуть запад­
ные торговые сношения к Москве.
Политика Василия III Ивановича неотделима от отцовской: она
шла совершенно в русле Ивана III, в том же направлении, представляя
в основном завершение мер Ивана III. Внешние сношения велись с теми
же государствами, так же сложно и комплексно, с учетом силы каждого
в данный момент. Больше всего Василия занимала Литва. Он вмешивался
в ее внутренние дела, подобно отцу защищая византийское православие
тамошних русских против внедряемого католичества и покровительствуя
литовским вельможам-руссофилам. В 1514 г. был завоеван Смоленск, что
имело не только политическое, но и экономическое и военно-стратегиче­
ское значение. При Василии Ивановиче союза против Польши и Литвы
взаимно искали Москва, Римская империя и Тевтонский орден. Из за­
падноевропейских держав всего чаще Василий обменивался посольствами
с цесарем Максимилианом (1505, 1514, 1517, 1518) и с магистром Тев­
тонского ордена до подчинения его вассалитету Польши в 1519 г. И при
Василии одним из важных мотивов для западных посольств в Москву
являлась турецкая опасность, которая росла с каждым годом. В несколь­
ких посольствах к Василию Ивановичу от римского цесаря и римского
папы (1517, 1518, 1519) имеется приглашение московского великого князя
к союзу с христианскими государями и к участию в крестовом походе
против турок. Василий Иванович отвечал уклончиво, а с Турецкой дер­
жавой настойчиво вел переговоры о дружбе и мирной торговле, прося,
между прочим, у султана защиты своих купцов от притеснений его крым­
ского вассала.
Крымские и казанские дела при Василии шли не так успешно, как
при Иване III: Крым занял в отношении Литвы и Москвы позицию
сюзерена, присвоив себе право наделять за дань то ту, то другую страну
городами (северскими, смоленскими, даже Новгородом и Псковом), из-за
которых в действительности шел спор между этими странами. Крым при
этом явно склонялся к Литве, и крымские царевичи опустошали русские
окраины. От окончательного разрыва с Москвой в Крыму воздержива­
лись потому, что надеялись на ее помощь против Астрахани, где сидели
18*


276

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

остатки золотоордынской династии, враждебной крымским Гиреям, и по­
тому еще, что добивались у Москвы разрешения занять стол в Казани
династией Гиреев. Москва не шла на это, и лишь путем интриг в самой
Казани удалось посадить там на стол Саип-Гирея. В 1521 г. крымские и
казанские войска Гиреев опустошили окрестности Москвы, чуть не взяли
Рязань и увели русский полон в несколько сот тысяч. Но затем ногайские
татары помешали крымскому хану утвердйТься в Астрахани, убили его и
опустошили Крым, а московский великий князь выгнал из Казани Гиреев
сначала одного, потом другого, и заместил казанский стол ханами золото­
ордынского рода.
★

С конца XV в. московский великий князь — единственный самодер­
жавный государь на всей территории Русской земли, «государь над всеми
государями Русской земли»; он закончил упразднение былой самостоя­
тельности крупнейших областных политических единиц и закрепил за со­
бой право распоряжаться великокняжеским престолом, стремился расши­
рить свои судебные полномочия правом налагать «опалу» помимо обычно­
го судоговорения и настойчиво проводил принцип единодержавия. Это
направление великокняжеской деятельности встретило оппозицию со сто­
роны крупновотчинного боярства, борьба с которым великокняжеской
власти именно с конца XV в. приобретает особенно острый характер, от­
ражаясь и в публицистической литературе. Опорой единодержавия стано­
вится теперь служилое дворянство, церковь и торгово-ремесленный посад.
Серьезный конфликт с боярством произошел у Ивана III по вопро­
су о престолонаследии. В этом конфликте позиции крупных и мелких зем­
левладельцев разошлись, а Иван III отстоял свое право действовать «на
всей своей воле».
Ограничение влияния в управлении крупного вотчинного боярства сопро­
вождалось расширением состава Боярской думы новыми «думными» чи­
нами— окольничьими, думными дьяками, а при Василии III и детьми
боярскими. Бояре и дьяки работали совместно не только в Боярской
думе, но и в новых органах центрального управления — «приказах», воз­
никших с конца XV в. Каждый приказ имел свою область управления
и свой постоянный состав, причем некоторыми приказами ведали одни
дьяки. Роль дьяков в правлении увеличилась еще при Иване III, когда
они стали выдвигаться как правоведы и дипломаты. Известен, например,
дьяк Степан Бородатый, которого Иван III взял в 1481 г. в Новгород,
как умеющего говорить по летописцам русским, чтобы тот напомнил нов­
городцам их измены великим князьям. Знатоком летописных прав был,
вероятно, и дьяк Василий Мамырев (ум. 1490). С именем дьяка Василия
Гусева связано происхождение первого Судебника. Дипломатические по­
ручения выполнял дьяк Федор Васильевич Курицын, ездивший послом
в Венгрию и привезший в 1482 г. из Молдавии жену для Ивана Моло­
дого, записывавший речи императорского посла в 1489 г. и участвовавший
в посольстве в 1493 г. о выдаче дочери Ивана III за Александра литов­
ского. На собор. 1490 г. против еретиков, «жидовствукйцих», Иван III
послал вместо себя трех ближайших бояр, Патрикеева, Кошкина, Куту­
зова, и «диака своего Андрея Майка».
В практике власти Ивана III »и Василия III сказывалась разница.
Василий круче и деспотичнее отца проводил самовластие. Тот любил даже
«встречу» — возражение против себя, а сын «встречи» не допускал. Едва
ли главными или преимущественными советниками Василия являлись ро­


ВВЕДЕНИЕ

277

довитые бояре. Из летописной повести о болезни и смерти Василия III
(1533) видно, что самым приближенным к князю человеком был твер­
ской дворецкий Шигона Поджогин, затем особой доверенностью его поль­
зовались дьяки — Мансуров, Путятин, Цыплятев, Курицын, Раков, Ми­
шурин. Тайну государственную умирающий доверил именно им—Шигоне, Мансурову и Путятину; с ними же он советовался, кого еще допустить
в думу о духовном завещании.
Политические права бояр были сокращены и фактической отменой в
конце XV в. права свободного отъезда. «Укрепленные грамоты» или «за­
писи о неотъезде» обязывали служилых князей к безвыходной службе в
рядах московского боярства, в составе великокняжеского двора. Сосредо­
точение здесь феодальной знати разного происхождения — из старинных
владетельных или удельных князей, родовитого московского или област­
ного боярства — повело за собой выработку особой иерархии, расположе­
ния всех этих групп по степени знатности происхождения — так называе­
мого местничества. Ограничивая право великого князя свободно назначать
на ту или иную должность боярина, местничество в то же время расша­
тывало окончательно самое боярство, так как местнические счеты дробили
его силы, не давая боярству объединиться в борьбе с нажимом велико­
княжеской власти.
Влияние областного боярства при Иване III и Василии III было
ослаблено и практиковавшимися уже «выводами» этого боярства из об- ,
ластей, потерявших именно в эту пору свою политическую самостоятель ­
ность. Присоединяя к Москве последние уделы, великий князь отнимал у
местных бояр их старинные вотчины и переводил на жалованные в дру­
гих областях земли. Утрата политического веса крупновотчинного бояр­
ства зависела от экономического его «захудания», вызванного измельча­
нием вотчин, материальными затруднениями вследствие перехода от нату­
ральной ренты к денежной и необходимости обращения к рынку прежде
всего для вооружения и боевого снаряжения тех отрядов слуг, с которы­
ми боярин выходил по требованию великого князя.
На смену влиятельному, прежде вотчинному, землевладению с кон­
ца XV в. выдвигается растущее значение поместного дворянства. Много­
численные войны потребовали значительного расширения военной силы,
и для организации ее великокняжеская власть привлекает на службу дво­
рянство, наделяя его землей. «Испомещали» дворян на дворцовых и
«черных» землях, давая их в условное владение, без права передачи по
наследству. Рост поместного землевладения требовал постоянного попол­
нения земельного фонда, который увеличивался частью конфискациями
вотчинных земель в присоединявшихся к Москве областях, чем ослабля­
лось вотчинное землевладение, частью отчуждением церковных и мона­
стырских земель. На положении крестьянства этот рост поместий отразил­
ся тяжело: волостные «черные» земли дробились, помещичье хозяйство
стремилось выжать из крестьянского труда наибольшую ренту, увеличивая
повинности. Расширение землевладельческой запашки и вызванный этим
рост феодального хозяйства ставили остро вопрос об обеспечении их по­
стоянной рабочей силой. Между тем крестьянство, отягощенное растущими
требованиями со стороны землевладельцев, массами покидало старые вла­
дения, уходя на поиски лучших условий жизни. Феодалы ответили на
эти уходы следующим шагом по пути к закрепощению крестьян. Судеб­
ник 1497 г. установил право перехода на новые земли только раз в го­
ду — за неделю до и неделю по «Юрьеви дни осеннем» (26 ноября ст.
стиля).
*


278

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Основная торговля сосредоточивается в городах. С образованием
Русского государства торговые центры объединяются в общую систему,
в которой выделяется ряд крупных центров. Параллельно с внутренней,
растет заметно и внешняя торговля, получающая новые пути. Кроме
Крыма, как посредника в торговых сношениях с Востоком, выступает
Казань, а русские купцы делают попытки и непосредственно связаться
с далекими восточными странами. Наиболее интересной из этих попыток
было путешествие тверского купца Афанасия Никитина в Индию, между
1466 и 1472 гг.
С конца XV в. все энергичнее растут посады — поселения свобод­
ных ремесленников и купцов. Посадские несли свои повинности, и посад­
ское тягло прикрепляло их к постоянному месту. По образу жизни сред­
няя посадская масса мало чем отличалась от волостных крестьян, осо­
бенно в мелких городах. Вместе с крестьянами посадские люди составляли
тяглое население, обеспечивавшее материальную силу страны. Поместное и
вотчинное землевладение поставляло силу служилую.

2
Завершившийся процесс объединения русских областей в централи­
зованное Русское государство, широкий размах международной политики,
рост городов, где выдвигается энергичное торговое сословие, появление
у власти более подвижного, чем старое боярство, служилого дворянства —
все это вызвало значительное оживление и в области умственной жизни.
Объединяя областное культурное наследие, культура Русского государства
конца XV—начала XVI в. развивается уже как общерусская. Москва,
обобщая в своем лице государство, выступает в это время как общерус­
ский культурный центр, с литературой, отражающей общегосударственные
интересы.
Ожесточенная политическая борьба, развернувшаяся с конца XV’ в.,
послужила толчком к созданию обширной публицистики, одной из из­
любленных форм которой становится послание с индивидуальным адреса­
том, но в действительности обращенное ко всему обществу. Борющиеся
партии прибегали и к ученым трактатам, опровергающим новизну, утвер­
ждающим неуклонно традиционные нормы или, наоборот, заменяющим их
новым уставом.
В общественной борьбе конца XV — начала XVI в. значительную
роль играло русское монашество. С византийско-славянской почвы часть
его заимствовала в это время новое выражение восточного аскетизма и
мистики — «исихию», знакомую русским книжникам с конца XIV —
первой половины XV в. Привившись в скитах русских нищих пустынни­
ков, схожих с «нагомудрецами» — брахманами «Александрии», это учение
выступило против формализма в религиозном культе, возобладавшего
в московской церкви, и против монашеских феодалов — богатых «общежи­
тельных» монастырей, которые превратились к этому времени в крупных
землевладельцев. «Нестяжатели», как называлось в это время скитское
монашество, были использованы примкнувшим к ним крупновотчинным
боярством, которое, между прочим, надеялось из монастырских земель
пополнить фонд, необходимый для «испомещения» на нем служилого дво­
рянства, и тем сохранить в неприкосновенности свои вотчинные владения.
Рождавшиеся в этой обстановке споры и трения доставляли государствен­
ной власти возможность регулировать участие церкви в общем управле­
нии государством. Оспаривая права церкви на землевладение, боярская


ВВЕДЕНИЕ

279

оппозиция, стоявшая за «нестяжателями», дает в своих публицистических
произведениях выразительные обличения монашеского быта и вскрывает
тяжелое положение крестьянства, беспощадно эксплоатируемого в мона­
стырских вотчинах.
Попрежнему отзвуки эпохи характерно собираются в летописании.
Московские своды конца XV в. выражают с особой четкостью борьбу за
создание национального государства. В работе над ними все яснее выде­
ляется роль дьяков московской великокняжеской канцелярии; их руку
узнаем и в ряде исторических повестей этого времени. Участие дьяков
в летописании сказалось не
только в усилении в лето­
писном языке официальной
фразеологии, но и в том
внимании, которое уделяется
описанию придворной жизни.
Из областных литера­
тур продолжают сохранять
свое своеобразие литературы
новгородская и псковская.
Выдающийся интерес пред­
ставляют в новгородском и
псковском летописании рас­
сказы о потере этими город­
скими республиками своей
политической
свободы и
оригинальности.. Последние
времена Пскова описаны с
пониманием истинного па­
триота и гражданина и оп­
лаканы выразительной лири­
кой настоящего поэта. Нов­
городская же летопись изоб­
ражает падение своей неза­
висимости
сдержанно —
перечнем фактов, но чувство
Писцы книг,
безвозвратности
потерян- Рукопись конца XVI начала XVII в. (Троицк. 5/19)
ного восполняется отдель­
ными от летописи легендами, полными грозных предзнаменований для
Новгорода.
Перемена в отношениях с Золотой Ордой, накануне окончательного
свержения ига, нашла свое отражение не только в книжно-литературном,
но и в устно-поэтическом творчестве. В тот момент, когда русские факти­
чески уже перестали платить дань в Орду, сложилась, как можно пред­
полагать, былина «о Добрыне и Василии Казимирове». Характерно,
что князь Владимир, олицетворяющий по традиции и московского вели­
кого князя, — изображен здесь еще покорным данником хана: он ищет
богатыря, который свез бы хану «дани-пошлины за те за годы за прош­
лые». Но народный богатырь Добрыня Никитич предлагает Василию
Казимирову, огорченному тем, что он сгоряча взялся выполнить это по­
ручение, отказаться везти «дани-пошлины» от князя, а потребовать
самому их «от собаки Батура Батвесова» (Батыя). И только по совету
этих богатырей князь Владимир набирается смелости и пишет «ярлыки
скорописчаты», где требует от хана «дани-пошлины за те за годы за


280

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

прошлые». Приехав в орду, русские богатыри в состязаниях с татарами
одерживают верх, и испуганный хан «насыпает тележки златокованные»
данью князю Владимиру. Имя одного из послов — Василий Казимиров —
это имя воеводы новгородского, который в 1470-х и в начале 1480-х го­
дов играл видную роль в борьбе Новгорода с Москвой. Этим указанием
приблизительно датируется былина.
Своеобразно отразились в былине и события, которые привели
в публицистике XV в. к созданию теории «Москвы — третьего Рима».
Когда, после взятия турками Царьграда в 1453 г., поколебался его авто­
ритет, как символа православия, в былине об Илье Муромце и Идолище
поганом создается следующая ситуация. Илья Муромец отправляется
в Царьград выручать «царя Констянтина Боголюбова» (имя последнего
византийского императора, при котором Константинополь был завоеван),
потому что в Царьград
Наехало погано тут Идолище,
Одолели как поганы все татарева,
Как скоро тут святые образа были поколоты,
Да в чорны то грязи были потоптаны,
В божьих то церквах там коней кормят.

Русский богатырь, освобождающий Царьград, — народная передача
господствующего в публицистике с конца XV в. представления о новом
месте Московского государства среди восточно-христианских стран.
★

Качественно новым явлением в области русской культуры с конца
XV в. было усвоение ею некоторых достижений западноевропейской тех­
ники, науки, искусства и литературы. Войдя в семью европейских дер­
жав, завязав с ними оживленные дипломатические сношения, Московское
государство охотно приглашало на свою службу техников и мастеров вся­
кого «дела» — иноземцев, допускало на свои рынки иностранных купцов,
с 1485 г. пользовалось услугами иноземных врачей, правда пока еще
лишь в придворном обиходе. При Иване III и при Василии III врачи
несли службу при царском дворе. Так, с 1491 г. в Москве поселился
в должности врача при Василии III любекский немец Николай (Булев
или Люев), человек ученый, «профессор медицины и астрологии и всех
наук», исполнявший переводы с латинского и с немецкого сначала для
архиепископа Геннадия, позже для митрополита Даниила, переписывав­
шийся с Вассианом, архиепископом ростовским, с дьяком псковским
Мисюрем-Мунехиным, с Федором Карповым, а затем с Максимом Гре­
ком. Деятельность Николая была двоякой: он пропагандировал унию
русской церкви с латинской и распространял астрологические воззрения.
Через этих иноземцев, через участников иностранных посольств, которые
нередко приходили теперь в Москву, и через русских дипломатов и пере­
водчиков — с конца XV в. западная культура проникает и за пределы
области материальной. Отзвуки гуманизма приходили через Литву в Нов­
город и затем в Москву в учении «жидовствующих» и в наукообразной
литературе, связанной с этой ересью (см. главу VI). Достижения средне­
вековой науки донесли на Русь переводы таких книг, как Луцидариус, а
также географических, космографических и исторических трудов. Пере­
воды с европейских языков популяризовали поэтические предания антич­
ности и образцы позднего рыцарства.
К европейской образованности раньше всего приобщались дьяки ве­
ликого князя московского, знакомые с иностранными языками. Талантли­


ВВЕДЕНИЕ

281

востью и образованностью выделялся дьяк Михаил Григорьевич МисюрьМунехин, первый великокняжеский дьяк в покоренном Пскове (1510—
1528), человек бывалый, путешествовавший в 1493 г. на Восток, интере­
совавшийся астрологией, корреспондент по этому вопросу псковского игу­
мена Филофея и врача Николая Люева (или Булева). В переписке и сно­
шениях с Мунехиным находился знаменитый Дмитрий Герасимов, посол
в Швецию, Данию, Германию, Австрию и к папе в Рим, знаток латин­
ского книжного языка и немецкой речи, которой он научился в Ливонии,
переводчик, сотрудник библеиста-архиепископа Геннадия в Новгороде и
Максима Грека в Москве.
Наиболее ярким западником в Москве в первой половине XVI в. был
Федор Иванович Карпов, один из влиятельных политических деятелей
своего времени, опытный дипломат при дворе Василия Ивановича, а после
его смерти при дворе великой княгини Елены Глинской. Боярин Ф. И.
Карпов — западник и по умонастроению, и по своим литературным вку­
сам. В свое время Карпов пользовался славой образованного человека.
Максим Грек называл его «премудрым», «премудрейшим», «многим ра­
зумом украшенным». О литературной деятельности этого ученого боярина
мы знаем очень мало, так как сохранилось лишь одно его послание. Судя
по сочинениям Максима Грека, Карпов, как писатель, был известен со­
временникам, главным образом, своими посланиями друзьям и знакомым.
Максим Грек сообщает, что Карпов одно время увлекался, вслед за «Ни­
колаем Немчином» (Булевым), идеей соединения церквей, православной и
римско-католической, под верховной властью папы. Карпов написал по
этому поводу письмо Булеву и в ответ получил «искусно и премудро» со­
ставленное «слово». За разъяснениями по вопросу о соединении церквей
Карпов письменно обращался и к Максиму Греку. Несколько позже, око­
ло 1524 г., Карпов увлекся астрологией; по словам Максима Грека, он
писал ему об этой науке, называя ее «художеством художеств».
• Сохранившееся послание Карпова представляет собой ответ на пись­
мо к нему митрополита Даниила. Здесь Карпов, полемизируя с Даниилом
по ряду вопросов государственного устройства, высказал немало мыслей,
идущих вразрез с общепринятыми в то время взглядами. Карпов нари­
совал мрачную картину современного ему произвола и общей нравственной
распущенности. По мнению Карпова, все зло заключается в том, что
власть в стране не ограничена справедливыми законами, которые одни
только являются истинной опорой всякого «царства и градосожительства».
Написанное витиевато, несколько тяжелым и вычурным слогом, послание
Карпова замечательно своими реминисценциями из классической литера­
туры. Карпов цитирует Аристотеля, а в описании недостатков современ­
ной ему общественной жизни самостоятельно переводит дословно две
строки, представляющие два стиха из «Метаморфоз» Овидия: «Ныне жи­
вут от похищениа, несть гостиник от гостя без боязни, несть тесть от зя­
тя, и братская убо любовь редка есть» — так переведены стихи Овидия:
“Vivitur ex rapto; non hospes ab hospite tutus. Non socer a genero; fratrum
quoque gratia rara est“.

3
Из обзора развития искусства княжеств северо-восточной Руси ста­
новится ясным, что каждое из них идет своеобразным путем, принося в
XV век различные по качеству и значению достижения в области зодче­
ства и живописи. В то же время выделяются те общие черты, которые


282

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

характерны, в частности, для зодчества Москвы и Твери; эти общие чер­
ты можно кратко выразить, как тенденцию . к критической переработке
канонического, византийского в своей основе, крестовокупольного тйпа
храма. Эти тенденции нашли наиболее яркое выражение в искусстве
Москвы второй половины XIV и начала XV в. Уже с этого времени, как
было отмечено, московское искусство начинает терять свое местноограни­
ченное значение, становясь ведущим в процессе складывания искусства
национального.
Со второй половины XV в. и в особенности в конце XV и начале
XVI в., когда окончилась борьба московских князей с последними анта­
гонистами объединительной политики (Новгород, Псков, Тверь) и офор­
милось Русское национальное государство, мы имеем дело уже не с от­
дельными областными ветвями литературы и искусства, но с единым про­
цессом развития русского национального искусства, расцвет которого па­
дает на первую половину XVI в. Руководящее значение в этом процессе
приобретает Москва, подлинный общерусский культурный центр и сто­
лица молодого и могучего Русского государства. Обширное строитель­
ство Москвы XV—XVI вв. является одной из наиболее блестящих,
сложных и красочных страниц истории русской культуры и искусства.
В жизни Москвы наблюдаются новые характерные явления; так, на­
пример, правительство стремится регламентировать стихийную застройку
города, вводя ряд ограничений в отношении его центральной части. От
второй половины XV в. есть ряд сведений о постройке каменных жилых
домов московскими феодалами и крупными купцами. Сам Иван III под­
черкнул значение московского купечества, построив в 1478 г. (в год под­
чинения Новгорода) взамен деревянной церкви Ивана Златоуста на по­
саде, главного прихода московских гостей, каменную церковь и «учини
игумена тое церкви выше всех соборных попов и игуменов града Москвы».
Приведенные факты показывают, что и в искусство Москвы этого
времени могли проникать и проникали идеи и вкусы более демократиче­
ских слоев русского общества, поднявшихся в этот период на поверхность
политической жизни.
В развитии искусства XV в. мы наблюдаем любопытные черты, сви­
детельствующие о глубоком понимании московским правительством стояв­
ших перед новым государством задач культурного строительства. Еще
в конце XIV —начале XV в. отмечена концентрация в Москве прослав­
ленных святынь и художественных сокровищ из областных центров. Эта
работа продолжается и усиливается при Иване III; одним из знамена­
тельных ее фактов является реставрация памятников зодчества XII—
XIII вв. во Владимирской области.
Эти реставрационные работы не были случайной прихотью великого
князя или данью уважения к постройкам владимирских «самовластцев»;
в них выражалось сознательное стремление московского правительства
сохранить те произведения древней русской архитектуры, которые издав­
на служили образцом для строителей Москвы XIV—XV вв. и теперь
вновь выдвигались в качестве общепризнанного канона. История пере­
стройки московского Успенского собора, открывающая строительство
«царственной Москвы», свидетельствует о художественных идеалах мо­
сковского правительства. Его строителям был указан в качестве образца
Успенский собор XII в. во Владимире, который и был осмотрен ими.
Однако неудача московских зодчих Мышкина и Кривцова и падение вы­
строенного ими здания (1474) показали, что для выполнения новых об­
ширных задач местных сил Москвы было мало. С этим и было связано


ВВЕДЕНИЕ

283

начало стягивания в Москву лучших строительных кадров из старых
феодальных областей: псковичей, тверичей, ростовцев, которые внесли
свои художественные и технические традиции, перерабатываемые здесь под
давлением новых требований и вкусов. Таким образом, московское искус­
ство впитывало в себя соки всей предшествующей художественной куль­
туры древней Руси и, творчески претворяя их, становилось общерусским
национальным искусством. К этим русским кадрам присоединились вы­
званные в Москву итальянские мастера: Аристотель Фиораванти, Антон
Фрязин, Марко Руфо, Петр Соларио, Алевиз и др.
Обращение к итальянским зодчим было связано с усилившимися
сношениями с Западной Европой. Русское национальное государство при­
обретало значение великой европейской державы. В своем культурном и
художественном развитии оно порывало с традиционными византийскими
связями. Работа лучших русских зодчих вместе с итальянскими мастера­
ми архитектуры обогатила русскую строительную практику новыми тех­
ническими и художественными приемами, способствовавшими блестящему
расцвету русского национального искусства XV—XVI вв.
Итальянские зодчие возвели ряд крупнейших гражданских и куль­
товых построек Москвы; их силами были выстроены монументальные
стены Кремля (1485—1499); позднее, в 1508—1510 гг., Алевиз укрепил
его рвами, а Петрок малый в 1534—1538 гг. дополнил укреплениями Ки­
тай-города. Одновременно ими были отстроены крупные гражданские зда­
ния Кремля: казна (М. Руфо, 1483—1485), не сохранившийся до нашего
времени дворец (Алевиз, 1499—1508), Грановитая палата—торжествен­
ный царский зал с парадной наружной лестницей, обработанный в ренес­
сансном духе (М. Руфо и П. Соларио, 1487—1491). Здесь же были
построены соборы: Успенский (А. Фиораванти, 1475), Благовещенский
(псковские мастера, 1482—1490) и Архангельский (Алевиз Новый, 1509).
В итоге этого строительства в центре огромного древнего города
возник сложный и прекрасный комплекс Кремля с его могучими стенами
и башнями, напоминавший европейским путешественникам замки Западной
Европы, но значительно превосходивший их по масштабам. Мощь и пыш­
ность Кремля вместе с наполнявшими его соборами, живописно располо­
женными на краю кремлевского холма, и гражданскими постройками пре­
красно выражали могущество и подъем сил русского народа, порвавшего
цепи татарского рабства и оформившегося в огромное европейское госу­
дарство.
Аристотель Фиораванти, которым была осуществлена постройка
центрального храма Москвы — Успенского собора (1475), лишь внешне
следовал указанному правительством образцу, повторив некоторые его
черты (5 глав, аркатурный фриз, позакомарное покрытие и пр.), од­
нако, в целом собор был трактован в соответствии с принципами архитек­
туры Ренессанса. Аристотель Фиораванти, отказавшись от хор, сообщил
внутреннему пространству собора характер светлой залы с 4 круглыми
колоннами, снаружи он умерил выступ алтарных апсид и придал фасадам
мерное членение. Интересно, что Аристотель Фиораванти не ограничился
изучением одного указанного ему образца, но ознакомился и с другими
памятниками: несомненно, он видел прекрасный собор Боголюбовского
дворца с его круглыми столбами; справедливо указывается также, что
московский собор суровой монументальностью своих масс напоминает нов­
городскую Софию, которую Аристотель, возможно, видел во время своего
путешествия. Таким образом, итальянский мастер органически слил в
своем произведении новые архитектурные требования с глубоко усвоенны­


284

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ми им элементами древнерусского искусства. В этом отношении построен­
ный итальянским мастером собор был близок соседнему дворцовому Бла­
говещенскому, в котором псковские зодчие сохранили многие старые чер­
ты, например, хоры, связанные, как и в древности, переходом с дворцом.
Третий кремлевский собор — Архангельский, построенный Алевизом
Новым (1509), был более насыщен элементами архитектуры Возрож­
дения. Сохранив традиционную схему крестовокупольного храма, Алевиз
обработал его фасады в стиле двухэтажного «палаццо», хотя внутри и не
было этажей; Милан, Венеция, Чертоза, Павия имеют постройки, отдель­
ными элементами напоминающие это парадное здание.
Для рассматриваемого периода рождения русского национального
искусства весьма характерна судьба ренессансных новшеств, с которыми
познакомили Русь итальянцы: они не привились и не имели продолжате­
лей в русском искусстве. Художественные идеи итальянского Возрождения
не нашли почвы в русской действительности. Современники лишь удиви­
лись им, но главную художественную ценность Успенского собора видели
не в его новшествах, но в том, что он был «подобен» владимирской церк­
ви. «Русское возрождение» пошло своим самостоятельным путем, обратив­
шись в первую очередь к художественному наследию русской древности.
Это была линия искусства, выраженная в княжеско-боярском строитель­
стве и зодчестве крупных монастырей XV—XVI. вв., для которого мо­
сковский Успенский собор стал основным образцом.
Эти же ретроспективные установки, данные в правительственных по­
стройках, характерны не только для зодчества, но и для других областей
искусства. Так, например, скульптура и в этот период остается, с точки
зрения церкви, искусством сомнительным и не может выйти за пределы
довольно плоского почти графического рельефа. В этом смысле показа­
телен резной крест 1458 г. дьяка Бородатого (Ростовский музей). Един­
ственный пример круглой скульптуры — конная статуя Георгия над
воротами московского Кремля (1464) принадлежит руке литовского выход­
ца, известного художественного деятеля В. Д. Ермолина, и несет на себе
явную печать западного искусства. Попытка Аристотеля Фиораванти по­
ставить в алтарё Успенского собора скульптурное «Распятие» кончилась
неудачей: «Распятие» приказали уничтожить. Даже там, где изображение
человеческого тела могло приобрести трехмерность, как в заказанном Ма­
карием резном амвоне (1533), — поддерживающие его мужские фигуры
были выполнены вполне плоскостно, а затем расписаны. Распространив­
шиеся в это время (XV—XVI вв.) изразцовые украшения зданий,
в виде отдельных плиток или наборные, также характеризуются плоско­
стностью, почти графичностью рельефа.
В живописи конца XV — начала XVI в. происходит большое твор­
ческое движение. Источники называют имена (Дионисий, Феодосий, Вла­
димир и др.) замечательных русских мастеров и ряд крупных живописных
работ, выполненных ими. Эти сведения показывают, что спустя столетие по­
сле Андрея Рублева русские живописцы совершенствовали свое искусство,
которое стало фамильной, наследственной профессией для ряда художников,
что несомненно содействовало прочности и развитию традиций их искус­
ства. Большое развитие получает иконопись в связи с повсеместным рас­
пространением % в это время высоких иконостасов, отделявших алтарь от
помещения для молящихся. Это обстоятельство способствовало взаимо­
проникновению черт станковой и монументальной живописи и появлению
в последней элементов, присущих иконописи. Из многочисленных произве­
дений монументальной и станковой живописи сохранилось очень немногое.


ВВЕДЕНИЕ

285

В центре художественной жизни этого времени стоит имя мастера
Дионисия, которого, вместе с его сыновьями Феодосием и Владимиром,
источник называет «изящными .и хитрыми в Русской земле иконописцами,
лучше же сказать живописцами». Он расписывал в 1480 г. собор боров­
ского Пафнутьева монастыря, в 1481 г. писал иконы для московского
Успенского собора, а в 1484 г., в составе большой группы мастеров, рас­
писывал собор Иосифова Волоколамского монастыря. К 1500—1502 гг.
относится исполненная им и его сыновьями сохранившаяся до нас роспись
собора Ферапонтова монастыря. В содержании росписи основное место
принадлежит теме прославления богоматери, ставшей со времени Калиты
покровительницей Москвы. Это расширение тематики церковной живописи
и повествовательные элементы в ней являются характерными как для по­
ры Дионисия, так особенно для последующего времени. Ферапонтовская
роспись характеризуется светлой холодноватой гаммой. Человеческая фи­
гура приобретает крайне удлиненные пропорции, что усиливает идеали­
стический строй живописи Дионисия; движение, связывающее фигуры,
замедленно и торжественно. Для характеристики искусства Дионисия
очень показательно, что его высоко ценил Иосиф Волоцкий, двоюродные
братья которого работали с Дионисием по росписи Волоколамского мона­
стыря. Имя Дионисия в сознании современников стояло рядом с прослав­
ленным именем Рублева.
Бурная общественная жизнь Москвы первой половины XVI в., ха­
рактеризуемая напряженной борьбой различных направлений общественной
мысли, появлением публицистической литературы,— не могла не отра­
зиться и в развитии живописи. Она сближается с литературой, все более
приобретая интерес к повествовательным моментам, а сами художествен­
ные произведения начинают вызывать живой общественный интерес; пе­
редовые общественные деятели не считали ненарушимыми нормы иконных
подлинников — такие идеи развивал, например, Максим Грек.
Сохранившиеся станковые памятники показывают, с какой изобре­
тательностью и искусством русские художники выражали языком краски
и рисунка сложные сюжеты притч и церковных песнопений. Такова, на­
пример, икона «Видения Евлогия» (Гос. Русский музей) с ее замечатель­
ной многофигурной композицией на фоне изысканного силуэта храма.
О том же говорит икона «Покрова» (там же), в которой мастер« сумел
передать очень сложную и глубоко-мистическую картину чуда во Влахернском храме, описанную в житии Андрея Юродивого; стремясь под­
черкнуть, что изображаемое событие происходит в Константинополе, ху­
дожник поместил в углу иконы изображение конной статуи Юстиниана.
Эта икона показывает также, как сложность повествования и многофигурность композиции заставляет художника изощряться в почти миниа­
тюрной тонкости рисунка и письма, которые позднее,, к концу XVI в.,
будут одной из характерных черт так называемой Строгановской школы
иконописцев.


ГЛАВА I

Переводная литература конца XV—начала XVI в.
Гц ападная культура в ее технических достижениях усваивалась в
LU/ Московском государстве конца XV — первых десятилетий XVI в.;
< 1J в меньшей степени она отразилась в это время в русской книжности, однако с конца XV в. заметен приток с Запада сочинений
разнообразного содержания. Старшие переводы этого периода были вы­
полнены в Новгороде, который общался с Западом и непосредственно, и
через Литву и Ливонию. В кружке архиепископа Геннадия был ряд пере­
водчиков с латинского и немецкого языков, во главе с Дмитрием Гераси­
мовым (см. главу VI).
Другая группа переводчиков вышла из среды «жидовствующих».
Переводы московского происхождения известны уже с конца XV в. (по­
весть о Дракуле), а с 1520—1530-х годов переводческая деятельность со­
средоточивается в Москве.
Рядом с сочинениями, типичными для средневековой науки (вроде
«Толкований на псалтирь» Брунона Вюрцбургского — перев. в 1535 г.,
полемических противоиудейских сочинений Николая де Лира—1501 г. и
Самоила Евреина— 1504 г., книги блаженного Августина «О граде бо­
жием» — 1520-е гг.), переводились и такие, которые частично и осторож­
но вводили русского читателя в круг знаний нового времени, доносили
до него отголоски гуманистического движения.
Астрономические и астрологические сочинения, наплыв которых был
связан с движением «жидовствующих», познакомили читателей с тогдаш­
ними европейскими представлениями о мироздании, об устройстве звезд­
ного неба, о солнечных и лунных затмениях, научили их вычислять вре­
мя этих затмений. Для массы, воспитанной церковной литературой в
убеждении, что «гибель лунную и солнечную» (т. е. затмения) «прояв­
ляете бог на многыя пагубы людем», возможность на сотни лет вперед
высчитать сроки этой «гибели» представлялась «ересью», «звездозритель­
ной прелестью»; для более просвещенных это уменье «сводить с небес
знаменья», как выразился архиепископ Геннадий, было открытием, за­
ставившим многое переоценить в привычном мировоззрении. Рядом с
астрономией, одинаковым уважением у русских пользовалась астрология и
особенно та часть ее, которая, по определению Иосифа Волоцкого,
учила «по звездам смотрети и строити рожение и житие человеческое».
Астрологов охотно брали к себе на службу московские цари. На
Западе же в XV в. гуманисты боролись с астрологией, когда она зани­
малась предсказаниями, и требовали, чтобы и астрономия и астрология
изучали лишь движения и изменения небесных тел, но не предсказывали


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА XV-XV1 ВВ.

287

бы по солнечным и лунным затмениям гибель вселенной. Впрочем, в это
время и в Европе астрономия и астрология еще резко не различались, и
такие, например, крупные астрономы, как Тихо де Браге и Кеплер, зани­
мались и астрологией.
Отголоском реформации было включение в текст Геннадиевской
Библии переводов отдельных частей немецкой Библии XV в., выполнен­
ных Дмитрием Герасимовым. Может быть, для русского перевода была
выбрана латинская грамматика Доната не без влияния гуманистов (кото­
рые около 1465 г. напечатали в Су биако в Италии ее текст). Она поль­
зовалась авторитетом в течение всего средневековья, но в широком упо­
треблении была вытеснена краткими школьными грамматиками, которые
ставили своей целью обучение латинскому языку лишь как языку цер­
ковному.
Влиянию раннего гуманизма обязаны были своим распростране­
нием в Западной Европе и «Аристотелевы врата», переведенные «жидовствующими».
Энциклопедию средневекового знания, приспособленную к понима­
нию мирян и отвечавшую отчасти требованиям новой культуры, пред­
ставлял сборник вопросов и ответов, в русском переводе получивший за­
главие «Книга именуема Лусидариос, сиречь Златый бисер... Учитель и
ученик глаголют вкупе...»
Форма беседы ученика с учителем, как и окончательное заглавие
книги, были заимствованы составителями ее из популярного латинского
средневекового вопросо-ответного сборника— <Elucidarius sive dialogus de summa
totius christianae theologiae», автором которого предполагают скорее всего
Гонория Отенского, писателя конца XI — начала XII в., или Ансельма
Кентерберийского. Но этот сборник был сводом сведений по преимуще­
ству богословского характера, тогда как Луцидариус, предназначавшийся
для мирян, был составлен как книга в основном общеобразовательная.
Поэтому составители использовали еще не менее трех латинских сочине­
ний, откуда в Луцидариус вошли сведения географические и естественноисторические.
Обилие баснословных рассказов, восходящих к античным легендам,
в этой части Луцидариуса привлекало к нему внимание средневекового
читателя, а в Западной Европе эта книга, составленная первоначально как
свод последних достижений науки, вскоре превратилась в народную кни­
гу, в которой задержались примитивные представления о мироздании, рас­
сказы о необыкновенных чудесных явлениях природы и т. д. Однако ча­
стично в поздние редакции западного Луцидариуса проникали и выводы
научных исследований эпохи гуманизма, элементы своеобразного рациона­
лизма. С одного из печатных изданий такого типа Луцидариуса в начале
XVI в. (до 1525 г.) был сделан русский перевод.
Итак, Лусидариос, или Луцидариус, представляет собою диалог
между учителем и учеником; последний задает вопросы, первый отвечает
на них. Это — своеобразная энциклопедия по всем отраслям знания. Мы
находим здесь сведения о небе и земле, о трех частях света — Азии,
Европе и Африке, о морях и морских островах, о землетрясении, о солнце,
звездах, кометах и о происхождении молнии, грома, града, дождя, снега,
о составе тела человеческого; встречаем здесь баснословные рассказы о
разных странах, чудовищных людях, зверях, птицах и рыбах; разъясне­
ния по ряду богословских вопросов: где был бог до сотворения мира?
Почему бог на место падшего Адама не сотворил другого человека? Где
находился Христос в продолжение 40 дней со времени воскресения до


288

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

вознесения на небо? и т. п. Книга в значительной своей части основана
на данных древней греко-римской языческой науки и литературы, греко­
римской мифологии и легенды. Вот несколько примеров тех «научных»
сведений, которые сообщал Луцидариус. На вопрос ученика об устройстве
«мира вселенный» учитель отвечает: «Мир сей облиян водами, сиречь
морем вокруг, а земля в водах морских силою божиею устроена посреде
и плавает на воде, яко желток в яйце, но не может двинутися, понеже ни
на чем же стоит и никто ея, кроме силы божия, не держит». Своеобразную
смесь фантастических и научных сведений представляют ответы учителя
на вопросы о чередовании дня и ночи, землетрясениях, происхождении
дождя, молнии, грома и пр.
Многие из этих ответов соответствовали уровню современной пере­
воду науки о природе и давали русскому читателю XVI в. ряд совершен­
но новых для него сведений, нередко шедших вразрез с общепринятыми
на Руси понятиями и представлениями. На вопрос ученика, «откуду при­
ходит нощь», учитель напоминает ученику, что земля по своей форме
представляет собою «округлость», подобную яблоку: «Егда бо солнце
течет над землею, тогда есть день, а егда течет под землею округлостию,
тогда на нас сияти не может, тогда бо закрывает его земная толстота, и
то есть нощь». В особенности богата разными баснословными рассказами
та часть Луцидариуса, где говорится об Индии, ее жителях, природных
богатствах, флоре и фауне.
В вопросах и ответах Луцидариуса местами отчетливо выступает
своеобразный рационализм, который в особенности сказывается в реше­
нии богословских вопросов.
Последнее обстоятельство не ускользнуло от внимания московских
книжников. Луцидариус, вскоре же после своего появления, был подверг­
нут суровой критике. Против Луцидариуса счел необходимым выступить
и Максим Грек. В своем послании к некоему Георгию, написанном около
1525 г., Максим Грек подверг Луцидариус детальному разбору (по мне­
нию Н. С. Тихонравова, этот «Георгий» — Г. И. Токмаков, автор
повести о Выдропускской иконе божией матери и переводчик Луци­
дариуса).
За попытку внести в область богословия элементы греко-римской
языческой науки, за стремление объединить богословие с «внешней муд­
ростью», за рационалистический подход к решению вопросов, связанных
с верой, превосходящей разум, Максим Грек осудил Луцидариуса, называя
его «обтенебрариусом», т. е. «потемнителем», а не просветителем, и со­
ветуя вместо него руководствоваться при решении богословских вопросов
Богословием Иоанна Дамаскина и творениями Афанасия Александрий­
ского, или лучше совсем не искать разрешения того, что от нас
сокрыто.
Строгая оценка, какую дал Луцидариусу Максим Грек, не помеша­
ла, однако, популярности этой книги в русской литературе: и здесь она
с успехом выполняла ту же роль, какую играла и на Западе: служила
популярной энциклопедией по разным отраслям знания.
Известному успеху Луцидариуса среди русских читателей способство­
вал тот факт, что Луцидариус по своему содержанию во многом напоминал
соответствующие сочинения, широко распространенные в русской литера­
туре, как то: Шестодневы, Физиолог, Топографию Космы Индикоплова
и др.


25. Архангельский собор в московском Кремле, 1505—1509 гг.


26. Благовещенский собор в московском Кремле, 1482—1490 гг.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА XV - XVI ВВ.

289

★

Дипломатические сношения между Московским государством и
западноевропейскими державами, установившиеся при Иване III, расши­
рили круг разнообразных сведений, которые привозили из Европы рус­
ские послы и иноземцы, посещавшие Москву. В Посольском приказе
в Москве и в воеводских канцеляриях в пограничных городах эти све­
дения записывались с их слов, и наиболее интересные из «сказок» быто­
вали в отдельных списках, заносились в рукописные сборники (опрашивали
так и приезжих с христианского Востока). Известиями таких рассказов
москвичи пользовались, как вполне достоверным материалом. Так, из­
вестно, например, что со слов «посла цесарева» (Георга фон Турна)
в 1490 г. в Новгороде был записан рассказ «про шпанского короля, как
он свою очистил землю»: «и аз с тех речей и список тебе послал»,—
сообщал архиепископ Геннадий митрополиту Зосиме. На эти сведения
об испанской инквизиции ссылался Иосиф Волоцкий, требуя самых реши­
тельных мер по отношению к «жидовствующим». Характерный признак
этих статей, отличающий их от переводных, — русский язык, деловитое,
краткое изложение, напоминающее манерой статейные списки и вообще
документы московских канцелярий.
Записи последних десятилетий XV в. сообщают разнообразные фак­
тические сведения, но особый интерес проявляют к турецким делам, что
было связано с международным положением. Западная Европа стремилась
в это время втянуть Москву в общеевропейскую борьбу с растущей
мощью Турции (см. стр. 275); московские великие князья Иван III и
Василий III поддерживали мирные отношения с турками, владевшими уже
в это время Крымом, союзником Москвы против Литвы. Вниманием к
Турции и вообще к мусульманскому миру был вызван перевод ряда лету­
чих листков, содержавших любопытные для москвичей сведения.
Сталкиваясь непрерывно в своей политике с мусульманами, москвичи
заинтересовались описанием главных их святынь — Мекки и Медины.
В 1493 г. через Рим в Москве было получено описание путешествия
некоего «мужа римленина» Людовика ко гробу «Магомета прелестника».
Общий стиль этой статьи, включенной в XVI в. в русские хронографы,
напоминает русские «хождения»: краткий перечень пройденных мест и рас­
стояний между ними, изредка прерываемый заметками о достопримечатель­
ностях («а кони тое страны скорее птицы», «земля всем нужна и невесела,
и нездрава и потруслива всякою непогодою» и т. д.), становится обстоя­
тельным и полным бытовых подробностей, когда автор доходит до опи­
сания главной цели своего путешествия. Автор передает беседу путешест­
венников с «большим абызом, рекше попом», наблюдавшим за гробом
Магомета. «Абыз» хотел получить с христиан «400 золотых черленых» за
то, чтобы показать им через дверцу гроб пророка, и предупредил при
этом: «толко бы вам не осудити, что он лежит на злом месте, а мощно
бы ему и на добром месте лещи, и то он учинил для своего смирения,
чтобы и всяк человек живучи не величался, а он сам пророк наш Магмет
на небеса пошол». Однако «вож» раскрыл обман, предупредив путников,
чтобы они «попу ни единого золотого» не давали, так как о гробе Маго­
мета распространяют ложные вести, будто бы он «на воздусе стоит, а
иные говорят, что гроб его железный и прицеплен магнитом каменем, ино
ничего того нет, толко там яма зело велика, и от тое ямы изрыты во
все стороны великие норы, и ис тех нор испущают огнь козньми некоими
и зелиями утворен, и тем простых людей прелщают в свою веру». Это
19 История русской литературы, т. ц


290

ЛИТЕРАТУРА 1460—153Э ГТ.

«чудо» инсценировалось, очевидно, тем же способом, каким, по рассказам
мусульман, в пасхальную ночь «сходил с небесе» огонь на гроб Христа
в Иерусалиме.
Как и русские паломники, Людовик не удержался от передачи
легенд. Он рассказал, например, что в Мекке смертной казни подвер­
гается всякий, кто убьет голубя, потому что голуби там «плодятся от
того голубя, которой у Магмета на плеча садился и из уха его брал
пшеницу, а Магмет про то людям сказывал, что будто дух святый прив­
ходит и во ухо беседует ему». Западные путешественники на остальном
пути проявили мало любознательности и, проезжая, например, через
Индию, они отметили только, что «царь Калекутцкий держит у себя по
триста жен, а коюждо попам своим отдает за очищение грехов своих».
Русский читатель знал уже Индию в это время по деловитому описанию
тверского гостя Афанасия Никитина. Рассказ Людовика, однако, был
расценен как исторически достоверный, и этим объясняется включение
его в Хронограф. Перевод сделан обычным языком московского летописа­
ния, и полонизм ступени, которыми исчисляется длина (польское з1ор1еп,)
остался единственным, может быть, следом оригинала.
К литературе путешествий примыкал и русский перевод латинского
описания Молуккских островов, сделанного испанцем в 1523 г. Рядом
с такими статьями, дававшими новые фактические сведения, русский посол
Еремея Трусов «с товарищи» привозят из Рима в 1528 г. легендарную
«повесть о храме св* богородицы, в нем же родися от Иоакима и Анны».
Здесь рассказывалось о том, как чудесно был перенесен из Назарета
домик родителей Марии, после того как Иерусалим заняли «безбожнии
варвары турки». Первоначально остановившийся в «области римской
в граде Тарсии», этот домик затем «невидимо» отправляется дальше и
оказывается в Италии, «близ города Роконата», во владениях некоей вдовы
Лореты. Здесь поклонникам этой святыни мешали разбойники, и «хра­
мина» перешла чудесно на гору, а оттуда, когда владельцы этой горы
начали ссориться из-за дележа доходов от паломников, «храмина» снова
спустилась на большую дорогу, где и остановилась окончательно; «а стоить
та церковь посторонь Рима в римской державе папине», — приписали от
себя русские послы, побывавшие в Риме. Папа Климент VII, с которым
вели переговоры русские послы, заботился о поднятии значения Лоретской
«храмины», связанной с культом богородицы, так как с помощью легенды
о чудесном перенесении ее в Италию от турок пытался поднять авторитет
католической церкви. С русскими послами шли переговоры, между про­
чим, и о воссоединении церквей, поэтому, можно думать, папа и озабо­
тился познакомить русских не только с самой святыней, но и с письмен­
ной повестью о ней.
★

Из произведений беллетристических, занесенных в русскую литера­
туру в конце XV и в XVI в. с Запада, пока известны только три: Ска­
зание о Дракуле воеводе, небольшой диалог Прение Живота и Смерти и
Троянская история Гвидо де Колумна.
Сказание о Дракуле воеводе — небольшая новелла, состоящая из
серии эпизодов, имеющих каждый самодовлеющее значение. Замечательна
эта новелла образом своего центрального героя, «мунтьянского», т. е.
молдавского воеводы Дракулы — типичного тирана. В изображении
автора Дракула — человек, в котором сочетаются самые противоречивые
свойства характера. Иногда сн добр, великодушен, способен на благород­


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА ХУ-ХУ1 ВВ.

291

ный поступок; иногда он несправедлив, жесток без видимой причины, зол
и коварен. Образ Дракулы, всевластного тирана, строится автором из
своеобразного соединения в одном человеке этих противоположных свойств.
Вот некоторые характерные для Сказания о Дракуле воеводе анек­
доты из его жизни.
Пришли к нему однажды послы от турецкого султана и, поклонив­
шись ему, «кап», т. е. шапок, или фесок своих с головы не сняли. Когда
Дракула спросил их, почему они «такову срамоту» ему учинили, послы
сослались на обычай своей земли. Дракула приказал прибить им гвоздями
«капы» к голове, чтобы «подтвердити» таким образом их обычай.
Однажды приказал Дракул созвать со всей земли своей всех стари­
ков, немощных, больных и нищих. Когда они пришли к нему, ожидая
великих милостей, он велел собрать их во «едину храмину велику, на то
устроену», и приказал их обильно накормить и напоить. Затем он спро­
сил их: «Хочете ли, да сотворю вас беспечально на сем свете и ничим же
нужни будете?» — «Хочем, государю», — ответили ему все нищие, калеки
и старики. Дракул велел запереть «храм» и зажечь его.
Однажды встретил Дракула бедняка и, увидев на нем изодранную
рубашку, спросил его, имеет ли он жену. Узнав, что жена у него есть,
Дракула приказал вести его в свой дом. Жена оказалась молодой и здо­
ровой. Дракула спросил мужа, сеял ли он лен. Тот ответил, что сеял, и
показал ему много льна. Тогда Дракула, ударив жену за леность, велел
отсечь ей руки и труп ее посадить на кол.
Историческим прототипом Дракулы был «Влад Цепеш», молдавский
воевода. Дракул по-румынски значит «дракон», «дьявол». Неясно, под­
линное ли это имя героя повести или прозвище, данное ему по его по­
ведению. Древнейший список Сказания о Дракуле воеводе относится к
1490 г., и восходит, как указано в тексте, к списку, датируемому 13 фев­
раля 1486 г. Сопоставление этих хронологических данных позволяет отно­
сительно точно указать время появления Сказания о Дракуле воеводе
в русской литературе. Сказание это составлено не ранее 1481 г., года
вступления на молдавское воеводство упоминаемого в Сказании Влада
Монаха, и не позже 1486 г. Труднее ответить на вопрос, оригинальное
или. переводное произведение это Сказание. Мнения исследователей рас­
ходятся. Из всех предположений наиболее вероятным является впервые
высказанное П. А. Сырку предположение, по которому Сказание — про­
изведение русское, но составленное на основе какой-то неизвестной нам
версии западного сказания о Дракуле и, быть может, устных преданий и
рассказов о нем.
Кто был автором Сказания, неизвестно: дошедшие до нас списки
Сказания имени автора не сообщают. Строки, в которых автор Сказания
сообщает о судьбе сыновей Дракула, свидетельствуют о том, что автор
Сказания — современник венгерского короля Матвея Корвина, очевидец,
знакомый с местом действия рассказываемых событий — Будином. Это
дало повод А. X. Востокову поставить возникновение Сказания в связь
с московским посольством в 1482 г. в Венгрию к королю Матвею Кор­
вину и приписать его составление дьяку Феодору Курицыну, стоявшему во
главе этого посольства. Догадка А. X. Востокова принята многими исто­
риками древнерусской литературы. Новейший исследователь Сказания,
А. Д. Седельников, отвергает авторство Феодора Курицына: «Сказание
не могло быть составлено Феодором Курицыным, так как известно, что
он вернулся в Москву из Венгрии в марте 1486 г., между тем, как «Ска­
зание» это уже известно в феврале 1486 г. не только в Москве, но и за
19*


292

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ее пределами, о чем свидетельствует древнейший список сказания 1490 г.,
восходящий к копии 13 февраля 1486 г. Может быть, — замечает по этому
поводу А. Д. Седельников, — следует предположить еще какие-нибудь,
хотя бы и не столь официальные сношения с Венгрией, имевшие место
в пору сватовства за Елену Волошанку сына Ивана III, около 1482 г.,
и неоднократных московских посольств в Молдавию. Не исключена и та
возможность, что автор повести был в Венгрии одновременно с посоль­
ством Курицына, но вернулся в Москву раньше и другим путем, чем он».
Отрицая авторство Феодора Курицына, новейший исследователь, как
видим, не отрицает возможности возникновения Сказания в связи с мос­
ковским посольством в Венгрию в 1482 г. «Простота, безыскусственность
изложения, наблюдаемые в старших списках повести, роднят ее с записями
устных рассказов, передающих со слов иноземца или бывшего на чужбине
русского те или иные факты».
Сказание о Дракуле воеводе, видимо, было составлено не случайно.
Анекдоты из жизни молдавского воеводы Дракулы, известного своим
самодурством и жестокостью, с одной стороны, с другой — свсей храбро­
стью, ненавистью к злу и правдолюбием, имели общеевропейский интерес
в эпоху, когда сильная королевская власть деспотическими приемами со­
здавала централизованные государства. Генрих VII Тюдор, Людовик XI
французский, Фердинанд Католик являлись теми деспотами-монархами,
чьи действия способны были вызывать протест, как и действия воеводы
Дракулы, в своей жестокости не знавшего предела. Образ этого власт­
ного правителя не мог не заинтересовать и русского читателя в эпоху,
когда вырабатывалась теория московского единодержавия, и вопрос о
царской власти и ее пределах принадлежал к числу наиболее актуальных
вопросов современности. Противоречивые стороны характера Дракулы,
достаточно выразительно вскрытые в Сказании, давали богатый материал
для рассуждений на тему о том, какими свойствами должен обладать
идеальный самодержец. Подчеркивая положительные стороны Дракулы,
автор Сказания не скрывает своего возмущения Дракулой, когда приво­
дит примеры его дикого самоуправства, бесцельной жестокости и само­
дурства. В этом отношении Сказание о Дракуле воеводе перекликается
со Сказанием Ивана Пересветова о Махмет Салтане, справедливом и
коварно-жестоком, подобно Дракуле.
Сказание о Дракуле воеводе проникло в фольклор, а именно —
в сказки и предания об Иване Грозном. К Ивану Грозному был приуро­
чен первый эпизод, рассказанный в Сказании о Дракуле воеводе. Таков
анекдотический рассказ, записанный англичанином С. Коллинзом, врачом
царя Алексея Михайловича, о приеме Иваном Грозным французского
посла, которому за то, что он не снял шляпы, царь якобы велел пригвоз­
дить ее к голове. Этот рассказ знали не позже конца XVII—начала
XVIII в. и на крайнем русском Севере, в Холмогорах. В одном из спис­
ков (Холмогорском) Двинской летописи вставлена голландская гравюра
с такой припиской: «Объявление посольства к царю Иоанну Васильевичу,
како приказал оному послу шляпу железным гвоздем ко главе приколо­
тить за его непокорность и гордость, что не чинно посольствовал».
★

В начале XVI в. была заимствована повесть на хорошо знакомую
всему средневековью тему о могуществе смерти, в новом варианте этой
темы. О том, что смерть приходит неожиданно, «аки тать», что ее власти


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА \V-XV1 ВВ.

293

не избежали ни библейские, ни античные герои, «от первозданного Адама
даже и до сего дни», что готовым к смерти человек должен быть всегда,—
говорили древнерусскому читателю поучения, притчи, назидательные
статьи. На Западе спор между смертью и человеком о судьбе человеческой
стал темой диалогов, театральных представлений, не лишенных элемента
сатиры или буффонады, уже в период раннего средневековья. С середины
XV в., после морового поветрия 1438 г., тема спора человека со смертью
приобретает новый интерес, отражаясь не только в литературе, но и
в искусстве, и переходит в эпоху Реформации, принимая своеобразные
черты. «Пляски смерти» — в поэзии и в живописи, — унаследованные от
раннего средневековья, изображали непременную зависимость человека от
беспощадной смерти, рисовали конкретные примеры ее жертв, выбирая их
из разнообразных сословий, возрастов. Кладбищенская живопись, миниа­
тюры в молитвенниках, особенно с поминальными молитвами, популяри­
зировали эту тему «пляски смерти» и передали ее со временем русские
синодикам, а через них и лубочным картинкам. Одновременно появляются
новые литературные обработки спора человека и смерти, отражающие
настроения эпохи Реформации. Одна из возникших в это время в Герма­
нии обработок «масляничной игры о смерти и жизни» Николая Меркаториса, именно «Диалог жизни и смерти», была издана с иллюстрацией и,
занесенная в начале XVI в. в Новгород, переведена здесь под названием
«Двоесловие живота и смерти, сиречь стязание животу с смертию».
«Двоесловие», как переводили на книжный русский язык слово
«диалог», давая в общем обычную для средневековых вариантов этого
спора трактовку темы о всемогуществе смерти, одной деталью все же
указывает на отголосок нового времени — на общественные настроения,
характеризующие Реформацию. Перечисляя свои жертвы, смерть не назы­
вает подряд всех знаменитых людей прошлого, как это делали обычно
средневековые прения, а выбирает «пап, цесарей, кардиналов..., воинов же
и презвитеров», глухо обобщая остальных — «и все яже некогда есть
рожено». В этом нельзя не видеть отражения борьбы с католическим
духовенством, которую вела Реформация. Наличие этого выпада по адресу
господствующей церкви делает вероятным появление русского перевода
именно в Новгороде, в среде, сочувствовавшей идеям «жидовствующих».
Характерно, что при переписке Двоесловия из него прежде всего выпал
этот ответ смерти: вместо него смерть, как принято было в ортодоксаль­
ной церковной литературе, доказывает свое могущество тем, что «Иисус
Христос, сын божий, иже есть свят, и той изволи вкусити мене, горкыя
смерти». Таким образом, идея возмездия, которая отличает «Прения
жизни и смерти», возникшие в эпоху Реформации, от старых вариантов
их, была стерта русским книжником уже в XVI в., когда на Западе,
наоборот, эта идея звучит все отчетливее. Достаточно вспомнить «Пляску
смерти», рисованную и гравированную на дереве в первой половине XVI в.
Гольбейном. Феодальная эксплоатация, вызвавшая волну крестьянских
войн в Германии, на картине Гольбейна подсказала такие, например,
эпизоды: смерть ведет по борозде запряженных в соху кляч пахаря,
в поте лица возделывающего бесплодную ниву; кардинал передает рыцарю
индульгенцию, а смерть, насмехаясь, повертывает кардиналу шляпу; им­
перский князь грубо отказывает в милостыне бедной женщине с ребенком,
а смерть уже берет его за руку, и т. д. Здесь идея возмездия придает
новый оттенок старому сюжету.
Механическими вставками отрывков из византийско-славянских, пе­
реводных по преимуществу, произведений (житий Василия Нового, Андрея


294

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Юродивого, повести об Акире и т. д.), разрабатывавших близкую тему
о бессилии человека перед смертью, — история Двоесловия в русской
литературе не ограничилась. Уже от 1620 г. сохранился текст, переделав­
ший его в более привычную форму повести, а главное — существенно
изменивший самое отношение между спорящими. В «Повести и сказании
о прении живота со смертию и о храбрости его и о смерти его» в спор
со смертью вступает не обобщенный образ человека — «живота», а «чело­
век некий» на «эверовидном» коне, с мечом «обоюду острым», «аки лев
видением». Он «многие полки побивая и многие силные цари прогоняя
и побежая и многие силные богатыри побивая, имея в себе велию силу и
храбрость и разума исполнен и всякия мудрости». Этот храбрец (в позд­
нейших списках — «воин», «удалый удалец») «в велице высокоумии»
хвалится своей непобедимой силой и вступает в спор со смертью, не
желая признавать ее власти: «аз не слушаю тебе, а тебе не боюся».
Правда, в конце концов, испуганный воин, как и обычно «живот», усту­
пает и молит смерть пощадить его. Но самый замысел — изобразить по­
пытку человека сопротивляться смерти идет, вероятно, от народного герои­
ческого эпоса, где люди вступали в борьбу даже с божеством. Недаром
похвальба воина в Прении — «аще бы был аз на облацех небесных,
а в земли бы было колце утвержено, и аз бы всею землею подвизал» —
так прочно была усвоена русской былиной о Самсоне-Святогоре, а самый
спор воина со смертью отразился в стихе об Анике-воине, герое, восходя­
щем к «непобедимому» Дигенису греческого народного эпоса.
И в западноевропейских вариантах темы Прения встречается этот
храбрец, вступающий даже в поединок со смертью. На гравюре Гольбей­
на есть воин, с мечом в руке, схватившийся со смертью в рукопашном бою,
и другой воин, в полном вооружении, который борется со смертью, и его
собственное копье проходит насквозь его тело. Рыцарь, спокойно едущий
на коне к замку, который он намеревается завоевать, несмотря на то, что
рядом с ним едет смерть с часами в руках, изображен и на гравюре
1513 г. Альбрехта Дюрера. Как и в русском Прении, это уже не цер­
ковная трактовка темы о всесильной смерти.
Конечным моментом в развитии Прения живота и смерти на рус­
ской почве была интермедия об Анике-воине и смерти, вошедшая в состав
народных драм — «Царь Максимилиан» и «Царь Ирод».
★

В конце XV — начале XVI в. в русской литературе в третий раз
появилось в новом художественном оформлении описание Троянской эпо­
пеи. Оригиналом русского перевода теперь была латинская обработка
XIII в., принадлежащая мессинскому судье, одному из основателей сици­
лийской поэзии, Гвидо де Колумна. 25 лет (1262—1287) этот итальянец
работал над 35 книгами «Н1з1ог1ае Не ЬеПо Тго]апо». Задавшись целью
очистить от вымыслов историю Троянской войны, Гвидо выбрал из стар­
ших источников повести мифических авторов, Диктиса и Дарета, полагая,
что оба они действительно были участниками событий, и потому их деталь­
ные описания могут быть признаны достоверными. Поэтические предания
Гомера, Виргилия и Овидия оспаривались Гвидо, который видел в них
баснословие. Не раз в своем изложении Гвидо вступал в полемику
с этими античными поэтами. Стремясь дать исторически верный и об­
стоятельный рассказ о Троянской войне, Гвидо, по его собственному
признанию, не отказался' от стилистически украшенного изложения.


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА XV-XVI ВВ.

295

Непосредственным источником автора-итальянца была, повидимому,
французская обработка сочинений Диктиса и Дарета в «Roman de Troy е
Benoit de Saint More. Частично через этот источник, частично от себя
Гвидо внес в свой рассказ романтику средневекового рыцарства, черты
быта и мировоззрения высших слоев феодального общества XIII в.
Устранив весь мифологический элемент троянских преданий, придав им
черты современности, Гвидо приблизил свое изложение к феодальному
миропониманию, и этим объясняется отношение к его Троянской истории,
именно как к истории, и длительный успех ее в Западной Европе, где
в XIV—XV вв. она была переведена на большинство западных языков,
а с XV в. неоднократно печаталась в латинской редакции.
Русский перевод Троянской истории был сделан с латинского ори­
гинала, совпадающего с изданием 1489 г. По определению В. Щепкина,
этот перевод «сохраняет синтаксическую конструкцию латинской фразы,
латинский порядок слов, характерные латинские обороты речи» Ч При ос­
новательном знании латинского языка, в передаче которого русский пере­
водчик затрудняется редко, он обнаруживает и хорошее владение книж­
ной литературной речью своего времени, украшая ее даже модными
в XV—XVI вв. югославянизмами (снабдети, непщевати, гобзанце
и т. д.). Богатое содержание Троянской истории не позволило перевод­
чику ограничиться одним запасом литературных выражений: он часто
передает латинский оригинал с помощью живой русской речи.
Некоторые характерные слова в языке перевода Троянской исто­
рии позволяют сближать его с языком переводов Дм. Герасимова и
некоторых переведенных в Новгороде памятников литературы «жидовствующих». Вряд ли перевод сделан москвичом: для XV — начала XVI в.
он не стал бы называть свой язык «русским», как это делает переводчик
Троянской истории. Этот термин для определения русского литературного
языка был принят в ту пору у белоруссов и украинцев. Наличие слов
западного происхождения в книжно-народном языке перевода Троянской
истории (шкота, израдца, валки, треба, водят, дякуют и др.) позволяет
предположить, что в работе над ним принимал участие и выходец из
«литовских» земель. Легче всего допустить такое сотрудничество в районе
Новгородской или Псковской области. В пользу Новгорода говорит и то
обстоятельство, что старшую ссылку на Троянскую историю читаем
в житии Михаила Клопского в редакции В. М. Тучкова (1537). В начале
XVI в. Тучков прожил пять лет в Новгороде и здесь мог познакомиться
с новым переводом, как и на Западе нашедшим себе - читателей прежде
всего в среде высшего боярства и духовенства.
Устраняя из своего изложения троянских событий мифологические
предания античных поэтов, Гвидо де Колумна не избежал, однако, ска­
зочного элемента, который сблизил его Историю с средневековыми вол­
шебными сказками. Сказка о добывании Язоном золотого руна является
как бы вступлением к основной теме. Здесь и чудесный камень, испускаю­
щий свет, и огнедышащий змий, и воины, рождающиеся от посеянных
в землю змеиных зубов, и другие сказочные мотивы, которые, впрочем,
подаются Гвидо как подлинная история. И сам Язон, в этом эпизоде
напоминает странствующих рыцарей, встречавших в пути чудовищ, добы­
вавших драгоценные клады и красавиц-невест. Медея, помогающая Язону
добыть золотое руно, играет роль такой сказочной красавицы. Греки
1 Лицевой сборник Российского Исторического музея. Изв. Отдел, русск. яз. и
словесн. Акад. Наук, 1899, кн. 4, стр. 1367.


296

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

мстят Язону за похищение Медеи, и описание первого разорения ими
Трои уже выполнено в манере всех следующих воинских эпизодов. Гре­
ческое войско блещет вооружением: щиты позлащенные, шлемы златокованные, «оружия позлащенные», «яко вода изчищены блещахуся», цветами
украшенные паволоки, богато убранные быстрые кони... Воины «храбростию многою и смелством цветяху и яко различьными златовиднии цвети
блистахуся», — напоминают средневековое рыцарское войско. Геркулес . и
воеводы при вторичной осаде Трои говорят речи к войску; описание битвы
развертывается в принятой и дальше Гвидо украшенной форме: «от
копейных сокрушений гремение велие», щиты разбиваются, шлемы ниспа­
дают, слышится треск сабельный, падают раненые и убитые воины, земля
«червленеется», залитая кровью. Троянский царь Лаомедонт, «яко лев
рыкаа», «пламенем ярости дыша», убит; Троя разорена, и сын царя,
Приам, изливается в слезах и жалобах, чувствительный, как и все дру­
гие герои Гвидо, которые в огорчении льют слезы до обморока: «зелныя
ради болезни оскорбися и непрестанными слезами плачевный живот про­
вожая, жалобными гласы скорбное рыдание износит... многи слезы про­
лил не престая по три дни рыдая, но по сем дождю плачевному слез
очищену горким сердцем покои восприяв...» В манере средневековых путе­
шествий выполнено Гвидо обстоятельное описание вновь отстроенной
Трои — ее стен, башен, зданий, дворца, роскоши их наружной отделки
и внутреннего убранства. Все эти вступительные эпизоды приводят к цен­
тральной части Троянской истории — к описанию двадцати трех «бра­
ней»— схваток троянцев с греками, закончившихся взятием Трои хит­
ростью. Гвидо обнаружил большое литературное уменье при изображении
этих «браней». Сражения у него не однообразны, слагаются из характер­
ных для каждого героя эпизодов, причем автор умеет показать, как
проявляются в бою личные свойства этих героев. Он показывает, напри­
мер, безудержную отвагу Гектора, осторожность и хитрость Ахиллеса,
осуждает его коварство и жестокость, когда Ахиллес убивает стоявшего
с открытой головой Троила и, привязав к хвосту лошади, влечет через
все войско. Этот эпизод дает Гвидо случай вступить в полемику с Гоме­
ром, восхвалившим Ахиллеса. Гвидо разражается обвинениями по адресу
Ахиллеса, называя его злым и бесчеловечным мучителем, «пагубником и
мучителем дерзким», «звериной, а не человеческой главой», и утверждая,
что он убил Гектора и Троила не храбростью, а «лукавством».
Каждый герой в рассказе Гвидо имеет ясно очерченный психологи­
ческий облик, который иллюстрируется поступками и речами. Гвидо инте­
ресуют не одни воинские доблести, но и интимные переживания героев.
Он показывает, например, как борется в душе Ахиллеса любовь к Поли­
ксене с сознанием воинского долга, заставляя его проводить «нощь без
сна». Гектор рассуждает о зарождении любви и ненависти между людьми:
«от вражды бо любовь произити не может... любовь бо от мысленного
согласия начало водит, от ненависти же вражда исходит». Хорошо раз­
работаны у Гвидо женские образы, показанные в разных ситуациях.
Бризеида, например, укоряет отца, изменившего троянцам, произнося бла­
городные речи о любви к родине; но, оставшись в лагере греков, она уже
к вечеру примирилась, подкупленная роскошью и вниманием к ней гре­
ков. «Кто бо аще речет о постоянстве женском, имже аще едино око
слезит, другое же смеется око сопротивне», — морализирует по этому по­
воду Гвидо, повторяя средневековые инвективы по адресу женского непо­
стоянства. Жена Ореста, Эрмония, влюбленная в Пирра, замышляет убить
его жену, чтоб «привлещи» к себе Пирра. «Сицево бо есть скстолепное


ПЕРЕВОДНАЯ ЛИТЕРАТУРА XV—XVI ВВ.

297

безумие женское», — восклицает автор, как проповедник-моралист. Однако,
в Троянской истории нет уже той нравоучительной тенденции, которая
заставила автора Троянской притчи возложить всю ответственность за
гибель Трои на Елену и показать ее казнь вместе с Парисом. Гвидо рас­
сказывает о благополучном возвращении Елены к Менелаю, а Парис в его
Истории убит в бою, а не казнен обманутым мужем.
Поэтика воинских эпизодов Троянской истории оказалась наиболее
действенной для развития русской исторической повести. Именно она
частью заменила, частью изменила с XVI в. старый воинский стиль.
Цветистая речь Гвидо де Колумна более соответствовала торжественному
стилю многонационального Русского государства, и со времени Грозного
ее влияние на историческое повествование становится ощутительным, до­
стигая особенного расцвета в первой половине XVII в., когда воздействия
западной культуры все решительнее наступают на привычную византий­
ско-славянскую культуру.
Картины боя в Троянской истории разработаны стилистически во
всех деталях; для каждого момента сражения здесь есть определенные
формулы, слегка варьируемые автором в пределах их основного образа.
Подготовка к бою выражается понятиями «препоясаться» «на брань», «на
ополчение», «на путь», «на конь восходить», собираться «во множестве
б’ранных велием». Перед сражением происходит распределение частей
войск, причем автор указывает военачальников каждой части, ее состав,
иногда количество воинов. Начало боя выражается формулой — «вдасться
на брань», «на ополчение». Самый бой определяется словами «брань плит
жестока», «острейшая»; «многие падут семо и овамо трупы мертвых»,
«смертна брань спускается промежь их». Победитель «усты меча гонит»
врага, «поле приобретает», «многих от них убивает, смертне уязвляет и
низлагает», «крепце поражает». Войска сражаются копьями, мечами и
стрелами: «из луков смертне греков погнетают, ранят и многих смерти
предают». Поединок двух воинов описывается особым приемом: «наскочи
скоро един на другаго в крепости коней», «дивне того ‘ отягчает, уже
шелом его сокруши, и воздвиг меч в крепости своих мышц, удари его»,
«извлек меч, толь тяжце его порази во главу, да главу на две части
раздели», «иже скоро мертв издыше». Разгоряченный битвой, воин «весь
подвижеся в ярости», «весь гневом разжегся», «аки неистовствен дыша»,
«яростне дышет» и «уязвляет на много пролитие крови», «аки лев рыкая».
Враги бегут — «хребет дати тесняются», «поражений смертоносных по­
нести не могуще», «поля оставят» и «вспять ити понужаются», «всех
своих падения тяжце плачася». Победители преследуют — «даждь до
шатров женут, убивая и смертне уязвляя».
Созданные из этих и им подобных формул описания битв укра­
шаются еще подробностями, усиливающими впечатление от жестокого сра­
жения: «воздух воплем многим смущается», «аир облечеся многим тем­
ным», «вопль убо велий от крычания пленных воста в нощном мол­
чании» и т. д.
Одной из характерных для Троянской истории деталей в боевых
картинах является указание на время дня, когда сражение началось и
кончилось, принимающее также постоянное стилистическое выражение:
«донеле приходящего дневи светлая явится заря», «прошедши убо нощней тме, юже заутра прогна заря востающия, солнцу со своими лучами
земли лице просвети», «но уклоняющуся дню на запад солнца», и т. д.
Кроме воинской фразеологии Троянской истории, русская истори­
ческая повесть усвоила манеру Гвидо украшать изложение речами героев,


298

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

особенно предводителей войск, обращающихся к ним перед началом битвы.
Троянская история освежила также в памяти русских читателей знакомый
им по хронике Малалы прием подачи портретов героев, причем Гвидо
соединяет описание наружности с беглой характеристикой душевных
свойств: Андромаха, например, в его изображении «зелною красотою
лепа... млечною белостию блистая, очи име многим блистанием светлым,
красна лицем, черлена губами... во всех благочиннейша и воистинну во
всех делах своих чредима». В особенности трогательны в Троянской исто­
рии именно женские портреты-характеристики, по типу которых в «Напи­
сании вкратце о царех Московских, о образех их и о возрасте и о нравех» нарисована Ксения Годунова.
После первого упоминания Троянской истории в новгородском жи­
тии Михаила Клопского, с отголосками ее мы встречаемся к началу второй
половины XVI в. в Москве, и притом также в верхах правящих классов.
Иван Грозный, упрекая Курбского в измене, ссылается в первом посла­
нии к нему на Антенора и Энея, предавших Трою грекам: «а не яко же
ты, подобно Антенору и Энею, предателем Троянским, много соткав
лжешн... облыгание же их и зрады всем явлено есть во всей вселенней».
Характерно, что эти два изменника остались типичными и в другой
среде еще в первой половине XVIII в., когда Семен Денисов в «Истории
о отцех и страдальцех Соловецких» сравнивает с ними изменников, спо­
собствовавших взятию московскими войсками Соловецкого монастыря.
Стилистическое влияние Троянской истории ощущается в творчестве двух
историков «Смутного» времени — дьяка Тимофеева и Катырева-Ростовского. Среди изданий Петровского времени, преследовавших в первую
очередь познавательные цели, в 1709 г. была напечатана и Троянская
история в старом переводе, слегка сокращенном и подновленном со сторо­
ны языка. Печатные издания ее идут до конца XVIII в.


ГЛАВА II

Московская публицистика конца XV—
первой половины XVI в.
1. Слово избрано на латыню
1439 г. 5 июля во Флоренции был подписан акт унии грековосточной церкви с римско-католической. Унизительные для пре­
стижа греко-восточной церкви условия — признание римско-като­
лического символа веры и верховной власти папского престола —
византийский император Иоанн Палеолог вынужден был принять, так как
империи угрожали завоеванием турки, и император надеялся, что папа
объявит против них крестовый поход. В Москве знали об угрожавшей
империи турецкой опасности, но все же не могли примириться с тем, что
император, верховный блюститель православия во всем мире, решился пред­
отвратить эту опасность такой дорогой ценой. В особенности возмущены
были в Москве поведением на соборе митрополита Исидора, родом грека,
незадолго до собора присланного из Константинополя на московскую
митрополичью кафедру, который одним из первых подписал акт о соедине­
нии церквей, не имея на то полномочий от московского правительства.
Когда 19 марта 1441 г. митрополит Исидор в качестве папского легата
прибыл в Москву, его здесь не приняли: взяли под стражу и заточили
в Чудовом митрополичьем монастыре; ночью 15 сентября Исидор бежал
из Москвы. На место низложенного Исидора в Москве решили поставить
в митрополиты Иону, епископа рязанского, притом поставить его собором
русских епископов, не посылая за посвящением в Константинополь к пат­
риарху-униату. Это грозило разрьшом церковного союза русской церкви
с константинопольским патриархом. Не желая доводить дела до полного
разрыва с патриархом, великий князь московский Василий Васильевич
отправил в Константинополь послов с просьбой, чтобы патриарх позволил
избрать и поставить митрополита на Москве собором русских епископов.
Когда из Константинополя ответили отказом, великий князь, «доволне
в многыя времена» подумав с боярами и духовенством, решил все же
поставить митрополита без дозволения патриарха.
Стремление стать независимым от патриарха в делах церкви назре­
вало в Москве давно (политика митрополита Алексея), и при Василии II
взятие Константинополя турками оказалось лишь внешним поводом для
его осуществления. Общественное значение и социальная сила церковных
феодалов были слишком велики, и нарождающаяся самодержавная власть
вынуждена была взять в свои руки распоряжение их силами и средствами

В


300

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

на нужды «государева дела». Встретив препятствие в виде принципиаль­
ной независимости и неприкосновенности церкви, великокняжеская власть
выдвинула против нее византийскую идею о ц&ре как главе «священной
христианской политии». Москва усвоила представление о царе как вер­
ховном правителе не только государства, но и церкви. Этот царь опре­
делял и личный состав церковной иерархии, собирал церковные соборы,
вмешивался в церковные дела всякого рода, и мелкие и принципиальные.
Это новое соотношение церкви и государственной власти вызывало острые
конфликты, когда общественные и материальные интересы церковных уч­
реждений вступали в противоречие с нуждами государственной власти.
15 декабря 1448 г. Иона, епископ рязанский, собором русских епи­
скопов был провозглашен митрополитом московским и всея Руси.
В 1461 г. после смерти митрополита Ионы, по приказанию великого князя,
на московскую митрополичью кафедру был возведен Феодосий, епископ
ростовский — также собором русских епископов и без специального раз­
решения константинопольского патриарха. Теперь сделать это было уже
легче: в корне изменилась политическая ситуация. В 1453 г. Константи­
нополь был взят турками, и патриарх, фактически став пленником турец­
кого султана, в глазах московского правительства в значительной степени
утратил свой былой политический вес и даже свой былой моральный
авторитет. Добившись фактической независимости своего митрополита от
константинопольского патриарха, московский великий князь Василий
Васильевич не мог, однако, не понимать, что его церковная политика,
с точки зрения церковно-канонической, вызовет ряд серьезных возражений
и может быть истолкована как превышение власти, как нарушение прав
константинопольского патриарха. Если в 1448 г. московский великий
князь в оправдание своей сепаратистской церковной политики мог
сослаться на то, что патриарший престол занимают униаты, то теперь,
в 1461 г., он этой возможности уже не имел: после взятия турками
Константинополя патриархи были не униаты, а православные. Церковная
политика московского великого князя теперь нуждалась в серьезном тео­
ретическом и историческом обосновании, достаточно убедительном с цер­
ковно-канонической точки зрения. Нужна была опытная рука специалиста
по церковно-каноническому праву, хорошо ориентированного в вопросах
церковной истории. Такая рука нашлась.
Вскоре после избрания ростовского епископа в московские митропо­
литы, еще при жизни великого князя Василия Васильевича, не ранее,
следовательно, 9 мая 1461 г. и не позже 27 марта 1462 г., дня смерти
великого князя Василия Васильевича, — было написано сочинение, под
заглавием: «Слово избрано от святых писаний, еже на латыню, и сказа­
ние о съставлении осмаго сбора латыньского, и о извержении Сидора
прелестного, и о поставлении Рустей земли митрополитов; по сих же по­
хвала благоверному великому князю Василию Васильевичу всея Руси».
Слово представляло собою своеобразную летопись крупнейших событий
русской церковной истории эпохи великого князя московского Василия
Васильевича. Вступительную часть Слова составляют история флорентий­
ского собора и рассказ об измене православного митрополита Исидора и
об его низложении по прибытии в Москву. Вся эта часть, за исключе­
нием краткого предисловия, не принадлежит автору Слова; это уже из­
вестная «Повесть о флорентийском соборе». Симеона Суздальского в той
ее редакции, которая была внесена в летопись; автор Слова переписал
ее почти буквально, лишь кое-где дополнив вставками собственного
изобретения. Далее следует исторический очерк обстоятельств избрания в


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА ХУ-ХУ1 ВВ.

301

митрополиты московские Ионы и Феодосия, перебитый полемическими вы­
падами автора против латинян. Заканчивается Слово пространной «по­
хвалой» великому князю Василию Васильевичу, главному виновнику нового
установившегося на Руси церковного порядка.
Слово, несомненно, было написано со специальной целью — оправ­
дать мероприятия великого князя Василия Васильевича, направленные к
провозглашению фактической независимости русской церкви от констан­
тинопольского патриархата. Обращает на себя внимание тот факт, что
автор Слова, защищая церковную политику великого князя, совсем не
уделил внимания той стороне дела, которая более всего тревожила мо­
сковские правительственные круги,— стороне церковно-канонической. Ав­
тор Слова, видимо, сознательно не хотел вступать на скользкий путь
юридической казуистики, предпочитая ему иной, более легкий, но не ме­
нее эффективный. Минуя «теорию», он обратился непосредственно к исто­
рическим фактам, пытаясь здесь отыскать нужные ему доводы в пользу
нового, восторжествовавшего на Руси церковного порядка. Свой обзор
важнейших событий русской церковной истории он неслучайно начал с
рассказа о флорентийской унии. Именно отсюда он извлек идею, которая
легла в основу его сочинения и послужила главным аргументом в пользу
законности мероприятий великого князя, направленных к установлению на
Руси нового церковного порядка. Эта идея — идея преемственности вла­
сти византийских императоров московскими великими князьями. Изменив
вере своих отцов, став униатом, византийский император Иоанн Палеолог
тем самым навсегда лишил себя права считаться верховным блюстителем
православия во всем мире; это право перешло к московскому великому
князю Василию Васильевичу, который остался верен православию, не­
взирая на происки митрополита Исидора. На плечи московского великого
князя, после флорентийской унии и постигшей императора кары — взя­
тия Константинополя «агарянами», легла тяжелая и ответственная обязан­
ность блюсти православие не только в своем царстве, но и за его пре­
делами. Приказав собору русских епископов поставить Иону и Феодосия
в митрополиты московские и всея Руси, великий князь Василий Василье­
вич только исполнил свой долг — долг верховного блюстителя православ­
ной церкви.
Рассматривая деятельность князя в аспекте идеи о преемственности
власти византийских императоров московскими великими князьями, автор
Слова наделил своего героя заимствованными из хронографов чертами
идеального византийского автократора. В изображении Слова великий
князь Василий Васильевич — прямая противоположность трусливому и
жалкому Иоанну Палеологу, за латинское серебро и золото продавшему
веру своих отцов. «Богоизбранный» повелитель «богоизбранного, просияв­
шего во благочестии» царства, он, великий князь московский и царь всея
Руси, — мудр и благ, нетороплив в своих решениях, полон величия и цар­
ственного спокойствия; единственный православный царь во всей вселен­
ной, он стоит на страже веры и охраняет ее от врагов православия; «де-латель благочестия», «богоцветущий исходатай и споспешник истине», он
в делах веры всегда советуется с епископами и архиепископами своей зем­
ли и ничего не предпримет, пока не справится в книгах «святого писа­
ния» и в «правилах» святых апостолов. и семи вселенских соборов. Толь­
ко тогда, когда в результате «изыскания» выяснилось, что «святые писа­
ния» дозволяют поставить митрополита собором епископов данной земли,
великий князь, «духом божественным распаляем», велел рукоположить в
митрополиты епископа муромского и рязанского Иону, а после его смер­


302

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

*

ти — Феодосия. Стилизуя своего героя под древних «равноапостольных»
автократоров нового Рима, автор Слова обнаружил исключительную изо­
бретательность в подборе цветистых эпитетов, прославляющих величие и
мудрость великого князя Василия Васильевича; он называет его «богоиз­
бранным», «боговенчанным», «боговозлюбленным», «многомудрым», «бо­
гопросвещенным», «богославимым», «богоукрашенным», «великодержав­
ным», «благоверным», «благочестивым»; сравнивает с Владимиром, кре­
стителем Руси, с Константином Великим, даже с царем Соломоном и
Иосифом Египетским. Так трактат, написанный в защиту церковной по­
литики великого князя Василия Васильевича и законности поставления
митрополитов Ионы и Феодосия, перерос в своеобразный литературный
апофеоз московского единодержавия.
Кто был автор этого первого опыта московской официозной пу­
блицистики, посвященной проблеме московского единодержавия, — сказать
трудно: рукописи Слова не сохранили имени автора. По мнению А. Пав­
лова, Слово принадлежит Пахомию Логофету, знаменитому в XV в. агиографу; по мнению другого исследователя Слова, Ф. Делекторского, — ав­
тору Повести о Флорентийском соборе — Симеону Суздальскому. Первое
предположение кажется более вероятным, хотя за неимением документаль­
ных данных и не может быть пока доказано. В пользу этого предположе­
ния говорит несомненная зависимость Слова в стилистическом отношении
от риторики югославянских официозных панегиристов XIV—XV вв.

2. Послание на Угру Вассиана Рыло
Реабилитируя церковную политику великого князя Василия Василь­
евича, автор «Слова избрана на латыню» не пожалел красок, чтобы изоб­
разить деятельность великого князя в наиболее выгодном для него све­
те; в порыве риторического воодушевления он даже усмотрел в личности
великого князя Василия Васильевича черты, сближающие его с знамени­
тыми царями и властодержцами древности. В этом отношении Слово по­
ложило основание прочной традиции в московской официозной публици­
стике XV—XVI вв., которая с годами все более и более стала проник
каться элементами торжественно-панегирического славословия по адресу
великих князей московских. От этой традиции московские публицисты,
апологеты московского единодержавия, позволяли себе отступать только в
тех случаях, когда поведение московского великого князя вступало в про­
тиворечие с уже сложившимся в умах представлением о нем, как о «бого­
венчанном» царе всея Руси, живом воплощении идеи единодержавия.
В этих случаях московские публицисты, вопреки традиции, становились
значительно менее щедрыми на комплименты великому князю и нередко
осмеливались даже обличать его. Факт появления этих обличительных
выпадов по адресу московского великого князя в произведениях, посвя­
щенных апологии московского единодержавия, чрезвычайно интересен:
он — показатель высокого уровня политического мышления московских пу­
блицистов, признак того, что обсуждение проблемы московского едино­
державия приобретало принципиальный характер.
Из числа московских публицистов первым, кто нашел в себе муже­
ство выступить в защиту не личности великого князя, а тех принципов,
которые он призван был воплощать, был архиепископ ростовский Вассиан.
по прозвищу «Рыло», автор послания великому князю Ивану III. Один
из ближайших учеников Пафнутия Боровского, в монастыре которого он


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV-XVI вв.

303

и принял пострижение, с 1466 г. игумен Троицко-Сергиевской лавры,
Вассиан в 1468 или 1469 г. был избран архиепископом ростовским и
ярославским. Умный и энергичный, он вскоре становится ближайшим со­
трудником Ивана III, горячим сторонником его объединительной полити­
ки. В 1479 г. он оказал великому князю важную политическую услугу,
примирив его с братьями Андреем и Борисом именно в тот самый мо­
мент, когда они, тяготясь зависимостью от брата своего, великого князя,
решили, «сдумавши межи себя», искать против него поддержки у вели­
кого князя литовского Казимира. Умер Вассиан 23 марта 1481 г.
Свое послание к Ивану III , он написал незадолго до смерти по сле­
дующему поводу. В 1480 г. хан Золотой Орды Ахмат, узнав о ссоре
Ивана III с братьями, решил, по совету литовского князя Казимира, вос­
пользоваться случаем и двинуть свои полки по направлению к Москве.
Иван III, получив известие о готовящемся нашествии Ахмата, пошел на
Коломну и. став там, отправил воевод на Оку для охраны границы, а
сам поехал в Москву; по словам летописи — «на совет и думу». В Мосг
кве ему посоветовали немедленно итти навстречу Ахмату, постоять за
Русскую землю и веру православную. Иван III совета послушался и от­
правился к границе, сперва на Угру, а затем в Кременец. Шел слух, что
именно отсюда двинется Ахмат на Москву. В Москве, между тем, готови­
лись к осаде и были крайне встревожены, когда узнали, что великий
князь из Кременца отступил к Боровску и бездействовал, не принимая
никаких мер против Ахмата. Тогда, по летописному преданию, в дело
решил вмешаться архиепископ Вассиан: он написал укоризненное посла­
ние «благоверному и христолюбивому, благородному и богом венчанному,
богом утвержденному, в благочестии всея вселенныя в концех воссияв не­
му и преславному государю великому князю Ивану Васильевичу всея
Руссии». Вассиан просит великого князя не гневаться на него за это по­
слание. Ради спасения великого князя он должен «малое нечто» напом­
нить ему. Великий князь дал обещание «крепко стояти за благочести­
вую нашу православную веру и боронити свое отечество от бесерменства»,
не слушать льстивых шептунов, уговаривавших его «продати христианство».
Почему же он не исполнил обещания своего? Ходит слух, что безбож­
ный Ахмат уже приближается и губит христианство, хвалится, что по­
корит Русь, — князь смирился перед ним, молит о мире, а окаянный
Ахмат «моленья его не слушает, гневом дышит, хочет до конца разорить
христианство». Конечно, опять злые советники шепчут на ухо князю
«льстивые словеса», уговаривают его «не противиться супостатом, но отступити и предати на расхищение волкам словесное стадо христовых
овец». Мысль о том, что эти злые шептуны пользуются доверием вели­
кого князя, приводит Вассиана в негодование. Он умоляет великого князя
не слушаться их советов, прогнать их от себя, действовать по собствен­
ному усмотрению: «И где убо хощеши избежати или воцаритися, погубив
врученное ти от бога стадо?.. Не послушай убо, государю, таковых, хотя­
щих твою честь в бесчестие и твою славу в бесславие преложити, и бегу­
ну явитися, и предателю хрестианскому именоватися, но отложи весь
страх и возмогай о господе в державе и крепости».
Призывая великого князя немедленно выступить против татар, по­
стоять за отечество, Вассиан указывает ему на пример славных прароди­
телей его, великих князей русских, которые «не точию обороняху Рус­
скую землю от поганых, но и иные страны приимаху под себе»; Вассиан
советует великому князю не смущаться тем, что прародителями его дана
клятва не подымать руки против хана: клятва была дана по нужде, и


304

ЛИТЕРАТУРА 1450-1530 ГГ.

князь вправе с благословения митрополита и отца своего духовного на­
рушить ее: «луче бо солгавшу живот получити, нежели истинствовавшу
погибнути». Быть данником татарского хана—несовместимо с достоин­
ством великого князя. Князь смело должен итти навстречу Ахмату, и бог
ему, царю всея Руси, вручит навеки державу «твердую, честную и креп­
кую». Таково содержание этого, в литературном отношении очень искусно
написанного послания, украшенного многочисленными цитатами из «пи­
сания» и, в одном месте, даже изречением «Димокрита философа», вы­
писанным, конечно, из Пчелы.
Послание Вассиана является отражением весьма решительного мо­
мента в процессе борьбы двух партий: боярской, феодальной, пугавшей
Ивана III и советовавшей ему временно примириться с ханом, и дворян­
ской, централистской, поддерживавшей образование самодержавного госу­
дарства. Выразителем мнений этой последней партии и был Вассиан, в
послании которого звучит голос мужественного патриота и прогрессивного
деятеля.

3. Старец Филофей
Литературное выражение теории единодержавия московских великих
князей в публицистике начала XVI в. теснейшим образом связано с име­
нем старца псковского Елеазарова монастыря Филофея (см. о нем—гл.
«Псковская литература XV—XVI вв.», стр. 409).
Автор ряда посланий к псковичам, псковскому дьяку Михаилу Гри­
горьевичу Мисюрю-Мунехину, московскому великому князю Василию Ива­
новичу и, быть может, Ивану Васильевичу, Филофей в историю русской
литературы вошел прежде всего как писатель-публицист, в сочинениях
которого идея московского единодержавия получила свое наиболее за­
конченное литературное оформление, как создатель знаменитой теории
«Москвы — третьего Рима». Впервые теория эта была сформулирована
Филофеем в послании его к великому князю Василию Ивановичу, относи­
мом исследователями предположительно к 1510—1511 г., повторена в
сжатом виде в послании Филофея к дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину про­
тив звездочетцев и латинян и в особенности подробно изложена в посла­
нии его к тому же великому князю Василию Ивановичу, как полагают не­
которые исследователи, или Ивану Васильевичу, если верить показанию
одного из списков этого послания.
Теория «Москвы — третьего Рима» в том виде, в каком она сфор­
мулирована Филофеем, может быть сведена к следующим основным по­
ложениям. Все, происходящее в жизни людей и народов, определяется и
совершается всевышнею и всесильною десницей божией; мощью и про­
мыслом божиим возводятся на престолы цари и достигают своего вели­
чия, созидаются и разрушаются царства, процветают и гибнут народы.
В истории человечества нет и не может быть ничего случайного. Мудрой
рукой управляя судьбами человечества, промысл божий ведет человече­
ство к конечным целям его земного бытия по особым, ему одному ведо­
мым, путям, по заранее предопределенному плану. Этот план промысл
божий открыл древним пророкам, которые и записали его в своих про­
роческих книгах. По свидетельству пророков, история человечества есть
история мировых царств, чередующихся в порядке преемственности тех
народов, которых промысл божий избирает орудием своих божественных
предначертаний. Круг исторических судеб человечества закончится торже­
ством и гибелью трех мировых царств, трех богом избранных народов; с


«ИЙ

•
•
4'
,
45»н алл^млн^гин^гь. о(км^>/<л

нг/пумл^-дмиом.им . НЛ|»^4’
ЛИ ^4!С0ЛЛАГ0 ^^АЧА^-0аАта^
]^З^йАГ0ен4н0(ОА .раич^бшига^
^Ааг^впгб’ сйцА(ааегоно/^ ьла<ц

пню . ^АЗ^^лнг/кп(/*,аимпнА/^
НАтп^нчастн (а^еМч>(Н0Мгъ(Г0 ^.
<к/м«у

нл<р< тв^.н^ае^

Н0^/уГ1ИиГ»^Г^(^1/ННОЛ^(Л , (1'А

1йчнНЛ нарАф'

Л*г& ,
>и(Н ИрГЧ(

П^/ЫАЧППГ^^И^'

27. Сказание о великих князьях владимирских.


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА ХУ-ХУ1 ВВ.

305

гибелью последнего, третьего, царства наступит конец мира, последний
страшный суд, в результате которого осужденные пойдут на вечную муку,
а праведники обретут вечное блаженство. Два из этих царств уже пали:
пал ветхий Рим, пал за ним и Рим новый, т. е. Константинополь, так как
изменил православию и на восьмом флорентийском соборе принял латин­
ство. С падением ветхого и нового Рима носителем и единственным храни­
телем истинной «богооткровенной» веры осталось царство Русское. Это
царство с его славной святыней, сияющей «во всей поднебесней паче солн­
ца»,
соборной церковью Успения божьей матери в «богоспасаемом гра­
де» Москве, — последнее мировое царство, третий и последний Рим.
Историческое бытие человечества этим царством закончится. «Молю тя
и паки премолю, — внушал Филофей великому князю Василию Иванови­
чу, — внимай господа ради, яко вся христианская царства снидошася в
твое царство; посем чаем царство, ему же несть конца». «Блюди и внем­
ли, благочестивый царю, яко вся христианская царства снидошася в твое
едино, яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти, уже
твое христианское царство инем не останется». Русское царство и есть то
«богоизбранное» царство, на котором исполнились слова пророка: «Се
покой мой в век века; зде вселюся, яко изволих», так как ни в ветхом,
ни в новом Риме церковь Христова «покоя» себе не нашла. Все христиан­
ские царства пали и сошлись в одно царство Русское, а поэтому русский
царь является единственным христианским царем во всей вселенной, един­
ственным наследником власти повелителей ветхого и нового Рима. Чтобы
полнее выразить величие и объем власти великого князя московского, ца­
ря всея Руси, Филофей окружил его имя ореолом эпитетов, полных
праздничной торжественности: «пресветлейший», «высокопрестольнейший»,
«вседержавный», «боговенчанный», «богоизбранный», «благочестивый»,
«святейший». В изображении Филофея великий князь московский не
только царь, которому вручена богом полнота гражданской власти, но и
«браздодержатель святых божиих церквей», «святыя православныя христианскыя веры содержатель», в руках которого сосредоточена и вся пол­
нота власти церковной. Единый православный царь во всем поднебесье,
он «яко же Ной в ковчезе, спасенный от потопа, правя и окормляя Хри­
стову церковь и утвержая православную веру», — несет бремя двойной
ответственности: и как царь всея Руси и как блюститель православия во
всем мире. «Сего ради подобает тебе, о царю, содержати царство твое со
страхом божьим», — писал Филофей великому князю Василию Иванови­
чу, напоминая ему об этой ответственности.
Такова первая в русской литературе теория московского единодер­
жавия. Ей нельзя отказать в стройности и широте «историософского»
размаха. Развивая свою теорию «Москвы — третьего Рима», Филофей
обнаружил свою способность к широким обобщениям, к пониманию веду­
щих тенденций развития современной ему исторической действительности.
Не все в этой теории принадлежит Филофею; центральные идеи, лежа­
щие в основе его «историософской» концепции, — идея богоизбранности
народов и идея преемства царств — находят себе соответствие в книге про­
рока Даниила, Апокалипсисе и толкованиях на него Андрея Кесарийского,
Откровении Мефодия Патарского, житии Андрея Юродивого и других
памятниках византийской церковной письменности, откуда Филофей их,
несомненно, и заимствовал. Не вполне оригинален Филофей и в той части
своих рассуждений, где он применяет эти идеи к судьбам русского наро­
да: представление о московском великом князе как преемнике византий­
ских императоров, пышная фразеология царских титулов, убеждение в
20

История русской литературы, т. II


306

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

чистоте московского православия — все это было известно и до Филофея
и уже успело проникнуть даже в литературу (повесть о взятии Царьграда, летопись, послание Вассиана Ростовского Ивану III в 1480 г. и др.).
Заслуга Филофея заключается в том, что он сумел все эти мысли и
идеи, уже бродившие в литературе, объединить, привести в стройную и
четкую систему; в изложении Филофея они впервые приобрели характер
политической теории, основанной на «историософском» базисе. Про­
никнутая патриотизмом, чувством гордости за свою родину, глубокой ве­
рой во всемирно-историческое призвание московского единодержавия, эта
теория именно в литературном оформлении Филофея получила распро­
странение в Москве XVI в. Большой исторический интерес представляет
тот факт, что теория «Москвы — третьего Рима», первая политическая
теория московского единодержавия, возникла не в Москве, а во Пскове,
который юридически был присоединен к Московскому государству только
в 1510 г. Факт этот свидетельствует о том, что историческая закономер­
ность центростремительных тенденций формирующегося национального
Русского государства уже в начале XVI в. хорошо осознавалась передо­
выми людьми даже самых отдаленных от Москвы центров.

4. Сказание о князех владимирских
Политическая теория Русского государства четко выражена в «Сказании о князех владимирских», написанном во второй половине XV в.,
не ранее, повидимому, 1480 г., и представляющем родословную всех наи­
более известных в истории царей и властодержцев, осложненную в за­
ключительной своей части заметками летописного характера. Начинается
Сказание с рассказа о разделе земли между потомками Ноя. Далее сле­
дует основанный на данных хронографов краткий перечень великих вла­
стодержцев древности, центральное место в котором занимают сведения
об императоре римском Августе. После смерти Юлия Цесаря брат его
Август, находившийся с войсками в Египте, провозглашен был власти­
телем вселенной; его облекли в одежду египетского царя Сеостра, на голо­
ву возложили митру Пора, царя индийского, принесенную Александром
Македонским, плечи покрыли «окрайницею» египетского царя Филикса.
Этот пестрый наряд должен был служить символическим выражением все­
мирной власти нового римского кесаря. Унаследовав власть древних вла­
стодержцев, Август, по словам Сказания, «начат дань подкладати по вселенней»: ставленники Августа сели и в Египте, и в Сирии, и там, где
обитают угры, т. е. венгры, и на побережье Вислы реки.
В конце родословной читается заметка, из которой узнаем, что ве­
ликие князья московские сродни самому основателю римской империи,
Августу. На побережье Вислы Август посадил брата своего Пруса, по
имени которого и земля эта стала называться «Прусской землей». В эту
Прусскую землю новгородцы, по совету воеводы Гостомысла, якобы от­
правили послов искать себе князя; там они нашли некоего князя, именем
Рюрика, «суща от рода римска цесаря Августа». По приглашению рус­
ских послов Рюрик, вместе с братьями Синеусом и Трувором, прибыл в
Новгородскую землю «и от того времени наречен был великий
Новгород, и нача князь великий Рюрик первый княжити в нем». Рюрик
положил основание династии русских держателей земли; от него ведут
свой род по прямой линии и великие князья московские. Заканчивается
Сказание о князех владимирских рассказом о том, как русские великие


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА ХУ-ХУ1 ВВ.

307

князья получили знаки царского достоинства, символы власти. Князь
Владимир Всеволодович, чтобы достойно отметить свое княжение, отпра­
вил войско во Фракию. Дружины русские «плениша ю доволно и возвратишася со многим богатством во здравии мнозе восвояси». Узнав о
подвиге Владимира, царь греческий Константин Мономах отправил к не­
му в знак дружбы и мира послов. Послы принесли дары: крест, «от са-

Один из резных кругов с текстом легенды о Мономаховых регалиях на троне
Ивана Грозного в Успенском соборе в Москве, XVI в.

мого животворящего древа, на нем же распятся владыка Христос», «ве­
нец царский», «крабицу сердоликову, из нее же Август кесар веселяшеся»,
ожерелье, «иже на плещу свою ношаше», и другие дары. Венец цар­
ский назначался для коронования Владимира. «И с того времени князь
великий Владимир Всеволодович наречеся Мономах, царь великия Рос­
сии. И оттоле и доныне тем царским венцем венчаются великие князи
владимирские, егда ставятся на великое княжение российское».
Сказание о князех владимирских представляет собою смелую по ге­
неалогическим замыслам попытку связать историю Московского царства
с историей всемирной. В изображении автора этого своеобразного публи­
цистического документа, великие князья московские являются прямыми
наследниками власти кесарей римских, царство Московское свое происхож­
дение ведет от великих мировых монархий древности. Вызывая из сумра­
ка веков величавые тени римского императора и загадочного египетского
фараона, автор Сказания, по удачному выражению акад. И. Н. Жданова,
открывал «перед московскими князьями заманчивую даль, на горизонте
которой рисовалось блестящее марево всемирной власти; в шапке Моно20*


308

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

маха и в «крабийце», из которой «Август кесар веселяшеся», ему виделся
символический залог будущего необъятного величия Москвы». По мне­
нию акад. И. Н. Жданова, Сказание принадлежит перу Пахомия Лого­
фета. Предположение акад. И. Н. Жданова не лишено оснований; юго­
славянские литературные деятели, выходцы из Сербии или Болгарии, имели
богатый опыт в составлении сочинений, подобных Сказанию и харак­
терных для многих средневековых литератур. В эпоху перед турецким за-

Барельефы трона Ивана Грозного

с изображением отдельных моментов легенды
о Мономаховых регалиях. Успенский собор в Москве, XVI в.

воеванием в Сербии и в Болгарии были в большом ходу вымышленные
генеалогии, составленные с целью оправдать претензии сербских «кралей»
и болгарских царей на мировое господство и доказать их династическую
связь с знаменитыми властодержцами древности. По утверждению серб­
ских книжников, род Неманей был связан по происхождению с Констан­
тином Великим; болгарские цари Асени претендовали на происхождение
из Рима. Рассказ о Мономаховых драгоценностях, которым заканчивается
Сказание о князех владимирских, — устно-поэтического происхождения. Ле­
генда о дарах византийского императора Владимиру Мономаху была из­
вестна на Руси уже в XIII в.; в «Слове о погибели Рускыя земли»,
памятнике XIII в., упоминается о «великих дарах», которые посылал Вла­
димиру Мономаху император, правда, не Константин, а Мануил. На
устно-поэтическое происхождение рассказа о Мономаховых драгоценно­
стях указывают прежде всего его анахронизмы и фактические неточности:
Константин Мономах, который, по Сказанию, будто бы послал князю
Владимиру знаки царского достоинства, в действительности умер в 1055 г.,
когда Владимиру было только около двух лет; митрополит ефесский Нео­
фит, который, по Сказанию, должен был возложить венец и бармы Мо­


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ.

309

номаха на князя Владимира, — в списках ефесских митрополитов не чис­
лится. Написанное во второй половине XV в., Сказание о князех владимирских, несмотря на явное неправдоподобие сообщаемых им фактов и
хронологическую путаницу, пользовалось широкой популярностью не толь­
ко в XVI, но и в XVII в. В княжение Василия Ивановича, не позже
^523 г., Сказание о князех владимирских по просьбе какого-то неизвест­
ного, интересовавшегося «историкией», было переписано и снабжено крат­
ким предисловием и послесловием Спиридоном, бывшим митрополитом
киевским, автором жития Зосимы и Савватия Соловецких, который, «Ста­
ростина одержим многою», доживал век свой в Ферапонтовом монастыре.
В обобенности широкую известность получило Сказание при Ива­
не IV. С этого времени отзвуки Сказания начинают встречаться даже в
официальных правительственных актах, в дипломатической переписке.
«Мы от Августа кесаря родством ведемся», — писал Иван IV шведскому
королю. «Это всем известно», — заметил Грозный литовскому послу М. Гарабурде, упомянув о своем римском родословии. Торжественное короно­
вание Ивана IV сообщило особенный интерес и рассказу о Мономаховом
венце. В 1552 г. устроено было «царское место, еже есть престол»; на
затворах этого места был выполнен резьбой рассказ о присылке шапки
Мономаха из Византии. В царствование Ивана IV появляется и латин­
ский перевод родословия московских царей, познакомивший со сказанием
о регалиях Мономаха европейских читателей. Упоминание о Мономахо­
вых драгоценностях находим также в грамотах и «чинах венчания» вре­
мен Бориса, Михаила Федоровича, Алексея Михайловича. Свое отражение
нашло Сказание о князех владимирских и в фольклоре:
Говорил Грозный Царь Иван Васильевич:
Есть чем царю мне похвастати,
Я повынес царенье из Царя-града,
Царскую порфиру на себя надел,
Царский костыль себе в руки взял.

5. Иосиф Волоцкий
В ряду публицистов конца XV — начала XVI в., сторонников
московской объединительной политики и апологетов московского единодер­
жавия, обращает на себя внимание Иосиф Санин или, как его позже ста­
ли называть, Иосиф Волоцкий. В истории общественно-политической борь­
бы своего времени Иосиф Волоцкий оставил глубокий след не только как
талантливый писатель по церковно-политическим вопросам, но и как осно­
ватель направления в современной ему церковно-политической мысли, так
называемого осифлянства. Осифлянство завершило собой формирование
московской официальной политической идеологии; на традициях осифлян­
ства воспиталось не одно поколение политических деятелей XVI в.; осифлянскими принципами в значительной степени направлялась внутренняя
политика Ивана Грозного.
Сын волоколамского боярина, внука выходца из Литвы, Иосиф Са­
нин родился около 1439—1440 г. Двадцати лет он принял пострижение у
основателя Боровского монастыря, игумена Пафнутия, под руководством
которого Иосиф прошел все ступени монастырского «искуса», начиная с
работ в поварне и кончая выполнением всевозможных поручений, связан­
ных с управлением и хозяйством монастыря. Не без прямого влияния
того же Пафнутия, известного своими московскими симпатиями, формиро­


310

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

вались и политические убеждения Иосифа, будущего официального «бо­
гомольца» и советника великих князей московских, Ивана и Василия.
Энергичный, богословски образованный, обладавший умом «твердым и
крепким», по словам его биографа, Иосиф вскоре завоевал себе почетное
положение в монастыре. Он произвел благоприятное впечатление на ве­
ликого князя Ивана III и, когда Пафнутий Боровский скончался, Иосиф
был назначен игуменом Боровского монастыря. Вступив в управление мо­
настырем, Иосиф задумал ввести более суровый, чем при его предшест­
веннике, монастырский устав, но натолкнулся на сопротивление братии,
среди которой нашлось немало недовольных назначением Иосифа, чело­
века еще сравнительно молодого и избранного в игумены бе'з участия
братии. Тогда Иосиф решил оставить Боровский монастырь и основать
свой собственный — у себя на родине, в удельном княжестве Волоцком.
Облюбовав место в глухом лесу, невдалеке от вотчины Саниных, Иосиф,
с разрешения князя волоцкого Бориса Васильевича, брата великого князя
московского, поставил там в 1479 г. монастырь, вместе со своими едино­
мышленниками, старцами Боровского монастыря. Опытный и деятельный
хозяин, Иосиф вскоре превратил основанную им «пустыньку» в благо­
устроенный и богатый монастырь. Материальной базой монастыря яви­
лись многочисленные «дарственные» и вклады «по душе» землями и
угодьями, которые благодаря предприимчивости Иосифа с каждым годом
увеличивались. Иосиф лично вникал во все хозяйственные мелочи, вел об­
ширную деловую переписку, заботился о внешнем благоустройстве мона­
стыря. С целью превратить свой монастырь не только в образцовое хозяй­
ственное предприятие, но и в образцовый религиозно-культурный центр
области, Иосиф ввел в своем монастыре устав по типу древних восточных
монастырей. Устав этот был рассчитан на то, чтобы устранить «соблаз­
нительное» противоречие между монастырем как хозяйственной единицей
и монахами как людьми, давшими обет отречься от мира и всякой соб­
ственности. По уставу Иосифа, все монахи должны были подчиняться
правилам строгого общежития, — так, чтобы монастырское богатство при­
надлежало самому монастырю, а лично монахам — ничего. Этот принцип
впоследствии оказал Иосифу важную услугу, когда ему пришлось защи­
щать от нападок противников монастырского землевладения права своего
и других монастырей владеть селами. В основанном им монастыре Иосиф
Волоцкий, окруженный многочисленными учениками и последователями,
ценимый и в Москве за свою ученость и политический такт, прожил
почти безвыездно около сорока лет и умер 9. сентября 1515 г.
Содержанием деятельности Иосифа Волоцкого как писателя-публи­
циста является борьба с областным сепаратизмом за полную победу
московского единодержавия, за создание сильного объединенного Москов­
ского государства.
Выступление Иосифа Волоцкого в литературе совпало с моментом,
когда «удельный», областной сепаратизм, в борьбе с которым выросло и
окрепло единодержавное Московское государство, наряду с рецидивами
открытого сопротивления новому политическому порядку, стал принимать
форму тех или иных, внешне далеких от политической борьбы, но оппо­
зиционных по своей природе, религиозно-идейных течений. Иосиф Волоц­
кий был одним из первых, кто обратил внимание общественного мнения
на это начавшееся «смущение» умов и со всей решительностью вступил
с ним в борьбу.
Касаясь в своих сочинениях проявлений этого «смущения» умов,
Иосиф Волоцкий, нередко с большим искусством, вскрывал его внутрен­


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ.

311

нюю, оппозиционную по отношению к существующему политическому по­
рядку, сущность, разоблачал его идейно-политические корни, — разоблачал
прямолинейно, резко, не щадя ни имен, ни репутаций, чем вызывал по­
рою явное неудовольствие даже своего покровителя, Ивана III.
Начало литературной публицистической деятельности Иосифа Волоцкого относится к 1493 г. «Время труду, время течению и подвигам» на­
стало для него, по его собственному признанию, в дни, когда в Новгороде
была открыта новгородским архиепископом Геннадием тайная ересь «жидовствующих». Узнав о всех обстоятельствах открытия этой ереси, ее ре­
лигиозно-идейном содержании, Иосиф решил вмешаться в дело. Он начал
с того, что написал в 1493 г. два послания: одно—епископу суздальско­
му и тарусскому Нифонту, другое — своему брату, игумену Вассиану
Санину, жившему в Москве. Иосиф просит своих корреспондентов «накреп­
ко» встать против еретиков, отбросив малодушие и страх перед «сильны­
ми мира сего», сочувствующими этой ереси. Оба послания пересыпаны
резкими выпадами по адресу митрополита Зосимы, относительно которого
Иосифу было известно, что он явно покровительствует новгородским ере­
тикам и не принимает против них никаких мер. В том же 1493 г. или в
1494 г. Иосиф, желая наглядно показать своим соотечественникам «зловерие» новгородских еретиков, написал обширное «Сказание о новоявившейся ереси новгородских еретиков», в котором подробно изложил историю
возникновения этой ереси, ее сущность, обстоятельства, при которых она
была открыта архиепископом Геннадием, «деяния» созванного в 1490 г. в
Москве собора на еретиков. Сказание это Иосиф впоследствии присоеди­
нил в качестве предисловия к составленному им сборнику обличительных
«слов», направленных против новгородской ереси.
Сборник этот (позже почитатели Иосифа Волоцкого дали сборнику
название «Просветитель»), над которым Иосиф работал с 1494 г. по
1506 г., состоит из шестнадцати слов; первые двенадцать слов посвяще­
ны богословско-полемической критике «зловерия» новгородских еретиков,
основанной преимущественно на текстах из Ветхого завета, ибо «еретицы
не приемлют свидетельства апостольского и отеческого»; последние четы­
ре, наиболее интересные по своей публицистической направленности, со­
держат общую оценку ереси и рассуждения о необходимости немедленной
ликвидации ереси; эта часть трактата Иосифа Волоцкого перерастает
рамки богословско-полемического сочинения и, в сущности, посвящена чи­
сто политическому вопросу об организации мер, направленных к охране
государственной безопасности в стране. С точки зрения Иосифа, ересь —
не только «смущение» умов, оскорбительное для национальной чести рус­
ского народа, в течение пятисот лет нерушимо хранившего в чистоте пра­
вославие, но и движение, угрожающее государственному спокойствию.
Стремясь подчеркнуть политический смысл «смуты», посеянной новгород­
скими еретиками, Иосиф ставит происхождение ереси в прямую связь с
приездом в Новгород в 1470 г. киевского князя Михаила Александрови­
ча, выпрошенного новгородской «литовской» партией у великого князя
литовского Казимира, т. е. в связь с попыткой Новгорода политически
отмежеваться от Москвы. В ереси Иосиф усматривал движение, оппози­
ционное и по отношению к господствующему вероучению, и по отноше­
нию к существующему политическому порядку, московскому единодержа­
вию. Новгородские еретики, с точки зрения Иосифа, не только вероотступ­
ники, но и государственные преступники, изменники, идеологи новгород­
ского сепаратизма. Отсюда и та непримиримая позиция, которую занял
Иосиф в вопросе о ликвидации этой «смуты».


312

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГк

По мнению Иосифа, наиболее радикальным средством водворить
порядок является уничтожение всех участников ереси — их необходимо
подвергнуть гражданской казни: «аще бо хулящего земного царя мучити
подобает, кольми паче, иже небесного царя». Иосиф привел несколько
исторических примеров, свидетельствующих о том, что и в прошлом все
«благочестивые и православные цари и святители еретика же отступника
в заточение посилаху и казням лютым предаваху». Убить еретика — «руку
освятити». Истинное человеколюбие заключается не в том, чтобы обнару­
жить жалость и пощадить еретика, а в том, чтобы, подвергнув еретика
казни, тем самым спасти других.
Настаивая на том, что еретиков необходимо казнить, и, видимо, за­
метив, что в Москве не торопятся следовать его советам, Иосиф весною
1504 г. написал послание духовнику великого князя архимандриту Ми­
трофану с требованием позаботиться об искоренении ереси и напомнить
об этом Ивану III.
С этой же целью Иосиф отправил специальное послание великому
князю Василию Ивановичу, наследнику престола. Доказывая необходи­
мость казнить еретиков, Иосиф привел здесь немало разных новых приме­
ров из библейской истории и из жизни апостолов в назидание, как надо
поступать с еретиками. Сохранился ответ на это письмо Иосифа, состав­
ленный, повидимому, князем Вассианом Патрикеевым, полный язвитель­
ных насмешек и характеризующий впечатление, какое произвела на вож­
дей боярской оппозиции, сочувственно относившейся к «смуте» новгород­
ских еретиков, проповедь беспощадной расправы с еретиками Иосифа Волоцкого. Но Иосиф продолжал настаивать на своем и, в конце концов,
своей цели добился; в декабре 1504 г. в Москве был созван собор на ере­
тиков, на котором они были осуждены: одних сожгли, других сослали.
Однако постановление о том, что покаявшиеся еретики могут быть вос­
становлены в своих правах, вызвало резкий отпор со стороны Иосифа. Он
был твердо убежден, что покаянию еретиков доверять нельзя, тем более
покаянию «по нужи», т. е. по нужде. Все они, «егда обличени будут и
осужени на смерть или на муки лютыя, тогда каются», — замечает Иосиф
и добавляет, что покаяние их лицемерно. Получив прощение, они снова
принимаются за старое; Иосиф напоминает, что многие еретики каялись
несколько раз, не раз давали слово, что оставят свой «злой обычай», но
затем снова продолжали свою преступную деятельность. «Православные
христиане» поступают неправильно, когда при виде еретиков, осужденных
на смерть, «скорбят, тужат и помощи руку подавают и глаголют, яко по­
добает сих сподобить милости». Жалость по отношению к еретикам не­
уместна, преступна и не достигает цели, так как «еретический, душепагуб­
ный недуг», которым они болеют, неисцелим. «Кто убо может разуметь
или уведать, яко истинно каются, а не лестно, якоже преже каяшася», —
восклицает Иосиф и предлагает всем «накрепко» ополчиться против вра­
гов христовых и великого государя, дабы восстановить в земле Русской
былое «благочиние и благосостояние». Враг хитер, «пронырлив» и лукав.
«Яко же змия тайно яд в себе имеет сокровен и егда убо увидит время,
тогда уязвляет». Распознать врага не всегда легко, так как он часто
притворяется «другом». Чтобы распознать врага, Иосиф советует противо­
поставить ему его же оружие: еретическому «пронырству» и «диявольскому лукавству» — «богопремудростное коварство». Обоснованию и харак­
теристике этого «богопремудростного коварства» или «художества» Иосиф
Волоцкий посвятил специальное (14-е) слово в Просветителе. По убежде­
нию Иосифа, врагов следует разыскивать, выпытывать от них признание


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV-XVI ВВ.

313

и, в случае необходимости, прибегать к хитрости: войти в доверие к вра­
гу, притворившись его единомышленником, и таким путем узнать его тай­
ный образ мыслей.
Полемикой с новгородскими еретиками участие Иосифа Волоцкого
в общественно-политической и литературной борьбе своего времени в*
ограничилось. В 1503 г. ему пришлось вступить в борьбу с «заволжскими
старцами» и поддерживавшей их боярской оппозицией при дворе москов­
ского великого князя — по вопросу о монастырских вотчинах, о праве
монастырей владеть селами. Рост монастырского землевладения представ­
лял собою серьезную угрозу для землевладения. Стремление сосредото­
чить землевладение в руках служилого дворянства заставило московского
великого князя, с целью воспрепятствовать отходу земель из служилых
рук в неслужилые, поднять вопрос о частичной хотя бы секуляризации
церковных земель. Вопрос этот и был поставлен на церковном соборе
1503 г. по инициативе «заволжских старцев», которую поддерживал вели­
кий князь. Споры о праве монастырей владеть селами начались в конце
соборных заседаний, когда присутствовавший на соборе Иосиф Волоцкий
уже уехал из Москвы. Отцы собора, не ожидавшие такого оборота рассуждений, поспешили вернуть Иосифа в Москву для прения с «нестяжателями», так как знали о его начитанности. Иосиф принял самое деятель­
ное участие в обсуждении вопроса о монастырском землевладении, заняв
непримиримую позицию по отношению к «обидящим святыя божии
церкви». Из докладной записки осифлян, представленной великому князю
в двух вариантах, кратком и расширенном, Иван III мог убедиться, что
надежды его не оправдались: собор решительно отказался пойти навстречу
великому князю в вопросе о секуляризации церковных земель. Ивану III
пришлось примириться с соборным решением: ссориться с церковью было
и небезопасно, и невыгодно, и политически нецелесообразно. Вопрос о
монастырских и церковных вотчинах упирался в вопрос об отношении
церкви к государству. Иван III не мог не понять, что через «заволжских
старцев» боярская фронда добивалась ограничения единодержавия москов­
ского великого князя, а сами «нестяжатели» стремились, по удачному
выражению проф. А. Павлова, «поставить церковную иерархию, не свя­
занную никакими земными интересами, на прежнюю высоту духовной
независимости от мирского правительства». При всем своем уважении
к заволжским старцам, Иван III союзу с ними предпочел союз с осифлянами, верными сторонниками нового политического порядка, преданными
защитниками единодержавной власти московского великого князя, кото­
рые не только не протестовали против полного подчинения церкви госу­
дарству, но в этом подчинении усматривали лучшую гарантию неприкос­
новенности своих земельных приобретений.
Вернувшись в Волоколамский монастырь, Иосиф вскоре, поскольку
завязался спор о монастырском землевладении, составил сочинение на
тему о том, «яко не подобает святым божиим церквам и монастырем обиды
и насилие творити и восхищати имения и стяжания их». На ряду с вы­
писками из церковно-канонических правил в пользу неотъемлемости цер­
ковных имуществ, Иосиф привел немало свидетельств и из литературы
житий святых — Стефана Сербского, Леонтия Ростовского, Саввы Освя­
щенного, Евфимия Великого, Феодосия Печерского. Каждое из этих сви­
детельств, представляющих грозный пример божественной кары, пора­
жающей святотатцев, грабителей церковного имущества, Иосиф приводил
с расчетом на то, что они послужат предостережением для его современ­
ников, готовых поднять руку на собственность церкви.


314

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

После смерти Иосифа крупнейшим представителем осифлянской пуб­
лицистики в царствование Василия Ивановича был ученик Иосифа,
постриженник Волоколамского монастыря, с 1522 г. митрополит всея
Руси — Даниил.

6. Митрополит Даниил
Преемником Иосифа Волоцкого по управлению Волоколамским мона­
стырем был будущий московский митрополит Даниил. Выдвижение
Даниила на пост игумена монастыря, который был оплотом и проводни­
ком осифлянских традиций в русской церкви, объясняется свойствами его
личности, обнаруженными им еще в бытность рядовым иноком. Это был
человек, выделявшийся по своим умственным способностям и по начитан­
ности в «писании», рано проявивший себя искусным администратором и
ловким дипломатом, умевшим как нельзя лучше приспособляться к обстоя­
тельствам и угождать тем, кто был в силе и у власти. За время своего
семилетнего управления Волоколамским монастырем он с успехом и с энер­
гией продолжал дело Иосифа Волоцкого: при нем значительно возросло
земельное имущество монастыря — путем покупки, выгодного обмена и
пожертвований. Очень увеличилась и монастырская библиотека, в пере­
писке книг для которой принимал участие и сам Даниил. Ко времени его
игуменства относится и начало его литературной деятельности: в ту пору
он написал поучение в защиту общежительного монастырского устава и
составил сборник церковных правил, написанный в духе Иосифа Волоцкого
и, видимо, направленный против новой редакции Кормчей книги, состав­
ленной идейным противником осифлян — Вассианом Патрикеевым. Суще­
ствует предположение, что Даниил частично принимал участие и в напи­
сании Просветителя Иосифа Волоцкого.
В середине декабря 1521 г. московский митрополит Варлаам, убеж­
денный заволжец, был низведен великим князем Василием Ивановичем
с митрополичьей кафедры и заточен в одном из дальних русских мона­
стырей. На его место в сан митрополита Василием Ивановичем возведен
был Даниил, причем это сделано было даже без участия церковного со­
бора. Этот факт явился результатом резкого перелома в политике Васи­
лия: его разрыва с феодальными кругами и перехода на позицию дворян­
ского царя. Митрополит-осифлянин, от которого трудно было ждать
какой-либо оппозиции княжеской власти и который уже успел заявить
себя своей угодливостью, был самым подходящим кандидатом на пост
главы русской церкви. И Василий Иванович не ошибся в своем расчете:
Даниил стал послушным орудием в руках князя, идя ему навстречу даже
тогда, когда поступки князя явно не согласовались с нравственными и
каноническими предписаниями церкви. Так, уже через год после своего
вступления на кафедру он содействовал заточению удельного князя Васи­
лия Шемячина, который, по подозрению в измене, едва ли, впрочем, осно­
вательному, был вызван в Москву с гарантией полной безопасности, под
поручительство митрополита. Еще через два с лишним года Даниил санк­
ционировал, несмотря на возражения восточных патриархов, развод вели­
кого князя с его бездетной женой Соломонией, и сам, через несколько
дней после насильственного пострижения Соломонии в монахини, венчал
его с Еленой Глинской.
В своей церковно-административной деятельности Даниил оставался
верен практике Иосифа Волоцкого, а в «благопремудростном коварстве»
пошел значительно дальше своего учителя, не пренебрегая ничем для до­


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ.

315

стижения поставленной цели — сделать русскую церковь осифлянской.
С теми, кто так или иначе примыкал к воззрениям заволжских старцев,
Даниил вел упорную борьбу и был вдохновителем гонений на Максима
Г река и Вассиана Патрикеева. После смерти князя Василия Ивановича
(1533) положение Даниила стало шатким и ненадежным. В начале
1539 г., в результате своих неладов с партией бояр Шуйских, стоявших
у власти, он был удален с митрополичьей кафедры и сослан в Волоколам­
ский монастырь, где и умер в 1547 г.
Из сочинений митрополита Даниила до нас дошли сборник, в кото­
ром, вероятно, им самим объединены его шестнадцать слов, сборник по­
сланий, числом четырнадцать, и еще несколько отдельных посланий.
Видимо, сохранилась только часть писаний Даниила, но и они свидетель­
ствуют о том, что он был продуктивным писателем и для того времени
незаурядным по своей начитанности в «божественном писании», что отме­
чал даже Максим Грек, называвший Даниила «доктором закона хри­
стова». И слова и послания Даниила посвящены вопросам догматическим,
обрядовым и нравственно-бытовым. Догматические его сочинения вызваны
были преимущественно полемикой с Вассианом Патрикеевым и с привер­
женцами ереси жидовствующих, еще и в ту пору не окончательно ликви­
дированными. В этих сочинениях Даниил, как типичный осифлянин, опи­
рается на широкий круг «божественных писаний», включая в это понятие
всю церковную письменность, не обнаруживая к ней критического отно­
шения, на одну доску ставя и каноническое священное писание, и апо­
крифические, и даже подложные книги, подчас расходившиеся с христиан­
ской догматикой. В отличие от того, что мы имеем в литературной тради­
ции заволжцев, этого рода писания Даниила не отличались ни строй­
ностью, ни логической последовательностью, ни внутренним единством.
В словах Даниила центральное место занимают предваряемые авторским
вступлением обширные выписки из «божественных писаний», к которым
часто лишь механически, без логической связи, присоединены нравствен­
ные наставления или обличения, так называемые «наказания». В отноше­
нии еретиков Даниил рекомендует предварительно прибегать к мерам
увещания их, а затем, отбросив всякую кротость, воздвигать на них
«брань», вплоть до применения смертной казни.
По общему складу своего миросозерцания Даниил был аскетом, но
аскетизм его был не внутренний, духовный, как у заволжских старцев, а
внешний, формальный, как это было типично вообще для осифлян. Однако
это не помешало Даниилу с большим подъемом отозваться в своих поуче­
ниях на ряд отрицательных сторон современного ему русского быта. Чрез­
мерная роскошь зажиточных слоев общества, пьянство, щегольство, раз­
гульная жизнь, расточительство, праздность, разврат и супружеская
неверность, пристрастие к астрологии и к скоморошьим забавам — все это
вызывало суровые обличения Даниила. Не останавливался он и перед
осуждением злоупотреблений со стороны властей, ложных доносов, зака­
баления крестьян землевладельцами, нерадивости к своей пастве духо­
венства, распущенности монашества.
В литературном отношении сочинения Даниила, написанные на темы
нравственно-бытового характера, представляют особенный интерес. Они
написаны живым, энергичным, изобилующим сравнениями, часто красоч­
ным языком. Тут в суровых обличениях быта выступают картины реаль­
ной жизни и достаточно яркие образы носителей тех пороков, которые
особенно претили строгому церковнику, воспитанному на традициях иногда
чисто внешней аскетической морали. Здесь в качестве литературных


316

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

образцов слов Даниила можно указать некоторые древнерусские аноним­
ные слова о пьянстве и слова из Измарагда на различные бытовые
темы. Отсутствие у осифлянских и примыкавших к ним писателей, в част­
ности у Даниила, той «академической», так сказать, словесной дисципли­
нированной культуры, какая присуща была заволжским старцам и их
ученикам, в чисто литературном отношении имело и свою положительную
сторону: оно сказалось в той свободе и смелости обращения с языком,
благодаря которым писатели осифлянского лагеря не боялись вводить
в свои сочинения грубоватые, с точки зрения книжных пуристов, просто­
речные выражения и подчас реалистические образы и детали быта, под­
сказанные окружающей обстановкой. Такие тенденции не могли не ска­
заться на проникновении в литературный стиль элементов реалистического
письма, постепенно все более в дальнейшем укоренявшихся, особенно в со­
чинениях протопопа Аввакума. Указанные особенности стиля нередки и
в словах и в посланиях Даниила.
Так, укоряя человека, равнодушно относящегося к церковным пре­
даниям и уставам, он пишет: «Егда срама ради внидеши в божественную
церковь и не веси, почто пришел еси, позевая и протязаяся, и ногу
поставлявши, и бедру выставлявши, и потрясавши, и кривляешися, яко
похабный». Обличая похотливых развратников, Даниил говорит о них так:
«Ты же объядаешися, яко скот, и пьянствуеши день и нощь, многажды
и до блевания, якоже и главою болети и умом пленитися...»
В предельно натуралистических выражениях говорит Даниил о сла­
столюбивом поведении подобных распутников по отношению к женщинам:
«Жены красны блудницы или ино лице женовидно краснеющеся видев, и
светло и мягко тело объюхав, и притек, объем, целуеши, мызжеши и ру­
ками осязавши, и толико безстуден и безумен быв, бесовьскою любовию
восхитися к ней, аки бы ея внутрь себе вместити, сице помрачен сый/
якоже от безсловесных бывая, аки жребець некий сластнояростивый,
рзая и сластию распаляйся, аки огнем горя, яко вепрь к свинии своей
похотствуя, и употевая, и пены испущая».
Такой распутник для большего успеха в своих любовных исканиях
обычно бывает большим щеголем и модником. Ум его «всегда плавает о
ризах, о ожерельях, о пугвицах, о иже под срачицею препоясании, о сапозех, о острижении главы, о повешении косм, о намизании ока, о кивании
главе, о уставлении перст, о выставлении ног». В 13-м «слове» Даниил
гневно спрашивает такого щеголя: «Кая же тебе нужа есть выше меры
умыватися и натрыватися? И почто не точию власы твоя, но и плоть
свою с власы твоими остригавши от брады и ланит твоих, многажды и
главу твою... и красишися тако, яко и женам не лепо есть». Достается от
Даниила такому щеголю и за пристрастие его к скоморошьим забавам
и «позорищам бесовским», к игре на гуслях, сопелях и свирелях и к са­
мим скоморохам. «Благосмысленных» отроков Даниил предостерегает от
всякого общения с подобными людьми.
Говоря о безучастном отношении знатных и богатых, предающихся
тунеядству и расточительной роскоши во вред крестьянству, которое они
обездоливают, Даниил рисует следующую картину боярской поварни:
«Вчера и днесь повари в поварню стекаются, и сию украшают и свиты
(одежды) изменяют, и руце простирают, и лысты (голени) укрепляют,
и ножи острят, и дрова накладают, и огнь вжигают, и котлы наставляют,
и сковроды и горьнцы (горшки) поставляют, к насыщению чрева пищу
готовят...»
В результате такого широкого и беспорядочного образа жизни чело­


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ>

317

век крадет, насилует, грабит, ябедничает, берет взаймы без возврата, на­
рушает клятву и делает много другого зла («слово» 13-е). «Откуду бо
многогубительные расходы и долги?» — спрашивает Даниил в 15-м
«слове». «Не от гордости ли и безумных проторов и на жену и на дети
кабалы, и поруки, и сиротство, и рыдание, мичяние, и слезы? ...вси
бегают рукоделия... вси понашаху земледелателем... вси кощунници, вси
смехотворци, вси злоглагольници, клеветници...»
Сочинения Даниила пользовались большим уважением; из них дела­
лись выписки и компиляции. Особенно почитаемы были его сочинения у
старообрядцев, считавших их «священными книгами» и ссылавшихся на
них в особенности при защите двуперстия, которое предписывалось в ка­
честве обязательного и Даниилом. Можно думать, что богатая элементами
реализма и просторечия речь вождя старообрядцев, протопопа Аввакума,
сформировалась и под известным воздействием писаний Даниила.

7. Нил Сорский
Одновременно с осифлянами русское монашество конца XV — пер­
вой половины XVI в. выдвинуло противоположную им по своим церковно­
общественным воззрениям группу, члены которой получили название
«заволжских старцев» по местоположению монастырей, воспитавших их.
Идеологические основы церковной и общественно-политической программы
«заволжских старцев» или «нестяжателей» выросли из мистического уче­
ния «великого старца» Нила Сорского, устроителя скитского монашества
на Руси. Сам почти оставшись в стороне от борьбы между осифлянами и
своими последователями и даже не всегда, видимо, одобряя эту борьбу,
Нил Сорский дал теоретические предпосылки, опираясь на которые за­
волжские старцы, в союзе с оппозиционным боярством, повели практиче­
скую борьбу, затронувшую вопросы не только церковной организации, ни
и связанные с окончательным формированием идеологии Московской
монархии. Объединение с заволжскими старцами некоторых княжат пред­
ставляет закономерное явление: политически разбитая группа феодалов
временно скрылась в мистику.
Сведений о жизни Нила Сорского (в миру Нила или Николая
Федоровича Майкова) сохранилось мало. «Писание о святом житии его
сгоре», — записал позднее летописец. Небольшая «Повесть о преподобном
отце нашем старце Ниле и о честней обители, иже есть во области Бела
озера в Сорской пустыни, в ней же скитское жительство есть по уставу
святых и древних отец», — автор которой сообщает лишь то, что он «от
слышания прия», — рассказывает, что Нил родился в Москве (судя по
другим известиям — в 1433 г.) и здесь был «судиям книгочий чином».
Литературная деятельность Нила обнаруживает основательное церковное
образование и даже знание греческого языка, хотя иноческое самоумаление
заставило его называть себя «невеждой и поселянином».
Постриженик Кирилло-Белозерского монастыря, Нил имел возмож­
ность в богатой библиотеке монастыря изучать произведения восточной
монашеской литературы. Отрицательное отношение Кирилла Белозерского
к развитию монастырского землевладения, создавшее определенные тен­
денции в его монастыре, и сближение Нила, на почве одинаковых воззре­
ний на иночество, с противником монастырских богатств, старцем Паисием
Ярославовым, которого Нил считал своим учителем, — способствовали
выработке мировоззрения Нила в этот мало известный период его жизни.


318

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Из монастыря Нил пошел вместе со своим учеником Иннокентием Охлебениным в Константинополь и на Афон, где прожил несколько лет. Это
было время, когда, под влиянием ряда исторических причин, в афонских
монастырях возобладало созерцательное направление иночества. Библио­
теки афонских монастырей, богатые собраниями святоотеческой литера­
туры, дали возможность Нилу продолжить изучение аскетической лите­
ратуры восточных мистиков и исихастов (см. стр. 173). Здесь, видимо,
Нил изучил и греческий язык.
Возвратившись на Русь, Нил устроил себе келью «вне близ»
Кирилло-Белозерского монастыря, а затем ушел от него на 15 верст туда,
где «мирской чади маловходно», и основал здесь скитское житие, формы
которого он принес с Афона. Избегая «общего жития» (обычного в рус­
ских монастырях) и располагая кельи вне единой связи, независимо одну
от другой, Нил ввел скитское житие по-двое или по-трое в келье — «еже
с единем или двеми безмолвие». Пустынь Нила была малонаселенной еще
и через 15 лет после его смерти. Местность избрана была им суровая —
«древеса некая, ели и мало берез и сосен и мхи великие непроходимые»
на берегу речки Сорки.
Нил Сорский, как и его учитель Паисий Ярославов, пользовались
у современников значительным авторитетом. С ними советовался архи­
епископ Геннадий, когда стали распространяться слухи о близкой кончине
мира, их вызывал он и для обсуждения вопроса о новгородской ереси
«жидовствующих». Нил Сорский был приглашен Иваном III и на собор
против этих еретиков. На соборе 1503 г. Нил выступил с предложением
отобрать у монастырей земли. Современник записал об этом выступлении
в тоне, который не оставляет сомнений, что «великий старец» Нил был
личностью общеизвестной и уважаемой: «И нача старец Нил глаголати:
чтобы у монастырей сел не было, а жили бы черньцы по пустыням,
а кормили бы ся рукоделием. А с ним пустынники белозерские». Точка
зрения Нила, поддержанная на первых порах Иваном III, была отвергнута
под давлением Иосифа Волоцкого, так как великий князь не захотел по­
рывать с церковной партией, поддерживавшей его политику, а материаль­
ная зависимость от него церкви давала ему возможность закрепить эту
поддержку. Последние годы жизни Нил провел в своей пустыни
(ум. 1508), не вмешиваясь в разгоревшуюся вокруг мрнастырского земле­
владения и вопроса о еретиках борьбу, когда его последователи, во главе
с князем-иноком Вассианом Патрикеевым, отстаивали нестяжательство мо­
настырей и терпимое отношение к еретикам.
Литературное наследие Нила Сорского невелико: малый Устав, или
«Предание учеником своим, хотящим жити в пустыне его»; большой Устав,
состоящий из 11 глав, с предисловием; ряд посланий к разным лицам;
молитва и поминание; ряд мелких заметок и переводов, среди которых
заметка Нила Синаита «о иноках кружающих стяжания ради» — обличе­
ние недостойной жизни монахов — принималась долгое время за ориги­
нальное сочинение самого Нила Сорского.
Центральное место среди сочинений Нила занимают его «Предание
учеником» и Устав, подробно излагающий учение о «мысленом делании».
Здесь содержатся все основы учения «нестяжателей» и подробное изло­
жение теории нравственного совершенствования, на которой Нил хотел
заново построить жизнь русского монашества.
Хотя Устав и Предание Нила Сорского являются сочинениями ком­
пилятивными в том смысле, что каждую мысль свою Нил подкрепляет
цитатами из многочисленных памятников святоотеческой литературы, но


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ.

319

стройная композиция принадлежит самому автору. Все изложение прони­
зывают гуманность, терпимость, мягкость, характеризующие личность «ве­
ликого старца», как называли Нила его современники. В Уставе ярче, чем
в других сочинениях Нила, сказалась и его литературная манера, не­
заурядное художественное дарование и наблюдательность, которые помогли
ему дать глубокий и тонко разработанный анализ психической жизни че­
ловека с ее страстями, с описанием этих страстей и с указанием средств
борьбы с ними.
Общее аскетическое направление мыслей Нила Сорского, его стрем­
ление к созерцательному экстазу находились в очевидном противоречии
с практикой русских монастырей, которые в XV в. были уже крупными
феодальными хозяйствами, были вовлечены в житейские заботы и жили
эксплоатацией крестьянского труда. Нил, опираясь па авторитет апостолов
и отцов церкви, учивших «не делаяй да не яст», не только требовал: «от
праведных трудов своего рукоделия и работы дневную пищу и прочая
нужныя потребы себе приобретаем», «излишних не подобает нам имети...
ни желати то стяжати», — но он разъяснял и ту социальную неправду,
какая скрывается за мирскими богатствами, жертвуемыми монастырям.
Люди жертвуют «стяжаниа, иже по насилию от чюжих трудов собираема»,
и эта жертва «отнюдь несть нам на пользу», учил Нил. Монах должен
отказаться от земного богатства и потому, что «сих ради в мирскаа сплетениа впадаем». Образ Нила Сорского — нестяжателя сохранился и
в предании: через полстолетия после его смерти сложилась легенда о том,
будто Ивану Грозному, затеявшему постройку каменной церкви в Нило­
вой пустыни на месте прежней деревянной, Нил Сорский явился во сне
и запретил эту постройку.
Возражая Иосифу Волоцкому, который не представлял себе, чтобы
«честный» (т. е. привилегированного класса) человек мог постричься
в монастыре, не владеющем богатствами, и утверждал, что богатство дает
возможность монастырю заниматься благотворительностью, — Нил Сор­
ский доказывал, что монастыри должны быть для мира центрами духов­
ного просвещения и утешения: «милостыня бо иноческая еже помощи
брату словом во время нужи и утешити ему скорбь рассужением духов­
ным».
Внешнеобрядовой религиозности господствующей церкви Нил про­
тивопоставил в своем Уставе идеал разумно сознательного подвига, при­
чем не настаивал на предлагаемых им инокам правилах, как на чем-то
непоколебимом, а наоборот, заключил свой Устав обращением: «аще ли
кто о сих вящьшее и полезнейшее разумевает, и он тако да творит, и мы
р сем радуемся». Предлагая в своем Уставе исполнять церковные обряды,
Нил учил: «рассуждением по силе своей сотвори» (по уставу же Иосифа
Волоцкого особые надзирающие иноки следили за монахами во время
церковных служб и через час обходили весь монастырь).
Эта точка зрения Нила Сорского находилась в полном соответствии
с его критическим отношением и к «писаниям». В то время как для сред­
невекового книжника вся церковная литература — жития, патерики, пра­
вила апостолов, творения отцов церкви — и даже «градские законы»
византийских императоров, касавшиеся церковных дел, расценивалась оди­
наково как «божественное писание», Нил Сорский предупреждал: «пи­
сания бо многа, но не вся божественная суть». Различая «писания», он
учил: «кая заповедь божия, кое отеческое предание, а кое человеческий
обычай». Критическое отношение Нила Сорского к «писаниям» подрывало
слепое подчинение букве каждого церковно-литературного источника и


320

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 IT.

вызвало суровые нарекания на него со стороны Иосифа Волоцкого, ко­
торый даже обвинил Нила в «хуле чудотворцев древних и новых».
Нилу Сорскому принадлежит мысль освободить от регламентации
внешнюю жизнь монахов. Устав Иосифа Волоцкого, являясь типичным
монастырским уставом того времени, предписывал строгую внешнюю ди­
сциплину, подавляющую всякое проявление индивидуальной воли. Прин­
цип — иноком «подобает своея воли не имети, но вся творити по благо­
словению настоятелеву» — был господствующим в монастырской жизни
и определял все поведение монаха. Нил Сорский в своем Уставе допу­
скал индивидуальный подход к монастырской дисциплине: «вся же есте­
ства единем правилом объяти невозможно, понеже разньство велие имут
телеса в крепости, яко медь и железо от воска». Нил предлагал монахам
самим наблюдать, кто сколько может вынести «поста, трудов и молитвы»,
какая пища кому пригодна, в какое время дня кому необходимо подкреп­
ляться едой, и т. д. Поститься для Нила значит избегать «окормления»,
«пресыщениа и сластолюбиа», а вовсе не употреблять в пищу только оп­
ределенные предметы, в строго установленном количестве. Насколько не­
обычно звучало в русской церковной жизни такое заявление, видно из
того, что даже ученик Нила, Охлебенин, нашел мнение его «недоумительным».
Наставляя иноков, Нил больше всего внимания уделяет в Уставе
разъяснению им «умного делания», используя для этого обширную во­
сточную литературу аскетов и исихастов-мистиков. Он убеждает предпо­
читать внутреннее духовное молитвенное настроение внешней обрядности:
«иже усты точию моляйся, о уме же небрежет, сей воздуху молится»,
«телесное делание — лист точию, умное же — плод есть...» Стремление
к достижению созерцательного экстаза с помощью «умной» молитвы, при­
несенное Нилом с Афона, звучало диссонансом в русской церковной жиз­
ни, идеалом которой было строгое выполнение установленных правил
внешней обрядности.
Широкая терпимость, характеризующая весь Устав Нила Сорского,
подсказала ему и неприемлемое для осифлян наставление, как надо отно­
ситься к еретикам. После традиционного проклятия им и их писаниям,
Нил замечает кротко: «еретики вси чюжи нам да будут», но ни словом
не обмолвился он о казни вероотступников. Оттого и на соборе, где
Иосиф Волоцкий потребовал казни «жидовствующих», из лагеря заволж­
ских старцев раздался протест и призыв действовать на заблуждающихся
убеждением и молитвой.
Сочинения Нила Сорского хотя и не получили всеобщего признания
и не отозвались на практике господствующей осифлянской церкви, одна­
ко не прошли бесследно в истории русской церковной жизни и литерату­
ры. До XIX в. включительно они переписывались, и сохранилось до
200 списков Устава и посланий Нила.
Популярности у читателей писаний Нила Сорского немало способ­
ствовала и свойственная им художественная образность изложения, общая
всем его сочинениям. Образами пользуется Нил постоянно в Уставе,
поясняя отвлеченные понятия: борьба с «лукавыми помыслы» в его изо­
бражении уподобляется войне: «не дадим плещи врагом, аще и тысуща
язв на всяк день приемлем от них и положим в себе, дондеже умрети,
никакоже отступати живсноснаго сего деланна»; слабый человек, следую­
щий примеру великих подвижников, «восхищает стяг от рук вой сынов
исполинских»; «умная» молитва — посев: «молитву же убо именова семя,
сие же рукоятием взятие, идеже неизреченным зрением дивится жняй,


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА ХУ-ХУ1 ВВ.

321

как от худых и голых зерен, яже сея, сице ядри класове от них внезапу
прозябоша»; «сердце помыслом хранитель, ум чювством кормник, мысль—
скоролетящая птица и безстудная...» Так и в молитве Нила развернут
аллегорический образ смерти: «конец смертный приближися, секира при
корени древа лежит, и посечение неплодныя душа моея готово есть, жатва
не стоит, и серп изострен, и жатели тщатся плевел греховных исполнену
душу мою восхитите и сожжению вечному предати».
В приподнятом стиле учительной литературы, резко отличающемся
от манеры простой беседы в остальных частях Устава, написана глава «о
памяти смертней и страшнем суде». Здесь риторические вопросы, воскли­
цания, угрозы сменяются увещаниями, призывами к покаянию, вызван­
ными искренним воодушевлением. Иноку следует помнить час смертный,
потому что эта мысль помогает бороться с греховными побуждениями, —
таков вывод Устава: «Путь бо сей краток есть, им же течем. Дым есть
житие се, пара, персть и попел... Се бо зрим во гробы и видим создан­
ную нашу красоту безобразну и безславну, не имущу видениа; и убо зряще кости обнаженны, речем в себе: кто есть царь или нищь, славный или
неславныи? Где красота и наслаждениа мира сего? Не все ли есть злообразие и смрад? И се всечастнаа и вожделеннаа мира сего отнудь в не­
потребство быша и яко цвет отпадоша увядше и яко сень мимо грядет,
так раздрушися все человеческое...»
Психологические характеристики в Уставе рисуют человека, обуре­
ваемого теми «страстями», борьбе с которыми учит Нил. Разгневанного
человека, например, «гневный дух томит, злопомнение понуждаа держати и поощряа в ярости зло воздати оскорбившему»; «уныние», по
наблюдению Нила, «в безмолвии сущем зелне належить»; он изображает
живо, как постепенно уныние овладевает человеком: «Егда волны оны
жестокыа встанут на душу, не мнит человек в той час избавление от сих
приати когда, но сице помыслы ему налагает враг, яко днесь тако зло,
а потом в прочая дни горше будет, и подвлагает ему, яко оставлен есть
от бога, и не имать попечение о немь». Наблюдательность сказывается и
в советах иноку. Например, против уныния он советует: «чтению елико
мощно прилежи и на рукоделие»; бороться с «блудной страстью» он ре­
комендует так: «аще кто борем страстию к коему лицу, подобает всяческы
удалятися от него: и собеседованиа, и сопребываниа, и риз прикоснове­
нна, и обоняниа... Во всех бо сих аще не хранится кто, сеи совершает
страсть и любодействует помыслы в сердци, рекоша отцы, сам пещь отра­
стем запаляет, яко зверя вводя лукавыа помыслы».
Нил Сорский сам не был политическим борцом. Увлеченный идеями
исихастов, он последовательно проводил их в своей жизни, монастырской
организации и сочинениях. Стремясь к созерцательному экстазу, он по­
вторял: «Путь сей краток есть... дым есть житие сие...», и потому не при­
нимал активного участия в борьбе и не защищал идеи монастырского нестяжательства, прозвучавшей на соборе 1503 г. как вызов не только мо­
нахам, но и всем церковным феодалам. Уклоняясь от полемики, от «мир­
ских сплетений», он удалился в свою пустынь, оставаясь верным своему
идеалу: «молчание любити и не выситися в беседах и не любопрепирателну быта в словесех... и не хотети слово свое составити, аще и добро
быта мнится». Сам не борец, Нил и других призывал к миру: «брани же
и тяжа и которы телесных ради лихоимств, яко яда смертнаго, отбегаем».
Нил Сорский отказывается даже от словесной борьбы. Старцу Гурию Ту­
шину он советовал и не спорить с защитниками землевладения: «не подо­
бает же на таковых и речами наскакати, ни поношати. ни укорити, но бо21

История русской литературы, т. II


322

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

гови оставляти сия: силен бо есть бог исправити их». Бороться можно
только личным примером.
Сыгравший положительную роль в оздоровлении монашеской жизни,,
хотя и в ограниченном кругу скитских монастырей, Нил Сорский своей
проповедью полного отречения не только от мира, но и от борьбы с мир­
ским злом, шел навстречу пассивным умонастроениям. Однако часть его
последователей сделала и практические выводы из его учения, в конеч­
ном итоге очень далекие от мистического идеала «великого старца». Идея­
ми Нила Сорского прикрывалась борьба крупно-вотчинного боярства за
свои земли и за свою роль в государственном управлении, борьба против
одержавшей победу сильной великокняжеской власти, которой должны
были подчиниться и светские и церковные феодалы. Эту часть нестяжателей-политиков возглавил князь-инок Вассиан Патрикеев, ближайший ученик
Нила Сорского.

8. Вассиан Патрикеев
Вассиан Косой в иночестве, в миру Василий Иванович князь Па­
трикеев, прямой потомок великого князя литовского Гедимина по отцу и
великого князя московского Василия Дмитриевича — по матери, принад­
лежал к первостепенному московскому боярству. Его отец и он сам зани­
мали видное положение при дворе Василия Темного и Ивана III. Васи­
лий Иванович Патрикеев пользовался уважением Ивана III, принимал
участие в посольстве в Литву по случаю сватовства за дочь Ивана III,
Елену, литовского князя Александра; в 1496 г. был главным воеводой на
войне против шведов. Но после появления в Москве Софьи Палеолог
Патрикеевы примкнули к тому первостепенному боярству, которое было
недовольно отстранением своим от управления и возвышением служилого
дворянства. Недовольство осложнилось еще и тем, что в привилегирован­
ном землевладении, где боярство надеялось властвовать безраздельно, не­
ожиданным соперником ему выступили общежительные монастыри, всеми
средствами скапливавшие землю с рабочими руками и к XV в. превратив­
шиеся в крупных феодалов. Вместе с другими вотчинниками, Василий Пат­
рикеев «высокоумничал», «износил» Ивану III «многие поносные и уко­
ризненные словеса» и в вопросе о престолонаследии стал на сторону внука
Ивана III, Дмитрия, и его матери Елены против сына Василия и его
матери Софии Фоминишны, которую бояре считали виновницей новых
порядков при дворе. За это в 1499 г. Патрикеевы вместе со своими еди­
номышленниками подверглись преследованию. После казни Ряполовского
князь Иван Патрикеев был пострижен в Троицком монастыре, а его сын
Василий заточен в Кирилло-Белозерском монастыре.
К тому образованию, каким уже владел в миру Василий, по своим
посольским обязанностям входивший в сношения с иностранцами, бывший
близким другом книжного дьяка Федора Курицына, в Кирилло-Белозер­
ском монастыре прибавилось основательное знание церковной литературы,
использованное Вассианом в его полемических трудах. Уйдя из Кирилло­
ва монастыря в скит на реке Сорке, Вассиан, потерпевший поражение в
своей политической деятельности, сделался приверженцем учения Нила
Сорского. Эта теоретическая подготовка дала идейное обоснование публи­
цистическим выступлениям Вассиана против монастырского землевладе­
ния, его отношению к еретикам — «жидовствующим», его критическому
взгляду на некоторые общепризнанные церковные авторитеты.


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ.

323

На соборе 1503 г. Вассиан, вместе с другими белозерскими старцами,
поддержал, хоть и безуспешно, выступление Нила Сорского против мона­
стырского землевладения. После смерти Нила, когда на митрополичьем
столе оказался сочувствовавший его идеям Варлаам, а при великокняже­
ском дворе у Вассиана нашлась сильная поддержка в лице жены Васи­
лия III, Соломонии Сабуровой, родственницы Патрикеевых, князь-инок
переехал на жительство в Москву и занял при дворе видное положение.
В этот период своей жизни Вассиан близко сошелся с Максимом Греком,
разделявшим многое в воззрениях заволжских старцев. Существует мне­
ние, что Василий III приблизил к себе Вассиана для того, чтобы держать
в покорности властолюбивых монахов-осифлян, устрашая их своим внима­
нием к «нестяжателю». Как бы то ни было, впоследствии на суде над Мак­
симом Греком, к которому был привлечен и Вассиан, свидетель Михаил
Медоварцев показал, что Вассиан «был великой временной человек, у ве­
ликого князя ближний; и я так государя не блюлся, — говорил он, — как
его я блюлся и слушал». Василий III отзывался о Вассиане даже с пре­
увеличенной похвалой: «Я не находил еще такого собеседника, как ты для
меня, ты подпора моей державе, умягчение сердца, утоление гнева, весе­
лие моей беседы, обогащение души, ветер, рассеевающий мои скорби, на­
ставник нелицемерной любви и братолюбия». Вассиан не скрывал цели
своего сближения с великим князем. Когда Иосиф Волоцкий упрекнул
его: «Вассиан пустынник для того пришел на Москву, чтобы научить ве­
ликого князя и благородных людей села отнять у монастырей», — Вас­
сиан ответил на это: «В этом, Иосиф, ты не лжешь, что я велю князю
села отнимать у монастырей. А я пишу и говорю правду».
После вступления на митрополичий стол осифлянина Даниила Вас­
сиан лишился значительной поддержки. В то же время великий князь,
порвав с феодальными кругами, охладел к заволжским старцам. В 1531 г.,
когда вторично происходил суд над Максимом Греком, обвинение в ерети­
честве было предъявлено и Вассиану. Он смело защищался, опираясь на
авторитет церковных писателей, но был осужден и заточен в Волоколам­
ском монастыре, под началом у своих врагов осифлян. Здесь вскоре он
и умер. Весь накопленный им в монастырской жизни запас сведений по
церковной литературе Вассиан использовал в литературной борьбе со
своими противниками. Верный ученик Нила Сорского, Вассиан дал прежде
всего краткое изложение основ его учения, выраженных в Уставе. «Преди­
словие Нила и Васьяна, ученика его, на Иосифа, Волоцкого игумена, собрано
о еже разумети и внимати богови и молитве» служит как бы введением
к трем собственно полемическим сочинениям Вассиана, сосредоточиваю­
щимся на двух главных вопросах, сделавших его и Иосифа непримири­
мыми врагами — на вопросе о монастырском землевладении и о ере­
тиках.
Мирской ненавистью дышат полемические выпады Вассиана против
Иосифа, с которым его не примирила даже смерть. В полном противоре­
чии с идеями своего учителя, «великого старца Нила», Вассиан обра­
щался к Иосифу уже после его смерти: «Ох, что будет тебе, Иосифе,
пред Христом в день судный и с твоими учениками? Ты не потребовал
у нас даже прощения, оскорбляя и смущая нас в божиих заповедях, и сам
нас не простил, отходя на путь вечный. Каждому по делам его!»
Осуждению монастырского землевладения посвящено целиком «слово
ответно противу клевещущих истину евангельскую и о иноческом житии и
устроении церковнем»; та же тема занимает большую часть «собрания
Васьяна, ученика Нила Сорского, на Иосифа Волоцкого от правил святых
21*


324

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

никонских 1 от многих глав»; мысли последнего сочинения вкратце изло­
жены вторично в форме диалога между Вассианом и Иосифом в сочине­
нии, озаглавленном: «Того же инока пустынника Васьяна на Иосифа,
игумена Волоцкого, собрание от святых правил и от многих книг собрано,
и на его ученики, и различный меж себя ответы от книг».
Общий характер полемических сочинений
Вассиана — нарочито
книжный. Он аргументирует ссылками на .церковно-каноническую, житий­
ную литературу, противополагает поведение монахов заветам Евангелия,
аскетизму прославленных церковью святых. Страстной ненавистью проник­
нуты прямые укоры его общежительным монастырям, ростовщичеству,
жадности и корыстолюбию монахов. Каковы бы ни были мотивы, заста­
вившие Вассиана со всей откровенностью рассказать о монастырском быте,
он изобразил его для своего времени смело, увеличив этим число своих
врагов в лагере осифлян.
В «слове ответном» Вассиан последовательно раскрывает, как иска­
жаются в общежительных монастырях заветы Христа: «Господь убо гла­
голет: продаждь имениа твоя... Таже в монастырь вшедше, от неразумна
нашего чюжая не преставаем всяким образом себе пристяживати села и
имения, ова убо безстудне у вельмож ласканием просяще, ово же искупающе... Господь повелевает: и даждь и нищим. Мы же единако сребро­
любием и несытостию побеждени, живущая братия наша убогия в селех
наших различными образы оскорбляем их, и лесть на лесть и лихву на
лихву на их на лагающе, милость же нигде же к ним показующе, ихже,
егда не возмогут отдати лихвы, от имений их обнажахом без милости,
коровку их и лошадку отъемше, самех же с женами и детми далече от
своих предел, аки скверны, отгнахом; некиих же и княжеской власти
предавше, истреблению конечному положихом. Обидим и грабим, прода­
ваем христиан, братий наших, и бичем их истязуем без милости, аки
звери дивии на телеса их наскакающе...»
В других сочинениях Вассиан писал, что монахи «боготворят ови
убо чрево, ови же сребро», называл их «обидливии и хищници», обвинял
монахов в спекуляции хлебом: «обилие хлебное [т. е. урожай] ови убо
в сребро пременивше, о согласии лихв в займ даете; ова же соблюдаете,
да в времена скудости продаются, яко да множайшая цены приимете».
Монахи, — рассказывал Вассиан, — судятся за землю: «прю имеют
к некоим о пределех земных», «бичем мучают плоть человеческую», «бесчадно мучат и казньми различными истязають неудобь отдающих монастырскиа долги»... В действительности и в боярских вотчинах эксплоатация трудового населения была не меньше, хотя о ней и промолчал
Вассиан, желая очернить только своих врагов. О крестьянской нищете
писал и Максим Грек; эта тема перейдет и в публицистику XVI в., но
уже по иным побуждениям.
Борьбу с монастырским землевладением Вассиан попытался пере­
нести и на почву церковного законодательства. По поручению митрополита
Варлаама и духовного собора, которым он указал на противоречивые вы­
сказывания по этому вопросу в Кормчей книге, Вассиан взялся за пере­
смотр ее. Он выбрал старый сербский список Кормчей, в котором было
меньше статей в защиту землевладения, и передал эту Кормчую Варлааму,
познакомив с ней и великого князя. Через год в Москву прибыл Максим
Грек, к которому Вассиан и обратился за справкой о канонических пра­
вилах, трактующих монастырское землевладение. Со слов Максима, кото1 Никон «Черныя горы», автор византийских энциклопедий о монашеской жизни.


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА ХУ-ХУ1 ВВ.

325

рый пояснил ему, что «монастырские села» в канонических правилах —
это неправильный перевод греческого выражения, обозначающего «приградие сельное», т. е. пашни и виноградники, но не села с крестьянами. —
Вассиан отстаивал перед митрополитом и собором ту точку зрения, что
монастыри селами владеть не должны, а что села — это общая собствен­
ность церкви, управлять которой должны миряне, отдавая лишь необхо­
димое из доходов на церковные нужды.
По вопросу о еретиках Вассиан, вслед за своим учителем, выска­
зался решительно против их казни: «молитвою убивати от святых есть,
а оружием убивати от царского повеления и человеческого се обычая
бываеть». Присоединился он к Нилу Сорскому и в своем критическом
отношении к «писаниям». По поводу исправления книг Максимом Греком
Вассиан высказался положительно: «А здешние книги все лживые, а
Правила здешние кривила, а не правила; а до Максима мы по тем книгам
бога хулили, а не славили, не молили, а ныне мы бога познали Макси­
мом и его учением». Недаром вместе с Максимом Греком судили и
осудили и Вассиана.
В литературе XVI в. сохранились противоречивые отзывы о Вассиане.
Андрей Курбский утверждал, что Вассиан «так жестоко и свято житие’
препровождал, что уподобился великому и славному древнему Антонию»;
Зиновий Отенский, ученик Максима Грека, но более склонный к осифлянам, осудил Вассиана за его образ жизни при дворе, обвиняя его в том,
что он ел лучшие блюда, пил редкие вина («романею, бастр, мушкатель,
рейнское белое»). Если даже и справедливо отзывался Курбский о жизни
Вассиана в монастыре, все же несомненно одно: мистической отрешенности
от всего мирского, стремления сосредоточить жизнь на нравственном совер­
шенствовании, на «умном делании», связанном с полным бесстрастием, от
своего учителя, «старца» Нила, Вассиан не перенял. Инок Вассиан про­
должал оставаться князем Патрикеевым и страстно защищал интересы
своей, реакционной группы феодалов. Этим объясняется его ненависть
к осифлянскому монашеству, способствовавшему укреплению абсолютизма
великокняжеской власти, его гневные нападки на роскошную жизнь обще­
жительных монастырей, не согласную с монашескими обетами, на искание
мирских выгод, заставлявшее «осифлян» поддерживать правительственную
власть в ее борьбе за единодержавие. Стремление унизить своих врагов
заставило Вассиана выступить с обвинением их во всевозможных злоупот­
реблениях и в укор им поднять голос в защиту угнетенного в монастыр­
ских хозяйствах крестьянства.

9. Максим Грек
Проникновение к нам в XVI в. европейской культуры шло несколь­
кими путями. Один из них иллюстрирует биография Максима Грека, при­
шельца, ставшего московским старожилом почти на 40 лет.
Занесенный в Россию случаем, Максим Грек пробыл в ней поло­
вину своей жизни, наблюдал ее и, как для матери, трудился для нее. Это
был человек большого темперамента, талантливый и европейски образован­
ный, обладавший навыками писателя-публициста. Будучи не только на­
блюдателем русского общества, но и участником в его идеологической
борьбе, Максим дал яркое ее изображение, и это тем более важно, что на
глазах Максима Московское государство сложилось в феодальную мо­
нархию.


326

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Биографические сведения о Максиме до прибытия его в Москву
довольно скудны. «Максимово Греково рождение от града Арты, отца
Мануила и Ирины, христиан греков философов», — говорит его современ­
ник, а другой прибавляет: «сей убо Максим сын воеводский был». Рож­
дение Максима относят к началу последней четверти XV в. С целью уче­
ния он провел юность свою в Италии, где в то время было много пред­
ставителей греческой образованности. В эту страну, греческие колонисты
которой уже с начала XIV в.
возбуждали
в
итальянцах
любовь к эллинизму, грече­
ские ученые начали усиленно
переселяться еще до взятия
Константинополя турками, не
говоря уже о времени после
этого события.
В Италии Максим Грек
учился у знаменитых педаго­
гов эпохи Возрождения, боль­
шею частью греков. Жил он
в Венеции, которая стала для
греков «вторым Константино­
полем», в Падуе, Флоренции,
Ферраре, Милане. Во время
своего пребывания в Венеции
Максим изучал философию у
знаменитого гуманиста Иоан­
на Ласка риса и «часто хажи­
вал книжным делом» к Альдо
Мануччи, при
типографии
которого состояло целое об­
щество ученых. В итальян­
ской школе Максим Г рек
усвоил предпочтение Плато­
на Аристотелю, философские
принципы которых давно уже
легли в основание богослов­
Максим Грек. Миниатюра XVI в.
ских споров Византии.
Возрождение античных
идей, сменившее католическое миропонимание, было оценено Максимом
с темной его стороны; по словам Максима, итальянцы были столь «вся­
ким нечестием исполнены, иже и идолам воистину капище воздвигнули
бы издавна, аще не бы удержал их запрещаемый папою страх». Отка­
завшись от религиозных воззрений средневековья, итальянцы искали
опору нового миропонимания в астрологии, в вере, что все в мире
управляется движением и влиянием звезд. Максим признавался, что он и
сам много занимался астрологией и что, если бы бог замедлил озарить
своим светом мысль его, он давно бы погиб с учителями нечестия.
Оппозиция Возрождения клерикализму, как известно, вызывала про­
тест аскетизма. Флорентинец Иероним Савонарола (ум. 1498) выступил
пламенным проповедником покаяния, не щадя в своих обличениях даже
папы (Александра VI Борджиа), который, по словам Максима, «неправдованием и злобою превзыде всякого законопреступника». Савонаролу и
двух его учеников Максим видел сам и много раз слушал их проповедь.


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV—XVI ВВ.

327

О них он писал с уважением и печалью в своей «Повести страшной и
достопамятной о совершенном иноческом жительстве», приводил отрывки
из поучений Савонаролы, описывал суд над ним и казнь. Есть возмож­
ность сопоставить «Исповедание веры» Максима Г река с оправдательным
сочинением Савонаролы «11 trionfo del сгосе» (напеч. в 1497 г.) и опе­
реться на сходство тем в писаниях того и другого автора, чтобы устано­
вить и литературное влияние Савонаролы на Максима Грека.
Затем Максим отправился на Афон, постригся в греческом Ватопедском монастыре и прожил там лет десять, пополнив свое богословское
образование.
В 1518 г. Максим Грек был приглашен в Москву для перевода
с греческого Толковой псалтири и немедленно приступил к работе.
Так как он не знал по-русски, то ему были даны два посольских
толмача: Дмитрий Герасимов, известный переводами с латинского и не­
мецкого, и Власий, его новгородский сотрудник. Максим переводил для
них по-латыни, а они — с латинского на славянский.
Псалтирь с толкованиями 15 авторов, содержавшую тысячи полторы
листов, Максим перевел в год и пять месяцев, «ниже дыхати имея празд­
ность». Витийственное послание к великому князю Василию, поставленное
при переводе, как предисловие, Максим оканчивает таким политическим
пожеланием: «О, если бы и нам [т. е. грекам] когда-либо освободиться
через тебя [т. е. великого князя московского] от порабощения нечестивым
и получить свое царство».
Несмотря на то, что в 1519 г. Максим выполнил все, за чем был
вызван в Россию, и сверх того перевел, по просьбе митрополита, толкова­
ния на часть Деяний апостольских, великий князь не отпустил его, а
поручил ему исправление богослужебных книг, и он исправил Триодь
Цветную, Часослов, Псалтирь, Евангелие и Апостол.
Сам Максим понимал, что исправление «святых» книг — дело во
всех отношениях трудное. Ему приходилось исправлять «непохвальные
ошибки», из которых одни вошли «от недоумения или нерадения, или от
забвения древних приснопамятных переводчиков, а другие от большого
невежества и небрежности перепищиков». Но тяжелее всего и опаснее было
возмущение русских, видевших преступление против своей святыни в одной
решимости неизвестного грека исправлять ее традиционное выражение.
Напрасно Максим писал рассуждения, долженствовавшие убедить
русских, что он как грек, да еще ученый, лучше других понимал ошибки
перевода святых книг с греческого; русские не доверяли ему, усвоив
мысль, что православие греческое исказилось после того, как Византия
склонялась к религиозной унии с латинянами и порабощена неверными
турками. Максим считал себя «изначала доброхотным богомольцем и слу­
жебником благоверной державе рустей», горячо отвечал на запросы тог­
дашней русской жизни, но чужому в ней человеку трудно было выйти из
лабиринта этих запросов целым и невредимым, и Максим постепенно был
приведен к падению, «на пути в бедех многих».
Когда Максим прибыл на Русь, на него, как на человека образован­
ного, умного и горячего, сейчас же обратили внимание недовольные рус­
ской действительностью феодальные борцы с абсолютизмом, уже уставшие
в этой борьбе: родовитый инок Вассиан Косой, из князей Патрикеевых,
и боярский сын Иван Никитич Берсень-Беклемишев.
Не без влияния Вассиана, Максим избрал темой для своих обличи­
тельных сочинений вотчиновладение русских общежительных монастырей.
Примечательную особенность начатой Максимом полемики против вотчин-


328

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ноге быта русских монастырей составляет сочувственное указание на при­
мер католического монашеского ордена картезианцев. «В них, — пишет
Максим, — нет ничего своего, а все общее. Они любят нестяжательность
как величайший духовный подвиг, и питаются милостынею, которую соби­
рают по городу двое из братьев по очереди... Тамошние монахи строго
соблюдают заповеди христовы, так что нам нелишне подражать их нестя­
жательной, тихой и беспечальной жизни, чтобы не остаться у них назади».
Можно себе представить, какое впечатление должны были произвести
эти слова: подражать латинянам, тогда как православное русское мона­
шество владело селами, по примеру великих «угодников божиих». Ника­
кие оговорки не могли оградить пришельца от обвинения в ереси, в хулах
на святых отцов русского монашества, тем более что Максим заключил
свою обличительную речь такими словами: «божественный рай не прини­
мает внутрь себя лихоимцев и бесчеловечных, собирающих себе сокровища
на земле, питающихся ежегодными истязаниями ростов [т. е. процентов
на ссуды] с нищих и убогих».
Бояре-обличители подняли в Максиме еще один, обоюдоострый для
него вопрос. Оппозиционное боярство было горячим противником автоке­
фальности русской церкви: ее независимость от царьградского патриарха
открывала туземной светской власти путь к вмешательству в церковные
дела. Бояре боялись именно той покорности русского монашества власти
государя, к которой стремился Василий III. Как грек Максим, конечно,
стал на сторону оппозиции и написал сочинение, сущность которого
явствует из его заглавия «Сказание к отрицающимся на поставлении и
кленущимся своим рукописанием русскому митрополиту и всему священ­
ному собору, еже не принимати поставления на митрополию и на влады­
чество [епископство] от римского папы латинския веры и от цареградского
патриарха, аки во области безбожных турок поганого царя, и поставлен­
ного от них не приимати». В связи с этим стоит и другое «сказание»
Максима, протестующее против утвердившегося на Руси мнения, что
«в нынешние времена прилично будет назвать и признать Иерусалимом
царствующий в православной России великий и именитый град Москву,
так как древний Иерусалим стал уже непотребным, потому что в течение
многих лет находится во власти сарацин».
Так писал неосторожный Грек, задевая все время разные чувстви­
тельные стороны русской жизни и радуя этим представителей боярской
оппозиции, которые то и дело приходили в его келью и изливали там
душу. При митрополите Варлааме все сходило с рук, но вот в начале
1522 г. митрополию занял Даниил, игумен Иосифо-Волоколамского мона­
стыря, и дни свободы для Максима были сочтены.
В начале 1525 г. Максим был взят под стражу. Собрали собор из
митрополита и епископов, начались многочисленные заседания. Максим был
обвинен в ереси, в дерзостных речах об отношениях русских к патриарху
константинопольскому, в речах и преступлениях политических.
Ересь состояла в том, что Максим, еще не зная хорошо русского
языка, допустил в службе Цветной Триоди грамматические поправки
(действительно искажавшие текст), да еще упорствовал на соборе в своей
правоте. Донесли, что великого князя Максим называл гонителем и мучи­
телем и будто бы даже волхвовал против него. Затем Максим обвинялся
в речах и поступках, связанных, в порицание и вред России, с интере­
сами его порабощенной родины. Идея освобождения Греции от турецкого
ига при помощи России была распространена и до прибытия Максима
в Москву среди греков, пришедших сюда с матерью Василия III, греческою


МОСКОВСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА XV - XVI ВВ.

329

царевною Софьею (1472). Эти политики мечтали поднять на греческих
гонителей такого могущественного врага, как Василий III, вопреки наме­
рению последнего добиться турецкой дружбы, чтобы охранить Россию от
нашествий, подобных случившемуся в 1521 г., турецкого ленника КрымГирея. Вог наиболее вероятное объяснение обвинений, предъявленных на
соборе 1525 г. Максиму, и постановления о ссылке его в Волоколамский
монастырь, где его морили стужею, угаром и голодом.
В 1531 г. Максима снова судили вместе с Вассианом Патрикеевым,
взгляды которого на владение монастырей вотчинами Максим Грек раз­
делял. Теперь его сослали в тверской Отрочь монастырь, где Максим
провел 20 лет.
С самого начала пребывания в тверском монастыре он снова стал
писать против стяжательности монастырей. Наиболее ярким из этих обли­
чений является «Стязание о известном иноческом жительстве, лица же стязающихся — Филоктимон да Актимон, сиречь любостяжательный и не­
стяжательный». Доводы Максима здесь, в сущности, те же, что Вассиана,
но он ввел специально греческий мотив: монах должен жить сбором мило­
стыни. Изложение Максима стройное, блестящее, полное язвительного
остроумия. Любостяжательный, в заключение прений, говорит нестяжа­
тельному: «ведь земли я села не наши, а монастырские, и мы справедливо
называемся нестяжательными, так как никто из нас не имеет ничего своего,
но все у нас общее всем». На это нестяжатель отвечает: «говоришь ты
мне нечто смешное; это нисколько не отличается от того, как если многие
живут с одной блудницей и, в случае укоров, каждый из многих говорил
бы: я вовсе не грешу, ибо она есть одинаково общее достояние всех; или —
подобно это тому, как если бы кто вышел на разбой в шайке разбойни­
ков, а потом схваченный стал бы говорить на пытке: я совершенно неви­
нен, все награбленное осталось у других, а я ничего не взял».
В других своих обличениях стяжательного монашества Максим рисует
красочными чертами тяжелое положение монастырских крестьян. Он го­
ворит о бедных крестьянах, беспрестанно томимых «лихвами губитель­
ными», притесняемых налогами и «богомерзким резоимством». Требуя
процентов за ссуды, монахи бичуют крестьян: «бичи их истязуют за
лютых сребра резоиманий», а кто не может отдать, тех лишают свободы,
записывают в рабство или, отняв все имущество у должников, выгоняют
их из своих сел с женами и детьми. В другом «слове» еще выразительнее:
«Ныне же истязуеши с силою и расхищавши худыя его [крестьянина]
стяжаньица и его самого, — оле бесчеловечия! — или изгэниши вкупе
с женой и детьми далече от сел твоих [с] руками тощими, или поработиши
его вечным порабощением».
Возгордившись «властью сел», монахи, смотря на крестьян, как на
рабов, «уморяют» их всевозможными монастырскими работами внутри и
вне монастыря, «частыми тягостьми трудов всяческих» и, «аще негде пре­
грешат», заключают в оковы железные. Забывшее свои обеты монашество
думает только об увеличении своих богатств, о новых стяжаниях, о стадах
скота, между тем, как трудящиеся на него крестьяне «в скудости и ни­
щете всегда пребывают», терпят ужасные лишения, «ниже ржаного хлеба
чиста ядуще, многажды же и без соли от последние нищеты».
Высокими податями, тяжелым обязательным трудом, лихвенными про­
центами за ссуды и, наконец, полным порабощением крестьян не исчерпьь
ваются все виды монашеского гнета. Максим Грек говорит еще о двух
формах угнетения: о присвоении монахами земельной собственности кре­
стьян и соседей с помощью судебных тяжб и о монастырской спекуляции


330

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

хлебом; монахи делают огромные запасы хлеба и продуктов, хранят их,
не выпуская на рынок, а затем во время голода продают по дорогой цене.
Нищете и страданиям порабощаемых «селян» Максим Грек проти­
вопоставляет роскошь и праздность монахов, то сравнивая их с трутнями,
то говоря, что они обильно насыщаются пбтом подвластных им крестьян.
Забыв о неимущих, погибающих от голода и стужи, они веселятся, тепло
кутаются в роскошные соболя, «пресладко» едят каждый день, окружен­
ные множеством рабов и слуг. Такова в особенности жизнь монахов, до­
стигших игуменского или епископского сана: они одеваются в шелк, носят
золотые и серебряные украшения. Этот сан достигается честолюбивыми
монахами неправдою, путем взяток, угодничества и заискиваний перед
светскими властями. С негодованием Максим Грек изображает монахафеодала, окруженного воинственной свитой, которая топчет народ при
торжественных владычных выездах и хватает и убивает единоверцев в слу­
чае их неповиновения власти.
До 1525 г., кроме сочинений, направленных против вотчиновладения
монастырей и в защиту константинопольского патриарха и православия
греков, Максим выступал в Москве против тех сторон западного влияния,
которые тревожили его еще в Италии и на Афоне. Максим Грек написал
обширный трактат Карпову, три послания Николаю «Немчину» или «Гер­
ману», а после смерти Николая (1523 или 1524 г.) еще одно обличитель­
ное слово. В этих обличениях своих Максим ратовал против трех-четырех
«ересей» у латинян, препятствовавших соединению церквей. С особой го­
рячностью и тщательностью Максим писал против астрологии, к которой
«несытно прилеплялся» Николай Немчин, соблазнивший даже какого-то
«инока, бывшего во игуменех». Об астрологии Максим писал еще многим
(именные обращения не сохранились). Возмущенный астрологической «ре­
лигией» еще в Италии, Максим, вероятно, видел отражение ее и в России,
где астрологические сочинения Запада уже столь были распространены,
между прочим, под влиянием «жидовствующих», что стали заноситься
в перечень отреченных книг (например, альманахи). Известно, что Нико­
лай Немчин предсказывал Мисюрю, на основании немецкого альманаха,
будто в 1524 г. случится всем странам и царствам, и обычаям, и живот­
ным «пременение» и всемирный потоп от известного положения планет.
Максим Грек написал по этому поводу обширнейшее слово на «альманака»,
в котором сознается, что сам едва не «погиб» в Италии, увлеченный астро­
логией. Когда Николай умер, Максим Грек написал на него эпиграмму,
начинающуюся словами: «Кончину мира поспешил ты, Николай, предвоз­
вестить, повинуясь звездам; внезапное же прекращение своей жизни не
возмог ты ни предсказать, ни предузнать...»
К периоду до 1525 г. относится также и Послание Максима, в ко­
тором он предостерегает князя Георгия Ивановича Токмакова от увлечения/
книгой Люцидариус. В 1532 г. Максим начал составлять сборник своих
сочинений. Освобожденный уже в царствование Грозного, Максим Грек
написал свои последние литературные труды в иной общественно-полити­
ческой обстановке.


ГЛАВА III

Московское летописание и исторические повести
конца XV—первой половины XVI в.
1
ервый Московский летописный свод, как принято называть свод
1456 г., был продолжен в XV в., по крайней мере, два раза:
в 1472 г., когда он был доведен до этого года включительно
(в списках Никаноровском и сходных), и в 1480-х годах, когда он
был доведен до 1480 г. (в списке Эрмитажном и в составе обширной так
называемой Ростовской летописи). Каждый из этих этапов развития лето­
писи совпадал с соответствующими этапами государственного развития.
Оба указанные свода приурочены своими заключительными статьями
к таким решающим событиям в истории Московского государства, как
первый и второй походы Ивана III против Новгорода.
Новгородский вечевой строй, выродившийся к концу XV в. в чуж­
дую народным массам боярскую олигархию, не мог рано или поздно не
столкнуться с государственной системой Москвы, дальнейший рост которой
тоже, со своей стороны, не мирился с новгородской самостоятельностью.
Эту борьбу оба московских свода изображают именно как борьбу Москвы
за национальное государство, на этот раз против обособившейся от народа
его социальной верхушки. Вот как рисует москвич-летописец новгородское
ополчение, разбитое в 1471 г. на Шелони: «которой родився на лошади
не бывал, и на мысли которым того не бывало, что руки подняти противу
великого князя, — всех тех изменники они [т. е. новгородское боярство]
силою выгнаша». Ожесточение, знакомое только гражданским войнам, не
раз тоже отмечается в обеих повестях: «изыманым» в битве при Руссе
«самим меже себе повелеша носы и губы и уши реэати, а доспехи их
снимающе, в воду метаху, не бяху бо им треба, но своими доспехи вси
довольни бяху», не без московской гордости добавляет автор. Повествова­
тельный его стиль, впрочем, тот же, что и в своде 1456 г., т. е. отмечен
характером регистрирующего события протокола, при такой же, как и
там, близости к документам великокняжеской канцелярии. Только язык
этого протокола несколько обогатился теперь новыми формулами придвор­
ного и дипломатического церемониала: новгородским послам великий князь
велит «быти к себе на очи»; спрашивает их, будучи перед тем в первый

П


332

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

раз назван «государем»: «какова хотите государьства великих князей на
отчине нашей Великом Новгороде»; или, спрошенный, в свою очередь,
ими, отвечает: «ино мы, великие князи, хотим государьства своего, как
есьмы на Москве, тако хотим быти на отчине своей Великом Новгороде»,
и т. д. Традиционная терминология многовековых сношений Новгорода
с «низовскими» князьями, как видно, не отвергается, но лишь приспособ­
ляется к тому, чтобы выражать неслыханные прежде в Новгороде велико­
княжеские директивы: «вечному колоколу в отчине нашей в Новгороде не
быти..., а которые земли наши великих князей за вами, а то бы было
наше...»; «они начаша биги челом, чтобы государь дал крепость своей
отчине Великому Новгороду и крест бы целовал, и князь велики отрече
то: не быти моему целованию...», и т. д. Эта необычайная для новгород­
цев «низовская пошлина» была, однако, как в глазах самого Ивана III,
так и в глазах его летописца, прямым заветом первых строителей Москов­
ского государства: обе московские повести о походах в Новгород прочно
связаны с именем митрополита Петра, начинаясь молебнами ему — перед
первым походом и заканчиваясь перенесением его мощей после возвраще­
ния московской рати — из второго похода.
С присоединением Новгорода Московское государство XV в. могло
считать свой органический рост в основном завершенным. Это событие
отразил свод 1480 г., закончивший собой предшествующее летописание.
Позже, в XVI в., когда им воспользуются составители грандиозных исто­
рических компиляций, он понадобится лишь как основа для совершенно
новых узоров исторической мысли, уже всемирно-исторической, а не
только национальной. Но такая переработка Московской летописи, прежде
чем стать возможной, тоже требовала длительной подготовки: ее начало,
действительно, коренится еще в первой половине XV в., когда, на ряду
с национальной летописью, возник и первый русский Хронограф.

2
Появившись в разгар последней удельной смуты и лишь в преддве­
рии государственно-объединительного торжества Москвы, Хронограф
1442 г., этот первый опыт всемирно-исторической летописи с включением
русской, естественно, мог отразить на себе рост национально-государствен­
ного самосознания, как и русская летопись, только при дальнейших пере­
работках. В эту сторону и были направлены усилия того редактора, кото­
рый выработал прототип обеих дошедших до нас редакций.
Список Хронографа, выполненный в 1538 г. иноком Вассианом Дра­
кулой (ныне в Публичной библиотеке в Ленинграде), является в сущности
только копией того вида памятника, который был ему придан 26 годами
раньше: из хронологической выкладки в главе 161-й с несомненностью
вытекает, что переписанный Вассианом памятник возник в 1512 г. Вот
эта-то редакция 1512 г., представленная кроме списка Дракулы и еще
несколькими, будучи старшей из числа всех нам доступных, возникла, как
оказывается, в результате неоднократной переработки редакций предше­
ствующих. В этом убеждает ее сопоставление с другой из доступных нам
редакций, главным отличием которой является отсутствие деления на
главы (которых в редакции 1512 г. насчитывается 208). Редакция, не раз­
деленная на главы, представленная сейчас 7 списками (западнорусского
происхождения) XVI—XVII вв., отличается, кроме того, почти полным
отсутствием русских известий, что служило для тех исследователей, кото­


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ XV—XVI ВВ.

333

рые склонны были родину русского хронографа искать* в Болгарии или
Сербии, главным основанием к признанию этого вида памятника (без раз­
деления на главы) за первоначальный. Несостоятельность такой точки
зрения (Андрея Попова, акад. В. М. Истрина) обнаруживается, однако,
не только из сличения нашего Хронографа с его югославянскими источ­
никами (в трудах И. Ягича и М. Сперанского), но также из сличения
обеих его редакций (не разделенной на главы и 1512 г.) в отношении из­
вестий русских: если они в одной из этих двух редакций сейчас и отсут­
ствуют, то, во-первых, не вполне, а, во-вторых, только в результате наро­
читого удаления их отсюда редактором. Присутствие в редакции, не разде­
ленной на главы, случайно уцелевших от сокращения русских известий,
будучи впервые установлено академиком А. Шахматовым, позволило этому
исследователю бесповоротно решить вопрос о взаимоотношении обеих редак­
ций в том смысле, что обе они восходят к общему им несохранившемуся
прототипу, где русские известия занимали уже свое место (как сейчас
в редакции 1512 г.), отдельные же византийские и югославянские изве­
стия читались в согласии с редакцией, не разделенной на главы. Несохранившийся прототип надо, таким образом, восстанавливать на основании
как той, так и другой редакции.
Прототип сохранившихся редакций Хронографа XVI в., из которых
старшая, как мы видели, датируется 1512 г., также, несомненно, закан­
чивался известием о взятии Царьграда турками в 1453 г. Что бы ни
говорилось в этом прототипе о падении Царьграда, но уже самый факт
доведения всемирно-исторического повествования до этого именно события
свидетельствует о неизбежно вытекавшем из него для историка XV в.
переосмыслении историософской концепции. Еще красноречивей в этом
смысле рассказ о самом событии; он имеется в трех из дошедших редак­
ций Хронографа (в редакции 1512 г., в редакции, не разделенной на главы,
и в редакции 1533 г., использованной в Воскресенской и Львовской лето­
писях и Русском временнике), причем в совершенно отличных друг от
друга версиях: лирически-окрашенный «плач», переводная с греческого
краткая повесть и пространная повесть Нестора Искандера.
В редакции Хронографа 1512 г. под 1453 г. после заглавия «О взя­
тии Царяграда от безбожного Турьскаго царя Магмета Амуратова сына,
еже бысть в лето 6961», читается повесть, которая, по словам ее автора,
«и нечювьственое камение и самыа стихиа творит плаката и глаголати
и рыдати, горе и увы, еже о разорении и запустении царствующаго града
от безбожных турок». О самом взятии Царьграда в этом плаче рассказано
очень мало, и то — в виде лирических сетований, а не фактических сооб­
щений. Картина разоряемого города заставляет автора изливаться в скорб­
ных причитаниях: «О како стерпе земля таковая! Како солнце сиати не
преста! Како луна не приложися в кровь», и т. д.; для убеждения чита­
теля обильно цитируются предостережения библейских пророков, пред­
сказывавших гибель преступившим «заповеди божии» народам. Мало со­
держательный, этот плач интересен своей историософией: он проникнут
идеей о преемственном переходе культурно-исторической гегемонии от
одряхлевшей Византии к «младеющей и возвышающейся» Москве. Оформ­
ление этой идеи было подсказано в данном случае болгарским переводом
хроники Константина Манассии, где аналогичная мысль, в применении
к Болгарии, была добавлена болгарским переводчиком к греческому тексту:
«Сиа убо вся благочестиваа царствиа Греческое и Серпьское, Басаньское
и Арбаназское и инии мнози грех ради наших божиим попущением безбожнии Турци поплениша и в запустение положиша и покориша под свою


334

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

власть. Наша же Росиская земля божиею милостию и молитвами пречи­
стый богородица и всех святых чюдотворець растет и младееть и возвы­
шается, ей же, Христе милостивый, дажь расти и младети и разширятися
и до скончаниа века». Эта же идея намечалась и в пространной повести
о взятии Царьграда, вставленной в редакцию Хронографа 1533 г. и заме­
нившей краткую, переведенную с греческого повесть об этом событии,
читающуюся в редакции, не разделенной на главы, и лишенную этой гос­
подствующей в московской исторической литературе XVI в. идеи.
Плач в редакции 1512 г. так сближается своей идеей с посланиями
старца Спасо-Елеазарова монастыря в Пскове Филофея, что не исключена
даже принадлежность Филофею всей вообще работы над Хронографом
в 1512 г. Но и независимо от гипотезы (А. Шахматова) о Филофее,
плач, кому бы он ни принадлежал, во всяком случае ознаменовал собой
решительный переход средневековой историографии наших хронографов от
вселенски-теократических идеалов к идеалам государственно-национальным.
Фактической опорой для этого служили, конечно, те московские изводы
общерусской летописи конца XV в., которые и отмечали, как мы видели,
шаг за шагом рост национального государства. Полное слияние в XVI в.
двух этих течений нашей средневековой анналистики — летописи и хро­
нографа — было, таким образом, заранее предрешено.

3
Основное направление московского исторического повествования из­
меняется во второй половине XV в. Усиливается прославление госу­
дарства, центральной власти, а в содержание появляющихся композиций
широкой струей вливаются политические и публицистические идеи.
Можно указать авторов отдельных повестей этого переходного пе­
риода. В Софийской II летописи под 1460 г. помещено «Сказание о трусе,
бывшем в земли нашей». Начинается оно витиеватым вступлением: в день
памяти пророка Елисея бог показал нам дивное, страшное чудо. Как
в день рождения Елисея громко провещилось золотое изображение телицы,
так «днесь очима нашима страшного сего труса бывшая видехом, и ушеса
наша исполнишася трепета сердець наших, таковая от небес пришедша
грозная слышаша». Содержание повести необычно: ее темой служит опи­
сание страшной грозы со смерчем, пронесшейся над Москвою. С большим
искусством, весьма образно, метко переданы сменяющиеся моменты бури,
тут же своеобразно иллюстрируемые параллелями из библейских книг:
«Прежде взыде под небесы туча на облацех... и тако поиде от юга, сово­
купляйся облаки по аеру воздуха парящего, по пророческому словеси: сби­
рая яко в мех воды морския и полагая в скровищих бездны». Сильна
была гроза, но ужаснее вихрь, сносивший крыши, разбивавший верхи
церквей, целиком разметывавший дома; деревья завалили поля, «яко же
в писании о сем глаголет: стрясе землю и смяте ю». Трепет охватил жите­
лей, многие видели пламень в туче, молились, просили друг у друга
прощенья. Однако никто не пострадал из людей и скота: милость божия
пощадила, молитвами московских чудотворцев, благоверных князей Васи­
лия и Ивана, сына его, «заступничеством митрополита нашего Ионы».
Подобное случилось в Ниневии, по пророческому: «не до конца прогне­
вается, ни в веки враждует господь...»
Рассказ перебивается рассуждениями на обычную тему: бог насылает
знамения, дабы отлучить от грехов. В сказании налицо все особенности
старой повествовательной формы: сентиментальный риторизм, умелое


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТИ XV—XVI ВВ.

335

пользование цитатами из библейского запаса, рассуждения, назидания. По
счастливой случайности в произведении сохранилось имя автора: «Творе­
ние Родиона Кожюха диака митрополича». Следовательно, митрополичьи
дьяки, повидимому, принимали особенное участие в литературной работе
этого времени.
В риторически приподнятом стиле выполнена и публицистически
окрашенная повесть о походе Ивана III в 1471 г. на Новгород, включен­
ная затем в состав Новгородской летописи. Риторика ее начинается уже
с заглавия: «Словеса избранна от святых писаний о правде и о сми­
ренномудрии, еже сотвори благочестия делатель благоверный великий
князь Иван Васильевич всея Руси, ему же и похвала о благочестии веры,
даже и о гордости величавых мужей новгородскых, их же смири господь
бог и покори ему под руку его, он же благочестивый смиловася о них,
господа ради, и утиши землю их». Темой служит победа москвичей над
новгородцами на реке Шелони. В произведении отсутствуют следы воин­
ской повести. Оно все изложено в риторическом, приподнятом тоне, с ог­
ромным множеством цитат из библейских книг; недаром в заглавии ска­
зано: • «словеса избранна от святых писаний». Рука митрополичьего дьяка
ощущается в этой риторике. Воинские формулы отсутствуют совершенно,
заменяясь иными иллюстративными приемами. Повествование строится на
антитезе: Иван III, «глава Русской земли», изображен как правдивый
содержатель земли, пресветлый светильник благочестию, крепкий побор­
ник православия, благородный, благоверный, «его же избра и возлюби
господь бог и пречистая богородица, и поручи ему держати и управляти
отчину свою, Русьских земль великое княженье». Против выступают ноёгородские мужи, ослушавшиеся «своего государя», «возгордевшиеся лукав­
ством мысли». Они забыли великую старину, когда их предки ни разу
не отступали «от своих господ», имена «великих государей князей дер­
жали на себе честно и грозно». «Нынеча» забыли они «того дела го­
сподарского, по земле ничего не исправили»: пошлин не отдают, велико­
княжеские земли «опять за собе поймали», людей к целованию приводили
на новгородское имя, наместников «лаяли и бесчествовали», людей били
да мучили. Главное дело — думали отступить к «Латинскому королю»,
«хотячи лиха всему православию». От такого поведения великому госу­
дарю стало «вельми грубо». Иван III отправил с новгородским послом
Насильем памятку: «Исправитеся ко мне, моя отчина, сознайтеся... имя
мое держите, а ко мне бейте челом по докончанью...» Новгородцы не слу­
шались: «неистовящаяся люди, зыблющиеся яко волны» продолжали свое.
Иван III проявляет все качества кроткого долготерпения, просит митро­
полита Филиппа послать другую грамоту. «Неистовые, каменносердечные»
новгородцы «пребываша по реченному, якоже аспида глуха». Следующая
попытка образумить новгородцев тоже не увенчалась успехом; тогда вели­
кий князь двинул войска в Новгород и на Двину.
• При всей широковещательной риторике повествование не теряет
деловитости, становясь иногда летописным фактическим сообщением. Та­
ково, например, изложение переговоров Марфы Борецкой с литовским
князем Михаилом, роли споспешника ее — Пимена, ключника старого
владыки. Впрочем, это не мешает автору сравнить «злохитриву жену»
«Марфу Исакову Борецкого» с древней Иезавелью, «бесовной Иродиадой»,
царицей Евдокией, заточившей Иоанна Златоуста, «окаянной» Далилой.
Перед походом великий князь молится; своеобразно содержание молитвы,
характерное для данного времени: «Веси, господи владыко..., яко не
своим хотением, ниже своею волею на се дерзаю, еже бы прольятися мно-


336

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

эей крови хрестьянстей на земли, но стою о божественней ти, богоуставнем законе святых апостол и святых отець, даже и о истинном правосла­
вии Руския земли, а о их, своее отчины, отступленья к латыньству, что
же они, людие наши, истинныя веры благочестия отступають, а к латином
ся отдавають». Тенденция понятна: великий князь теперь единственный
хранитель истинной христианской веры.
Поход начался. «Лукавые» новгородцы понадеялись на свои непро­
ходимые болота, но «на их пагубу» с мая по сентябрь не выпало ни
капли дождя: земля, болота «от солнечного зноя пресхоша». Новгородцы
выстроились на Шелони в числе тридцати тысяч; москвичей оказалось
значительно меньше, но воеводы сказали: «Братие, нам мера послужити
своему государю великому князю..., а рати их, братие, хотя бы триста
тысяч было, а нам одинаково свой живот положити за своего государя
за великого князя, а с ними битися за государеву правду». Описаний
боев нет, автора интересует результат. «Вся мудрость их поглощена
бысть», новгородцы не выдержали столкновения, «зело возмятошася от
напрязанья луков стрел их [т. е. москвичей] и от рук оружья их», —
«вдаша своя плеща лукавого ополчения и побегоша вспять»; посрамленные,
сбрасывая доспехи, они разбредались как скот по лесу. Москвичи гнали
их верст двадцать.
Обстоятельно, с многочисленными параллелями из «писаний», рас­
сказано о расправе Ивана Ш с покоренными новгородцами, о молении
владыки Феофила и великокняжеских братьев преложить гнев на милость
к врагам, о «милостивном и благоразумном» сложении великим князем
гнева на свою вотчину: «меч свой унял и грозу свою в земли удержал».
Одновременно пришло известие о поражении новгородцев на Двине. Раз­
бежавшиеся новгородцы стали возвращаться домой; многие на судах по­
ехали по Ильменю, которого «реку не яко озером, но морем Русьским» —
столь оно глубоко и пространно. На середине озера поднялась буря с вих­
рем, разодравшим паруса; началась гроза, дождь с градом; волны вста­
вали, словно горы высокие, разбивали суда, слышен был «крик и вопль
неутешим, мног народ, зело друг за друга емлющеся», погибали. Повесть
кончается нравоучением по поводу лукавства, неправды, отступления в ла­
тинство.
В ней много общего с приемами творчества митрополичьего дьяка
Родиона Кожуха. Даже налицо склонность к описаниям природы: высы­
хание болот по случаю знойного лета, страшная буря на озере. Главное —
полная перемена тона. Она вся проникнута защитой московской политики,
возвеличением центральной власти, горделивым сознанием величия Москвы
перед остальными областями. Направление определенно публицистическое.
В таком виде XV век передал историческое повествование XVI веку,
строившему свою литературу на политических и публицистических темах.


ГЛАВА IV

Московские повести конца XV—начала XVI в.
втор повести-плача о падении Царьграда в Хронографе 1512 г.
оканчивал свое повествование словами: «Сия убо вся благоче­
стивая царствия: греческое и сербское, басанское и арбаназское
грех ради наших божиим попущением безбожнии турци поплениша, в запустение положиша и покориша под свою власть. Наша же
российская земля растет и младеет и возвышается. Ей же, Христе мило­
стивый, дажь расти и младети и разширятися и до скончания века».
Эти слова являются одним из наиболее ранних выражений взгляда
на особое призвание Москвы, получившего широкое развитие в теории
«третьего Рима». Представления о «Москве — третьем Риме» на протяже­
нии XVI в. все шире и глубже проникают в общественное сознание и на­
ходят свое отражение не только в реальной политике Московского госу­
дарства и в произведениях большого общественно-политического значения.
Они сказываются и в различного рода легендах и повестях, в которых
русские люди неизменно рисуются героями, то самоотверженно добываю­
щими для Русского государства легендарные эмблемы мировой власти, то
выступающими на защиту притесняемых турками и католическим Западом.
стран. Среди этих произведений наиболее значительны Сказание о Вави­
лонском царстве и Повесть о купце Дмитрии Басарге, написанная русским
книжником на основе устного греческого сказания.

А

1. Повести о Вавилоне
С конца XV в. в русской литературе широкую популярность приоб­
ретает цикл сказаний о Вавилонском царстве. В этот цикл входят
«Притча» или «Повесть о Вавилоне граде» и «Послание от Льва, царя
греческого».
Притча слагается из двух сказаний: в первом рассказывается
о воцарении в Вавилоне Навходносора и о сооружении каменного змея
у ворот Вавилона; во втором — о сыне Навходносора, Василии, и о гибели
Вавилона. Царь вавилонский Аксеркс для предохранения города от моро­
вого поветрия приказал всех, у кого на лбу появится красное пятно —
признак «морового пострела», отправить в лес: «пусть тамо живут, а хотя
и помрут». Родные приносили изгнанникам пищу, оставляя ее на пнях.
22

История русской литературы, т. II


338

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Изгнанники увидели однажды на сосне сову; под сосной лежал младенец,
а около бродила дикая коза. Сове дали имя Носор, козе — Аха, а мла­
денцу сперва имя Навход, а потом «из обоева во трою» — Навходносор.
Когда царь Аксеркс умер, изгнанники с младенцем вернулись в Вавилон.
Стали думать о выборе нового царя и решили, поместив на городских
воротах «рог со измирном», пропустить под ним всех жителей Вавилона —
«и над кем рог воскипит, тот и царь буди в Вавилоне». Рог вскипел над
Навходносором: «И введоша его в царской дом, и возложиша на него
царское одеяние, и венец царский возложиша на главу ему, и скипетр
царский в руку ему вдаша, и посадиша его на царском престоле, и поклонишася вси князи, и боляре, и велможи, и вси вавилонстии витязи, и
рекоша: радуйся, великий, сильный и храбрый, велеумный Навходносор,
царю вавилонский, царствуя в скипетродержательном Вавилонском госу­
дарстве!». Навходносор «бысть млад зело, но велеумною мудростью и
храбростью стар». Он приказал строить новый город Вавилон «о седми
стенах, на семи верстах», но с одними воротами, а вокруг города —
каменного змия: «во главу бы змиеву въезд во град». Когда город был
построен, царь объявил новое распоряжение: «на платье, на оружие, и на
конех, и на седлах, и на уздах, и на хоромах на всяком бревне, и на
дверях, и на окошках, и на сосудах» изобразить «знамя» змия, а себе
сделал меч-самосек.
Однажды собрались против Вавилона многие цари с великими си­
лами. Навходносор двинул против врагов многочисленное войско и выехал
на бой сам, «убрався во златокованные царские воинские брони и опояса
по бедре своей меч свой самосек». Выпорхнул из ножен меч-самосек,
«тотчас всех царей посече с великими силами, токмо один царь Траклинский со стом конник утече».' Перед смертью Навходносор велел замуро­
вать этот меч в городскую стену и не вынимать «до скончания веку».
При сыне Навходносора, Василии, снова напали на Вавилон «многие
цари с великими силами». Василий выслал против них своих воевод
с большим войском; «они же грознии воеводы вавилонстии начата битися, но не в силу им бяше, вспять ко граду понуждаеми». Царю посо­
ветовали достать отцовский меч-самосек. Василий не решается нарушить
запрет отца: «Заклят меч у отца моего до скончания века, не повелел
его вынимати». Вельможи стали настаивать: «Выми, государь, на нынеш­
нее время, а как минется воинское время, и ты, царю, опять сохрани
его». Царь достал меч-самосек и выехал с ним к войску. Меч выпорхнул
из ножен и отсек голову Василию и его воинам. Затем ожили и вавилон­
ские изображения змиев и переели всех жителей. Ожил и каменный
змий, сооруженный Навходносором у ворот города. «От тех же мест и до
ныне царствующих град Вавилон новый пуст стал».
Непосредственным продолжением этой повести является сказание,
в рукописях обычно называемое «Послание от Льва царя греческого, во
святом крещении Василия, иже посла в Вавилон град посланники свои
испытати и взяти тамо знамение у святых трех отроков Анания, Азария
и Мисаила». Собрав войско, греческий царь Лев (в рукописных текстах
имя царя неустойчиво: Алевуй, Олевуй, Волуй, Левуй, Ливуй, Ливон,
У лев) направляется к Вавилону. Не доходя пятнадцати «поприщ» до
этого города, он останавливается, выбирает трех благочестивых мужей, —
грека, «обежанина» и русского, — и посылает их в Вавилон «взять зна­
мение» у святых трех отроков Алании, Азарии и Мисаила. С большим
трудом добрались посланные до Вавилона. Вокруг города на шестнадцать
верст «израсте былие великое, аки есть волчец, трава безугодная». Было


МОСКОВСКИЕ ПОВЕСТИ ХУ-ХУ1 вв.

339

тут, кроме того, много «гадов всяких, змии и жабы великия; ови свисташа, а иныя шипяша, и от иных студено изхождаша, аки в зиме
студено бысть». Пробравшись мимо всех гадов, посланные увидели стены
города, вокруг которого лежал великий змий. К городской стене была
приставлена лестница с надписью на языках греческом, обежском и сла­
вянском. Надпись указывала, как добраться до церкви, где находятся
гробницы трех святых отроков. Посланные нашли в церкви на гробнице
святых кубок «чюден зело», полный мира и Ливана. Они выпили из него
и уснули. Проснувшись, они хотели было взять кубок, но в это время
из гробницы послышался голос: «Не дерзайте сего кубка взяти, но по­
йдете в царския сокровища, сия рече в царев двор, а тамо возмите зна­
мение». Во дворце пришельцы увидели в одной палате «одр царской,
сотворен от драгих узорочей и украшен, на нем же два венца царьских:
первой Навходносора, царя Вавилонского и всея вселенныя, второй его
царицы». Тут же они увидели и грамоту, написанную на греческом
языке. В грамоте значилось, что венцы сделаны были Навходносором,
«ныне же будут на греческом царе Льве, во святом крещении Василии, и
на его царице Александре». Послы взяли венцы и грамоту. В другой
палате они нашли дорогие занавеси, но лишь только дотронулись до них,
ткани рассыпались, «понеже лежат много лет». В той же палате послы
увидели «крабицу сердоликову, в ней же бысть царская багряница», два
ларца, полные «злата и сребра, и бисера драгаго, и многоценнаго камения», золотой кубок. Все это послы взяли, чтобы отнести царю Льву,
и на следующий день пустились в обратный путь. Грек и русский благо­
получно перебрались по лестнице через великого змея, «обежанин» же
оступился, упал на змия и разбудил его. Схватив упавшего товарища,
послы бросились бежать к своим коням. Змий засвистал, и послы от
свистания этого попадали с коней на землю. Очнувшись, они поскакали
к месту, где находился царь Лев с войском, которое также от змеиного свиста
попадало замертво. Послы, отыскав царя, рассказали ему, что им приш­
лось видеть и испытать, и передали драгоценности, взятые в Вавилоне.
Все эти сказания сложились в Византии до XIII в. для обоснования
идеи преемственности Византией царской власти повелителей Вавилона,
в представлении древних — одного из величайших царств всемирно-исто­
рического значения. С какой-то версией сказания об императоре Льве,
вероятно, Льве VI Философе, и добытых им из Вавилона драгоценностях
был знаком уже новгородский епископ начала XIII в., Антоний (Добрыня Андрейкович), который путешествовал в Царьград и видел там
«камень драгий», по преданию привезенный императору Льву из Вавилона.
Основные мотивы сказаний, несомненно, фольклорно-сказочного про­
исхождения: змий, охраняющий город, рог, вскипающий над головой из­
бранника, чудесный меч-самосек, путешествие за драгоценностями в насе­
ленный чудовищами город — все эти мотивы хорошо известны сказкам
всего мира; о змеях и других гадах в Вавилоне упоминается уже в Биб­
лии — в Апокалипсисе, книге пророка Даниила. Греческий оригинал ска­
заний о Вавилоне, известных и в литературе Запада, до нас не дошел;
неизвестен и прототип той сказки, по предположению акад. А. Н. Весе­
ловского — ирано-семитического происхождения, который лег в основу
этих сказаний. Не исключена возможность, что сказания о Вавилонском
царстве в древнерусских списках восходят к устной легенде, завезенной
паломниками. Во всяком случае, в тексте этих сказаний, дошедших до
нас, правда, в поздних списках, следов перевода с греческого языка пока
не обнаружено.
22*


340

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Сказания о Вавилонском царстве уже в начале XVI в., повидимому,
стали приспособляться к русской политической действительности. В неко­
торых списках сказания о путешествии греческих послов в Вавилон чи­
тается дополнительная заметка, связывающая сказания о Вавилонском
царстве со Сказанием о князех владимирских и сходными с ним по со­
держанию памятниками. В заметке сообщается, что император Лев впо­
следствии передал полученные им из Вавилона драгоценности, в том
числе шапку Мономаха, порфиру и скипетр царский, киевскому князю
Владимиру Всеволодовичу: «и от того часа прослы великий князь Влади­
мир Киевский Мономах, и до сего дни по всей России венчашася цари
московские в нынешнем веце виссом и порфирою царскою и шапкою
мономаховою».
Народные сказки о Борме Ярыжке или Федоре Борме, не­
сомненно, находящиеся в прямой зависимости от сказаний о Вавилонском
царстве, свидетельствуют о том, что этот процесс приспособления визан­
тийской легенды к условиям русской действительности имел место и
в нашем фольклоре. В сказках перенос сокровищ из Вавилона приурочен
к Москве и Ивану Грозному.

2

Повесть о Басарге

Повесть о купце Дмитрии Басарге сохранилась в списках не старше
XVII в., но ее содержание и идейный смысл, особенности сюжета и стиль
свидетельствуют о возникновении ее в более раннюю эпоху.
Некий купец, «зело богат, именем Дмитрей», плыл на кораблях «ис
Царьграда»; с ним было много рабов и единственный сын его, «млад
возрастом». Однажды в бурю корабль пристал «во пристанища кораблиное» большого города. Выйдя на берег, Дмитрий встречается с гражда­
нами города Антиохии, которые задают ему вопрос: «Откуды, господине,
коея веры еси? И рече купец Дмитрией: Аз еси християнин, греческия веры от преслоутаго града купець един!». Со слов граждан он
узнает, что они также греческой веры, но сейчас ими после смерти царя
Аркадия правит царь законопреступник латинской веры, который «томит»
их, «хотя привлещи во свою латыньску веру». Приходящие в город со
всех стран купцы обязаны или отгадать его три мудрые загадки или
принять его веру, в противном случае он сажает их в темницы. В заточе­
ние он сослал и патриарха этой страны, Анфилофия. Напуганный Дмит­
рий возвратился на свой корабль, чтобы отплыть, «а уж на корабле его
стоят сторожи царевы..., чтобы не ушел купец прочь». Взяв «дары великия»,
Дмитрий пришел к царю,— «имя же царю — Несмеян Гордый» — и ска­
зал ему: «Государь царь, Несмеян Гордый! Купчишка есми, пришел из
греческия земли от преслаутаго Царяграда, чтобы господин дары принел, а мне, купчишку, во своем царьстве велел торговать всякими то­
вары!» Царь пригласил к себе Дмитрия обедать; за обедом, узнав, что
купец греческой веры, поставил перед ним свое требование: или отгадать
три загадки или принять латинскую веру. .«Аще ли, — сказал царь,—
не хощешь со мною быть в моей вере, и то тебе велю главу твою отсечи
мечем своим, а товар твой взять в козну!» Купец попросил сроку «на
три дни», а затем отправился на свой корабль; «а сын его играет на
корабли на древце: единою рукою древца держит, а другою рукою по
древцу бияше и седя, яко на кони, и скакаше по кораблю, яко ж детем
подобает тако игры творити». Узнав о горе Дмитрия, семилетний сын


МОСКОВСКИЕ ПОВЕСТИ XV—XVI вв.

341

обещает. помочь ему: «Ведомо ж ти буди, отче, сказал он: конь на рати
познавается, а милый друг у беды», и советует отцу взять с собою его
и раба и в назначенное время итти к царю. Когда в четвертый день все
они стали перед царем, сын купцов объявляет, что он будет отгадывать
загадки вместо отца, и просит у царя напиться. «Царь же, нальяв чашу
злату меду, и дасть детищу, детище ж дасть отцу своему; отец же, испив,
хотя чашу отдати царю. И рече детище отцу своему: Не отдавай, отче,
чаши, но скрый ю в недра своя, занеж царево даяние не отходит вспять.
Отец же скры чашу в недра своя». Так же поступают и мальчик и раб.
Царь предлагает решить его первую загадку: «много ли тово или мало
от востоку и до западу?» На это «детище» отвечает: «Тово, царю, ни мало,
ни много — день с нощию: сонце пройдет круг небесный от востоку и до
западу единым днем, а нощию единою сонце пройдет от севера до юга;
то тебе, царю, моя отгадка». Подивился царь мудрому ответу «детища»,
оказал почести отцу его, ему и рабу и отпустил их до следующего дня.
Заутра царь предлагает решить его вторую загадку: «что днем десятая
часть в миру убывает, а нощию десятая часть в мир прибывает?». На
это «детище» отвечает: «Государь царь! младых отрок загадка твоя: то,
царю, днем десятая часть солнцем воды усыхает из моря, из рек, из
озер, а нощию десятая часть в мир прибывает; ино та часть воды испол­
няется, занеже солнцу зашедшу и не сияющу». Подивился царь такому
разумному ответу и сказал «детищу»: «Отгадай ми сего дни и третьюю
загадку, чтобы ся аз, поганой, не смеялся вам, християном». Но сын
купцов отказывается, так как при царе мало людей, некому слушать от­
гадок. Он просит дать ему сроку пять дней, а в это время оповестить
«по всем торгом, дабы шли на царев двор: ипати, и тироны, и князи, и
бояре, и всякие люди — мужи, и жены, и девицы. А вам, гражаном,
добро будет!» На шестой день сошелся весь город на царев двор; «царь
же, седя на престоле своем среди двора своего, держа в руке свой жезл,
а в другой мечь, хотя главу отсещи купцу, и сыну его, и рабу»; приходят
Дмитрий с сыном и рабом, «и сташа у престола царскаго, и поклонистася
царю все три равно до земли». Царь спешит задать свою третью за­
гадку. Но «детище» заявляет: «Ты, царю, велик еси, седиши на престоле
своем высоце, а аз есми отрок млад, стою у престола твоего, и аз тебе
скажю, и ты молвиш: пне дослышал“», и обещает отгадать загадку, если
царь обменяется с ним местом, даст ему свое царское одеяние, венец,
скипетр и меч. Царь соглашается, «и бысть голка [шум] велика на дворе
том». Когда же установилась тишина, отрок громким голосом воскликнул:
«Ипаты, и тироны, и князи, и бояре, и вси гражане, мужие, и жены, и
девицы! в которого бога хощете веровати?» И все ответили: «Хотим веровати во святую тройцу... помози нам! Детище жь, извлек меч свой, и
отсече главу царю, и рече ему: Се ти моя третьяя отгадка, не смейся,
поганой, нам, християном». Затем его провозглашают царем, он велит
разыскать патриарха, чтобы он возвратился в Антиохию и занял свой
престол. Патриарх возвращается в город и благословляет отрока на
царство. На этом заканчивается рассказ повести, общий для всех ее редак­
ций. Он в сказочной форме передает какой-то эпизод борьбы греческого
православия с латинским западом. Местом борьбы изображается Антио­
хия, надежды на защиту возлагаются на Царьград. Никаких черт рус­
ской жизни и быта в этом рассказе, представляющем начальную редак­
цию повести, нет.
Бурное историческое прошлое Антиохии представляет немало слу­
чаев утеснения ее греческого населения и Персией, и Египтом, и Турцией,


342

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

и Римом; при этом Царьград, действительно, являлся то убежищем для
антиохийских эмигрантов, то местом организации помощи Антиохии,
пока сам не оказался под властью турок. Таким образом, географическая
и историческая обстановка в самом общем их виде не противоречит той
картине борьбы между Антиохией и Римом, какая дана в повести о Басарге. Но вряд ли следует ограничивать действие повести о Басарге
какими-либо хронологическими* или географическими рамками. Имена
исторических лиц, упоминаемых в ней, — «царя» Аркадия (в действи­
тельности— императора Восточной империи с 395 г. по 408 г.) и «антио­
хийского патриарха» Амфилохия (в действительности — епископа иконийского, умершего между 394 г. и 403 г.), — ничего не разъясняют. Они
попали в повесть, очевидно, уже на русской почве из Хронографа для
придания ей большего правдоподобия. Но ядро повести, самый факт
спора между римским царем и греками является, вероятно, художествен­
ным обобщением той многовековой борьбы, которая в средние века, и
особенно в эпоху крестовых походов, была типичной для малоазийских
городов со смешанным населением. Только в этом смысле и можно до­
пускать какую-то долю «историчности» повести о Басарге.
Все остальное в фабуле повести о Басарге представляет собою сое­
динение бродячих сказочных мотивов мирового фольклора. Самые значи­
тельные из них: буря на море, прибивающая корабли купцов к незнако­
мому городу; жестокий царь, утесняющий население города и приезжих
купцов; состязание в мудрости между царем и одним из приезжих,
в форме загадывания и отгадывания загадок. Сказание о купеческих
кораблях, пригнанных бурей в страну, царь которой под разными пред­
логами грабит корабли, а купцов сажает в тюрьму, известно эпосу многих
народов, ведших морскую торговлю. Находим мы его и в русской народ­
ной поэзии. Так, сюжет одной из песен терских казаков (родственной
былине о Глебе Володьевиче) имеет ряд сходных черт с повестью о Ба­
сарге. Песня начинается описанием плавания купеческих кораблей
по . морю:
Как ни по морю была морюшку, морю синему,
На синиму морюшку была на Хвалынскаму,
Тут бижали ани возбижали ровна тридцать кораблей.
Как адин из них Чирвен караб напиред резва бижит,
Напиред резва бижит, как сокол ясен литит...

Но вот, как об этом рассказывается и в повести о Басарге: наступает
буря —
И са синива моря погодушка ана чуть патягивала,
Ана машенки ломала да тонки парусы рвала,
Да занасила ефтат Чирвен караб ва иную землю.

Марина Кайдарова, которая в этой земле «царюит-каралюит», берет
с корабля большие пошлины:
И да караб к яру да он подвигался, ана другую с ниво брала,
И да караб по морю бижит, она пошлину с ниво брала,
И да караб на аир да он выгружался, ана третию брала...

Еще большее сходство с повестью о Басарге обнаруживает былина
о князе Глебе Володьевиче, записанная в Архангельском крае А. Мар­
ковым. Она начинается с рассказа о том, как новгородский князь Глеб
Володьевич приказывает нагрузить три корабля дорогими товарами и от­
правляет их за море. Поднявшаяся на море буря заносит корабли


МОСКОВСКИЕ ПОВЕСТИ XV—XVI вв.

343

«во землю — татарскую, арапскую к еретице разбой­
нице Маринке Кайдаловке». Маринка Кайдаловка «забрала к ор а б л и», взяла с них пошлину при спуске якоря и при кладке мостков,
а затем—
Ставила своих да крепких сторожов
■засадила всех у них младых матросичков

Заморить она ведь хочет все смертью голодною
Еще тех она наших младых все матросичков.

По вызову трех корабельщиков, отпущенных Маринкой на волю,
ко двору Маринки прискакал князь Глеб Володьевич. Он требует, чтобы
она отдала его корабли, товары, матросов и корабельщиков. Маринка со­
глашается выполнить требование князя, если он отгадает ее
«х и т р о м у д р ы е» загадки. Глеб разгадал загадки, и Марина воз­
вратила ему его корабли и матросов.
Сходство повести о Басарге с былиной о Глебе Володьевиче проще
всего можно было бы объяснить, предположив влияние повести на бы­
лину. Но некоторые черты былины свидетельствуют о более раннем про­
исхождении ее, чем повесть о Басарге.
Былина помнит топографию Киевской Руси: корабли Глеба Володье­
вича заходят в Корсунь (как в одном варианте былины называется
царство Маринки), а сам князь совершает сухопутный поход под стены
этого города. Былина сохранила и ряд историко-бытовых черт древней
Руси: в ней ясно выражено негодование на торговые пошлины; рассказы­
вается о княжеской морской торговле и т. д. Вернее всего и повесть о
Басарге и былина о Глебе Володьевиче разрабатывают сюжет одного и
того же странствующего сказания.
Центральный эпизод повести о Басарге — загадывание царем Несмеяном Гордым загадок и отгадывание их семилетним сыном купца —
по своей сюжетной основе восходит к широко известному в средневековой
литературе Запада циклу анекдотических повестей о мудром советнике.
В ряде повестей, входящих в этот цикл, рассказывается о том, как царь
испытывает мудрость своего министра через загадывание трудных загадок,
решение которых министру кто-либо подсказывает — ребенок, крестьянин.
В повести о Басарге то же, обычное для анекдота, количество загадок —
три; такая же беспомощность главного отгадчика и неожиданная помощь
ему от внешне невидного, но мудрого пособника. Но сходство между по­
вестью о Басарге и анекдотом о мудром советнике не ограничивается
только совпадениями в композиции; оно касается и формулировок зага­
док и ответов на них. Так, например, очень сходна с первой загадкой и
отгадкой повести о Басарге одна из загадок (и ее отгадка) рассказа,
вошедшего в «Романскую всемирную хронику» (XIII в.) об императоре
Нероне, философе Сенеке и трех римских рыцарях. Нерон задает ры­
царям вопрос: «Сколько дневных путей солнце проходит в один день?».
Рыцари, по совету Сенеки, отвечают: «Солнце проходит от утра До вечера
все расстояние от востока до запада, и это составляет для него только
один дневной путь, потому что оно проходит его в течение одного только
дня». Наиболее древний литературный вариант анекдота о мудром совет­
нике, обнаруживающий черты большого сходства с повестью о Басарге,
относится к IX в. Это рассказ арабского историка Ибн-Абдулхакана
(ум. 871) о фараоне. Этот вариант любопытен особенно тем, что он, как


344

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

и эпизод повести о Басарге с разгадыванием загадок, оканчивается низ­
ложением царя. ‘Сходство повести о Басарге с рассказом о фараоне вы­
зывает особый интерес потому, что этот рассказ принадлежал к области
народного творчества (Ибн-Абдулхакан, передавая его, ссылается на
свидетельство одного туземного шейха) и пользовался широким распро­
странением среди коптского населения Египта. Его наличие в Египте
делает вероятной и известность его в соседней Сирии, крупнейший город
которой, Антиохия, является местом действия повести о Басарге. Таким
образом, и историко-литературные данные не противоречат бытованию
сюжета повести о Басарге в малоазийских владениях Византии.
Мотив обмена местом простого человека с царем, играющий в по­
вести о Басарге роль эффектной развязки действия, широко распространен
в «степном» фольклоре: в монгольских, татарских, киргизских и других
восточных повестях и сказаниях.
Так, например, в одной татарской сказке рассказывается о чудном
отроке, в десять лет сделавшемся уже превосходным муллой. Одно собы­
тие во дворце царя этой страны вскоре всенародно обнаружило мудрость
мальчика. «У царя была заперта щука в ящике с водой; од­
нажды царь тронул ее тростью; она плеснула хвостом на царя. Царица
объяснила значение этого происшествия: «щука смеется над тобой», —
сказала царица. Сведущие люди, призванные царем, не могли
объяснить, почему щука насмеялась над ним. Тогда позвали муллумальчика. Мулла приехал и требует, чтобы царь уступил ему трон;
только тогда он скажет, что знает. Царь сошел, мулла сел на престол и
сказал: «Твои сорок жен имеют сорок служанок. Разденьте их!» Их раз­
дели, и они все оказались юношами. Мулла-мальчик велел казнить их.
Царь передал свою власть этому мулле, а сам захотел вести жизнь
нищего (пересказ Г. Потанина).
В этой сказке, как и в повести о Басарге, отгадчик — малолетний
отрок; он обещает дать ответ только при условии обмена местом
с царем, власть которого он и наследует. Мотив этот во­
сходит к древнему индо-иранскому эпосу.
Эти странствующие мотивы на территории Малой Азии сложились
в сказание о царе «латинской веры», притесняющем греков. Сказание
это — художественное обобщение многовековой борьбы между Византией
и Римом, особо острые формы принимавшей в таких городах со смешан­
ным населением, каким, например, была Антиохия. На Русь это сказа­
ние перешло после падения Константинополя (1453), когда московские
великие князья в своих собственных глазах становятся защитниками и
покровителями православного Востока. Они покровительствуют населению
ряда греческих центров. Но влиять на покоренные турками народы
в смысле высшей культурной силы или оказывать им какую-то действи­
тельную помощь в политическом отношении русские в XV—XVI вв. не
могли. Их покровительство на первых порах не шло дальше более или
менее щедрой материальной поддержки, — «милостыни», — или же пред­
ложения убежища греческим эмигрантам. На протяжении XV—XVI вв.
русские послы с княжеской, а затем и царской «милостыней» неодно­
кратно посещают Константинополь, Афон, Иерусалим, Антиохию. Право­
славные страны и народности Востока, в свою очередь, посылают
в Москву своих представителей — просителей «милостыни», начиная от
простых монахов до патриархов включительно. Просители подолгу живут
в Путивле, Москве и в различных монастырях. Это оживленное общение
не проходит бесследно и для развития русской литературы XV—XVII вв.


МОСКОВСКИЕ ПОВЕСТИ XV—XVI вв.

345

Вполне возможно, что этому общению обязан своим проникновением на
Русь и сюжет, легший в основу повести о Баса pre.
Русский книжник придал этому сюжету форму книжной повести во
вкусе времени. Мудрость семилетнего сына купца удачно подчеркнута ци­
татой из Пчелы («Конь на рати познавается, а верен друг — у беды»)
и эпизодом с чашами, заимствованным из Александрии с соответствую­
щим изречением («Царево даяние не отходит вспять»). Основное же со­
держание сказания и его географическая обстановка оставлены без изме­
нений: местом действия в повести осталась Антиохия, надежды греков на
помощь возлагаются на Царьград, о русских в этой первоначальной ре­
дакции повести совсем не говорится.
Но такая редакция не могла долго удержаться в эпоху, когда Царьград находился под властью турок, и Москва была наводнена греческими
просителями «милостыни». В ближайшие же годы, еще в XVI в., повесть
о Басарге была отредактирована умелой рукой. По новой редакции, по­
лучившей широкое распространение, греков от притеснений «еллинского»
или римского царя спасает Борзосмысл, сын русского купца Дмитрия
Басарги. Патриарх венчает его на царство с соблюдением древнего ри­
туала — вознесением над головой Борзосмысла рога с маслом, который
вскипает над ним, как над избранником божиим: «И вниде патриарх
в церковь, и сотвори молитву, яко же подобает патриархом, и постави на
нем рог масла древянного, и возкипе на нем рог, и благослови его патри­
арх на царство». Рог с маслом, известный русским читателям по Але­
ксандрии, хорошо перекликается в данном случае с рогом и кубком Ва­
вилонского сказания. По-новому, в унисон со сказаниями о Москве —
третьем Риме, зазвучала теперь передача регалий римского царя (жезла,
венца и царской одежды) русскому царственному отроку. Тщательно
обрабатывается и распространяется в новой редакции повести речь Борзо­
смысла о том, что власть ему передана от бога. Таким образом, на по­
весть со сказочно-анекдотической основой неожиданно падает отблеск
важнейших идей эпохи, волновавших русское общество в XVI в. Поэтиче­
ская фантазия щедро восполняет то, чего в действительности не могло
достигнуть Московское государство: установления преемственности власти
от Византии и Рима и какого-либо влияния на политические судьбы пра­
вославного Востока.
В соответствии с изменением идейного смысла и национальным при­
урочением содержания повести о Басарге, в нее в более поздних редак­
циях начинают проникать черты русского народного быта и понятий.
Среди ее действующих лиц появляются «бояре» и «земстии людие»; Бор­
зосмысл идет к царю, «нарядяся во светлую одежду златую узорчатую,
яко же искони рустии людие честнии носяху»; отец Борзосмысла был
у сына своего «в боярех в больших»; умирая, Борзосмысл «приказа
царство свое правити брату своему Кирьяку Димитриевичю, а старейшин­
ство приказа дяде своему Василию Кудрявому». Еще позже — в XVIII в.,
когда в русском обществе заглох интерес к важным раньше политическим
проблемам, в орбиту которых попала и повесть о Басарге, она сильно
сокращается. Но ее анекдотическое ядро•— загадывание и отгадывание
мудрых загадок — не только не сжимается, а наоборот расширяется
и обновляется. Ее занимательные элементы в сознании читателей выдви­
гаются на первый план, она входит в круг повествовательных произведе­
ний петровской и послепетровской эпох.


346

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

3. Повесть о царице Динаре
В XV в. в литературе Московского государства неоднократно под­
нимался вопрос о природе княжеской и царской власти и создавался
идеал мудрого правителя-воина. К разряду подобных произведений от­
носится и повесть о царице Динаре. Так именно она и понималась
в XV—XVI вв.; недаром автор Казанского летописца говорит, что
Иван Грозный в 1552 г., когда русские войска, упавшие духом, колеба­
лись итти ли на приступ Казани, для ободрения их произнес длинную
речь, ссылаясь на подвиги царицы Динары. «Слышасте, — говорил будто
бы Г розный, — иногда божию бывшую великую милость и пречистые
богородицы помощь, яко премудрая и мужеумная царица Иверская со­
твори и колику победу показа на небэжных персех», и дальше следует
сокращенная передача Повести о царице Динаре.
Содержание ее в общем не сложно. По смерти иверского царя
Александра в Иверии воцаряется его 15-летняя дочь Динара, которая
мудро правит государством, интересуется науками («яко же пчела соби­
рая от цветов мед, тако и сия Динара царица от памятных книг») и,
изучая историю своих предков, «от того навыче воинской храбрости».
Слух о том, что царь Александр умер, и власть перешла к его дочери,
доходит до персидского царя; «и умысли Персии прияти Иверию и попрати веру их». Персидский царь требует от Динары двойных даров,
сравнительно с тем, что давал ее отец; в случае же отказа от этого пред­
лагает ей оставить власть. Динара посылает ему дары, но на требование
отказа от власти отвечает: «Еже ми повелеваеши не держати власти, но
не от тебе бо приях, но от бога ми дано свыше, и ты како имаши часть
во жребии богоматери?» Царь не принимает даров и с оскорбительным
ответом отсылает послов Динары: «Аще хощете царствовати, — говорит
он, — но во одиных срачицах повелеваю вам остатися; аще же не тако,
иду на вас с величеством воиньства моего». Динара отвечает царю остро­
умно и обидно: «Аще и победиши мя, но без чести будеши, яко немощ­
ную чадь победил еси; аще ли аз восприиму победу... и женьскою воступлю ногою на царское тело и отъиму главу твою... иверьским женам
нанесу похвалу, а перским царем наведу срам». Раздраженный царь
идет на нее войною. Страх овладевает вельможами юной царицы: «Како
можем стояти против многого воинства и таковаго перскаго ополчения»,—
говорят они. Мужественная Динара ободряет их своею речью. Она убе­
ждает их не бояться многочисленного врага, так как не всегда побеждает
сильный; взывает к представлениям о чести и славе и к чувству патрио­
тизма, побуждая своих вельмож не сдаваться персидскому царю; наконец,
она заявляет, что сама пойдет во главе их отбросивши женскую слабость,
взявши в свои девичьи руки бранное копье, облекшись в воинские до­
спехи и севши на боевого коня. «Не хощю, — говорит она, — слышати
врагов своих пленующих жребий богоматери и данныя нам от нея дер­
жавы, и та бо царица подаст нам храбрость и помощь о своем достоя­
нии». После этой речи вельможи Динары, «охрабрившеся и собрашася
вси и рекоша; дерзай, госпоже, дерзай». Сама же Динара перед походом,
«пеша и необувеннымн ногами, по острому каменю и жестокому пути»
идет в Шарбенский монастырь. Здесь она горячо молится перед иконой
богоматери, вновь выражая надежду, что богоматерь не даст «своего до­
стояния в попрание врагом своим», и обещая в случае победы над пер­
сами всю военную добычу раздать на украшение церквей богоматери.
Выйдя из церкви, Динара садится на коня и снова обращается с речью


МОСКОВСКИЕ ПОВЕСТИ XV—XVI вв.

347

к своим воеводам: «друзи и братия! — говорит она, — аз главу свою на­
перед вас положит и хощю за достояние богоматери, и за свое благо­
честие, и за все православие нашей державы». Затем она спешит с вой­
ском навстречу персам, бросается на их полки и пронзает копьем одного
перса. Персы бегут, иверы их преследуют и берут в плен персидского
царя. Динара отсекает ему голову, вонзает ее на копье и двигается со
своими войсками на Тавриз. В Тавризе Динара берет «вся сокровища
предних царей, камение многоценное и блюдо лалное, на нем же Навходоносор царь ядяше, и бесеру драгаго, злата же многое множество». На
Тавриз Динара налагает дань, Шамахии велит давать для' своей кон­
ницы подковы, «а прочий грады раздаде велможам своим». Возвратив­
шись на родину, Динара, согласно обету, раздает всю военную добычу
по церквам и монастырям и мирно правит своим царством 38 лет. По
смерти ее погребают в Шарбенском монастыре. Заканчивается повесть
словами: «Даже и до днесь неразделно державство Иверъское пребывает,
а нарицается от рода Давыда царя еврейского от царьского колена».
• Содержание повести, имена ее героев и географические названия
говорят о том, что в ней нашел свое отражение один из эпизодов много­
вековой борьбы Грузии с Персией. Но связь изображаемых в повести
событий с именем грузинской царицы Динары, как исторический факт,
подверг сомнению уже первый исследователь повести, акад. М. Броссе.
Имя царицы Динары только дважды и притом мимоходом упоминают
грузинские летописи, к тому же оно связывается с совершенно иным со­
бытием. Динара русской повести не известна в истории и преданиях Гру­
зии в той роли, какую ей отводит эта повесть. Очевидно, здесь имя
Динары заменило собою какое-то иное имя. По мнению Броссе, Динара
нашей повести, одержавшая блистательную победу над персами, завоевав­
шая Тавриз и Шамаху, — грузинская царица Тамара, дочь Георгия III,
правившая Грузией с 1184 по 1212 г.
Время правления Тамары характеризуется большим национальным
подъемом в Грузии; удачными войнами с Персией, Турцией и Византией;
расширением границ Грузии, разнообразным строительством и расцветом
искусств и литературы. Это эпоха классиков грузинской литературы —
Тмогвели, Хонели, Чахруха, Шавтели и Шота Руставели, в лирических
произведениях и романах которых нашел свое отражение дух времени:
глубокое сознание национальной мощи, рыцарское уважение к женщине,
культ благородного «модарбазе» (придворного, рыцаря) и т. д. В центре
этой литературы стоит опоэтизированный образ царицы Тамары, которой
посвящают оды Шавтели и Чахруха и черты которой запечатлены в жен­
ских образах поэмы Шота Руставели. Царица Тамара стала идеалом
военной доблести и правительственной мудрости. У Шавтели Тамара —
«воспитательница и учительница народа», «благотворительница», «глав­
ный судья над судьями», «сосуд мудрости»; у Шота Руставели она —
«лев, ей прилично копье, щит и меч». Идеализированным вошел образ
Тамары и в грузинскую летопись—«Картлис-Цховреба». Здесь в описа­
нии жизни Тамары находим почти все основные части фабулы, положен­
ной в основу повести о царице Динаре. По рассказам летописи, Тамара
наследовала престол отца своего еще девицей. После побед ее войска
над персами у Ганжи и над турками у Карса знаменитый алеппский сул­
тан Нукардин послал против грузин огромную армию, известив Тамару
о нашествии и обещая милость ей в случае согласия быть его женою, и
каждому, кто примет ислам. Начинается война. Собирая свои войска,
Тамара обращается к ним с речью: «Братия мои, да не трепещут сердца


348

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ваши при сравнении множества врагов наших и малого числа вашего, ибо
бог — с нами. Вы слышали о 300 воинах Гедеона и бесчисленном множе­
стве мадианитян, избитых им... Возложите упование ваше только на
бога» и т. д. Затем она, «снявши обувь с ног своих, пошла босыми но­
гами в церковь матери божией, в Метекхни и, распростершись перед
иконой, непрестанно стала молиться...» Тамара лично участвует в походе
против войск Нукардина, окончившемся знаменитой Шанкорской битвой.
После ряда побед Тамара мирно правила Грузией, оказывая покрови­
тельство наукам, искусству, литературе, строя по всей стране церкви и
дворцы. Летописный рассказ о царице Тамаре и, особенно, о Шанкорской
битве сходится с повестью о царице Динаре не только в общих контурах,
но и в ряде мелких черт. Поэтому предположение М. Броссе о том, что
в основе повести о царице Динаре лежит летописная повесть о Тамаре,
выглядит очень убедительно.
Повесть о царице Динаре сходна и с некоторыми местными гру­
зинскими легендами. Динара повести неоднократно называет Грузию
«жребием богоматери». Это очень распространенный мотив, получивший
в Грузии официальное значение и признаваемый таковым и на Руси.
Грамота патриарха Иова митрополиту Иверии (1589) начинается следую­
щими словами: «Части и жребия пресвятыя и пренепорочныя владычица
нашея богородицы и приснодевы Марии Иверския земли о святем дусе
сыну и служебнику...» Мотив этот в виде особой легенды вошел в не­
сколько письменных памятников, в частности, в грузинское сказание об
обращении Иверии в христианство. Заключительные слова повести о том,
что цари Иверии «нарицаются от рода Давида, царя еврейского, от
царского колена», также отголосок местной грузинской легенды, нашед­
шей, между прочим, отражение в официальном титуле грузинских царей.
«Яз, богом венчанный царь, царь от корене Иессея и Давида и Соло­
мона, царей вседержителей» — таков обычно титул грузинских царей
в переписке с Москвой.
Литературные особенности повести о Динаре свидетельствуют о том,
что она создана в среде, знакомой с рядом крупнейших литературных
памятников средневековья. Противопоставление гордого и нечестивого
царя «перского» благочестивой царице Динаре напоминает хорошо из­
вестный средневековой повествовательной литературе прием, получивший
наиболее яркое выражение в Александрии в образах Дария и Але­
ксандра Македонского. «Блюдо лалное, на нем же ядяше Навходоносор
царь», сближает повесть о Динаре с циклом средневековых рассказов
о Вавилонском царстве, отдельные сказания которого сохранились и
в древнерусской литературе. Ряд поэтических формул повести о Динаре
(выступление в бой: «Друзи и братия! аз главу свою наперед вас положити хощу»; «облекуся в мужскую крепость, и препояшу чресла своя
оружием, и возложю броня и шлем на женьскую главу, и восприиму
копие в девичи длани, и воступлю в стремя воинского ополчения» и т. п.
или описание военной добычи: «камение драгое и жемчуг и блюдо лал­
ное... и бисер драгий, и злата и сребра бесчислено, паволоки драгыя») —
роднит ее с «воинской повестью». Все это говорит о богатой литератур­
ной среде, в которой могла возникнуть повесть о Динаре. Но это все,
что можно сказать об этой среде достоверного. Попытки же более точно
определить место возникновения повести не выходят из границ научных
гипотез. А. И. Соболевский, ссылаясь на ее синтаксис и лексику, считал
ее произведением, переведенным с греческого непосредственно на русский
язык; М. Н. Сперанский, вслед за М. Броссе и А. Н. Пыпиным, от­


МОСКОВСКИЕ ПОВЕСТИ XV-XVI вв.

349

стаивал создание повести на русской почве на основе занесенного гру­
зинами сказания (устного или письменного). Вопрос этот при современ­
ном состоянии источников остается нерешенным.
Несколько определеннее можно говорить о времени создания по­
вести о Динаре. Автор ее заканчивает свое повествование словами: «Даже
и до днесь неразделно державство Иверьское пребывает». В этих словах
можно видеть некоторые хронологические указания. После блестящей
эпохи Багратидов, объединивших все разрозненные племена грузинского
народа, уже при сыне Тамары, Георгии IV (1212—1223), начинается
падение могущества Г рузии и постепенное подчинение ее персам.
Дробление Г рузии еще более усилилось в эпоху татаро-монголь­
ского нашествия, и только в первой половине XV в. при грузинском
царе Александре I (1413—1442) части Грузии не надолго объединились.
Это было в последний раз в истории древней Грузии. Возможно, что эту
эпоху и имел в виду автор того повествования о царице Динаре, которое
легло в основу русской повести о ней. Русскую же версию повести о ца­
рице Динаре М. Н. Сперанский датирует концом XV в. или началом
XVI в.


ГЛАВА V

Областные повести конца XV—начала XVI в.
1. Повесть о Петре, царевиче ордынском
течение XIV—XVI вв. Ростов Великий потерял не только вся­
кую политическую самостоятельность, но постепенно и всю свою
территорию, перешедшую во владение московских князей. Но ли­
тературная деятельность в нем не прекратилась и в эту эпоху.
Об этой деятельности свидетельствует ряд прекрасно написанных ростов­
ских рукописей; например, Служебник XIV в. с орнаментом, Апостол
толковый 1485 г., Маргарит 1530 г. с многими тщательно раскрашен­
ными и золотом писанными заставками, покрытыми шелковыми заклад­
ками, и др. Существует в эти века и ростовское летописание, следы кото­
рого мы находим в Софийской I и II, Воскресенской и Типографской
летописях и пр. Переделываются старые и пишутся новые агиографиче­
ские произведения: житие Исидора юродивого, проникнутое легендарными
мотивами и интересное по своим связям с новгородскими преданиями;
повесть о Борисоглебском монастыре — агиобиографическое сочинение об
основателях монастыря Феодоре и Павле; даже составляется сборник жи­
тий всех ростовских святых — местный Патерик. Особенно же многочис­
ленны в эти века были легендарные сказания, долго жившие, за немно­
гими исключениями, в устной традиции.
Старые ростовские легенды дошли до нашего времени в большин­
стве случаев в поздних записях ростовских грамотеев (Хлебникова,
Артынова и др.), в частности, в той ложно-народной форме, которая так
характерна для печатных сборников сказочных произведений конца
XVIII в. Здесь за фантастическим сюжетом и небывалыми героями
(князьями — Просветом, Громосилом, Небославом; княгинями или княж­
нами— Светозарой, Милославой; волшебниками и волшебницами — Кара­
чуном, Проворой-Чупронихой и т. п.) нередко трудно различить старое
легендарное зерно. Но внимательный анализ раскрывает и в этих поздних
записях легендарные черты, родственные старой ростовской литературе.
Свыше двухсот сел и деревень Ростовской области окружены легендами,
большинство из которых объясняет происхождение названия села или
деревни по их связи с историческими или вымышленными лицами; так,
например, деревня Твердино, согласно легенде, названа по имени Твердиславы, дочери Мстислава Владимировича; деревня Исаево — по имени

В


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА XV XVI ВВ.

351

епископа Исаии; село Моисейцево— по имени жреческого сына, крещеного
епископом Леонтием и названного Моисеем, и т. д. Тесная связь этих
легенд с именами исторических лиц XV—XVI вв. и с именами историче­
ских деятелей древнего Ростова свидетельствует о том, что не все в них
продукт позднего времени. Особенно же в этом убеждает самый вид
легенды: это типичная генеалогическая легенда, ранний образец которой
в ростовской литературе находится уже в житии Авраамия Ростовского.
Поздние записи ростовских легенд и наличие легендарных черт в житий­
ной литературе древнего Ростова свидетельствуют о большом развитии
в Ростовской области XIV—XVI вв. легенды, в частности, — генеалоги­
ческой.

★

В этом окружении становится понятным появление такого про­
изведения, как Повесть о Петре, царевиче ордынском, на первый взгляд
кажущаяся одинокой не только в кругу литературных памятников древ­
него Ростова, но и на фоне всей древнерусской литературы.
Несмотря на авторитет Великих Четьих-Миней Макария, куда По­
весть о Петре, царевиче ордынском, вошла как житие Петра, древне­
русские книжники, не находя в ней обычной характеристики святости
применительно к Петру, называли ее то повестью, то даже «житием
святого отца Кирилла Ростовского», в образе которого в повести удер­
жаны некоторые житийные черты. Виною этому — особенности ее содержа­
ния и ее «мирские» тенденции, не укладывающиеся в житийную схему,
а также — ее жанровые черты, обнаруживающие родство не столько
с житием, сколько с генеалогической легендой.
Основой повести служит факт обращения в христианство ордын­
ского царевича, описание чего продолжено преданиями о защите его по­
томками прав на земли, купленные царевичем у ростовского князя. Во
время татаро-монгольского нашествия на Русь епископ ростовский Кирилл
по церковным делам поехал в Орду. Красноречивая проповедь христиан­
ства и помощь, оказанная больному сыну хана, помогли Кириллу достиг­
нуть важного ханского постановления: «повеле хан давати владыце оброки
годовнии в дом святыя богородица». Под влиянием проповедей Кирилла
юный племянник хана, «выходя на поле, уединяяся и размышляя: како
веруют цари наши солнцу сему и месяцу, и звездам, и огневи», — решает
бежать на Русь. По прибытии в Ростов, «виде церковь, украшенну зла­
том и жемчугом и драгим камением, аки невесту, и слышав в ней пения
доброгласная: бе бо в церкви святыя богородица тогда левый клирос гре­
чески пояху, а правый русски», — ордынский царевич решает креститься.
Его крестят, воспользовавшись смертью хана и наступившими в Орде меж­
доусобиями, и называют Петром.
Петр ведет христианский образ жизни, «и царския своея не преста­
вая утехи, бе бо выездяй, при озере Ростовстем птицами ловя». Однажды
вечером во время соколиной охоты он уснул на берегу озера. Тогда яви­
лись ему сначала во сне, а после пробуждения и на яву, апостолы Петр
и Павел «и глаголаста ему: Друже Петре, не бойся; мы есмы посланы к
тебе богом, в него ж уверова и крестися, укрепити род твой и племя и
внуцы твои до скончания мира..., и вдаша ему мешца и глаголаста: Возми
сия мешца, в едином ти злато, а в друзем сребро». Апостолы повелевают
Петру и епископу Игнатию, сменившему умершего Кирилла, на месте сна
Петра построить церковь. Этот центральный эпизод повести об основании
церкви, изложен пространно и красочно. Рассказ о покупке Петром земли


352

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

у князя обставлен рядом любопытных бытовых и юридических деталей.
«Князь же. всед на конь, и глумяся изрече Петру: Петре, владыка тебе
церковь устроит, а аз места не дам. Что сотвориши?» Петр отвечает, что
по повелению апостолов он купит у него землю. «Князь же, яко виде
мешца Петрова в епископии, помолча» и вновь «рече играя Петру: Петре,
вопрошу тя, яко же вда на иконах, сице по моей земли кладеши ли 9
литр серебра, а десятый злата, сотвориши ли тако?» По совету с еписко­
пом Петр отвечает на это согласием. «И повеле князь извлещи вервь от
ворот до воды и от ворот до угла, от угла возле озера, се место великое»,
т. е. ростовский князь отмеривает землю вервию, по обычаю, согласному
с юридическим значением верви Русской Правды. Но ордынец не удовлет­
воряется этим. «Да повелиши, княже, — говорит Петр, — ров копати, яко
же в Орде бывает, да не будет погибели месту тому», и княжеские люди
«ископаша ров». Согласно уговору, Петр начал класть монеты во рву,
кладя девять серебреных, а десятую золотую; деньги же в мешках не
уменьшались. Князь принял это чудесное золото и серебро с »благогове­
нием и щедро наделил построенную церковь землями, выдав на них
грамоты.
Опасаясь, что Петр, соскучившись в Ростове, возвратится в Орду,
епископ и князь женили его на дочери ордынского вельможи, жившего
в Ростове. Князь сильно привязался к Петру, и епископ побратал их в цер­
кви. Петр дожил до глубокой старости и был похоронен в построенной
им церкви; «и от того дни, — говорится в повести, — уставися мона­
стырь сий».
Повествование переходит дальше в семейную хронику рода Петрова.
Дети князя, современного Петру, помня побратимство его со своим отцом,
звали его дядею. Но .их дети уже по-иному взглянули на дело: «Дед бо
наш много сребра у него взят и браташеся с ним в церкви, — говорили
они о Петре, — а род татарский, кость не наша, что есть нам за племя?
сребра нам не остави ни сей, ни родители наши», — и стали отнимать
«лузи и украйны земель» у сына Петрова, Лазаря, который ходил в Орду
жаловаться и получил «грамоту со златою печатию» на свои земли. Так­
же и у внука Петрова, Юрия, правнуки старого князя стали отнимать
право ловить рыбу в озере, доказывая, что вода ему не принадлежит,
хотя он и имеет грамоты на землю. Рассказ об этом является как бы от­
дельным юридическим анекдотом, вставленным в повесть: по вызову
Юрия, приезжает ордынский посол и предлагает ростовским князьям
снять свою воду с земли потомков Петра; когда же они отказываются
выполнить это, он замечает: «аще не можете сняти воду с земли, то по­
что своею именуете», и грамотой подтверждает права внуков Петра на
землю и воду. Наконец, и из жизни правнука Петра, Игната, повесть пе­
редает весьма красочный эпизод. Войска Ахмыла (1322), разорив Яро­
славль, направились к Ростову; в ужасе пред ними побежали ростовские
князья и епископ Прохор. «Игнат же извлече меч и угна владыку и рече
ему: аще не идеши со мною противу Ахмыла, то сим посеку тя; наше
есть племя и сродичи. И послуша его владыка». Взяв «тешь царскую,
кречеты и шубы и питие», Игнат в сопровождении епископа и всего кли­
роса с крестом и хоругвью встретил Ахмыла «и сказася ему древняго
брата царева племя», предотвратив этим разгром Ростова.
Как видно из содержания повести, автор ее стремится обосновать
законность прав Петровского монастыря и рода Петра, царевича ордын­
ского, на земли, им издревле принадлежащие: права на эти земли, по по­
вести, были законно приобретены Петром, закреплены юридическими до­


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА ХУ-ХУ1 ВВ.

353

кументами и подтверждались неоднократно позже ханскими чиновниками.
Исторический, биографический и чисто легендарный материал подобран и
расположен в повести согласно этой основной тенденции; и надо сказать,
что аргументация повести оказалась убедительной не только для книж­
ников древней Руси: Петр, царевич ордынский, как основатель Петров­
ского монастыря, прочно во­
шел в историю русской церк­
ви. А между тем Петровский
монастырь известен в исто­
рии на 70—80 лет раньше
того времени, к которому его
возникновение относится в
повести; Петр, царевич ор­
дынский, не мог быть его
основателем, и рассказ об
этом в повести, составляю­
щий ее основу, построен на
явно легендарных мотивах.
Сюжет
повествования
об ордынце — основателе
церкви или монастыря — не
стоит одиноко в истории ле­
генды восточных окраин Мос­
ковского княжества, соседив­
ших с Золотой Ордой. Он
был создан в определенных
исторических
условиях
и
имел, очевидно, широкое рас­
пространение.
В
XIV—
XV вв., в связи с увеличе­
нием династических линий,
междоусобной борьбой и па­
дением Золотой Орды, ли­
шенные уделов члены знат­
ных татаро-монгольских ро­
дов стали переходить К МОС- Изображение охоты. Лицевой летописный свод,
КОВСКИМ КНЯЗЬЯМ на службу
Остермановскии том II, л. 813 об.
со своими семьями, свитой и
выводимыми ими из Орды татарами. Московские князья из политических
видов «честили» и содержали этих ордынских выходцев, раздавая им
города в удел или в кормленье: Серпухов, Звенигород, Кашира, Юрьев,
Сурожик и городок Мещерский (Касимов) в разное время управлялись
выходцами из Золотой и Крымской орды. На ордынских «царевичей»
московские князья нередко опирались в своей борьбе с удельными кня­
жествами и татарами. Обживаясь на русских землях, «царевичи» крести­
лись, и их потомки уже в качестве русских бояр и князей продолжали
служить при московском дворе. Память о родоначальниках этих обрусев­
ших фамилий нередко окружалась благочестивыми легендами, которые
в глазах древнерусского общества должны были возместить их нехристиан­
ское происхождение. Переход «царевичей» на службу к московским
князьям истолковывался в этих легендах как следствие воли провидения;
сами же «царевичи» оказывались избранниками божьими. Так в кон­
кретных исторических и территориальных условиях складывалась особая
23 История русской литературы, т. II


354

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

разновидность генеалогической легенды. Она имела свою крепко сложив­
шуюся сюжетную схему, отразившуюся и в Повести о Петре, царевиче
ордынском. Сюжет об ордынце — основателе монастыря — мы находим
в поздней легенде о князе Чете. Игравшие большую роль в истории Мос­
ковского княжества боярские и дворянские роды Сабуровых, Шейных,
Вельяминовых и Годуновых считали своим предком полулегендарного ор­
дынского выходца, князя Чета, и щедро одаряли основанный им, по пре­
данию, Ипатский (у Костромы) монастырь. Об основании монастыря
существовала легенда, сюжет которой имеет те же три основные звена, что
и Повесть о Петре, царевиче ордынском: побег знатного ордынца из
Золотой Орды, чудесное видение святых или их изображения, основание
церкви и монастыря. Только в Повести о Петре, царевиче ордынском, каж­
дое из этих звеньев более развито и наполнено живым содержанием.
Еще ближе к Повести о Петре, царевиче ордынском, стоит легенда
об устюжском ясащике Буге, известная по житию Прокопия и устюж­
ской летописи. Ее содержание отнесено к тем же годам, что и содержа­
ние повести. В 1262 г. в Устюге жил татарский ясащик Буга; он «взял
у некоего крестьянина дщерь девицу насилием за ясак». Но вот от Але­
ксандра Невского приходит грамота, «что татар бити»; девушка предупре­
дила об этом Бугу, который умолил устюжан не убивать его, а крестить;
«с девицею же венчася, и наречено бысть имя ему Иван». Дальше сле­
дует рассказ об основании церкви: «Се же бысть чюдо дивно. Сей БугаИван, сед на конь, поеде с соколом на Устицы; и бысть во утрии день
красен, и одержим бысть сном, и взыде на гору, и слез с коня и привяза
за древо; а сокол посади на луку у седла, а сам ляже на землю и усну.
И явися ему во сне Иван Предотеча, глаголя: На сем месте постави цер­
ковь мою во имя мое. И востав от сна своего и потом постави на том
месте, еже есть на Соколе горе, церковь Рожества Ивана Предтечи».
В этой легенде также налицо три основные звена сюжета об ордынце —
основателе монастыря: отказ знатного ордынца от своей родины, чудесное
видение святого, основание церкви; при этом и самая обстановка чудес­
ного видения такова же, как и в Повести о Петре, царевиче ордынском:
Буга охотится с соколом, засыпает во время охоты; во сне видит святого,
приказывающего ему построить церковь, и пр.
Отражение в Повести о Петре, царевиче ордынском, сюжетной
схемы легенд этого типа совершенно бесспорно.
Это обстоятельство проливает некоторый свет и на время создания
Повести о Петре, царевиче ордынском. Легенда об ордынце — основателе
монастыря — как определенный тип устного или письменного произведения
могла сложиться только известное время спустя после появления ордын­
ских «царевичей» на службе у русских князей, когда русское общество
освоилось с этим явлением и смогло оценить некоторые политические вы­
годы его и когда появились лица, фамилии или организации, заинтересо­
ванные в придании ордынским «царевичам» легендарных черт. А так как
более или менее заметным появление «царевичей» в Московском княже­
стве становится только в середине XV в., то возникновение сюжета об
ордынце-основателе монастыря нельзя отнести ко времени раньше конца
XV в. Очевидно, и Повесть о Петре, царевиче ордынском, могла быть
написана не раньше этого времени.
Только относя написание повести к концу XV в., можно понять ее
основную тенденцию — стремление обосновать неоспоримость прав потом­
ства Петрова и Петровского монастыря на земли и воды, приобретенные
когда-то Петром. В. О. Ключевский полагает, что эта тенденция является


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА XV—XVI ВВ.

355

отражением тяжбы между потомками Петра и ростовскими князьями. Но
тяжба, по повести, уже давно закончена («утишися житие их на многа
лета») и заслонена в представлении автора последним событием — защи­
той всего Ростова от татар правнуком Петра, Игнатом. Очевидно, основ­
ную тенденцию повести нельзя объяснить «свежим впечатлением тяжбы».
Действительно, в жизни Ростова в последней четверти XV в. произошло
событие, которое должно было глубоко встревожить всех, кто претендо­
вал на законное владение землями Петра. В 1474 г. великий князь
Иван III купил Борисоглебскую сторону Ростова, еще называвшуюся вот­
чиною ростовских князей. Москва становилась полновластным хозяином
всех ростовских земель. Монастыри, и в частности Петровский, владев­
ший большими землями, имели все основания для тревоги. В этой атмо­
сфере в стенах Петровского монастыря и была, очевидно, написана Повесть
о Петре, царевиче ордынском. Она сложилась в княжестве, имевшем
свои прочные культурные и литературные традиции, что не прошло
бесследно для ее содержания и стиля. Ее автор обнаружил значительную
осведомленность в истории своего княжества, в местных преданиях и
в письменности своего времени. Очевидно и то, что он обладал незауряд­
ным литературным талантом, благодаря которому он смог создать произ­
ведение, оригинальное по своим литературным особенностям в кругу жан­
ров, определившихся к концу XV в.
Действие повести развертывается на определенном историческом
фоне. В ней мы находим изображение ряда исторических событий и лиц
или же глухие упоминания о них. Изображение исторического фона —
взаимоотношений Ростова с Золотой Ордой — не противоречит тому, что
мы знаем по историческим документам о подобных же взаимоотношениях
с Ордой других русских княжеств. Исторические события, указываемые
в повести, или подтверждаются документами или же являются весьма прав­
доподобным дополнением к тому, что мы знаем по истории Ростовского
княжества. Таким, например, является эпизод с ханским послом Ахмылом. Ахмыл пришел на Русь в 1322 г. вместе с Иваном Даниловичем
Калитой, который в то время находился в борьбе с тверским князем изза великокняжеского достоинства. Известное по летописи взятие Яро­
славля Ахмылом — это не что иное, как карательная экспедиция в интере­
сах Ивана Даниловича Калиты. Повесть о Петре, царевиче ордынском,
сохранила ценное историческое указание на то, что такая же карательная
экспедиция была направлена и против Ростова. Не состоялась она будто
бы вследствие находчивости внука Петра, Игната.
Время жизни и деятельности исторических лиц, упоминаемых в по­
вести, известно по бесспорным документам; и указания документов не
противоречат хронологии повести. На этой хронологической канве, имею­
щей реальную историческую основу, вышит весь повествовательный узор
жизни и деятельности лиц, по историческим документам не известных:
Петра, царевича ордынского, его сына Лазаря, внука Юрия и правнука
Игната. Но, учитывая, что повесть, написанная гораздо позже того вре­
мени, к которому относятся изображаемые в ней события, нигде (за еди­
ничным исключением — время правления хана Берке) не допускает хро­
нологических несообразностей, следует предположить реальную основу и
там, где она говорит о Петре и его потомстве. Иначе трудно представить
себе, чтобы в такую сложную мозаику дат, имен и событий, нигде не на­
рушающих хронологии, была позже вправлена легендарная семейная хро­
ника Петра, царевича ордынского. Не все в повести вымысел: ордынский
выходец Петр и его род, вероятно, существовали во второй половине
23*


356

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

XIII в. и в первой половине XIV в., и в руках автора повести были ка­
кие-то (может быть, монастырские) краткие летописные записи о них, как
покровителях древнего Петровского монастыря. Этими записями автор и
воспользовался, создавая повесть, композиция которой была подсказана
сложившейся к концу XV в. в русских землях, граничивших с Золотой
Ордой, легендой об ордынце — основателе монастыря.
Легендарный сюжет в руках автора повести наполнился живым со­
держанием, получил историческую и бытовую окраску. Автор сумел, со­
блюдая историческую перспективу, показать всю сложность взаимоотноше­
ний русских с татарами, в XIII и XIV вв. глубоко пустившими корни
в Ростовском княжестве и не возбуждавшими симпатий. Ростовский князь
сперва не дает земли набожному сыну степей, а потом соглашается про­
дать ее за непомерно высокую цену; и епископ услужливо благословляет
эту сделку, говоря царевичу: «Чадо Петре, господь рече своими усты:
всякому просящему дай, и ты убо не пощади родителей имения; пишется
бо: чванец масла не умалися, горсть муки не оскуде..., дай же князю
волю, яко же хощет». Еще ярче обнаруживаются эти взаимоотношения
в более поздних событиях. Внуки старого ростовского князя о Петре и его
потомстве раздраженно заявляют: «а род татарский, кость не наша, что
есть нам за племя». Ахмыл же говорит Игнату: «Благословен ты, Игна­
тий, иже упасе люди своя и соблюде град сий, царева кость, наше племя;
еже ти зде будет обида, да не ленися дойти до нас». Весьма показателен
для характеристики русских и татар и эпизод с грамотами. Князь пред­
лагает Петру грамоты на земли, Петр возражает: «аз, княже, от отца и
матери не знаю землею владети, а грамоты сия чему суть»? Тогда князь
снисходительно замечает; «аз тебе все уряжу, Петре, а грамоты суть на
се, да не отымают тех земель мои дети и внуцы у твоих внук по нас».
Это — образно выраженное представление автора повести о большей го­
сударственности русских по сравнению с ордынцами. И все это дается
на фоне более широких и важных политических и культурных взаимоот­
ношений Ростовского княжества и Орды: поездок епископа в Орду, про­
поведи христианства в Орде, получения прав на передачу «оброков годовниих в дом святыя богородицы» и приездов ханских послов для раз­
бора тяжб, одной из сторон в которых являются сами князья ростовские.
Не менее подробно и ярко характеризуется и внутренняя жизнь
Ростова. Здесь говорится об архитектурных богатствах древнего Ростова:
его церкви украшены «златом и жемчугом и драгим камением»; «владыка
Игнатий нача церковь крыти оловом и дно мостити мрамором». Как о
признаке высокой культуры упоминается о пении в соборной церкви на
русском и на греческом языках. Живо рисуются картины построения цер­
кви, раздачи богатой милостыни и кормления нищих. Говорится о полу­
чившем в XV в. широкое распространение обычае братания в церкви, о
соколиной охоте, о ссорах из-за рыбной ловли на озере Неро и т. д.
Одним словом, на основании личных наблюдений и преданий автор пове­
сти дает широкую картину быта древнего Ростова XIV—XV вв.
Хорошо знает автор повести и письменность. Он сравнивает царе­
вича Петра то с Мельхиседеком, то с Евстафием Плакидой; и эти срав­
нения, как и лирические отступления автора, сделаны твердой рукой писа­
теля, хорошо владеющего риторическим житийным стилем, но не злоупо­
требляющего им. Умело выбирает он из житийной литературы мотив о
мешках с деньгами, который, очевидно, был литературным шаблоном, когда
речь шла об основании монастырей. Легко и свободно, но и очень уме­
ренно, пользуется он цитатами из книг священного писания. Из неизве­


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА ХУ-ХУ1 ВВ.

357

стного нам письменного источника, а, может быть, из устных татаро-мон­
гольских сказаний, заимствует он мотив выкладывания поверхности поку­
паемой земли золотыми и серебреными монетами, хорошо известный буд­
дийским легендам и проникший в барельефы башен БуддаТайя и Бархут.
Среди литературных памятников XV в. Повесть о Петре, царевиче
ордынском, заметно выделяется своею оригинальностью: это не житие и
не историческая повесть; в ее основе лежит легендарный сюжет, но он
умело наполнен историко-бытовым материалом.

2. Повесть о Меркурии Смоленском
Повесть о Меркурии Смоленском, спасшем будто бы Смоленск от
войск Батыя, сложилась и долгие годы существовала как устное народное
сказание. К середине XV в. устная легенда с образом Меркурия, идеаль­
ного защитника русской национальной независимости, впервые получила
литературную обработку в обычном стиле житий XV в. Эта ее версия,
названная Ф. И. Буслаевым литературной, вошла в Четьи-Минеи митро­
полита Макария. Но первоначальный вид смоленского народного сказания
лучше сохранился в более поздней версии повести, дошедшей в редакции
второй половины XVII в. и названной Ф. И. Буслаевым народной. В этой
версии содержание повести имеет такой вид.
Был в Смоленске благочестивый юноша, по имени Меркурий, «цветый преподобным житием, постом и молитвою сияя бо, яко звезда бого­
явленна посреде всего мира». Литературная версия повести указывает,
что он был «от римских пазух, от славного рода княжеского, а заехал
в Смоленск еще в юном возрасте на службу к самодержцу того города».
В это время Батый, разоряя русские города, подходил и к Смоленску,
«и ста от града за 30 поприщ, и многи святыя церкви пожже, и християн
поби, и твердо вооружашеся на град той». Жители в великой скорби на­
ходились в соборной церкви Богородицы, «умилно вопиюще с плачем ве­
ликим и со многими слезами..., еже сохранитися граду тому от всякого
зла». И вот за Днепр-рекою пономарю Печерского монастыря явилась
богородица и велела тайно позвать юношу Меркурия в печерскую цер­
ковь. Пономарь пришел ко двору Меркурия и нашел его уже опоясанным
и вооруженным «во всемь воиньском подобии». Меркурий молился богу,
но, почувствовав приход пономаря, он, «флягнуя (покашляв), постона
легко, яко объявляше себе ему: бе бо глубоко в нощи пришествие Поно­
мареве». Пономарь же, стоя у ворот, тихо проговорил: «изыди скоро, яко
госпожа зовет тя». «Меркурий же, отверз врата, и изыде, и идяше на
гору с пономарем». Придя в церковь, Меркурий увидел, по народной вер­
сии, «пречистую богородицу на злате престоле седящу, Христа в недрах
имущу, обстоиму аггельскими вой». Богоматерь посылает его на Батыя и
обещает ему победу. «Потом, — говорит она, — приидет ти человек красен
лицем, вдаи же ему в руце все оружие свое, и усечет ти главу. Ты же ю
возми в руку свою и прииди в свой град и тамо приимеши кончину, и
положено будет твое тело в моей церкви». Выйдя из церкви, Меркурий
«обрете ту прехрабра коня стояща, и воссед нань, и исшед из града». Он
разбивает войска Батыя; «прехрабро скакаше по полкам, яко орел по
воздуху летая». Батый, увидев разгром своих войск, одержимый страхом,
«отбежа града того безо успеха в мале дружине». Он ушел в Угры, где и
был убит Стефаном. А перед Меркурием предстал прекрасный воин, ко­
торому он отдал свое оружие, и был им усечен; «и тако блаженный взем


358

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

главу свою в руку свою, а в другую руку коня своего и пришед во град
свой безглавен». По литературной версии, голову Меркурию отсекает сын
убитого им татарского исполина, мстя ему за смерть отца. У Мологинских ворот Меркурия встречает «некая девица», шедшая по воду, «и зоя
святаго без главы идуща, и начат святаго нелепо бранити». Он же лег
в тех воротах и умер, а конь его стал невидим. И пришел архиепископ того
города «со кресты со множеством народа, хотя взяти честное тело свя­
таго; и не вдася им святый. Тогда бысть велий плачь в людех и ры­
дание, что не восхоте поднятися святый». Так тело Меркурия три дня
оставалось без погребения. Архиепископ все время молился, «без сна пребываше..., да явит ему бог тайну сию. И зря во оконце свое опасно прямо
соборныя церкве, се же видит ясно в велицей светлости, аки в солнечной
зари, исшедши ис церкви пречистая богородица со архистратиги Михаи­
лом и Гавриилом и..., взем тело Меркурия в полу свою... и принесше во
свою соборную церков, и положи на месте своем во гробе, идеже есть и
до ныне...» В литературной версии повести есть еще одна подробность: по
смерти Меркурий явился пономарю, «яко жив во всемь воинском подо­
бии», и велел гражданам повесить его оружие, копье и щит над его гро­
бом, «да подасть им господь бог победу от оружия сего и врагы града
посрамить».
Легенда о герое, спасшем Смоленск от Батыя, уже в устной тради­
ции прошла длинный и сложный путь. На ней сказалось, прежде всего,
воздействие древнейших полуисторических преданий о борьбе Руси с во­
сточными народами — касогами, печенегами и др. И летописи и русский
народный эпос сохранили сказания, по своему содержанию, отдельным
подробностям и последовательности рассказа напоминающие повесть о
Меркурии Смоленском. Таковы указанные П. Миндалевым летописное
сказание о переяславском богатыре Демьяне Куденевиче и былина о Сухмане Домантьевиче.
Демьян Куденевич, поздняя запись о котором находится в Нико­
новской летописи под 1148 г., защищает Переяславль от нападения Глеба
Юрьевича с половцами. Когда переяславские «стражие» услышали о дви­
жении войск Глеба Юрьевича, они «пригнаша в Переяславль; князю же
Мстиславу Изяславичу еще лежащу на одре своем, яко пред
светом бе». Князь быстро встал и поспешил «к Демьяну богатырю
Куденевичу и глагола ему сице: «Ныне, о человече божий,
время божьей помощи и пречист ы я богородицы и тво­
его мужества и к ре п о ст и». Демьян Куденевич только с одним
своим слугою выезжает навстречу Глебу Юрьевичу «и нападает яро
на воинство его и убивает многих нещадно. Князь же Глеб
Юрьевич ужасеся зело, и скоро побеже назад». В этом же
году Глеб Юрьевич с половцами вновь «безвестно идоша к Переяславлю
на ранней зоре и посад зажгоша» и «оступиша град, и бысть во
граде много смущение и плачь. Демьян же Куденевич един
выеде из града..., и много бив ратных, настрелен быв от половец,
и изнемог возвратися во град; ратнии же в с и, страхом обдержими, бежаша спешно кож до во с во я си». Когда к умирающему
Демьяну Куденевичу приходит князь с дарами и обещанием власти, он
произносит: «О суетия человеческого! Кто мертв сый желает дарования
тленнаго и власти погибающия!». И, произнеся это, «усну вечным
сном, и бысть по нем плачь великий во граде». Демьян Куденевич - это тот же образ, с теми же чертами и с той же судьбой, что и Меркурий
Смоленский. Он так же благочестив, беззаветно храбр, бескорыстен, с


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА XV—XVI ВВ.

359

таким же глубоким ощущением воинского долга. Самая обстановка борь­
бы в летописном рассказе сильно напоминает повесть о Меркурии: враги
подходят к городу внезапно, на ранней заре; Демьян Куденевич выезжает
в бой или со слугою или один; он разбивает врагов, которые «страхом
обдержими бежаша спешно кождо во свояси»; Демьян же, возвратясь
в город, умирает от ран. Нет необходимости настаивать на влиянии этого
именно сказания на легенду о Меркурии Смоленском. Общность сюжета,
характерных черт образа и самого сказа этих произведений, очевидно,
генетически между собою не связанных, говорят о широком распростране­
нии подобного рода сказаний в устном народном творчестве древней Руси,
о выработке устойчивых поэтических норм.
Типические черты подобного рода исторических сказаний сохранила
и былина о Сухмане Домантьевиче, обставив их новыми эпическими под­
робностями. Во время охоты Сухман Домантьевич подъезжает к Днепруреке и видит, что Днепр течет не по-старому: он подмывает крутые бе­
рега, роет желтые пески. Сам Днепр сообщает Сухману, что татары пере­
правляются на киевскую сторону:
Надо мной стоит сила неверная
Того Мамая безбожного:
Идет он на дом пресвятыя богородицы.
На славен батюшке на Киев-град.

Сухман избивает татарские войска, но и сам в бою получает «три раны
сердечные».
Сердечные раны, кровавые.
Побежит он из силы Мамаевой
На то болото зыбучее,
К той кочке болотинной.
Клал седелышко черкасское.
И клал свою буйну голову
На то седелышко на черкасское.

Умирающего Сухмана находит Владимир князь и ведет его
... во Киев град,
Во ту ли церковь соборную.
Тут Суханьша покаялся.
И тут Суханьша переставился.

Образ богатыря Сухмана Домантьевича имеет ряд общих черт с
благочестивыми Демьяном Куденевичем и Меркурием; похоже очерчена и
обстановка подвига Сухмана: о нападении врагов он узнает чудесным об­
разом — от Днепра-реки; его подвиг связан с именем богородицы; он
умирает в «соборной церкви».
Этот старый эпический сюжет и нашел свое применение в местной
смоленской легенде о спасении города от татар. В новой обстановке он
претерпел некоторые изменения, соответственно обстоятельствам события
и местным смоленским условиям. На старую эпическую основу легли,
прежде всего, черты христианской легенды и жития. Сохранение Смолен­
ска от татаро-монгольского разгрома на фоне общерусского бедствия было
истолковано как проявление особой сверхъестественной помощи, а поэти­
ческие краски для такого освещения события дали житие Меркурия Ке­
сарийского, легенда об убийстве им Юлиана Отступника и сказание о
Дионисии Ареопагите. А. Кадлубовский даже предполагает, что «сказа­
ние о Меркурии Смоленском явилось как результат приурочения к рус­


360

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ской почве рассказов о Меркурии Кесарийском, приурочения, которое за­
тем вызвало представление об особом новом святом Меркурии, уже рус­
ском». Если и не придерживаться этого крайнего мнения, то все же не­
которые из указанных А. Кадлубовским параллелей, действительно, могут
быть объяснены только влиянием цикла сказаний о Меркурии Кесарий­
ском на смоленскую легенду в момент ее образования. Отсюда попали
в нее следующие типично житийные черты: Меркурий защищает Смо­
ленск по повелению богоматери, явившись на ее зов;
он завещает хранить его оружие над его гробом и т. п.
В Смоленской легенде есть ряд и других черт, сближающих ее с житий­
ной литературой: эпизод с пономарем встречается в житии Алексея, че­
ловека божия; похороны тела святого с участием небесных сил описы­
ваются в апокрифическом мучении Никиты. Из житийной литературы
проник в Смоленскую легенду и мотив усеченной головы, вернее всего —
под влиянием западноевропейских рассказов о мученике, несущем свою го­
лову в руке. Это представление было широко распространено на Западе
в легендах и художественных изображениях и относилось не только
к Дионисию, но и к ряду других святых. В местах соприкосновения рус­
ского населения с Западом, в частности, в Смоленском княжестве, мотив
этот легко мог перейти и на Русь. Вероятность такого предположения
подтверждается существованием ряда рассказов, возникших на западной
окраине Руси, развивающих мотив усеченной головы. В сборнике чудес
Почаевской иконы богоматери, написанном частью на русском, частью на
польском языке (1793 и 1807), есть следующий рассказ: татары, подойдя
в 1607 г. к Почаевскому монастырю, увидели монаха, совершавшего мо­
литвы. Заметив, что он стар и потому не годится в невольники, один из
татар отрубил ему голову. Взяв свою голову в руки и донесши ее до
монастыря, монах положил ее перед иконой богоматери, а затем умер.
Этот же мотив есть и в духовном стихе западно- и южнорусского проис­
хождения и в замечательной легенде о Корнилии Печерском и Иване Г роз­
ном, записанной П. И. Якушкиным.
При приурочении старых эпических мотивов к Смоленску, т. е. при
образовании смоленской легенды, в нее проникли местные подробности:
Меркурий молится у креста в окрестностях Смоленска, он сражается с
татаро-монголами у Долгого моста и умирает у Мологинских ворот.
Можно в известной мере воссоздать обстановку, при которой ле­
генда о Меркурии получила литературное оформление. Икона Богоматери
Одигитрии смоленской, в виде чуда которой излагается повесть о Мер­
курии, в конце XIV в. или в самом начале XV в. была вывезена из
Смоленска в Москву и до 1456 г. стояла на великокняжеском дворе у
церкви Благовещения. В 1456 г. из Смоленска в Москву прибыл епископ
Мисаил со многими смоленскими жителями просить великого князя, чтобы
тот разрешил взять икону в Смоленск. Великий князь, после совета
с митрополитом и боярами, решил исполнить просьбу смольнян. По этому
случаю он устраивает торжество. Митрополит Иона и «весь священный
собор» приходят в церковь Благовещения и совершают пред иконой мо­
лебен и литургию. Здесь же присутствует великий князь, великая княгиня
и дети их: Иван, Юрий, Борис; младшего сына Андрея принесли на
руках. После пышно обставленного богослужения, взяв икону, московское
и смоленское духовенство, великий князь, бояре и войска, собранные
тогда в Москве, пошли в торжественном шествии и проводили икону до
церкви Благовещения на Дорогомилове. Очевидно, в этой атмосфере
исключительного внимания к иконе, уносимой в зарубежный тогда Смо­


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА ХУ-ХУ1 ВВ.

361

ленск, московским книжником и было дано литературное оформление ее
главному «чуду». Такому предположению не противоречит и язык пове­
сти, в котором совсем нет элементов белорусской речи. Народная легенда
с героико-эпической основой под рукой умелого книжника превратилась
в произведение, цель которого — прославление «святого Меркурия», нацио­
нального русского героя, победителя татар. Это один из ранних приме­
ров использования областной легенды в политических целях Москвы. Не­
сколько позже это направление в литературной работе московских книж­
ников, поддерживаемое и духовной и светской властью, выразилось в со­
средоточении в Москве и редактировании многочисленных местных леген­
дарных сказаний об иконах. На ряду с этим здесь нашло свое выраже­
ние и возросшее национальное самосознание русского человека. Так,
в частности, заимствованный автором повести из апокрифического видения
апостола Павла плач земли «за умножение грехов человеческих» превращен
здесь в лирический плач Русской земли по поводу татаро-монгольского на­
шествия. «Чаде мои! Чаде мои!» — плачет Русская земля. «Вижю вас от
пазухи моеа отторгаемы и в поганьския рукы немилостиво впадша вас...
Аз бедная вдова бых... Вдовство же менит запустение монастырей и...
церквей и градов многых... Не терплю жалости моея лютыя сеа беды,
взопию к творцю: Не презри на безаконие людей сих... и возврати их,
да мя вторицею наследят...» О возросшем национальном самосознании
свидетельствует и биографическая гипотеза автора о происхождении Мер­
курия: «бяше бо сий Меркурий от рода славна, или се реши — княжскаго,
бе бо родиною земля римьскыя». Это не что иное, как одна из вариа­
ций важнейшей для Московского государства XV—XVI вв. идеи — пре­
емственности русской власти и святыни от Рима и Византии.
Первоначальная легенда о Меркурии Смоленском продолжала жить
в устной народной традиции и после создания литературной повести о
нем. В XVII в. она вторично подверглась литературной обработке (Си­
нодальный Цветник Жюлева 1665 г.), сохранившей народную основу ле­
генды лучше, чем повесть конца XV в. Устная легенда о Меркурии до­
жила и до времени научных этнографических записей. В. Добровольский
записал ее уже в сильно сокращенном виде и с особыми эпическими и
историческими наслоениями: Меркурий назван здесь «Кажимякой» и по­
бивает он не татар, а Литву.

3. Повесть о Петре и Февронии
Муромское сочинение о Петре и Февронии получило название «жи­
тия» и, как «житие», нередко вносилось в различного рода сборники жи­
тийного характера. Но житийного в нем, за исключением нескольких эпи­
зодов, приведенных для характеристики Февронии и отчасти Петра, ни­
чего нет. Это было очевидно и для древнерусского читателя. Культ Петра
и Февронии как местных муромских святых вполне сложился уже к сере­
дине XV в., так как известно, что Пахомий Серб в это время составил
им канон. В 1547 г. на московском церковном соборе Петр и Феврония
канонизируются, а несколько позже официально признаются общерусскими
святыми. В 1552 г. во время похода на Казань Иван Грозный заез­
жает в Муром на поклонение «сродникам своим», Петру и Февронии.
И несмотря на все эти факты, повесть о Петре и Февронии не попадает
в Четьи-Минеи Макария. Ее сказочный характер, очевидно, смущал соста­
вителя свода житийных произведений, в ряде случаев обнаруживавшего


362

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

значительную терпимость к фантастическому. Законченный литературный
вид повесть о Петре и Февронии приобрела в письменной обработке,
старшие списки которой относятся к XVI в.
«Бе убо в русийстей земле град, нарицаемый Муром, в нем же бе
самодержавствуяй благоверный князь, поведаху именем Павел», — так на­
чинается повествование. Дьявол послал крылатого змия «к жене князя
того на блуд». Змия видела только княгиня, другим же казалось, «якоже
князь седяше с женою своею».
Жена рассказала обо всем мужу, и тот посоветовал ей «лестию»
узнать у змия, какой смерти он ждет себе. Змий, прельщенный лаской
женщины, открыл ей свою тайну: «Смерть моя, — сказал он, — есть от
Петрова плеча, а от Агрикова меча». Князь Павел сообщил об этом сво­
ему брату Петру, который решил, что этот подвиг предназначен ему са­
мому. Однажды в монастыре отрок «показа ему во алтарной стене между
керемидами [камнями] скважню, в ней же мечь лежаше. Князь же Петр,
видев мечь, нарицаемый Агриков, и взя его». После этого он искал слу­
чая убить змия. Как-то раз, придя на поклон к своему брату, а от него,
нигде не медля, — к невестке, князь Петр, к своему удивлению, нашел
брата своего уже с нею. Возвратясь в палаты брата, Петр убедился, что
с невесткой его был двойник князя Павла — змий. Взяв Агриков меч,
Петр ударил змия мечом: «и явися змий ему яков же бе естеством, и
нача трепетатися, и бысть яко мертв, и окропи блаженного князя Петра
кровию своею». От этого тело князя покрылось струпьями и язвами, и
никто не мог его исцелить.
Далее идет трогательный рассказ о любви князя Петра и крестьян­
ской девушки из села Ласкова, любви, встречающей различные препят­
ствия вследствие социального неравенства героев. Отчаявшись в искус­
стве своих врачей, князь Петр в поисках исцеления приказывает везти себя
«в пределы резанския земли». Здесь один из его юношей «уклонися в весь,
нарицающуся Ласково», подошел к воротам одного дома «и въниде в хра­
мину и зря видение чюдно: сидяще бо едина девица и ткаше кросна
[холст], пред нею же скача заец. И глагола девица: «Не лепо есть быти
дому без ушии и храму безо очию». Юноша, не поняв этих слов, спро­
сил девицу о хозяине дома. «Отец мой и мати моя, — отвечала девица, —
поидоша в займ плакати, брат же мой поиде чрез ноги в нави зрети».
Такие загадочные речи в странствующих повестях и народных сказках
выставляются как признак мудрости. В данном случае они означали сле­
дующее: когда посланец князя вошел во двор и в избу, ни собака не за­
лаяла [«се бо есть дому уши», — объясняет девица], ни мальчик не изве­
стил [«отроча бо есть храму очи»], поэтому-то девица оказалась неоде­
той— «в простоте»; родители девицы пошли плакать над мертвым, когда
же и они умрут, то над ними будут плакать другие [«се есть заимованный
плач»]; брат же девицы с опасностью для жизни полез на дерево за ме­
дом [«через ноги в нави» — в гроб смотрит]. Девица оказалась дочерью
и сестрой «древолазцев», — бортников, собиравших мед диких пчел. Поди­
вился юноша мудрости девицы и попросил ее назвать свое имя. Она на­
звалась Февронией. Юноша рассказал ей о болезни своего князя и про­
сил совета, как найти врача. На это Феврония вновь дала загадочный от­
вет: «Аще бы кто требовал князя твоего себе, могл бы уврачевати».
Юноша от имени князя обещал большую награду за исцеление и просил
назвать врача и указать его жилище. «Да приведеши князя твоего семо, —
ответила Феврония, — аще будет мягкосерд и смирен во ответех, да бу­
дет здрав». Новому посланцу она откровенно сказала, что она сама исце­


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА XV—XVI ВВ.

363

лит князя, если он возьмет ее в супруги. Князь Петр подумал: «Како
князю сущу древолазца дщи поять себе жену»; но все же велел ей ска­
зать обманом, пусть она лечит его и, если вылечит, — станет его женою.
Тогда она послала князю свое снадобье и велела ему вымыться в бане и
смазать тело этим снадобьем, оставив не смазанным только один струп:
и станет князь здоровым. Князь велел приготовить баню, а мудрость
Февронии задумал испытать. Он послал к ней одно «повесмо» (неболь­
шую прядь) льна и сказал: «Сия девица хощет ми супруга быти
мудрости ради; аще мудра есть, да, взем льну, учинит ми срачицу
и порты и полотеньцо в ту годину, в нюже в бане пребуду». В ответ
на это Феврония велит отнести князю небольшой обрубок полена
и передать от нее следующее: «Пока я это повесмо очешу, пусть князь
приготовит мне из этого отрубка ткацкий станок и все необходимое для
того, чтобы я могла ткать». Князь велел ответить ей, что из такого ма­
лого куска дерева и в такой короткий срок нельзя сделать станок. Тогда
и Феврония отказываегся из небольшой пряди льна в этот же срок сде­
лать одежду для взрослого мужчины. «Князь же, слышав, похвали ю».
Исполнив все, что велела Феврония, князь исцелился, «но не восхоте пояти ея себе жену отчества ея ради. И посла к ней дары. Она же не прия.
Князь же Петр поеха в вотчину свою, во град в Муром, здравствуя...»
Но от оставленного им струпа стали расходиться по всему телу новые.
И вновь он возвратился к Февронии, и «со студом посла к ней, прося
врачевания». Она повторяет свое условие, и на этот раз князь вынужден
его исполнить. Так Феврония стала княгинею.
Когда умер князь Павел, на место его стал самодержцем князь
Петр. Но его бояре не взлюбили Февронию, потому что она стала кня­
гинею «не от отечества» своего, т. е. сделалась княгинею, будучи незнат­
ного рода. Один из них оклеветал ее, сказав Петру, что она бесчинно вы­
ходит из-за стола, унося в руке крохи со стола, будто голодная. Князь
захотел удостовериться в этом. Однажды после обеда он разжал ей руку
и увидел «ладан добровонный и фимиян в руку ея, — и от того дни остави ю к тому не искушати». Но недовольство бояр не утихало. Однажды
они пришли и с яростью заявили князю Петру: если ты хочешь остаться
самодержцем, пусть будет у тебя другая княгиня; «Феврония же, взем
богатьство себе доволно, отидет аможе [куда] хощет». Петр предложил
боярам обратиться к самой Февронии. Тогда бояре на пиру, будучи на­
веселе, «начаша простирати бестудныя своя глаголы, аки пси лающе», и
сказали княгине: «Весь город и бояре тебе говорят: отдай нам то, чего
мы у тебя просим», «Возьмите», — сказала княгиня. Тогда они едино­
гласно воскликнули: «мы все хотим, чтобы князь Петр самодержствовал
над нами, тебя же жены наши не хотят, яко государьствуеши над ними;
взем богатьство доволно себе, и идеши аможе хощеши». Феврония согла­
шается: «Дайте мне то, чего я у вас попрошу», и просит отпустить с со­
бою своего мужа. Бояре предоставляют самому князю решить этот во­
прос, думая поставить себе иного самодержца, если не будет князя Петра:
«Кийждо бо от бояр во уме своем держаше, яко сам хощет самодержцем
быти». Князь Петр с Февронией отплыли из Мурома по Оке. На судне
у княгини Февронии был один человек с женою. По внушению лукавого
беса, человек этот посмотрел на княгиню с греховною мыслью. Княгиня
же сразу поняла его намерения и обличила его. Она велела ему почерп­
нуть воды с одной стороны судна и выпить и то же сделать, почерпнув
воды с другой стороны судна. Затем она спросила его: «Равна ли убо
вода си есть, или едина сладчайши?» Он же отвечал: «И та и другая


364

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

одинакова вода». Тогда Феврония сказала ему: «Сице едино естество
женское; почто убо, свою жену оставя, на чужую мыслиши?» На следую­
щий день к приставшим на ночь судам пришли вельможи из Мурома и
от имени всего населения стали просить Петра и Февронию вернуться на
княжение, так как в Муроме началась междоусобная борьба: «мнози бо
велможа во граде погибоша от меча; кийждо бо их хотяху державствовати, сами ся избиша...» Петр и Феврония возвратились в Муром.
В третьей части повести кратко в житийном стиле говорится о кня­
жении Петра и Февронии. Они «ходяще во всех заповедех и оправданиих
господних беспорочно, в молитвах непрестанных и милостынях... стран­
ные приемлюще, алчные насыщающе, нагия одевающе». Еще при жизни
они приказывают высечь себе «во едином камени два гроба, едину токмо
преграду имуще меж . собою». Оба «во едино время облекошася во
мнишеския ризы» под именем Давида и Ефросинии, оба умирают в один
и тот же час. Картина их смерти, пожалуй, одна из самых поэтических
страниц древнерусской житийной литературы. В последние дни своей
жизни Феврония делала для соборной церкви «воздух» (покрышку для
чаши), вышивая на нем «лики святых». Князь Петр, с полным отреше­
нием от жизни, присылает к ней (теперь уже не жене, а сестре его
Ефросинии) сказать, что он уже умирает. Феврония просит его по­
временить, пока она окончит «воздух». Он присылает к ней в другой раз
и, наконец, в третий, говоря: «Уже бо хощу преставитися, мне ждущу
тебе». Тогда она, не закончив еще вышивку риз одного из святых, но
вышив уже его лицо, воткнула иглу в «воздух», привертела ее ниткою,
которою вышивала, и послала к князю Петру уведомить его о своей
смерти. Напрасно старались бояре дважды разлучить их после смерти,
положив в отдельных гробах; каждый раз Петр и Феврония чудесно ока­
зывались в том общем каменном гробу, который, по их приказанию, вы­
секли еще при их жизни. Этим наивным приемом заканчивает автор свое
повествование о «любви сильнее смерти».
Автор этой поздней повести сообщил в конце ее. что он записал,
«елико слышах». К середине XV в. сказание это было уже широко из­
вестно. В сюжете сказания были объединены два широко распространен ­
ных в европейском и, в частности, русском эпосе мотива — мотив борьбы
со змием и мотив вещей пряхи, мудрой крестьянской девушки, загады­
вающей (или отгадывающей) загадки и своей сказочною хитростью по­
беждающей князя. Ф. И. Буслаев, а затем А. Н. Веселовский в свое
время указали на родство сюжета сказания о Петре и Февронии с неко­
торыми
произведениями
средневекового
западноевропейского
эпоса.
Ф. И. Буслаев сравнил сюжет сказания с песнями древней Эдды о битве
Зигурда со змеем Фафниром и о союзе этого героя с вещей девой Валькириею. В содержании этих песен есть ряд общих черт со сказанием о
Петре и Февронии. Зигурд напал на следы змия—Фафнира, выкопал на
дороге, по которой Фафнир ходил к воде, яму и засел в ней. Когда
Фафнир переползал яму, Зигурд вонзил ему в сердце свой меч, найден­
ный им по указанию одного великана на Змеевом Камне (соответствует
«керемидам» сказания о Петре и Февронии). Змий Эдды, подобно змиюдвойнику князя Павла, очеловечен. Пробужденная Зигурдом от чудесного
сна Валькирия приветствует его словами, смысл которых, как и смысл
дальнейших вещих изречений и мудрых советов Валькирии, близок кругу
понятий сказания о Петре и Февронии. Оканчивается эта песня Эдды
следующим заключением: «Зигурд сказал: нет на свете женщины разум­
нее тебя, и, клянусь, я хочу, чтоб ты была моею! Потому что ты пришлась


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА XV—XVI ВВ.

365

мне по мыслям! Она отвечала: и я хочу, чтоб ты был моим, и никто
другой, хотя бы мне пришлось выбирать между всеми людьми! И утвер­
дили они это между собой клятвою».
Наличие в песнях Эдды двух мотивов — мотива змееборства и мотива
союза с мудрой девой; прекрасные образы: героя—человека смелого и
сильного, но уступающего в духовном отношении героине — натуре внут­
ренне одаренной, хранительнице древней мудрости; самый характер чув­
ства, связывающего героев, и, наконец, ряд совпадений в моральных сен­
тенциях песней Эдды и сказания о Петре и Февронии, — все это свиде­
тельствует о сходстве этих произведений. Но Ф. И. Буслаев очень осто­
рожен в своих выводах. «В общих чертах своих, — говорит он, — Муром­
ская легенда содержит те же главнейшие мотивы, что и песни древней
Эдды о битве Зигурда с змием и о союзе этого героя с вещею девою.
Без всякого сомнения, сходство это основывается на общих источниках,
из которых, само собою разумеется, совершенно независимо друг от
друга были почерпнуты древние предания и в песнях Эдды и в нашей
легенде».
Не удовлетворяясь объяснением сходства между песнями Эдды и
сказанием о Петре и Февронии «доисторическим сродством преданий»,
А. Н. Веселовский поставил своей целью «перенести вопрос на более
реальную почву исторических отношений». По его мнению, повесть о
Петре и Февронии возникла под влиянием проникшего на Русь немецкого
или скандинавского сказания, подобного и родственного саге о Рагнаре
Лодброке, сюжет которой представляет собою объединение тех же двух
мотивов — змееборства и союза с мудрой девой.
Юноша Рагнар убивает змия, охранявшего терем дочери ярла Торы,
и в награду женится на ней. После ее смерти Рагнар решил не брать
другой жены, отказался от управления царством и сделался викингом.
Однажды со своими кораблями он пристал к берегам Норвегии и послал
своих людей на берег печь хлебы. В крестьянской избе его посланцы уви­
дели девушку необыкновенной красоты, по имени Краку. Рагнар просит
Краку прийти к нему, так как он хочет на ней жениться; но, испытывая
ее мудрость, предлагает ей явиться одетою и не одетою, не сытою и не
голодною, не в одиночку и так, чтоб ни один человек ее не сопровождал.
Крака удачно разрешает эту задачу, и Рагнар на ней женится.
По мнению А. Н. Веселовского, сходство между сагой о Рагнаре
Лодброке и сказанием о Петре и Февронии бросается в глаза «не только
в общем мотиве, но и в эпизодах, в их последовательности... И сага и
легенда представляют соединение двух эпизодов, совершенно различных
по содержанию и связанных лишь единством главного действующего
лица...» Это соединение и в саге и в сказании двух мотивов — змеебор­
ства и союза с мудрой девой, стоящих в одной и той же последователь­
ности при отсутствии логической связи, заставляет А. Н. Веселовского
настаивать на тесной связи между данными произведениями. Ее объясне­
ние он находит в зависимости русского сказания от сказаний, родственных
саге о Рагнаре.
В исследованиях Ф. И. Буслаева и А. Н. Веселовского доказана на­
родно-поэтическая основа сказания о Петре и Февронии. Но их внимание
было направлено прежде всего на установление связей сказания о Петре
и Февронии с древнейшими западноевропейскими произведениями на
этот же сюжет. Поэтому и итоги их исследований обнаруживают родство
сказания с западноевропейскими народно-поэтическими произведениями,
главным образом, в его основных мотивах и сюжетной схеме. А, между


Збб

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

тем, близость сказания к народной поэзии ощутима и во второстепенных
его мотивах, загадках и изречениях. Так, в частности, интересные парал­
лели к первой части сказания о Петре и Февронии дает сопоставление
его с известной на западе сказкой о двух братьях. В этой сказке
также имеется мотив змееборства, причем в его изложении есть неко­
торые подробности, встречающиеся и в русском сказании. Перед битвой
со змием один из героев сказки находит в церкви на горе меч на­
столько тяжелый, что он не может его поднять. Он видит на алтаре
один или несколько кубков; здесь же лежит бумага, на которой написано:
«Тот, кто выпьет кубок, станет сильнейшим человеком в мире и сможет
владеть мечом». Герой выпивает кубок, берет меч и этим мечом убивает
змия. Этот эпизод явно напоминает нахождение Агрикова меча князем
Петром. В некоторых вариантах сказки борьба со змием, как и
в сказании о Петре и Февронии, происходит в доме, и братья
называются Петром и Павлом. Еще больше совпадений с народ­
ными сказками имеет вторая часть сказания о Петре и Февронии, причем
ближе всего к сказанию стоят русские сказки о мудрой деве. Мудрую
деву русской сказки, дочь крестьянина, жених или сваты, внезапно во­
шедшие в избу, обычно находят за пряжей, моющей полы или пекущей
блины «в одной рубашке», «неодетой», «голой». Она встречает их сло­
вами: «Плохо, когда у двора нет ушей, а у избы очей», или: «Не дай,
господь, тупой глаз и безухо окно», или: «Кабы у меня бы У колокоу на
воротах, у мене были бы гл азы на въокошечке, я б тебе так не сострела,
я бы убралась почище, одеяние получше бы надела». Объяснение дается
такое же, как и в сказании о Петре и Февронии: собака дому — уши, ре­
бенок на окне — глаза. На вопрос пришедших о родных девушка обычно
отвечает: «мать ушла взаймы плакать» (на похоронах), а отец и братья:
«на поли, взад-пет ходят» (пашут) или: «ушли старым молодое обманы­
вать (сеять: зерно старое, а молодое вырастет)». Она так же, как и Феврония, ловко отклоняет невыполнимые задания: «Несите девице, говорит
царь, этот золотник шелку, пусть она мне соткет ширинку». «Дала им де­
вица красного дерева с шитню иголку: Доспеет царь мне чивчю (шпульку
для ниток) да бердо (часть станка), я ему сртку». Или: «Губернатор го­
ворит: Когда твоя дочь мудра, на тебе ниточку шелковую, чтобы она из
нее соткала мне полотенце. Взяла девушка вичку из веника и дает отцу:
На, батюшка, отдай губернатору, чтобы он нашел мастера, который бы
состроил всю снасть красенную, которою надобно полотенце ткать». Как
и в сказании о Петре и Февронии, девушка уходит от царя, унося с со­
бою «просимое», т. е. самого царя, предварительно напоив его пья­
ным. Известен русскому фольклору и мотив «соблазнения в лодке»; он,
между прочим, связан с именем Ольги, княгини киевской, и вкратце во­
шел в ее житие, помещаемое в Степенной книге.
Наличие некоторых из этих мотивов, загадок и иносказаний в фольк­
лоре славянских народов (главным образом — сербов) и Италии делает
невозможным предположение о переходе их в русскую сказку из сказа­
ния: это — странствующие мотивы. Некоторые подробности сказания о
Петре и Февронии могли сложиться только в связи с русским бытом и
русским фольклором. Таково врачебное средство Февронии: «Она же,
взем сосудец мал, почерпе кисляжды своея, и дуну на ня, и рече: да
учредят князю вашему баню, и да помазует сим по телу своему, идеже
суть струпы и язвы... и будет здрав». Точно так же только на русской
почве и вернее всего — на территории Муромского или Рязанского кня­
жеств, население которых издавна занималось бортничеством и вело тор­


ОБЛАСТНЫЕ ПОВЕСТИ КОНЦА XV—XVI ВВ.

367

говлю медом и воском с «Булгары» и «Персидою», могло сложиться ино­
сказание Февронии о ее брате: «Брат же мои поиде чрез ноги в нави
зрети».
Сказочные циклы о змееборце и мудрой деве своими корнями ухо­
дят в эпос древней Греции и в народную поэзию Ирана и Индии. Миф
о Персее, а позже легенды о Георгии и Федоре Тироне — обработки мо­
тива о змееборстве. Об известности же в древней Греции сказания о муд­
рой деве свидетельствуют произведения Плутарха и Свиды, которые хо­
рошо знают поэтический прием, лежащий в основе этого сказания, — пре­
пирательство замысловатыми задачами и загадками.
Странствующие сказочные мотивы к началу XV в., очевидно, еще
в устной традиции объединились в законченное сказание и в народной
памяти были приурочены к Мурому и его князьям Павлу и Петру и кня­
гине Февронии. Некоторые исследователи приписывают литературную об­
работку этой повести в XVI в. монаху Еразму, именем которого надписан
один из списков повести. Но авторство Еразма и в связи с этим время
составления повести еще нельзя считать окончательно установленным.
Автор повести пошел еще дальше, чем это сделала устная традиция,
по пути национального приурочения странствующих мотивов. Он развил
их применительно к специфическим условиям древней Руси и обставил
подробностями древнерусского княжеского быта. Князь и княгиня, по
повести, обедают за разными столами, они едут в различных судах и
каждый из них имеет своих бояр. Неравный в сословном отношении брак
Петра и Февронии (старый сказочный мотив: царь-князь-пан и крестьян­
ская девушка) изображен в повести на фоне социальной жизни города
северо-восточной Руси с сильной боярской партией. Бояре, недовольные
крестьянским происхождением Февронии, сначала изгоняют княжескую
семью, а затем, напуганные наступившими междоусобиями, вновь возвра­
щают Петра и Февронию. Но имеем ли мы здесь отражение характерной
для раннего времени северо-восточной Руси борьбы князя с сильным
местным боярством, или же это антибоярская тенденция современника
Ивана Г розного, — этого нельзя установить. За счет авторства литера­
турно образованного книжника следует отнести включение в повесть ряда
житийных мотивов. Таково, прежде всего, чудо Февронии «о древиях»:
проходя по берегу Оки во время изгнания из Мурома, Феврония увидела
два воткнутых поваром деревца, на которых висели котлы. Благословив
деревца, она произнесла: «Да будут сия деревца на утрия велика древия,
имуще ветвия и листия. Еже и бысть». Аналогичный этому мотив —
мотив распускающегося или зацветающего сухого дерева известен в ряде
житийных произведений; апокрифические евангелия передают историю
лозы, которая расцвела в руках Иосифа и указала на него, как на мужа
Марии. Возможно, что этот мотив идет от рассказа о процветшем жезле
Аарона Библии. Но он известен и греческой мифологии: по свидетельству
Павзания, в Греции любопытным показывали оливу, которая выросла из
дубинки Геркулеса. Еще ближе к житийным мотивам стоят чудо Фезронии «о хлебных крохах» и трогательно рассказанный эпизод о смерти
Петра и Февронии.
В последующие столетия повесть о Петре и Февронии неоднократно
перерабатывалась. Ее поздние редакции (XVIII в.) характеризуются уже
новыми особенностями повествовательного стиля, выработанными на про­
тяжении XVII в. и в Петровскую эпоху.


ГЛАВА VI

Литература Новгорода второй половины XV —
первой половины XVI в.
Введение
о смертью Ионы боярская партия, тянувшая к шхяхетской Литве,
выдвинула кандидатом на владычный престол ключника архиепи­
скопского двора, Пимена, цинично заявлявшего о своей готов­
ности ставиться хоть в Москве, хоть в Киеве. Жребий пал, однако,
не на Пимена, а на Феофила — человека, повидимому, слабого и нере­
шительного, но симпатизировавшего Москве.
Случай дал новый перевес литовской партии. С избранием Феофила
новгородцы послали в Москву просить у великого князя «опасной гра­
моты» для свободного проезда его на поставление. Грамоты были вскоре
присланы, и одновременно с ними до новгородцев дошли слухи о том,
что великий князь поднимает на Новгород Псков. Суть дела, повидимому,
в том, что Иван III сговаривался с псковичами о совместном походе на
Новгород еще до избрания Феофила, не ожидая от новгородцев ничего
хорошего. Однако литовская партия, воспользовавшись этими слухами о по­
ходе на Новгород, повела энергичную агитацию и снова взяла верх
на вече. Втянув Новгород в непопулярную среди демократических слоев
населения политическую связь с Литвой, боярская партия пригласила
к себе литовского князя Михаила Олельковича и тем самым привела Нов­
город к его последнему столкновению с Москвой.
Мирный договор, заключенный Иваном III с Новгородом в 1471 г.
после решительного разгрома плохо организованных новгородских войск
на Шелони, был жесток, но не лишал еще Новгород самоуправления.
Московские порядки были введены в Новгороде лишь после вторич­
ного похода в 1478 г., которому Иван III придал характер защиты рус­
ских интересов от изменников — новгородских бояр.
Этот поход Ивана III был обставлен чрезвычайно торжественно.
Уничтожение новгородской независимости рассматривалось не как завое­
вание, а как воссоединение исконных русских земель под державой бого­
венчанного монарха «всея Руси». Наступая на Новгород, Иван III явно
не спешил, принимал по дороге перебежчиков и затягивал переговоры,
очевидно выжидая, чтобы московские интересы взяли верх в Новгороде.

С


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

369

На это у Ивана III были веские основания: так называемая литовская
боярская партия, составлявшая в Новгороде крайнее меньшинство, дей­
ствовала путем подкупов и террора, но несостоятельность этих методов
сказалась со всей очевидностью уже при одном приближении громадного
войска великого князя. Чем ближе подступала к Новгороду московская
рать, тем больше перебегало к ней новгородцев, верою и правдою обещав­
ших служить великому князю.
После похода 1478 г. была произведена первая секуляризация бо­
гатейших церковных земель Новгорода, отменен обычай выбирать ар­
хиепископов и взята огромная контрибуция. В Москву был увезен вече­
вой колокол — символ новгородской независимости — и повешен там на
колокольницу «с прочими колоколы звонити». Началось переселение вер­
хушки новгородского общества в коренные московские области. Не избег
опалы и Феофил, заточенный в один из московских монастырей.
Переделывая новгородские порядки с чрезвычайной прямолиней ­
ностью, Иван III вместе с тем не добивался ослабления новгородского
могущества. Москва населяла Новгород московскими купцами, укрепляла
стены новгородского Детинца (в 1484 г.), заботилась о монастырях и т. д.
В XVI в. Москва вернула в Новгород софийскую казну и канонизиро­
вала часть новгородских святых. Само название Новгорода Великим ста­
новится обычным именно с конца XV в.
Ни один из московских походов никогда в прошлом и никогда
впоследствии не был обставлен такой усиленной пропагандой, таким оби­
лием всяческих посланий, как новгородские походы Ивана III.
Везя в обозе своих войск книжников, умевших «говорить по лето­
писцам русским» (среди них Стефана Бородатого), и готовясь к слож­
ной идеологической борьбе с Новгородом, Иван III, тем не менее, не
желал уничтожения новгородской культуры. Характерно, что Аристотель
Фиораванти, сопровождавший войска Ивана III в походе на Новгород, по
возвращении в Москву близко воспроизводит черты новгородской Софии
в патрональной святыне Москвы — Успенском соборе. Широкой рукой
Москва использует новгородские летописи, приглашает к себе новгород­
ских иконников и каменщиков, подчеркивает славу и величие Великого
Новгорода, исконную зависимость его от московских великих князей,
усматривая новгородскую измену лишь «в последних летах».
Те чрезвычайно сложные взаимоотношения, в которые вступили
между собой культуры столь сходных и столь разных областей, могут
быть поняты только при том, очевидно, условии, что объединение это
происходило на общей им обоим русской почве. Новгородцы, стремив­
шиеся к подчинению московскому великому князю, отнюдь не были вра­
гами и изменниками родного города, так же точно, как и москвичи,
присоединявшие Новгород, не смотрели на него как на завоеванный вра­
жеский город.
Своеобразная идеологическая борьба за первенство в Русской земле
(а не за господство друг над другом) широко развернулась в новгородской
литературе XV в., где были представлены обе партии, и не прекрати­
лась после уничтожения новгородского самоуправления, приняв лишь более
церковные формы. Пользуясь новгородским обычаем вмешательства ар­
хиепископа в чисто светские дела, великие князья делают в Новгороде
архиепископов главными проводниками своей политики.
Присланный на смену Феофилу новый архиепископ Сергий встретил
настолько сильное сопротивление, что меньше чем через год принужден
был «в изумлении» (т. е. потеряв рассудок) покинуть город. «Изумле24

История русской литературы, т. II


370

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ние» московского владыки явилось поводом для нового торжества новго­
родских сепаратистов. Следующий за Сергием архиепископ Геннадий
стремился не оскорблять местного патриотизма новгородцев, с уваже­
нием относился к Новгороду, его книжным богатствам и местным тра­
дициям.
При Геннадии скрытая оппозиция новгородцев усиливающемуся
влиянию московской церкви приняла новое обличие. Проникшие из Литвы
отголоски западного гуманистического течения в виде движения «жидовствующих» разлагали московскую церковную организацию, проникали
в Москву, во дворец. Как и прочие явления новгородской жизни XV в.,
движение «жидовствующих» было явлением чрезвычайно сложным и про­
тиворечивым. Это не была церковная ересь в собственном смысле этого
слова, за нею не крылось провозглашения религиозных или социальных
реформ, как это было в одновременных ей ересях Западной Европы или
в предшествующей ей новгородско-псковской ереси стригольников. Неточ­
ное употребление термина «ересь» было типично для московской церкви
XV—XVI вв., объявлявшей «ересью» всякое стремление к новшествам,
в том числе и ничего общего не имевшее с церковными ересями увлече­
ние светскими науками.
Ересь «жидовствующих» была умственным течением свободомысля­
щих, не имевшим, повидимому, строгих форм. Она не была и движением
масс, оставаясь, как и гуманизм, явлением, доступным лишь верхушке об­
щества. Она была положительным явлением, поскольку развивала интерес
к книжности, вводила в круг образованности новые, дотоле неизвестные
произведения, но она была и явлением отрицательным, поскольку была
связана с боярскими группировками, с остатками литовской партии в Нов­
городе.
Геннадию удалось добиться казни еретиков. Ересь «жидовствую­
щих» возбудила и его самого к чрезвычайной литературной деятельности,
привела к пересмотру собственного богословского арсенала русской церкви,
к уточнению переводов «священного писания», к созданию строгих цер­
ковных норм.
★

С конца XV — начала XVI в. новгородское зодчество в основном
переходит в руки московских купцов, переселенных в Новгород
Иваном III.
Богатые новгородские купцы — москвичи по происхождению — за­
казывают постройку церквей новгородским артелям каменщиков. Противо­
речия между московскими вкусами заказчиков и новгородскими строи­
тельными традициями не могли не сказаться в новгородских постройках
этой поры. Неловкое применение московских строительных приемов в со­
четании со старыми типами новгородской архитектуры XII в. характери­
зует некоторые из этих построек.
Несмотря на неблагоприятные условия для своего развития, новго­
родское строительное мастерство не могло полностью заглохнуть и пере­
двигается в XVI в. в провинцию, куда переходят новгородские каменщики.
Москва усиленно приглашает новгородских строителей, а вслед за ними и
ИКОННИКОВ.

Западное влияние в новгородской живописи XV в. сильнее всего
выразилось в рукописях. Чрезвычайный интерес с этой точки зрения
имеет травный орнамент Геннадиевской Библии 1499 г.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

371

1. Литература периода новгородских походов Ивана III
С приближением неизбежной развязки — уничтожения новгородской
независимости — в Новгороде все усиливаются мистические настроения,
все усложняется и делается более жестокой борьба общественных груп­
пировок, все растеряннее и тревожнее становятся записи летописцев. Рас­
цветшее в 40—50-х годах XV в., особенно при архиепископе Евфимии II,
новгородское летописание клонится к упадку. К середине XV в. в нем
определились отчетливо две линии: боярско-литовская, придерживавшаяся
замкнутой новгородской трактовки летописных текстов, и московская,
усвоившая летописный (общерусский) свод 1448 г. и пополнившая его
новгородскими текстами.
Накануне походов Ивана III новгородское летописание утрачивает
свою организованность и систематичность. Летопись ведется лишь по
инициативе частных лиц, дополняющих и расширяющих списки, начатые
их предшественниками. В этих дополнениях нет единства между отдель­
ными летописцами ни в политических взглядах, ни в круге отмечаемых
ими событий, ни в стиле и манере изложения. Летописцы то ограничи­
ваются одними лишь новгородскими событиями, то вводят сведения обще­
русского значения; иногда они лапидарны, иногда же речисты и витийственны. Те части
Новгородской
летописи,
которые отличаются
традиционным новгородским лаконизмом стиля, лишены, однако, чекан­
ности летописного языка XII—XIII вв. Летописец разражается длинными
тирадами против своих политических врагов всюду, где находит это воз­
можным. Летописец, дополнивший один из списков Новгородской IV ле­
тописи (Строевский), так отчитывает Упадыша, сторонника московского
великого князя, забившего железом 5 пушек при приближении к Новго­
роду московского войска: «Како не вострепета, зло мысля на Великий
Новъгород не сытый лукавьства? на мьзди ли предавши врагом Новъгород, о Упадыщче, сладкаго брашна вкусил в Великом Новеграде?
О колика бАага не памятив, недостаточное ума достигл еси!.. Уне бы
ты, Упадыше, аще не был бы во утробе матерьни: не бы был наречен
предатель Нсвуграду...» и т. д.
Не на одного Упадыша сетует летописец. Он осуждает «владычнь
стяг» (полк), который не хотел ударить на московскую княжую рать,
ссылаясь на то, что «владыка нам не велел на великого князя руки подынути». Осуждает летописец и тех новгородцев, которые перед битвой
с москвичами «вопили па больших людей»: «ударимся ныне», и в то же
время трусливо «кождо глаголюще: яз человек молодыи, испротеряхся
конем и доспехом». «И бысть в Новегороди молва велика, и мятежь мног,
и многа лжа неприазнена, сторожа многа по граду и по каменным кострам
на переменах день и ночь. И разделишася людие: инеи хотяху за князя,
а инии за короля за литовьского», — так описывает летописец смуты, по­
рожденные гибелью новгородского войска на Шелони.
Иной характер носили дополнения Новгородской IV летописи по
списку Дубровского. Помимо обилия в них московских и общерусских
известий, список включил в свой состав такие направленные против нов­
городской независимости произведения как «Словеса избранна от святых
писаний» на новгородцев, «Послание митрополичье» против них же, мос­
ковский рассказ о присоединении Новгорода, с резкими выпадами против
новгородцев и характерным заключительным проклятием новгородских
«смутьянов»: «И та земская их беда и вся людская кровь да будет
изысканна от бога вседержителя, по писанному: Господи! зачинающих
24*


372

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

рать погуби. И то все на тех главах на изменных и на их душах, в сем
веце и в будущем, аминь».
Предчувствие близящегося конца новгородской независимости было
•в высшей степени свойственно новгородцам в середине XV в. Перевес
сил на стороне Москвы и политическая слабость Новгорода были оче­
видны. Утомленные постоянными феодальными раздорами и шаткостью
новгородской политики многие новгородцы с надеждой смотрели на
Москву и грядущее лишение Новгорода его исконной свободы восприни­
мали как наказание новгородцам за грехи.
В житии архиепископа Ионы сохранился рассказ о том, как Иона
в присутствии митрополита мужественно заступался перед великим князем
Василием Василиевичем за новгородцев. После упорных и энергичных мо­
лений Ионы великий князь понемногу смягчился и отложил гнев на Нов­
город Когда все умолкли, Иона заплакал. Спрошенный о причине скорби,
Иона ответил: «Кто обидит людей моих толикое множество, и кто смирит
таковое величество града моего, если усобицы не смятут их, и раздоры
не низложат их, и лукавство зависти не развеет их?»
Таким образом, недостатки новгородской жизни были ясны не
только врагам Новгорода, но и защитникам его независимости. В этой
атмосфере обреченности и ожидания близящегося конца, усугублявшегося
еще ожиданием «конца мира» в 7000 (1492) г., множились грозные зна­
мения, росли мистические настроения и зарождались новые ереси.
В 1470 г. накануне похода Ивана Васильевича III «текли» слезы
у иконы богородицы в церкви Евфимия, «текли слезы у Николы в церкви
на Микитине улице», «выступала» кровь на гробах новгородских архиепи­
скопов. «Того же лета на Федорове улици ис тополья води капало много
от верха и с сучья». Недобрые знамения не прекращались и после пора­
жения новгородцев. В 1471 г. была «гибель луне: полунощи не ясне быв,
и аки кровь в луне, и тма бысть не мало время... Той же зимы видеша
мнози два месяца на небе. Той же зимы явися на небесе звезда хвостата...»
В том же году была «тьма по всей земли в 1 час дни в мало время...»
и т. д. Появились смуты и ереси: какие-то «философы» в 1476 г. начали
по церквам пети «Осподи помилуй», а другие «О, господи помилуй»...
Впоследствии, с падением Новгорода многие из таких «знамений» задним
числом толкуются как предвестники поражения новгородцев на Шелони
и конца новгородской независимости. Так, например, к известию 1435 г.
о падении только-что отстроенной церкви позднейший летописец делает
такое примечание: «и се знаменье показася, яко хощет власть новгород­
ских посадник и тысяцких и всех бояр и всея земли новгородския разрушитися». Постепенно эти мелкие знамения превращаются в многочислен­
ные и пространные легенды, связанные с концом новгородской воли.
«В нашей истории, — говорит В. О. Ключевский, — немного эпох, кото­
рые были бы окружены таким роем поэтических сказаний, как падение
новгородской вольности. Казалось, «господин Великий Новгород», чув­
ствуя, что слабеет его жизненный пульс, перенес свои думы с Ярославова
двора, где замолкал его голос, на св. Софию и другие местные святыни,
вызывая из них предания старины». 1
Легенды о падении Новгорода отразились в житиях новгородских
святых. Житие соловецкого Зосимы, составленное Досифеем в начале
XVI в., рассказывает, как Зосима отправился в Новгород просить управы
на притеснявших его скит местных жителей и слуг бояр — владельцев
1 Курс русской истории, т. II, стр. 161.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА ХУ-ХУ1 ВВ.

373

Соловецких островов. В Новгороде Зосима побывал у архиепископа и
у бояр, и все милостиво приняли его, кроме Марфы Борецкой — вла­
делицы острова, на котором жил Зосима. Марфа велела отогнать Зосиму
от своего дома. Зосима, «главою позыбав», пророчески сказал своим уче­
никам: «надстоят убо, о чада, дние. еже затворитися дверям дома сего,
и не ктому жителие ему измерят стопами его». Однако расположенный
к Зосиме архиепископ Феофил заставил все же Марфу пригласить Зо­
симу к себе. На пиру, сидя на почетном месте (в лицевом списке жития
Зосимы и Савватия — Зосима сидит за особым изящным столиком), Зо­
сима по обычаю своему мало ел. Взглянув на гостей (Марфа пригласила
к себе 6 новгородских бояр), Зосима вдруг увидел их без голов. Взгля­
нув еще и еще раз и убедившись, что видение не проходит, и поняв его
значение, Зосима вздохнул и прослезился. На пиру Марфа испросила
у Зосимы прощение и дала монастырю грамоту на владение островом и
Сумским погостом.
После обеда ученик Зосимы, Даниил, спросил его о причине слез.
Зосима. объяснил: шесть бояр, виденных им без голов, будут обезглав­
лены. Пророчество Зосимы, рассказывает житие, сбылось: Иван III,
заняв Новгород, велел казнить бояр, которых Зосима видел безго­
ловыми.
Помимо основного значения легенды — прославить святого чудом
пророчества, — в ней есть и смысл чисто местного характера: после
уничтожения новгородской независимости соловчанам надо было как-то
оправдать то, что Соловецкий остров был подарен монастырю «ере­
тичкою» Марфой Борецкой. Грамота Марфы (она сохранилась и сейчас)
была основным документом на земельные владения монастыря.

★
Поздние новгородские летописи включили в свой состав под 1045 г.
легенду об изображении вседержителя в куполе Софийского собора. Ле­
генда рассказывает, как, устроив церковь, приступили к росписям, и царь­
градские иконописцы начали «подписывать во главе» образ вседержителя
с благословляющею рукою. На утро, однако, епископ Лука увидел, что
образ написан без благословляющей руки. Три раза переписывали иконо­
писцы образ, и каждый раз рука на утро оказывалась сжатою. На чет­
вертое утро услышали иконописцы голос, исходящий от написанного ими
изображения: «писари, писари, о писари! не пишите мя благословящею
рукою, напишите мя сжатою рукою. Аз бо в сей руце моей сей Великий
Новъград держу; а когда сия рука моя распространится, тогда будет
граду сему скончание».
Реально происхождение недоразумения объясняется тем, что грече­
ские иконописцы, расписывавшие Софию, написали вседержителя с рукою,
благословляющею троеперстием, вместо привычного новгородцам двоеперстия. Рука на изображении была, таким образом, не благословляющею,
но она не была и «сжатою», как указывалось в летописи. Последняя де­
таль чрезвычайно существенна, и она-то, именно, и раскрывает конечный
смысл легенды: рука полураскрыта, а не сжата, как раньше при написа­
нии образа; следовательно, «скончание» Новгороду близится. Переписывая
в летопись известие о сжатой руке вседержителя под 1045 г., летописец
хотел придать ему характер документальности, поразить воображение чита­
теля, который всегда мог сопоставить летописный рассказ с хорошо зна­
комым ему изображением. Таким образом, здесь мы имеем исключитель­


374

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

ный случай, когда литературное произведение нуждалось для полного
своего понимания в дополнении памятником материальной культуры.
Под тем же 1045 г. и, очевидно, тем же лицом в летописи оказалась
записанной и другая легенда «О чюдном видении Спасова образа Мануила, царя Греческого». Легенда рассказывает, как в Софии Новгород
ской стоял во время службы грек Дмитрии Ласкирев и, призвав софий­
ских священников, указал им на образ Спаса, «иже и доныне стоит на
правом клиросе на столпе,
противо места владычня»,
и рассказал им его про­
исхождение. Образ этот—
греческого письма, а слух
в Византии «в мудрых
людях» идет о нем такой.
Царь Мануил сам писал
эту икону. Однажды, уви­
дев какого-то священника,
«неподобно
делающе»,
Мануил велел его нака­
зать
(«возложити раны
нещадно»). В ту же ночь
Мануилу явился во сне
Спас тем самым образом,
каким он его изобразил
на иконе, и укорил царя
за то, что он «восхитил
священнический суд», т. е.
взял на себя право судить
клириков
(функция, не
принадлежавшая в Визан­
Пантократор из купола Софийского собора в Новго­ тии светской власти). За­
роде. Фреска XI в.
тем Спас указал ангелам
перстом
на
императора
Мануила и велел «возложити раны» на него. Проснувшись от боли,
Мануил увидел, что Спас на его иконе указывает перстом вниз, как он
указывал ангелам в ночном видении. «И восплакася горце царь и оттоле
не учал святительского суда восхищати». Легенда эта явно имеет в виду
«узурпацию» в Новгороде Иваном III судебных прав архиепископа.
Обе приведенные легенды — об изображении вседержителя в куполе
Софии и об иконе Спаса в Софии же «противо места владычня» — при­
надлежат к типу распространенных в средневековой, в частности, в гре­
ческой, литературе легенд об оживающих изображениях. Вставляя в ле­
топись легенды об обоих чудесных изображениях в соборе Софии,
новгородец, списатель этих легенд, почерпнул их из греческого источника.

Помимо легенд, сочувственно изображавших новгородскую независи­
мость, имелись легенды, в которых власть «новгородских посадник и ты­
сяцких и всех бояр» рассматривалась с иных позиций. Такова, например,
легенда о Перуне, заключающая в себе явную насмешку над новгород­
скими усобицами. Легенда эта, обычно помещаемая в начале поздних
новгородских летописей, рассказывает, как первый новгородский епископ


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

375

Иоаким «требища разори», сверг статую Перуна, стоявшую недалеко от
Новгорода в местечке Перынь, и велел бросить ее в Волхов. Плывя под
Волховским великим мостом, Перун, в которого вошел бес, «верже палицу
свою на мост, ею же безумнии убивающеся, утеху творят бесом».
К числу легенд, несочувственно относившихся к новгородским по­
рядкам эпохи независимости, принадлежит и сказание о построении
варяжской божницы в Новгороде. Легенда эта составилась, как можно
думать по некоторым признакам, вскоре же после падения новгородской
независимости. «В лета благочестивих великих князей наших русских»,
когда новгородцы жили «в своей свободе», прислали немцы от всех
70 городов посла к Великому Новгороду, архиепископу, посаднику и ты­
сяцкому со следующей просьбой: «Милые наши соседи! дайте нам место
у себя, посреди Великого Новагорода, где поставити божница по нашей
вере и обычаю». Новгородцы отказали в просьбе, говоря, что у них
в «вотчине великих князей русских» стоят только церкви православные.
Видя, что прямым путем дело у них выйти не может, немцы дали «посул
(взятку) велик» посаднику Добрыне и построили с его помощью божницу
на месте, где стояла раньше православная церковь Иоанна Предтечи.
Бог и Иоанн Предтеча покарали за это посадника: вихрь поднял его
насад над Волховом и ударил им о воду. Добрыня утонул, и тело его,
выловленное из реки сетями, осталось непогребенным.
В сказании этом любопытно то, что времена мирного процветания
Новгорода и его свободы связываются с тем далеким прошлым, когда
Новгород признавал власть «великих князей наших русских». Но уже
и тогда, как видно из легенды, посадники злоупотребляли своею властью
и за посул готовы были изменить православной вере.
О той же божнице (ропате) сохранилось и другое сказание, по ко­
торому грозою выбило и смыло фреску с изображением Спаса, написан ­
ным новгородскими иконниками.
Наиболее полно московская ориентация в новгородской литературе
отразилась в последней четверти XV в. во второй редакции уже рассмот­
ренного выше жития Михаила Клопского, возникшей в это время. Соста­
витель этой редакции внес новое «чудо» Михаила: пророчество его об
избиении новгородцев на Шелони, взятии Новгорода и ссылке многих
новгородских семей по московским городам. В речах Михаила звучит уже
прямое осуждение новгородцев за их «братоненавидение» и «наглость друг
на друга».
Житие рассказывает, как посадник Немир приехал в Клопский мо­
настырь взять благословение у Михаила. «Был есми, честный отче,
у своей пратещи у Ефросиньи да приехал есми у тебе благословитись», —
говорит он Михаилу. Михаил спросил его: «Что твоа, чадо, за дума, ез­
дишь думаешь ж жонъками?» Посадник ответил: «Будеть у нас князь
великий на лето, да хочет воеват землю. А у нас есть князь Михаило
литовьской». — «То у вас не князь — грязь,
разошлите послы к
великому князю, добивайте челом», — ответил Михаил. Во второй же
редакции вставлен рассказ о притеснении монастыря новгородским ар­
хиепископом Евфимием I, о том, как он отнял у него «вороного коня».
Итак, рассматривая легенды о конце новгородской независимости,
нельзя не заметить, что только некоторые из них сочувственно изобра­
жали это событие. Факт такого разделения новгородской литературы
объясняется продолжавшейся в Новгороде борьбой двух политических
партий: демократической московской и боярской литовской. Борьба эта
принимает особенно ожесточенные формы при архиепископе Сергии.


376

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Крутая политика Сергия вызвала в Новгороде не менее ожесточен^
ное сопротивление. Летописи с сепаратистской окраской (и новгородский
Трефологион) включили в свой состав легенду о посрамлении Сергия
новгородским святым Моисеем. Легенда рассказывает, как Сергию, про­
езжавшему мимо монастыря Михаила на Сковоротке, один из священни­
ков указал на «гроб строителя монастыря того, архиепископа Мосея».
«Он же (Сергий), возря на священника», велел ему открыть гроб. Свя­
щенник возразил: «подобает святителю святителя скрывати». «Слышав
то, Сергий вознесеся умом высоты ради сана своего и яко от Москвы
прииде», с гордостью ответил: «Кого сего смердовича и смотрити?»
С этого момента Сергий впал в «изумление». Иногда видели его сидящим
без мантии «в одной ряскы» на «Евфимиевской паперти» (т. е. на
крыльце единостолпной палаты, где собирался совет господ и совершался
владычний суд) или в полдень у храма Софии. Вскоре Сергия удалили
в Троице-Сергиев монастырь.
Возможная историческая подоплека этой легенды заключалась в той
противоположности, которая существовала между московскими и новго­
родскими обычаями хранить мощи своих святых: москвичи выставляли
их для открытого поклонения, новгородцы — хоронили под спудом. Вводя
московские порядки в новгородской церкви, Сергий, очевидно, требовал
выставлять мощи святых в открытых раках. 1
Легенда о Сергии проникла и во II Псковскую летопись, где сохра­
нилась с некоторыми подробностями, отсутствующими в новгородских
летописях, цензуровавшихся москвичами. Сергий, по псковскому варианту,
пришел в Новгород «с Москвы от великого князя Ивана Васильевича из
его руце... и многы игумены и попы испродаде, и многы новыя пошлины
введе». Сергий, следовательно, возбудил против себя недовольство и тем
еще, что вводил новые административные порядки.
В той же летописи рассказывается, что Сергия стали посещать во
сне и на яву предшествовавшие ему новгородские архиепископы, укоряв­
шие его за «безумное дерзнутие» — узурпацию архиепископского престола.
Любопытно, что московский летописец, сообщая об этом событии,
не преминул возвести напраслину на новгородцев, обвинив их в том, что
они «волшебством испортили владыку».
Идея святости новгородской старины, которая сама защищает себя
от «безумных дерзнутий» москвичей, отразилась и в другой легенде,
включенной в качестве одного из «чудес» в житие Варлаама Хутынского.
Так же, как и Сергий, проезжая мимо Хутынского монастыря, Иван III
потребовал открыть ему мощи Варлаама, но исшедший из-под пола огонь
опалил трость Ивана, которою он пытался помочь вскрывавшим, и за­
ставил его бежать от раки Варлаама. Каждый раз, как Иван III ударял
тростью о пол церкви, она высекала огонь. Иван бросил трость и в пани­
ческом страхе бежал из монастыря.
Третья легенда, связанная с тою же идеей неприступной святости
Новгорода, переносит действие ко времени расцвета новгородского мо­
гущества в XIV в. Король Магнус — неудачливый инициатор крестового
похода на Новгород — оставил по легенде «рукописание», в котором отго­
варивал своих потомков и наследников от походов на Новгород и Русь.
1 В Софийской II летописи и в Львовской летописи имеется, между прочим, ана­
логичный рассказ под 1467 г. Епископ ростовский Трифон прислал в Ярославль про­
топопа Константина, который захотел посмотреть мощи одного из ярославских святых,
но был сверхъестественною силою повержен на землю и онемел. Историческое отно­
шение Москвы к местным святым вызывало аналогичные местные легенды.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА ХУ-ХУ1 ВВ.

377

Рукописание Магнуса начинается обычною формою русских завеща­
ний: «Се аз Магнуш, король Свийский, нареченный во святом
крещении Григорий, отходя сего света, пишу рукописа­
ние при своем животе, а приказываю своим детям и
своим братиям, и всей земли Свийской: не наступайте на Русь на
крестном целовании, занеже нам не пособляется». Магнус перечисляет
неудачные походы своих соотечественников, в которых «не пособлялось»
им на Русь. Магнус вспоминает, как у него самого отнял бог ум за поход
на Новгород, как он сидел «в изумлении», прикован на цепи и заделан
в палате. Последнее поражение Магнуса и гибель его флота от бури были
особенно жестоки. Магнус едва спасся, 3 дня и 3 ночи проплыв на доске.
Ветром внесло его в реку и прибило к берегу к монастырю Спаса, где
монахи постригли его в схиму. «А все то меня бог казнил за мое высокоумие, что есмь наступил на Русь за крестным целованием. А ныне при­
казываю своим детям и своей братии: не наступайте на Русь на крестном
целовании; а кто наступит, на того бог, и огнь и вода, им же мене каз­
нил; а все то бог сотворил ко спасению моему». В легенде о Магнусе и
в легенде о Сергии есть общая деталь, сближающая их между собою: и
того и другого бог наказывает за покушение на новгородскую старину,
отнимая разум.

2. Движение „жидовствующих“ 70—90-х годов XV в.
На смену Сергию в Новгород был прислан архиепископ, Чудовский
архимандрит Геннадий. Будучи ставленником Москвы, Геннадий не от­
носился к Новгороду как москвич, но и в отношениях с Москвой не был
новгородцем. Он не оскорблял местного патриотизма, отдавал должное
новгородским обычаям и традициям, если они не противоречили москов­
ской политике, и, вместе с тем, исподволь вводил общерусские порядки.
Однако этим приемам Геннадий встретил сопротивление, которого не
предвидел, и значение которого было на первых порах далеко не ясно
для самой Москвы.
В конце XV в. большинство русского населения, как мы уже упо­
минали, ожидало «конца мира» в 7000 (1492) г. Ожидание это вызыва­
лось особенною значимостью для средневекового мировоззрения седьмых
чисел и было широко распространено в Новгороде, усугубляясь грозными
для новгородцев событиями последних лет. Одна из новгородских пасха­
лий, доведенная только до 7000 г., заканчивалась следующими словами:
«зде страх, зде скорбь... в сие лето чаем и всемирное твое (т. е. Христа)
пришествие». Сам архиепископ Геннадий был заражен этими настрое­
ниями и во время крестных ходов по Новгороду пел церковные песнопе­
ния о «страшном суде». В послании к Иоасафу Ростовскому Геннадий
с затаенным чувством опасения писал: «прейдут три лета, кончается седмая тысяща».
Все эти ожидания сеяли панику, но вместе с тем пробуждали и
скептицизм. В то время как одни из новгородцев покорно ждали конца,
другие — занимались светскими науками, свободно обсуждали вопросы
религии и государственного устройства.
Разразившиеся в конце XV в. события показали, что это движение
вольнодумцев, ставшее особенно опасным после того, как ожйдания кон­
чины мира не исполнились, могло потрясти Русское государство в боль­
шей мере, чем военное размирье с Новгородом. Вооруженное сопротивление


378

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

московскому войску сменилось идеологическим сопротивлением москов­
ским церковным обычаям, вылившимся в антицерковное движение «жидовствующих».
Насколько можно судить по дошедшим памятникам литературы
«жидовствующих», движение это не было ересью в собственном смысле
этого слова. Это была не столько «богословская ересь», сколько умствен­
ное светское антиклерикальное течение, связанное своим происхождением
и направленностью с ранним европейским гуманизмом. Оно не может
быть сравниваемо поэтому с европейскими ересями средневековья и Воз­
рождения. В Новгород (а позднее и в Москву) эти отзвуки западных
гуманистических течений проникали через Литву и через литовских
евреев. Посредство евреев в переносе этих отзвуков гуманистических идей
на Русь далеко не случайно.
Вопрос о евреях и еврейской письменности всегда занимал гумани­
стов XIV—XV вв. Иоганн Рейхлин, как и многие другие гуманисты,
изучал еврейский язык, защищал еврейскую письменность (Талмуд, Зогар, комментарий Раши, Кимхиды, ибн Эзры, Герсониды и др.) от напа­
док обскурантов. Интерес гуманистов к еврейской письменности создал
ответное движение в среде евреев. Во второй половине XV в. султан
Магомет Победитель (1451—1481) распространил на евреев права всех
прочих подданных немусульман. Эдикт этот вызвал большой прилив
в Константинополь евреев, образовавших здесь центр умственного движе­
ния, близкого к гуманистическому. Евреи выпускали в Константинополе
книги, открывали школы, занимались медициной и астрологией. В сере­
дине XV в. особенно выделился среди еврейских ученых того времени
раввин Куманято. Он изучал астрономию, математику, механику, есте­
ственные науки. Отличаясь значительным свободомыслием, Куманято не
делал различия между талмудистами и караимами, преподавал светские
науки, не вдаваясь в религиозные споры своего времени.
Аналогичное гуманистическое движение существовало в XV в. и
среди литовских евреев. Последнему немало способствовало покровитель­
ство, которое оказывали евреям Витовт и Казимир. Гуманистическое
движение и дружественные отношения евреев с литовским и польским на­
селением порождали религиозный индифферентизм и в XV в. вызвали
многочисленные случаи перехода евреев в христианство, как и обратно —
христиан в иудейство.
Гуманистическое течение, охватившее все европейские народы, объ­
единяло их новыми общими интересами, новым общим мировоззрением.
В гораздо меньшей степени правы те летописцы и хронисты, которые об­
виняли гуманистов в особых симпатиях к еврейству, чем те, которые ви­
дели повсюду общее свободомыслие и антиклерикализм (например, Длугош, 1415—1480, в «Dzieje Polski Ksi^g dwanascie»).
Во второй половине XV в. начинается наплыв иностранцев на Русь,
главным образом в центры иностранной торговли — в Москву и Новго­
род. Новгород ведет обширную торговлю с Литвой, во главе внешнего
товарооборота которой стояли евреи. Нет поэтому ничего удивительного,
что первыми насадителями в Новгороде гуманистических идей (правда,
в сильно провинциальном литовском преломлении) были именно евреи. Нов­
город всегда был на Руси центром всякого нарушения церковных поряд­
ков и неоднократно вызывал пространные увещания митрополитов. Здесь
прочно свила себе гнездо ересь стригольников, пришедшая из Пскова,
здесь постоянны были колебания между московским митрополитом и ли­
товским митрополитом-униатом. Естественно, что в Новгороде были люди,


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ,

379

которые не только тянули к Литве политически, но подпадали и под куль­
турное влияние, шедшее оттуда же.
О возникновении движения «жидовствующих» полнее всего расска­
зывается в Просветителе Иосифа Волоцкого. Иосиф Волоцкий выразил,
однако, тенденциозный официальный взгляд и всячески стремился опоро­
чить движение. Он возводит возникновение ереси к 1470—1471 гг., когда
в Новгород приезжал литовский князь Михаил Олелькович. Приглаше­
ние Михаила Олельковича было, как известно, с московской точки зре­
ния самым крупным из преступлений новгородцев. С этим литовским кня­
зем, утверждает Иосиф, приехал в Новгород и еврей Схария, от которого
и пошла якобы ересь. Схария совратил в еретичество попа Дионисия,
Дионисий привел к нему попа Алексея. И Дионисий, и Алексей хотели
якобы принять обрезание, но Схария запретил им это, велев соблюдать
ересь втайне. На помощь Схарии явились вскоре и иные евреи: Осиф
Шмойло Скарявей 1 и Моисей Хануш. Сведения Иосифа подозрительно
противоречивы: Схария, склонив Алексея и Дионисия в иудейскую рели­
гию, запрещает им совершать обрезание; странно и то, что «еретики» не
отказывались от священства, продолжая служить в храмах. Вряд ли мо­
жем мы предположить, вместе с Иосифом, что это делалось ими из одно­
го лишь коварства. Иосиф связывает измену вере с изменой родине, и
причисляет людей, занимавшихся светскими науками, к «еретикам».
Таким образом, самое появление движения окутано тайной.
Не менее противоречивы сведения и о сущности «жидовства». Ген­
надий видел в нем ереси «маркианскую» и «мессалианскую», Иосиф на­
ходил в нем «ереси многи» и т. д. В Просветителе Иосиф указывает, что
митрополит Зосима говорил: «А что то царство небесное, а что то второе
пришествие, а что то воскресение мертвых? — ничего того несть, умерл
кто — он по та места и был», а в другом месте говорится о том, что
«жидовствующие» не признавали служб по умершим, так как праведники
де спасутся и без того, т. е. все же признавали загробное существование.
По некоторым известиям, «жидовствующие» отрицали поклонение ико­
нам. кроме иконы Христа-Спасителя, по другим же известиям — отрицали
в Христе божественное начало и, следовательно, вряд ли могли выде­
лять почитание его иконы. Наконец, Иосиф Волоцкий обличал еретиков
в отрицании догмата о троичности бога и, вместе с тем, счел почему-то не­
обходимым в своем Просветителе, направленном против «жидовствую­
щих», доказывать неверность католического учения об этой троичности
(так называемое НКодие).
Вместе с тем, косвенно, мы находим все же и в посланиях Генна­
дия и в том же Просветителе Иосифа многое, что отражало, очевидно,
действительное направление умственного течения «жидовствующих». Мы
узнаем, например, что «жидовствующие» усиленно занимались астроло­
гией, логикой, нападали на Ефрема Сирина за картину второго прише­
ствия и т. д. Повидимому, движение «жидовствующих» было лишено ка­
кой бы то ни было законченной религиозной концепции. Это было дви­
жение свободомыслящих, связанное своим происхождением с отголосками
гуманистического течения на Западе, возможно через литовских евреев.
Отдельные представители этого движения, очевидно, по-разному углубля­
лись в это свободомыслие и тем давали повод к противоречиям в харак1 Прозвище „Скарявей“ напоминает обычную манеру гуманистов переводить свои
фамилии на латинский язык. Так Фишер обращался в Пискатора, а Жук или Жучек
мог обратиться в „Скарявея** — от латинского зсагаЬеиз.


380

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

теристике «жидовства». Анализ литературы «жидовствующих» подтверж­
дает эти предположения.
С движением «жидовствующих» связывается целый ряд западно­
русских рукописей XV и XVI вв., гуманистический характер которых
выражен более или менее ярко либо в самом изложении, либо в выборе
гем, характерных для эпохи Рейхлина и Эразма. Обнаружить эти руко­
писи удалось в конце XIX и начале XX в. по тем указаниям на лите­
ратуру «жидовствующих», которые дали противники движения, Геннадий
и Иосиф Волоцкий. Последние упоминают Шестокрыл, Логику, особую
Псалтирь, сочинения астрологического и чернокнижного характера, житие
Сильвестра папы римского с полемическою окраскою против еврейства,
слова Афанасия Александрийского на ариан, Козьмы пресвитера на бо­
гомилов, сочинения Дионисия Ареопагита и др.
В одном из западнорусских сборников XVI в. (так называемом
Холмском) был найден текст Шестокрыла, возможно идентичный тому, о
котором говорит Геннадий в одном из своих посланий против «жидов­
ствующих» и о котором упоминает Филофей, старец Елеазарова мона­
стыря. Шестокрыл представляет собою рукопись астрологического содер­
жания, автором которой ’ был еврей Иммануэль-бар-Якоб, живший в
XIV в. в Италии. Она явилась плодом того увлечения астрономией и
астрологией, которое было характерно для Италии XIV—XV вв. Пере­
вод Шестокрыла отражает общий гуманистический интерес «жидов­
ствующих» к астрономии, и имел существенное значение в опровержении
мнения о грядущей кончине мира в 7000 (1492) г. В Шестокрыле имелся
ряд указаний на то, как вычислять новолуния, затмения солнца (так пу­
гавшие новгородцев) и т. д. Язык перевода — западнорусский с немно­
гими еврейскими терминами (например, в названиях знаков зодиака).
Более ярко гуманистический характер сказывается в переводе (с
еврейского же) «Тайная тайных». «Тайная тайных» («5есге1шп
Бесге1огшп») или «Аристотелевы врата» (как именует их Стоглавый собор),
хотя и были известны в Западной Европе в течение всего средневековья,
но особенное распространение получили в XV в. — в эпоху раннего гума­
низма, характеру которого они отвечали по своему содержанию. Автор­
ство их было приписано Аристотелю, который будто бы написал это
поучительное сочинение для своего ученика — Александра Македонского,
находившегося в Персии. После смерти Александра книга эта якобы до­
сталась египетскому царю Птолемею, а затем будто бы, спустя много вре­
мени, была переведена египтянином Патрикием с греческого на арабский
язык. Такова легендарная история этой книги. На самом деле Аристоте­
левы врата представляют собою арабскую компиляцию, перевод которой
на латинский язык был сделан не позднее XIII в. Несмотря на запре­
щения (например, Стоглавым собором 1551 г.), Аристотелевы врата
были чрезвычайно популярны у русских читателей вплоть до XVIII в.
Списки Аристотелевых врат имелись в библиотеке царя Михаила Федо­
ровича, были они и в числе книг царевича Алексея Алексеевича.
Можно предполагать, что Аристотелевы врата были занесены на
Русь в XV в. тою же ересью «жидовствующих». С остальной литерату­
рой «жидовствующих» их объединяет не только западнорусское (литов­
ское) происхождение (обилие полонизмов и белоруссизмов), но и то, что
перевод их сделан также с еврейского языка.
Аристотелевы врата отвечали возникшему в XIV в. стремлению гу­
манистов к точному знанию, к вычислениям, к медицине и к изучению
зависимости человеческого поведения от телесных свойств. Так, например,


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

381

первая часть Аристотелевых врат — «Врата первая» — представляет со­
бою трактат о взаимозависимости психических и телесных свойств чело­
века и разделяется на следующие части: о белости, о власех, о бровех,
о ноздрех, о челе, о устех, о лице и др. Вот, например, статья «о вла­
сех»: «Власы грубые указание на крепость мозгову и сердечную, и влас
мяккый указуеть мягко сердцо и стюдень мозгову, и малоумие. И множе­
ство влас на плечех и на шии указуеть на скотство и глупостей, а так же
мнози власи на сердцы и на чреве указуеть прирожение скотьское и малозлобие до правды», и т. д.
Внешняя форма, в которую были облечены Аристотелевы врата, —
наставления Аристотеля своему ученику Александру Македонскому, как
управлять вселенной, — своеобразный Домострой для царя, — позволила
автору трактовать вопросы управления государством с непривычною для
русского читателя смелостью. Особенно подробно Аристотелевы врата
останавливались на обязанностях царя перед своими подданными; цар­
ская власть рассматривалась как явление служебного для народа харак­
тера. Некоторые из заветов Аристотелевых врат могли казаться особенно
заманчивыми в русской обстановке XV в. Аристотель обращался к Але­
ксандру с наставлениями не изменять своему слову и присяге, заботиться
о благосостоянии подданных, повышать тех, которые «любят правду», не
проливать зря крови и т. д. Из добродетелей, которые следует иметь
управителю государством, Аристотель особенно рекомендует щедрость и
милосердие.
Александру советуется во всем слушаться бояр: «Александр ведай,
иже бояре крепость земная и честь царская и дети их прироженейшии ко
службе твоей. Ими же сам исполнишь думу твою и надежен еси, коли
выедешь из земли своея, и они мура (стена) крепкая народу твоему».
Защита бояр — обычна в Аристотелевых вратах. Она объясняет нам, по­
чему книга эта была популярна в рядах боярской оппозиции (именно из
нее позднее А. Курбский черпал аргументы о значении боярства), и от­
части бросает свет на социальную природу движения «жидовствующих»,
получившего сильное распространение во дворце самого великого князя
Ивана III.
Геннадий упоминает еще об одной рукописи «жидовствующих» —
Логике. От половины XVI в. сохранился список западнорусской руко­
писи Логики еврейского ученого XII в. Моисея Маймонида (или Моисея
Египтянина, как он называется в рукописи) с продолжением из Логики
Авиасафа — другого еврейского ученого. Есть основания предполагать,
что Логика, упоминаемая Геннадием, и Логика Маймонида и Авиасафа —
тожественны. Русский перевод Логики сделан непосредственно с еврейского.
Переводчик, не всегда справлявшийся с трудностями перевода, создал
много новых терминов, до того отсутствовавших в русском языке: одержан­
ный — объект, одержит ель — субъект, осуд — суждение, роженая — умоза­
ключение и мн. др. Читая этот перевод, приходится удивляться, какие ге­
роические усилия употреблял русский читатель этой книги, чтобы рас­
ширить свой умственный кругозор и ввести в сферу своей образованно­
сти светские науки.
В послании к Прохору Геннадий говорит о тетради, по которой мо­
лились «жидовствующие»: «ты тамо узришь..., как превращены псалмы
на их обычай». В другом месте, в послании к Иоасафу, Геннадий говорит
еще яснее: «жидова еретическое предание держат, Псалмы Давидовы
или пророчества испревращали по тому, как им еретики предали, Акила,
Симмах и Феодотион». Однако перевод этих псалмов не найден.


382

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

По сходству с перечисленными памятниками к литературе «жидов­
ствующих» причисляется еще Космография, найденная в запа дно русском
сборнике XVI в. (в так называемом Холмском, в котором находился и
Шестокрыл), затем книги гадательные: Громник, Лопаточник (для гада"
ния по лопаткам животных) и несколько статей астрологического характера.
Итак мы должны представить себе движение «жидовствующих» как
умственное направление, лишенное стройности и единой концепции. Это
было движение гуманистического характера, захватившее, по преимуще­
ству, лишь образованные круги Новгорода и Москвы. Движение не затро­
нуло низов населения, оставаясь, в сущности, так же, как и течение гума­
нистов на Западе, чисто «интеллигентским», доступным для немногих.
Социальное значение движения не велико и противоречиво: в Новгороде
«жидовствующие» противодействовали Геннадию, т. е. московской церкви,
и были, очевидно, связаны с литовской партией, а в Москве — литера­
тура «жидовствующих» служила делу боярской партии. Вместе с тем дви­
жение «жидовствующих» имело серьезное прогрессивное значение, будя
мысль, вводя в круг образованности новые книги, создав в конце XV —
начале XVI в. большое умственное возбуждение, хотя и являвшееся про­
винциальным отголоском провинциального литовского гуманизма.
Закончилась ересь трагически. Иван III, пользовавшийся вначале
«жидовствующими» так же, как впоследствии «заволжскими старцами», —
для устрашения и некоторого нажима на церковь, достигшую в XV в.
чрезвычайной влиятельности, в конце концов переменил свою политику.
На соборе 1490 г. «жидовствующие» были преданы проклятию. В 1504 г.
собор снова осудил «жидовствующих», и некоторые из них, по примеру
испанских расправ с еретиками XV в., были казнены.
Ближайшим последствием ереси для Новгорода было возобновление
литературной деятельности владычного двора. Геннадий не только сам
был опытным литератором и полемистом, но и умел создавать вокруг себя
книжное окружение. По заказу Геннадия в 1489 г. грек Дмитрий Траханиот составляет справки «О летах седьмой тысячи» в опровержение мне­
ний о конце мира в 7000 (1492) г. В 1490 г. в Новгороде были записа­
ны «Речи посла цесарева»(Георга фон-Турна), рассказывавшего об ис­
панской инквизиции и о способах борьбы с еретиками. Специальные бого­
словские заказы делаются проживавшему в Новгороде доминиканцу
Вениамину. Ряд поручений (переводы сочинений Николая де Лиры и др.)
выполняет для Геннадия один из самых образованных русских людей
XV в. — Дмитрий Герасимов. Заказы даются в Рим Дмитрию и Мануилу Ралеви. От эпохи Геннадия дошло пособие для изучения латинского
языка (латинский текст Псалтыри славянскими буквами с междустроч­
ными пропусками для заполнения переводом). Геннадий проектирует
школы.
Наконец, самым большим из литературных предприятий Геннадия
следует признать составление грандиозного, первого на славянском языке
свода библейских книг — так называемой Геннадиевской Библии 1499 г.
Геннадий собрал тексты библейских книг по русским библиотекам, из ко­
торых важнейшей была чрезвычайно богатая библиотека Софии в Новго­
роде. Кроме того, Геннадий пополнил свой текст переводами из латин­
ской Библии Иеронима (IV в.) (Vulgata) и из немецкой Библии XV в.,
откуда были переведены предисловие и часть объяснительных статей
к библейским книгам. Геннадиевский текст лег в основу первой печатной
Библии XVI в. на славянском языке, так называемой Острожской. По
выражению исследователя Геннадиевской Библии, И. Евсеева, «Геннадиев-


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА ХУ-ХУ1 ВВ.

383

ский свод славянской Библии 1499 года был средоточием и высшим
завершением всей библейской деятельности на славянской почве — у юж­
ных славян и у русских». 1
Итак, умственное возбуждение, созданное движением «жидоьствующих», передалось в Новгороде и официальной церкви.

3. Литература первой половины XVI в.
Во второй четверги XVI в. в Новгороде наблюдается кратковремен­
ное возрождение организованной коллективной работы над летописью.
В 1533 г. при ближайшем участии архиепископа Макария была составлена
новая редакция Пахсмиева Хронографа. Особенно много в Хронографе
Макария вставлено новгородских известий. Хронограф Макария включил
в свой состав замечательную своими литературными достоинствами По­
весть о взятии Царьграда Нестора Искандера. Сразу по завершении
работы над Макариевским Хронографом в 1534 г. последний был исполь­
зован в московском летописании.
В 1539 г. в Новгороде был составлен еще новый летописный свод,
включивший в свой состав Софийскую I, дополненную на основании Хро­
нографа до 1491 г., и какую-то новгородскую летопись с обильными
московскими вставками.
Среди летописных известий начала XVI в. особенный интерес имеет
рассказ о попытке «некоего хитреца от Псковские страны поставить на
Волхове мельницу». Триста рек «великих и малых» впадают в Ильмень,
«а то езеро токмо единым темь Волховом сквозе весь Великий Новгород
и входит во езеро Ладожское, он же [пскович] хотя на той реце таковую
вещь зделати!» — восклицает летописец и затем рассказывает, как весной
разливом вод и внесенным в Волхов льдом разнесло плотину, а сам строи­
тель принужден был бежать от недовольных новгородцев «страха ради».
Возрожденная при Макарии летописная деятельность владычного
двора тесно связана с другим литературным предприятием, выполняв­
шимся собранным Макарием кружком книжников, — «Великими ЧетьямиМинеями». Задача, которую ставил себе Макарий при составлении этих
Миней, — грандиозна. Макарий объединил в них все жития русских свя­
тых. Это было идейным собиранием русской церкви, подобным тому поли­
тическому объединению Руси, которое незадолго до этого было осущест­
влено московскими великими князьями. Характеристика этого памятника
выходит за пределы новгородской литературы.
При архиепископе Макарии в 1537 г. было придано окончательное
московское оформление житию Михаила Клопского. Макарий был озабо­
чен переработкой жития Михаила Клопского по целому ряду причин. По
преданию Михаил был в каком-то свойстве с московскими князьями.
«Чудеса» первых двух редакций говорили о вражде Михаила с новгород­
скими посадниками и архиепископами. Михаил предсказывал поражение
новгородцев москвичами, был противником приглашения литовского князя
Михаила Олельковича и т. д. Все это делало его житие удобным объектом
новой переработки всецело в московском духе. Москва получала себе,
таким образом, «союзника» в лице одного из наиболее почитаемых новго­
родских святых. Возвеличение памяти Михаила Клопского было важным
политическим шагом, отмеченным даже в летописи.
1 Труды XV Археологического съезда в Новгороде, 1911 г., т. II, 1916, стр. 16.


384

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Впервые в истории древнерусской книжности составление нового
жития было поручено светскому лицу: московскому чиновнику, сыну бояр­
скому и «храброму воину», Василию Тучкову. Отец Тучкова был воена­
чальником: «пять лет родителем моим обладаем бе Великий Новъград».
Сам о себе Тучков пишет, что он приезжал первоначально в Новгород
на «собрание воинского чина». Вторично приехал Тучков в Новгород,
чтобы «собрати воинство в супротивление безбожных Агарян» [турок].
В этот второй приезд Тучкова в Новгород между ратным делом и было
составлено им житие Михаила Клопского. Тучков применил к житию
Михаила всевозможные литературные ухищрения, густо насытил его вся­
ческой эрудицией и риторикой, применил обычные югославянские шаб­
лоны и цветистость стиля.
Житие начато Тучковым от сотворения мира и Адама, историей
христианского просвещения вообще и в новгородской стороне в особен­
ности. Подробно останавливается Тучков на посещении Руси апостолом
Андреем. Андрей благословил Киевские горы, предрек «возсиявание» этому
месту, водрузил здесь крест, а затем в молчании проследовал мимо Нов­
города и в Грузине за шестьдесят поприщ от Новгорода водрузил свой
жезл. Описав жезл и чудеса, исходящие от него, Тучков мимоходом упо­
минает и о «едином архиерее» новгородском, который хотел «златом укра­
сить жезл», но которому это не было позволено свыше. Таким образом,
как бы мимоходом и с соблюдением необходимого в житии приличия бро­
шена тень на старую новгородскую церковь.
Затем Тучков прославляет ныне существующий «великий и слав­
ный» Новгород, архиепископа Макария, поручившего ему написать житие
Михаила, и переходит к описанию собственного колебания и нерешитель­
ности перед тем как приняться за житие Михаила: «Восприях же трость
к начинанию повести и паки ю пометах, трепетна бо ми десница, яко
скверна сущи и недостойна к начертанию повести; и паки восприемлю
трость и устремляюся к повести». Наконец, возложив всю надежду на
бога, «могущего немудрыя умудрити», и прославив святого Михаила,
Тучков обращается к повествованию.
Тучков значительно усилил антиновгородские тенденции жития,
ввел новый эпизод, в котором гибель Новгорода предсказывается Михаи­
лом Клопским в самый день рождения Ивана III. В уста Михаилу вло­
жены резкие осуждения и поношения новгородцев: «почто, безумнии, яко
пияни мятетеся? Аще не утолите гнева доброчестивого царя Ивана Ва­
сильевича, то многи беды приимите; пришед бо за неисправление ваше,
станет в берегах и многу победу покажет» и т. д.
Вместо краткой и энергичной прямой речи первой и второй редак­
ций Тучков всюду заставляет Михаила произносить пространные нраво­
учения. Так, например, вместо лаконичного ответа Дмитрию Шемяке,
приехавшему в Клопский монастырь благословиться на поиски великого
княжения, Михаил произносит длинные нравоучительные речи.
Всюду в житии введены благочестивые мотивировки действий свя­
того. Резкость и грубость характера святого сглажена: поведение Михаила
отличается кротостью и смирением. Значительно усилены в житии чудеса.
Так, например, если в первой и во второй редакции святой лишь указы­
вает место для колодца и «предсказывает», что при рытье его обнару­
жится вода, то в редакции Тучкова — «внезапу потрясеся место, и изыде
вода выспрь яко трубою». В чуде о разбойниках последних уже «тридесят мужей» и являются они с обнаженным оружием в руках. Тучков
изъял из жития Михаила все, что так или иначе связано с бытом и кон-


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

385

кретнои исторической обстановкой. Даже посадник заменен в житии «му­
жем некиим» и «вельможей».
Переделка жития, сделанная Тучковым, не заключалась только
в подгонке его стиля под югославянские шаблоны. Помимо стилистиче­
ских особенностей жития оно отличается еще и манерой изложения ма­
териала, постоянной мотивировкой поступков святого, абстрагированием
событий и подведением образа святого под обычные трафареты экзаль­
тированной аскезы. Тучков стремится блеснуть образованностью, упоми­
нает Омира (Гомера), Овидия, Еркула (Геркулеса), Ахилла — «Тройско­
го царя Приама сыновей», философию, «софистикию» и т. д. Он знает
Троянскую историю Гвидо де Колумна. Витийственное «плетение словес»
и житийные шаблоны сменяют собою грубоватое, но жизненное изобра­
жение действительности в первоначальных редакциях жития Михаила
Клопского.
★

После лишения Новгорода его самостоятельности в XVI в. новго­
родцев продолжал тревожить страх за судьбу своего города. Покаянные
и эсхатологические настроения остаются в литературе и после того, как
ожидания конца мира в 1492 г. не сбылись. Но вместе с тем легенды о
конце Новгорода в XVI в. приобретают иной характер, чем в исходе
XV в. Тревога за город сменяется тревогой за его жителей. Политическая
острота темы снижается, и литература обращается к бытовым вопросам,
как это было в XII в.
В 1508 г. грозные стихийные бедствия опустошили Новгород значи­
тельно сильнее, чем походы Ивана III. Три осени сряду умирали в Нов­
городе люди «железою». В осень 1508 г. умерло «15 000 душь и 400 без
четырех голов». В том же году выгорела вся Торговая сторона; осталась
лишь малая часть городской стены. От жары расседались известняко­
вые плиты, из которых строились новгородские церкви; пожар раздувал­
ся великим ветром, вихрь вносил на Волхове суда в огонь и топил их.
Люди пытались спастись в больших садах, но огонь настигал их и там.
После пожара нашли 2314 трупов (по другой версии 5314), а число сго­
ревших в пепел один «бог весть». «Николи же в Новгороде таково по­
жара не бысть». События 1508 г. послужили поводом для составления по­
вести, задним числом предсказывавшей Новгороду «наказание за грехи».
Повесть эта помещена в Пахомиевом житии Варлаама Хутынского (напи­
санном Пахомием Сербом в его третий приезд в Новгород) и в Новгород­
ской III летописи под 1508 г.
Пономарь Тарасий был однажды ночью в церкви Преображения
Хутынского монастыря. Внезапно Тарасий увидел, как зажглись свечи,
возгорелись кадильницы, и церковь наполнилась благоуханием фимиама и
Ливана. «И зрит понамарь зрящима очима, не во сне, но на яве» — вы­
шел из гроба чудотворец Варлаам и начал молиться «со слезами и с ве­
ликим умилением». Варлаам молился 3 часа, а затем послал Тарасия на
кровлю собора: «брате Тарасие! Хощет господь бог погубити Великий
Новъград; взыди, понамарю Тарасие, на самый верх церковный, и узриши пагубу над Новымъградом велику, что хощет господь бог сотворити».
С кровли собора Тарасий увидел, что Ильмень-озеро воздвигну лось над
Новгородом и готово его потопить. Когда Тарасий в ужасе спустился
вниз, Варлаам объяснил ему: «Господь бог хощет езером Илмером потопити Великий Новъград, за умножение грехов людских всенародного мно25

История русской литературы, т. II


386

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

жества и за беззаконие и неправды их». Снова Варлаам молился 3 часа
богу и снова послал Тарасия наверх. Во второй раз Тарасий увидел мно­
жество ангелов, стреляющих огненными стрелами в народ — на мужи и
на жены и на дети. Перед каждым человеком стоял ангел хранитель, дер­
жа книгу и читая в ней божие повеление; тех, кого находил он в. этих
книгах помеченных живыми, мазал миром кистию из сосуда, а тех, кому
написано было умереть, оставлял без помазания, «уныл отхождаше от
человека, боясь преслушати владыки своего повеления». В третий раз
взошел Тарасий на церковный верх и увидел над городом огненную тучу.
Варлаам объяснил Тарасию, что он умолил богоматерь от первого нака­
зания — потопа, но Новгород поразят мор и пожар.
Отдельные мотивы «чуда» находят себе многочисленные параллели
в легендарной литературе. Таковы, например, самовозжигающиеся свечи,
ангелы, наблюдающие повеление бога в книгах (у входа в Болотовскую
церковь XIV в. изображены ангелы с зерцалами гаданий, в которых они
читают повеленное от бога), и др. Некоторые из этих мотивов восходят
даже к античности (например, указанное академиком А. С. Орловым в
Илиаде в сцене мести Аполлона за Хризеиду представление о божестве,
наводящем на людей стрелами мор).
Несмотря на обилие «общих мест» и мистическую окраску, повесть
включает, однако, несколько конкретных моментов, делающих ее типично
новгородским произведением. В повести о видении пономаря Тарасия
прежде всего поражают своею яркостью и выразительностью зрительные
образы: озеро, «воздвигшееся на высоту, хотя потопити Великий Новъград», огненная туча над городом и т. д. Эти зрительные образы получили
многочисленные отклики в новгородской живописи XVI—XVII вв. Оби­
лие зрительных элементов составляет характерную черту новгородских
повестей и легенд; не случайно большинство из них связано с иконами,
фресками и архитектурными сооружениями. Зрительно конкретны отдель­
ные элементы повести о Щиле, чуда Знамения, видения пономаря Ааро­
на и т. д.
Конкретность и зрительность отдельных мотивов повести о видении
пономаря Тарасия позволяют уточнить ее датировку. Хутынский мона­
стырь был построен в 10 км от Новгорода на небольшом холме, резко
контрастирующем с окружающей Новгород плоской равниной. В 1515 г.
по повелению московского князя Василия Ивановича в Хутыне на холме
был поставлен новый Преображенский собор, самый высокий по своим
размерам из новгородских церквей. Это был один из немногих поздних
новгородских храмов, имевших внутренний ход на кровлю, с которой от­
крывался единственный и неповторимый вид на Новгород: город рассти­
лался на юг от собора, был виден во всех своих деталях, а за городом,
как бы нависая над ним, на самом горизонте стояло казавшееся выпук­
лым Ильмень-озеро. Открывавшаяся с крыши Хутынского собора непри­
вычная для жителя равнийы панорама могла быть поводом к созданию
легенды. Упоминание в повести «первого строения церкви каменного
Спаса» окончательно подтверждает, что повесть была составлена вскоре
же после постройки нового Преображенского собора в Хутыне, т. е.
после 1515 г.
Притязания новгородской церкви на особое место среди православ­
ных епархий решительнее всего звучат в повести о новгородском белом
клобуке. Повесть эта известна в двух редакциях — краткой (первоначаль­


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

387

ной) и пространной. Первоначальная редакция повести (неизданная) во­
сходит к половине XVI в. Обе редакции рассказывают о том, как новго­
родский архиепископ Василий Калика получил от константинопольского
патриарха символ особой благодати — белый клобук.
Белый клобук был подарен папе Сильвестру римским императором
Константином Великим. Константин сделал этот клобук римскому папе пэ
повелению явившихся ему во сне апостолов Петра и Павла, как символ
духовной власти, равный царскому венцу. С отпадением Рима от право­
славия было повелено папе свыше отправить белый клобук в Константи­
нополь. Однако ангел явился константинопольскому патриарху и велел
переслать клобук в Русскую землю, в Великий Новгород: «тамо бо ныне
воистину славима есть Христова вера». «Ветхий бо Рим отпаде славы и
от веры Христовы гордостию и своею волею, — пояснил ангел, — в но­
вом же Риме, еже есть в Коньстянтинеграде, насилием агарянским такоже
християнская вера погибнет; на третием же Риме, еже есть на русской зем­
ли, благодать святаго духа возсия». Патриарх отправляет в Новгород белый
клобук вместе с посланием новгородскому архиепископу. Предупрежден­
ный во сне ангелом о прибытии клобука, Василий торжественно встре­
чает его колокольным звоном, провожает в Софию и здесь при огромном
стечении народа читает послание патриарха, рассказывает в церкви исто­
рию белого клобука и возлагает его себе на голову.
Повести предпослано небольшое предисловие в форме письма Дмит­
рия Толмача новгородскому архиепископу Геннадию. Дмитрий пишет, как
он разыскал в Риме, по приказанию Геннадия, повесть о белом клобуке,
которую римляне «срама ради таят велми», как он сумел склонить к себе
книгохранителя римской церкви Якова и «со многим молением» убедил
дать ее ему.
Дмитрий Герасимов Толмач, от лица которого ведется предисловие
повести о белом клобуке, — яркая личность. Он получил образование в
Ливонии под руководством Мисюря-Мунехина, был переводчиком посоль­
ского двора, посланником при дворах шведском, датском, прусском, вен­
ском и римском. Дмитрий неоднократно выполнял различные книжные
поручения архиепископа Геннадия. Он был самым подходящим лицом для
наведения справок о белом клобуке.
Принадлежность повести Герасимову возбуждает тем не менее со­
мнение, хотя не исключена возможность, что Герасимов и имел к ней
какое-то отношение, действительно выполняя поручения Геннадия в во­
просе о белом клобуке. Предисловие явно противоречит содержанию по­
вести, которая трактует не только о римской, но и константинопольской и
новгородской истории клобука, и поэтому никак не могла быть составлена
в Риме. Надо было бы допустить, что Герасимов совершил явную фальси­
фикацию, которую, однако, нет никаких оснований подозревать, судя по
его другим обстоятельным и всегда добросовестным работам. Наконец,
сама повесть обнаруживает несколько наслоений и, видимо, создалась
далеко не сразу.
Основная часть повести, рассказывающая об императоре Констан­
тине и создании клобука, заключает в себе явно католические тенденции
и, видимо, была составлена в пору наибольших католических влияний в
Новгороде — при архиепископе Геннадии в конце XV в. В повести Кон­
стантин принимает крещение в Риме от папы Сильвестра и дает ему бе­
лый клобук, равный по значению царскому венцу. Константин делает
папу честнейшим и высшим из людей, всюду уступая ему первое место, слу­
жа и воздавая царские почести. Отправляясь в Византию, Константин
25*


388

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

делает папу владыкой Рима, говоря, что там, где глава христианства, —
недостойно быть царю. Возможно, что сказание в этой части действи­
тельно было занесено из Рима.
Помимо Дмитрия, это могли сделать многочисленные католические
миссионеры, пребывание которых в Новгороде и в Пскове засвидетель­
ствовано исторически. Во времена Геннадия в Псков приходили «серые
чернеци от немец», а в Новгороде жило в 1493 г. «много латинян»,
в их числе — доминиканец Вениамин, ближайший помощник Геннадия
в составлении Библии. Они-то и могли внушить новгородским церковни­
кам мысль о том, что, не будь папы, не было бы и белого клобука новго­
родских архиепископов.
В Новгородской летописи записано, что в 1346 г. новгородский вла­
дыка Василий получил крещатые ризы от московского митрополита Фео­
гноста. Возможно, чтобы опровергнуть это мнение, и была составлена
первоначальная, не дошедшая «католическая» редакция повести о белом
клобуке.
Характерно, что эта часть повести о белом клобуке имеет бли­
жайшую аналогию в «Donatio Constantini», одном из тех апокрифических
документов, на которых основывались светские притязания пап. В «Dona­
tio Constantini» упоминалось о белом клобуке папы Сильвестра как о
знаке папских привилегий, дарованных императором Константином.
Однако эта, в основе своей латинская, не дошедшая до нас редак­
ция повести была затем переделана и дополнена на православный лад:
белый клобук все-таки переходит в Новгород не из Рима, а из Византии.
Бог отнимает клобук от нечестивого Рима и переносит его в Константи­
нополь, но и во втором Риме православие вскоре «помрачилось», и белый
клобук переходит туда, где единственно «сияет истинная вера» — в Нов­
город, который таким образом, становится преемником древнего благо­
честия Рима и Византии. Новгород — новый центр вселенной. Выше всех
церквей — церковь русская, а в ней особенное значение имеет новгород­
ская архиепископия.
В этой концепции повести ясно чувствуется влияние теории о
Москве — третьем Риме.
Можно предполагать, что эта переработка Повести о белом новго­
родском клобуке была составлена не ранее второй четверти XVI в. одно­
временно с предисловием, в котором рассказывалось о поездке Дмитрия
Герасимова в Рим, где он действительно был уже после отъезда из Нов­
города Геннадия, в 1525 г. Следовательно, и литературная обработка по­
вести, снабдившая ее упомянутым предисловием, не могла быть сделана
ранее 1525 г., вернее — спустя несколько лет, когда уже не помнили точ­
но года оставления Геннадием новгородской кафедры. Эта переработка
второй четверти XVI в., повидимому, и легла в основу первой краткой
редакции повести.
Различные наслоения повести обусловили крайнюю растянутость се
и композиционное однообразие, особенно сказывающееся во второй, срав­
нительно поздней (XVII в.) редакции. Переход клобука из одного места
в другое совершается однотипно: ангел является во сне владельцу и при­
казывает отослать его в новую страну, затем ангел снова во сне же являет­
ся к будущему владельцу клобука и предупреждает его о переходе «бла­
годати». В повести ангел (а в некоторых случаях Константин, Петр и
Павел) является во сне свыше шести раз. Не проявил автор повести осо­
бой изобретательности и в описании торжественной встречи белого кло­
бука в Новгороде.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА XV—XVI ВВ.

389

Однообразными чудесами автор внушает читателю мысль о чрезвы­
чайной значительности и святости белого клобука. Сама идея повести —
изобразить переход «благодати» в Новгород вместе с белым клобуком
папы Сильвестра — не представляет собою чего-либо исключительного
в средневековой литературе. Переход мирового значения от одного царства
к другому постоянно изображался в средневековой литературе как переход
священных предметов и символических знаков власти (короны, венца,
скипетра).
Сюжет этот отражен также в новгородском сказании XVI в. об
иконе Тихвинской богоматери. Икона богоматери, рассказывает сказание,
была чудесно перенесена по воздуху из захваченной турками Византии в
Новгородскую область. Она появлялась в различных новгородских мест­
ностях, как бы освящая их своим присутствием, пока не остановилась
окончательно па берегу реки Тихвинки, где были основаны первоначально
церковь ей, а затем монастырь.


ГЛАВА VII

Литература

Пскова второй половины
первой половины XVI в.

XV—

Введение
стория Псковской земли в XV в. неразрывно связана с историей
образования Русского государства во главе с Москвой. По суще­
ству Псков в течение XV в. уже находился в открытой зависи­
мости от Москвы, хотя номинально и сохранял еще автономию.
Московский князь вмешивался попрежнему в ссоры Пскова с Новгородом,
требуя, в свою очередь, от псковичей участия в походах против Новгорода.
Псков не только получал из Москвы военную помощь против Ливонии и
Литвы, но и вел переговоры с этими соседями от имени великого князя
московского.
Нападения ливонских рыцарей на Псков нередки и в XV в., но
часто они уже носят характер мелких военных стычек, заканчиваясь более
или менее длительными перемириями.
Отношения с Литвой у Пскова в XV в. сложны. В это время по­
граничные западнорусские области стали предметом спора между двумя
крупными политическими объединениями — Великорусским великим кня­
жением, возглавляемым Москвой, и Литовско-Русским государством.
Псков оказался одной из тех земель, которыми Литва стремилась завла­
деть. Вместе с тем псковские верхи — боярство и купечество, — защищая
во имя своих классовых интересов «старину и пошлину», не раз высту­
пали в XV в. против Москвы, при поддержке литовского князя. Однако
народная масса в Пскове явно тянула не к Литве, а к Москве, как носи­
тельнице идей национального и религиозного объединения. В конфликтах
со своими «лучшими людьми» — боярством и купечеством — «меньшие
люди» Пскова апеллировали иногда к сильной власти московского князя.
Нуждаясь в помощи великого князя московского, чтобы оградить себя от
покушений и Литвы и Новгорода, псковичи старались жить с ним в мире,
сдерживать *его своей покорностью от покушений на местную «старину и
пошлину». Это не всегда удавалось, и в течение XV в. нередки конфлик­
ты псковичей с великокняжескими наместниками, во время которых клас­
совая борьба между «лучшими» и «меньшими» людьми Пскова проявля-

И


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ

391

лась особенно резко. Отсылая от себя великокняжеских наместников, пско­
вичи объясняли это поставлением их «ни по псковскому прошению, ни по
старине», тем, что они бывали «на народ не благи, псковичи не званы»;
Иван III требовал, чтобы псковичи не судили сами его наместников, а пе­
редавали дело о них в Москву.
Великие князья ссорились с Псковом, недовольные малыми дара­
ми, а псковичи обижались на наместников, требовавших себе подарков
«не по псковской силе, с гневом и враждой».
Для развития народного хозяйства в строящемся национальном Рус­
ском государстве к концу XV в. ясно обозначилась нужда в выходе к
Балтийскому морю. Москве необходимо было взять в свои руки регулиро­
вание отношений с западными соседями. Между тем псковское вече, как и
новгородское, руководимое боярско-купеческой верхушкой, вело по отно­
шению к этим соседям свою независимую политику, отвечавшую не об­
щенародным, а местным, притом узко классовым интересам. Это обстоя­
тельство было одной из существенных причин, вызвавших окончательное
присоединение и Новгорода и Пскова к Москве, давшее возможность ве­
ликому князю «по своей воле» распоряжаться местными силами и сред­
ствами.
Ближайшим поводом для упразднения в Пскове местной политиче­
ской власти послужили непрекращавшиеся стычки веча с великокняже­
скими наместниками. Последний московский наместник, князь Репня Обо­
ленский, «лютый до людей», по словам летописи, притом же «поставлен­
ный не по старине», жаловался в Новгород находившемуся там великому
князю Василию на псковичей; те, в свою очередь, били челом на него.
Попытка великого князя примирить враждующие стороны не удалась,
тогда он вызвал в Новгород и наместника и всех недовольных им; при­
ехавшие посадники и купеческие старосты на владычном дворе были
арестованы, и великий князь потребовал от Пскова «вечевой коло­
кол снять, вечу не быть, а править Псковом и пригородами наместникам».
Псков уступил; 13 января 1510 г. вечевой колокол был снят и отвезен
великому князю в Новгород. Последовавшая при введении новых полити­
ческих порядков ломка «старины и пошлины» была более ощутима для
верхов псковского общества, которых Василий III «поймал к себе». Стя­
гивая силы к политическому центру и вместе с тем, ослабляя местное
влияние, Василий III вывел в Москву 300 знатных семей из Пскова, за­
тем выслал оттуда купцов и житьих людей, на место которых были при­
сланы московские под предлогом налаживания пошлин и чеканки новой
монеты. Великий князь отписал на себя большое количество церковных зе­
мель, которые пошли частью на доходы княжеской казны, частью на
содержание служилых людей. Городской и сельский люд Пскова — «молодшие люди» — меньше ощутили сразу ломку привычных бытовых тради­
ций. При взятии Пскова великий князь московский велел сказать им: «до
вас государю дела нет... а вас государь пожалует грамотою своею жало­
ванною, как вам впредь жити». Эти новые порядки вводились в течение
XVI в.
★

Культурная жизнь в Пскове в XV—XVI вв. протекала в доволь­
но сложной обстановке. Из Москвы, связи с которой делаются с XV в.
все теснее, идет воздействие старой византийской образованности, попол­
ненной в XV в. новым притоком богословской, исторической и публици­


392

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

стической литературы. В начале XVI в. Псково-Печерский монастырь
обладал уже библиотекой, в которой разнообразно представлены были
сочинения «отцов церкви»: старец псковского Елеазарова монастыря Фи­
лофей не только прекрасно владел библейской и апокрифической литера­
турой эсхатологического содержания, но ему известны были и близкие по
времени произведения московской исторической и публицистической лите­
ратуры, определившие основные идеи и стилистику его посланий. Через
Москву же, возможно, в Пскове поддерживается и старшая литературная
традиция северо-восточной Руси, о которой свидетельствуют отголоски в
псковских памятниках то Даниила Заточника, то Серапиона Владимир­
ского. Через Литовско-Русское государство попрежнему сохраняется связь
с литературой Киевской Руси. В начале XVI в. в Пскове знали Слово о
полку Игореве, единственный список которого был сделан именно в это
время в Пскове.
Возникшее в Новгороде в конце XV в. умственное движение, полу­
чившее название ереси «жидовствующих», захватило и Псковскую об­
ласть, втянув ее в круг новых религиозных и научных идей. Постоянное
общение с Западом, и во время военных столкновений и при дипломати­
ческих торговых сношениях, ставило псковичей лицом к лицу с другой
более передовой культурой. Раньше, чем в Московском государстве, пскови­
чи надевают полукафтанье, причесываются «по-польски» (с пробором),
отправляют своих зодчих учиться на Запад; «с иныя земли» — (вероятно
из Литвы) получают образа Николы и св. Пятницы «на рези в храмцах», т. е. резные рельефные изображения, которые «многие невежливые
люди поставиша за болванное поклонение, и бысть в людех молва велика
и смятение»; понадобилось разъяснение архиепископа Макария, который
успокоил псковичей и приказал торжественно принять новые образа. Эле­
менты западной живописи вскрываются в расчищенных за последние годы
псковских иконах XV—XVI вв.
С Запада шли в Псков не только предметы новой материальной
культуры и искусства. Помимо книжности «жидовствующих» просачива­
лись через соседнюю Ливонию идеи рационализма, критического отноше­
ния к вопросам религии.
В 1491 г. латинские монахи приходили «из немец» в Псков и спо­
рили здесь с псковскими попами о восьмом Флорентийском соборе; а в
1530-х—40-х годах монах Псково-Печерского монастыря Артемий, буду­
щий игумен троицкий, едет в соседний лифляндский город Нейгаузен, не­
видимому, заинтересованный протестантизмом; сам Артемий признался на
судившем его соборе, что он «говорил с немецким князем, есть ли у них
таков человек, с кем бы ему поговорить книгами. А то, сказывает Арте­
мий, на уме у него было, что было ему говорити, как крестьянской закон
с Римским законом, по тому ли, как у нас; и такого ему человека книжнаго не сказали, с кем было ему книгами говорити».
Этот пытливый пскович в Москве был осужден за свою любозна­
тельность, в которой усмотрели вольнодумство, как и в других его крити­
ческих размышлениях по поводу религиозных вопросов.
Встречаясь постоянно с людьми других вероисповеданий, псковичи —
и церковники и миряне — приобретали интерес к богословским вопросам,
чем отчасти объясняется деятельное участие псковского веча в обсуждении
чисто церковных вопросов, а также горячие споры псковичей и по поводу
права вдовых попов служить, и по вопросу о том, двоить или гроить
«аллилуию»...


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ.

393

К XV в. относится расцвет псковского зодчества. Псков и его при­
городы продолжают обстраиваться крепостными сооружениями, которые
достигают в начале XVI в. особенной внушительности. Общее протяже­
ние стен Пскова составляло свыше 9 километров. В конце XVI в. ксендз
Пиотровский, сопровождавший войска Стефана Батория, сравнивал Псков
по масштабам и красоте с Парижем. Однако псковское оборонительное
строительство резко отличалось от западноевропейских фортификаций, ко­
торые воздвигались лишь для защиты феодального ядра города, тогда
как стены Пскова опоясывали камнем весь город с его посадами и приго­
родными окраинами.
в XV—XVI вв. продолжается и большое церковное строительство.
Однако перед зодчими больше не выдвигаются задачи такого масштаба и
идейно-политического значения, как перестройка Троицкого собора, как бы
отметившая начало псковской самостоятельности. Церкви строятся теперь
горожанами и их корпорациями, маленькими псковскими монастырьками.
Это небольшие, но многочисленные уютные храмы, очень скромные и про­
стые по своему назначению и исполнению. Рыхлые, легко выветривавшиеся
псковские известняки не позволяли прибегать к детальной разделке фа­
садов, поэтому зодчие Пскова продолжали совершенствовать старые су­
ровые, лапидарные и обобщенные формы, невольно сближающие церков­
ную архитектуру с крепостным зодчеством. Только поясок треугольных и
квадратных впадинок украшает барабаны глав и апсид, напоминая про­
стую народную вышивку или резной деревянный узор. Зато зодчие и
ктиторы стремятся сделать свой маленький храм просторным и звонким
и разрабатывают остроумную систему его перекрытия при помощи пере­
крещивающихся сводов и арок, позволяющую освободить интерьер от стол­
бов. В стенах и сводах закладываются полые глиняные кувшины-голосни ­
ки, улучшающие акустику храма. Его массив обрастает снаружи прихотливо
расположенными приделами и притворами, сообщающими храму особен­
ную живописность. Примерами псковской архитектуры XV—XVI вв. яв­
ляются церковь Василия на Горке (1413), Георгия со взвоза, Сергия с
Залужья, маленькие бесстолпные храмы Николы Каменноградского, Ни­
киты-мученика и другие.
Быстрота, с которой воздвигались в Пскове крепостные стены и
церковные сооружения, свидетельствует о наличии в Пскове больших и
мощных корпораций строителей. Псковичи заслуженно пользовались репу­
тацией лучших русских строителей и конструкторов. Они были известны
и как строители водяных мельниц и плотин. Псковскими мельницами вос­
хищался под Островом ксендз Пиотровский (1581). В Новгороде, при
митрополите Макарии, неизвестный пскович, перегородив часть Волхова
плотиной, построил каменную водяную мельницу, простоявшую, впрочем,
недолго.
По свидетельству летописи, псковские зодчие ездили на Запад и
учились там «каменосечной хитрости». Это обеспечивает им широкую
практику: в конце XV в псковичей приглашают в Москву для, экспер­
тизы по поводу упавшего Успенского собора и для новой постройки этой
главной святыни Русского государства. Они строят также на Севере
(в пределах бывших новгородских владений) и на Востоке — в покорен­
ной Грозным Казани. Строителем величайшего создания зодчества
XVI в. — собора Василия Блаженного в Москве был пскович Постник
Яковлев.


394

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

Чрезвычайно интенсивные художественные связи Пскова с Западом,
с одной стороны, и с Москвой — с другой стороны, не могут еще быть
прослежены с достаточной полнотой, так как изучение псковского ис­
кусства только начинается. Можно предполагать, что эти связи были осо­
бенно прочны в живописи. В некоторых из псковских икон XV в. заметно
влияние западной готической живописи в изображении человеческого тела,
в своеобразной попытке передачи светотени (влияние масляной живо­
писи), в некоторых деталях (западное оружие). В живопись проникают и
своеобразные отзвуки эпохи Возрождения. Так, например, на храмовой
иконе Богоявленской церкви в изображении «древа Есеева» вместе с про­
роками представлены античные философы. Мифологические фигуры изо­
бражены-на «Снетогорских» царских вратах XV в.
Против некоторых новшеств в псковской живописи выступал Генна­
дий новгородский; споры о псковских новшествах отразились в московских
соборах XVI в., псковичи принуждены были защищаться и упорствовали
в своем мнении. Когда, после большого пожара 1547 г. в Москве, туда
были выписаны для росписи Благовещенского собора живописцы пско­
вичи, в Москве возбудили в некоторых людях сомнение написанные ими
иконы. Дьяк Висковатый с особой энергией выразил это сомнение по
поводу икон, написанных «по своему разуму», т. е. не по старому обычаю
и даже с введением в иконы светских мотивов. Все это было веянием, при­
несенным с Запада. По наблюдениям Ровинского* в Пскове были извест­
ны гравюры с рисунков Чимабуэ и Перуджино, и псковские иконописцы
«Останя и Якушка» по этим «переводам» выполнили для Москвы две
иконы — «Единородный сын» с рисунка Чимабуэ и «Во гробе плотски» —
с рисунка Перуджино. Таким образом псковские мастера вместе с новго­
родскими сделались проводниками западных влияний в московскую жи­
вопись.
В целом псковская живопись предвосхищает некоторые элементы то­
го стиля, который затем стал типичным в московской живописи XVI в.
(в частности строгановской школы): сюда относится особая декоратив­
ность псковских икон, пристрастие к золоту, к орнаменту, суховатость
композиции (происходящая отчасти от слишком строгого следования пра­
вилам симметрии) и т. д. В некоторых из псковских икон проскальзывают
черты, характерные для художественной манеры Андрея Рублева (ср.,
например, морозовскую Троицу XV — начала XVI в. в Третьяковской
галлерее).
Живопись Пскова изучена еще в меньшей степени, чем еЛ архитек­
тура. Совершенно не изучены недавно открытые росписи Милетова
(1462), в деталях свидетельствующие о большом живописном чутье пско­
вичей и о значительно более высоком художественном их даровании, чем
одновременные им упадочные росписи новгородских церквей XV в. (в Го­
стинополье, в Зверине монастыре, в Сергиевской церкви в новгородском
детинце и др.). Нет сомнения, что изученное со временем псковское ис­
кусство, благодаря своим разносторонним связям, окажется ключом ко
многим проблемам истории древнерусского искусства.

1. Летопись
Псковская литература XV—XVI вв. развивалась в двух направле­
ниях. С одной стороны, продолжалось летописание, и рассказы об отдель­
ных событиях вырастали в более или менее литературно обработанные
исторические повести (повести о восстании против князя-наместника Яро­


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ.

395

слава, о взятии Новгорода, о приезде Софьи Палеолог, о Псковском взя­
тии, о битве при Орше и т. д.). С другой стороны, в монастырской среде
создалась особая литература, отражавшая своеобразную церковную жизнь
Пскова.
События XV—XVI вв. рассказаны в обеих редакциях Псковской ле­
тописи с той же фактичностью, какая характерна для летописания пред­
шествующего периода. Попрежнему в числе источников летописцев ясно
выделяются официальные документы в виде грамот и посольских отче­
тов, монастырские записи и синодики, а для XVI в. заметно пользование
материалом повести «О начале Печерского монастыря иже во граде
Пскове», в краткой редакции, составленной монахом Корнилием в 1531 г.
Сравнительно с XIII—XIV вв. события двух следующих столетий
рассказаны с большей обстоятельностью. Обилие прямой речи, включение
документов (целиком или в отрывках в I летописи и в пересказах — во II)
придают своеобразие летописному повествованию XV—XVI вв. Тема­
тика Псковской летописи этого времени охватывает весь круг событий
военной, гражданской и церковной жизни Пскова. Сложные взаимоотно­
шения с Москвой, Новгородом и Литвой, военные столкновения с Ливон­
ским орденом, торговля с Западом, вечевая борьба, конфликты с москов­
скими наместниками, строительство, роспись церквей, церковные споры,
распри с новгородским владыкой, однообразные легенды о чудесах от
икон, небесные «знамения», голод, пожары и наводнения — все это зане­
сено с большей или меньшей обстоятельностью в обе псковские летописи.
Сохраняя характер местной летописи, Псковская летопись с XV в.
несколько расширяет свой кругозор. Непрерывная связь с великим князем
московским вызывает у летописцев интерес и к таким событиям в жизни
Московского государства, которые не имели прямого отношения к Пско­
ву: борьба в Орде между кандидатами на великое княжение, последняя
удельная смута, ослепление Василия II, нападение татар на среднерусские
области — отмечены в Псковской летописи. История другого претендента
на Псковскую область — Литовско-Русского государства — также отражена
в Псковской летописи, которая не ограничивается описанием военных
столкновений с «неверником, отступником правыя веры Христовы», как
именуется обычно великий князь литовский, но сообщает и о внутренних
распрях в Литве, о большом пожаре в Вильне, о борьбе Литвы с нем­
цами, причем в последнем случае сочувствие летописца на стороне Литвы.
Немало места отводит летописец новгородским делам. Отношения
с Псковом у Новгорода до самого его падения — обостренные. Признав
в середине XIV в. политическую независимость своего «младшего брата»,
Новгород до самого своего падения не мог окончательно отказаться от
надежды вернуть себе прежнее право вмешиваться во внутренние и внеш­
ние дела богатого хлебом и сильного войском Пскова. Оттого новгородцы
и не спешили помогать Пскову в его борьбе с западными соседями, рас­
считывая, видимо, что ослабленный этой борьбой город им легче будет
опять поставить в зависимость. Новгородцы сами не раз опустошали
Псковскую область. Летописец недаром записал под 1407 г.: «и бысть
псковичем тогда многыя скорби и беды ово от Литвы, а иное от немець,
и от своея братья от Новагорода». В его сознании новгородцы временами
оказываются такими же врагами, как Литва и Ливония. Не раз, впрочем,
и псковичи мирились с этими соседями «опроче Новгорода», а в 1428 г.
отказались помочь новгородцам против Витовта, напомнив им: «как вы
нам не помогосте, тако и мы вам не поможем».
Неизменно лойяльный по отношению к Москве, псковский летописец


396

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

резко осуждает литовскую ориентацию новгородской правящей верхушки.
В 1471 г., накануне падения новгородской «вольности», он заключил рас­
сказ о московско-новгородских отношениях нравоучительным выводом:
«помощи своея требуя от Литовских князей и от самого короля, такову
на собе наводят истору, а от великого князя всеа Русии немилосердие
и великую нелюбовь сами наводят на себе и на свои волости кровопро­
литие». В сознании летописца эта литовская ориентация оказалась един­
ственной причиной «немилосердия» великого князя московского, сделав­
шего Новгород своей вотчиной.
Вопрос об отношениях к Московскому великому княжению стоит
в центре внимания летописца, начиная с рассказов о событиях первых лет
XV в. Нажим Литвы, ссоры с Ливонским орденом втягивали Москву во
внешнюю политику Пскова, а постоянные конфликты с Новгородом то у
псковичей, то у великого князя влекли за собой совместные действия
Пскова и Москвы. Когда у Новгорода случалось «розратье» с Москвой,
Псков обычно ссылался на свое «крестное целование» Москве и отказы­
вался помочь новгородцам. Еще задолго до Псковского взятия, летопись
усердно подчеркивает свою покорность великому князю — «осподарю»
своему. В изображении летописи, псковичи не решаются «князя великого
слова ослушатися», называют Псков его «отчиной», «с великой честью»
принимают княжеского наместника даже тогда, когда он присылается из
Москвы «не по псковскому прошению, ни по старине». Помня все же о
своей «старине и пошлине», летописец отмечает случаи нарушения ее
московской властью, рассказывает о посольствах в Москву с жалобами на
«лютых до людей» наместников, но не скрывает и того, что чаще эти
жалобы оставались без результата, и Пскову приходилось предоставлять
наместникам такие права, каких «из веков» у них не бывало.
Рассказы о конфликтах с великокняжескими наместниками иногда
вырастают в красочные бытовые повести. Такова, например, длинная исто­
рия о распре псковичей с князем Ярославом Васильевичем Оболенским.
Не раз жаловались на него псковичи великому князю, рассказывает ле­
топись, объясняя, что Ярослав требовал себе «суды и пошлины не по
нашим старинам». Великий князь приказал псковичам выполнить все тре­
бования . наместника, а тот, пользуясь уступками, повел себя так, что вы­
звал всеобщее озлобление. По традиции летописец начал рассказ о вспых­
нувшем восстании церковно-учительным рассуждением, со ссылкой на диа­
вола, как на виновника всех распрей: «диавол, боряся присно с родом
христианским, присно ненавидя, и крамолы влагая другу на друга, суседу
на суседа, брату на брата, о убийстве веселяся, а о крови радуяся, тем
же присно рещи искони есть ратоборец всякому злому делу, и вложи
смущение в мир». Но II летопись добавляет к этой ссылке на диавола,
который «свади пскович с княжими людьми», описание конкретного пово­
да к драке: «повезе псковитин с огорода капусту через Торг, мимо княжей двор; и шестник похитив силою наручье тое капусты, даде княжому
барану и про то начаша псковичи ксторатися с шестниками». I летопись
менее определенно говорит, что на княжом дворе «росперечишася люди
с пьяными княжедворцы». Шестники начали «ножи колотися и камением
битися». Бой перекинулся на Торг, псковичи будто бы только «противу
их от себя учали боронитися». Пьяный наместник Ярослав, надев панцырь, начал стрелять. Всполошился весь город, посадники, бояре и житьи
люди пошли на Торг; много было убитых и еще ночью держали стра­
жу, так как княжеские люди угрожали зажечь город. Начались с обеих
сторон жалобы на Ярослава в Москву, много денег переплатили псковичи


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ.

397

великому князю, пока он, готовясь в поход против Новгорода, не решил
уступить псковичам и приказал отпустить на свободу несправедливо осуж­
денных Ярославом псковичей, а самого Ярослава отозвал от наместни­
чества.
Опасаясь испортить отношения с Москвой, псковичи отказались
в 1480 г. принять к себе семьи братьев Ивана III, Андрея и Бориса,
которые «разгневашася на князя великого Ивана Васильевича, на брата
своего, и побравше своя казны и жены и дети, и повергше свою отчину
попдоша прочь, а около их множество бояр и людий, яко мнети ми до
20 000». Псковичи приглашали князей помочь им в борьбе с немцами, но
отказались пустить их с семьями в Псков, «боящеся князя великого, по­
неже врага царского аще кто хранит, супостат ему есть: тако и си, аще
и братия ему, но супостати ему беша», — поясняет летописец, рассказы­
вая, что псковичи напомнили князьям евангельскую притчу о рабе, слу­
жившем двум господам, и добавили: «тако и мы не xoigeM двема работати,
но хощем единого осподаря держатися, великого князя Ивана Василье­
вича, старейшего брата вашего».
Псковская летопись сохранила простой и безыскусственный рассказ
об осаде Новгорода Иваном III в 1478 г. Без всяких литературных при­
крас свидетелем похода (в котором принимало участие и псковское вой­
ско) передано непосредственное впечатление от этой осады, когда обе сто­
роны выжидали: «князь великий виде, что город крепко во осаде стеною
отражен, а пойти под стену, ино со обою сторону головы начнут пасти,
кровь литися»; он «стал статьем на выстояние... а ждя от них [новгород­
цев], кое ему челом добьют, а новгородци также дожидали, кое от них
сам прочь пойдет, или прикончает с ними по их старинам по прежним».
Псковичи были осведомлены о той внутренней борьбе, какая шла в Нов­
городе накануне его падения. I летопись более осторожно сообщила, чго
в городе «иныя хотяще битися с князем великим, а инии за великого
князя хотяще задати, а тех болии, которые задатися хотят за князя ве­
ликого». II летопись уточнила, из кого состояли обе партии: «мнози бо
вельможи и бояре перевет имеаху князю великому и того ради не изволиша в единомыслии быти, и воссташа чернь на бояр, а бояре на чернь».
Учитывая все выпады псковского летописца против литовской партии
в Новгороде, мы видим, что симпатии его не на стороне тех, кто «пере­
вет имеаху князю великому». Тем не менее ему жаль осажденных — «ив
том бысть велми притужно сильно Великому Нову городу», а от оконча­
тельной оценки московских нововведений в Новгороде он и вовсе уклонил­
ся, конечно потому, что он не одобрял нарушений «старины и пошлины»:
«се же все бысть по строению божию; что ми о сем промышляти много, или
писанию передавати? яко же бо богу годе, тако и зде все съвершишася».
То же скрытое сочувствие новгородцам слышно и в заключительных сло­
вах переписчика рассказа о событиях 1478 г.; «Иное бы писал, и не имею
что писаги от многиа жалобы». Псковский летописец старается поддержи­
вать в читателе надежду на то, что его город избежит участи Новгорода;
он повторяет обещание Ивана III, данное псковичам, когда он отпускал
их войско из-под стен Новгорода: «хощу вас свою отчину держати в
старине: а вы бы есте нас также наша отчина слово наше держали честно
над собою, а наше жалование до себя, а то бы есте знаючи помнили».
Однако впечатление от этого обещания сразу проходит, когда летописец
переходит к рассказу о том, как московские послы грабили по дороге
псковичей: «и поминков не по псковской силе просят со гневом и со враж­
дою, а что им Псков с челобитием начнет на вече поминки которые дава-


398

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

ти, а тех не принимают и с веча бегают, и за то, великую злобу держачи, христианом многия чинят с насилием убытки и истомы».
Даже в сдержанной передаче летописца становится ясно, что тон
московских властей по отношению к Пскову после взятия Новгорода де­
лается более твердым. Резко ответил псковичам Иван III, когда они били
челом ему, чтобы не давал Псков сыну Василию, «а который бы был
князь великий на Москве, тот бы и нам был государь»: «Чи не волен
яз, князь великий, в своих детех и в своем княжении? кому хочю, тому
дам княжение». «А иного ничего, ни поклона своей отчине не послал», —
испуганно отмечает летописец. Под 1510 г. летописцу приходится уже
откровенно сказать, что «князь великой Василий Иванович... обычай
псковской переменил и старину порушил, забыв отца своего и дедов его
слова и жалованья до Псковичь и крестного целованья, да уставил свои
обычаи и пошлины новыя уставил.., а все писал Пскову мягко: яз деи,
князь великий Василий Иванович, вас отчину свою хочю жаловать по
старине, а хочю побывать у святой троицы, управы вам хочю учинити.
А все то за наше согрешение так бог повелел быти». Это известие о
взятии Пскова кончается необычным для Псковской летописи религиоз­
ным истолкованием события; падение Пскова, по словам летописца, зна­
менует начало антихристова царства: «занеже писано во Апокалипсисе
глава 54: пять бо царей минуло, а шестый есть, но не у бе пришел; ше­
стое бо царство именует в Руси Скифского острова; си бо именует шестый,
и седмый потом еще, а осмый антихрист... се убо приде на ны зима. Сему
бо царству расширятся и злодейству умножится». Вся эта тирада
является отголоском того ожидания конца мира, которое охватило с конца
XV в. русских книжников, уверявших, что с истечением семи тысяч лет
(1492 г. новой эры и 7000 г. старой эры) наступит царство антихриста,
и мир погибнет. Одним из признаков начала антихристова господства, в
глазах летописца, явилось уничтожение «старины и пошлины» в вольных
городах — Новгороде и Пскове и введение тех новых порядков в Пскове,
о которых под 1528 г. летописец с горькой иронией записал: «и быша
дьяки мудры, а земля пуста». Рассказывая об этом тяжелом периоде в
истории Пскова, летописец все же стремится показать, что он не против
подчинения великому князю московскому, а осуждает лишь его «мудрых»
дьяков, которые после смерти первого, оставившего по себе добрую па­
мять дьяка — Мисюря-Мунехина, — ссорилась, видимо, за выгодное до­
ходное место: «сами ни один не съехаша поздорову со Пскова к Москве,
друг на друга воюа». Этой позицией объясняется благожелательная ха­
рактеристика покорителя Пскова — великого князя Василия Ивановича,
сопровождающая под 1543 г. известие о его смерти: «буди ему доброму
государю милосердному и боголюбцу и нищелюбцу и защитителю отовсюде
всей Русской земли вечная память».
★

Псковская летопись на протяжении XV—XVI вв. сохраняет основ­
ные стилистические свойства старшего псковского летописания — фактич­
ность изложения и живой язык с чертами областного наречия. Рассказ
ведется, как в народной сказке, обстоятельно, неторопливо: «И посадники
псковские и псковичи начата думати: куда поит за ними? И сдумаша
поити и поидоша к Воронью камени; и выеха вся Псковская сила на
озеро...» Или под 1471 г. эпизод из войны псковичей с новгородцами:
«ударишася на них Новогородская рать торонь (набегом), а наши исполс-


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ.

399

шилися вси, кои обедали, а друзии почивали без сторожи оплошно, и
воеводы болшии или доспешнии люди и тии пошли забегов искати; и
абие наши спохватившеся, котории на бег устремишася, все пометавше, а
друзии на бой сташа и, много бившеся, свои головы положиша...»
До XVI в. Псковская летопись продолжает употреблять привычные
обороты речи, усвоенные ею от старших летописцев: «притужно бяше»,
«непособие (или пособие) божие», «овы изимаша, а иныя избиша, а инии
в реце истопоша», псковичи возвращаются «добры здоровы», немцы при­
ходят «с многим замышлением, в силе тяжце», во время пожаров детинца
«бог ублюде и святая троица» и т. д. Иногда встречаются даже прямые
заимствования из старшей летописи. Так, например, в заключительной
характеристике князя псковского Даниила Александровича и в сообщении
о его смерти под 1409 г. летописец повторил дословно окончание повести
о Довмонте; известие о смерти архиепископа новгородского Ионы лето­
пись сопроводила нравоучительным рассуждением о всемогуществе смерти,
выписанным буквально из статьи 1352 г. о внезапной смерти архиеписко­
па Василия.
Однако новые события вырабатывают постепенно и соответствую­
щую им фразеологию, причем нельзя не заметить влияния на язык ле­
тописца официальной терминологии московских документов. Постоянные
деловые сношения с Москвой приучали мало-помалу псковичей к языку
великокняжеской канцелярии, и потому в Псковской летописи Псков уже
постоянно именуется (задолго до Псковского взятия) «вотчиной великого
князя», которую он «жалует»; великий князь «рад стояти и боронити
дом святыя троица и вас, свою отчину Псков»; уже в 1474 г. мир заклю­
чается «милостию божиею... и здоровием и счастием великого князя Ива­
на Васильевича царя всеа Русии и всего Пскова»; князю «бьют челом на
его жалованьи и на печаловании», а от него привозят «нелюбовь и гнев
до своей вотчины»; послов «на очи не пустил», и т. д. В языке XV—
XVI вв. устанавливаются определенные формулы, повторяющиеся без
изменений в соответствующих случаях, например; в рассказах о раздорах
с Новгородом обычны выражения — «псковичи биша челом Новугороду,
абы им помогли, и они не помогоша псковичем нимало», или «не помогоша ничим, ни словом, ни делом», «новгородци о всем том не брегоша»,
«не прияша челобитья псковского», «не учиниша ни миру, ни разратья».
Мир заключается «по старине, по псковской воли»; московский князь
иногда отказывает в помощи — «не учини помощи никояже», он присы­
лает наместника «не по псковскому прошению, ни по старине»; псковичи
просят наместника «по псковской старине» выехать на войну в помощь
москвичам — «на конь всести за своего государя;» подчиняясь великому
князю, Псков действует «из рукы великого князя», полагает «упованье на
князи великом, на своем государи» и т. д.
Язык Псковской летописи и в XV—XVI вв. изобилует характер­
ными, только ей свойственными оборотами и словами. Попрежнему выде­
ляются слова типа собирательных — «безстрашье», «ни по пригожью»,
«дубие молодое», «изсекли топоры в частье», «стал статьем на выстояние», «бысть оттепелье», «по закустовью», «казнили кнутьем», «у вечьи
кричание», «пожни по обозерью»; счет ведется на головы (так принято
было и в деловом языке новгородских и псковских грамот): «много го­
лов своея рати остави», «месть мстиша за тыя головы неповинныя»,
«голов немецких много поимаша», «туто нам головы покласти своя»; бы­
товая речь придает реалистический характер изложению: «бысть от него
велика истора», «учинил протора много», «много бысть о том истомы»,


400

ЛИТЕРАТУРА 1460—1530 ГГ.

«все на Завеличье выпрятали», «полъсема десятка», «бысть рагоза»;
псковичи возвращаются, «оттугу давши Великому Новгороду» (оказавши
помощь), «учиниша пословно», «все сполу дешево», «попромежи», «тутова», «нынеча», «сустрекли», «хупавые смелцы», «грамоты взметныя»; для
моста готовят «рилини и городни и дубья», «обидное место» (спорное),
«обидные люди» (обиженные), «быта своя» (имущество), «а броды вся
бяху заверены ворами», «изополелся» (разгневался), «друг друга за леху
не видно», «посивен ветер» и т. д.
Живая речь преобладает в языке Псковской летописи («а по Вели­
кой реке лед идучи, Христианом силно много хором подрало и запасов
снесло и земли, нивы иныя ледом подрало, а иныя водою подмыло»), но
в рассказе о церковных делах становится заметной церковно-книжная речь.
Например, в статье 1471 г., записанной, несомненно, церковником из
причта церкви Троицы, обиженным тем, что «невегласи, злии человеци,
мздоиматели» обманным путем отняли «земли и воды от церкви
св. Троицы», язык намеренно славянизирован и обильно уснащен цита­
тами из Пчелы, из Кирилла Александрийского о «сребролюбии и лихоимании»: «забывше страх вышний, оболкшеся в безстудство, отрекшеся
мира и яже в мире, и пришедше в мир и начата воздвизатися и препростую чадь воздымати по миру на самую соборную и апостольскую
церковь» и пр.
В общем потоке живого языка в летописных рассказах XV—XVI вв.
устно-поэтические выражения редки: «коли де учнут псковичи соколом
вороны имать, ино тогда де и мене Черториского воспомянете», или «а не
саблями светлыми секоша их, но биша их Москвичи и Тота ров е аки
свиней шестоперы». Но наклонность к ритмичности речи сохраняется:
«князя великого слова не ослушалися», «братья наша молодшая! брат
Великий Новгород вам кланяется», «что ему зла на нас не хотети, ни мыслити», «а ныне на вашей чести вам челом бью», «загореся от кутия
костра, от Боркове лавицы, от Хитре от кожевника», «а он приеха не по
псковской старине, псковичи не зван, а на народ не благ» и т. д.
Некоторые моменты псковской истории XV—XVI вв, описаны
с применением книжно-литературных приемов. Литературные реминисцен­
ции становятся ощутительны в псковской летописи особенно со второй
половины XV в. Под 1474 г., например, летописец, радуясь гому, что не
состоялся из-за неожиданной ростепели подготовленный уже совместный
поход Москвы и Пскова на немцев, рассуждает о сомнительности военной
удачи: «сугубо есть видимое се» — ив доказательство цитирует историче­
ский пример из «Моления» Даниила Заточника: «якоже рече князь Свято­
слав Игоревичь, идый в 10 000 на Греки: не ведомо ны есть, или град
возмем, или главы своя положим, многи бо на малыя ополчающеся грады,
и своих оставляют болших» (ср. у Даниила Заточника: «мнози бо опол­
чаются на болшая грады и с своих с менших сседают, яко же рече Свя­
тослав сын Олжин, идя на Царьград малою дружиною и рече: не ведомо
ны есть, братие, граду ли от нас пленену быти или будет нам от града
погинути»). В летописной заметке 1514 г. о сражении с Литвой под
Оршей слышен как будто не только перифраз Слова о полку Игореве
в Задонщине. но и само Слово: «Бысть побоище велие Москвичем с Лит­
вою под городом под Оршею, и воскричаша и возопиша жены Оршанки
на трубы Московский, и слышати было стуку и грому великому между
Москвичь и Литвою, и удариша Москвичи на Литву, Русские князи и
бояре с дивными удалцы Русскими сыновами на силную рать Литовскую,
и треснули копья Московские, и гремят мечи булатные о шеломы Литов­


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV-XVI ВВ.

401

ские на поли Оршинском...» Близки к этой заметке такие выражения
Задонщины, как «быти стуку и грому велику межю Дономь и Непромь»,
«дивными удалцы», «русские сынове», «тогда же восплакашася горко
жены болярыни», но вместе с тем конец летописного отрывка скорее напо­
минает Слово о полку Игореве: «гремлют сабли о шеломы, трещат копиа
харалужныя в поле незнаеме»; рядом с этим кажутся ближе к Псковской
летописи и «шеломы литовьскыя» Слова, и «жены русские», которые, как
«жены Оршанки», «восплакашась» после поражения русских войск.
Неясно происхождение в Псковской I летописи (в списках Карам­
зина XVI в., Снегирева конца XVII в. и Академии Наук СССР
XVIII в.) небольшой повести, заменяющей краткое сообщение других
списков о второй женитьбе великого князя Василия Ивановича. Тенден­
ция этой повести явно московская, хотя московские своды XVI в. ее и не
знают. Однако и в Пскове в княжение Василия III была уже сильная
московская партия, особенно в монастырях, а повесть своим построением
наводит на мысль, что автором ее был церковник. Под 1523 г., вслед за
сообщением о том, что великий князь «не дал силы псковскому дьяку
Мисюрю-Мунехину против Ливонския земли», летописец объясняет этот
отказ: «а великому князю своя бысть кручина о своей великой княгине».
Затем начинается рассказ об этой «кручине». Великий князь отправился
«в объезд», с богатой свитой, «якоже подобает царем». Отсюда автор
повести повел рассказ уже не своими словами. Он вспомнил апокрифиче­
ское Первоевангелие Иакова, где престарелая бездетная Анна оплакивает
свое бесплодие, и целиком перенес этот эпизод на великого князя, заста­
вив его повторить без всяких изменений плач Анны: «и возрев на небо
и видев гнездо птиче на древе, и сотвори плач и рыдание велико в себе
глаголющи: люте мне, кому уподоблюся аз? Не уподобихся ни к птицам
небесным, яко птицы небеснии плодовити суть...» — следует уподобление
зверям земным, воде и земле, дословно повторяющее текст Первоевангелия. Рассказ заканчивается диалогом великого князя с боярами: «И нача
с плачем говорити к бояром: «кому по мне царствовати на Русской земли,
и во всех градех моих и в приделех? братии ли дам? Ино братья своих
уделов не умеют устраивати». И начаша бояре говорити: «князь де вели­
кий государь! неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда».
И повеле ю пострищи в черницы» (к этому ответу параллель дает Еван­
гелие).
Наибольший интерес в составе Псковской летописи представляет
особая повесть под 1510 г., озаглавленная — «Псковское взятие, како взят
его князь великий Василий Иванович». После краткой летописной заметки
о том, как великий князь Василий Иванович «обычай псковской переменил
и старину порушил», эта повесть вторично, но уже подробно описывает
историю окончательного присоединения Пскова к Московскому госу­
дарству.

2» Псковское взятие
«Псковское взятие, како взят его князь великий Василий Ивано­
вич» — историческая повесть с широким охватом событий. Автор ставит
себе задачу не только рассказать о самом факте окончательного падения
«старины и пошлины» псковской. Он выясняет свою точку зрения на исто­
рическое прошлое Пскова, отвечает на вопрос, почему Псков не смог удер­
жать своей политической независимости, и, наконец, характеризует новые
порядки, введенные во Пскове московскими властями.
26

История русской лит-ры, т. II


402

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

В сознании автора, Псков в прошлом — свободный город, который
«никоим же князем владом бе, но на своей воли живяху в нем сущии
люди». Коротко упомянув об объединении всех русских областей под ру­
кой великого князя московского, автор, знакомый, видимо, хорошо с борь­
бой во Пскове московской и литовской партий, утверждает, что на Псков
великий князь не шел так долго «ратию», опасаясь, «чтобы не отступили
в Литву». Задумав давно покорение Пскова, Василий III проявил «злое
лукавство»: он «льстил» псковичам, обещая им «мир», т. е., в сознании
автора, сохранение независимости.
В течение всего времени, когда в Пскове сидели московские намест­
ники, Псков вел с ними непрерывную борьбу. Наместники «насиловаху и
грабяху и продаяху их [псковичей] поклепы и суды неправедными», а пско­
вичи «посылаху на них посадники своя великому князю жаловатися на
них». «И сице многажды бысть тако», — уныло замечает автор. Но не
в этом одном, по его мнению, причина падения псковской вольности. Клас­
совая борьба в Пскове накануне его взятия достигла небывалой напря­
женности. Литовская и московская партии — были не только политиче­
ские, но и классовые группировки. Как и в Новгороде, за Литву в Пскове
держались верхи боярства и купечества, тогда как «молодшие люди» —
городской и сельский люд — тянули к Москве, к сильной великокняжеской
власти. Вечевая борьба все обострялась: «у вечьи кричание», «самоволие
и непокорение друг другу» были теми «большими грехами», которые, по
мнению благочестивого, но не лишенного трезвого понимания окружающей
обстановки автора, вызвали в качестве «наказания божьего» разорение
Пскова московскими начальниками. С укором он говорит своим сограж­
данам: «а не ведущи глава, что язык глаголет, не умеюще своего дому
строити, а градом содержати хощем». Не будучи открытым врагом мос­
ковской партии, автор все же винит псковичей, которые не смогли дружно
отстоять свое «вече». Для него ясна историческая неизбежность тесной
связи Пскова с Москвой, без которой нельзя Пскову защитить себя от
западных соседей; но ему непонятно, что Москва, представлявшая интересы
всего формировавшегося Русского государства, не могла с успехом осу­
ществлять свою политику, сохранив прежние права псковскому самоуправ­
лению. Осознать это историческое противоречие псковичу XVI в. было
еще не под силу.
Весь дальнейший рассказ о покорении Пскова ведется в духе того
политического настроения, которое автор показал в своем . историческом
введении. Великий князь Василий Иванович изображается и дальше дву­
личным человеком. Он принимает в Новгороде дары от псковских послов,
обещает им «свою отчину жаловати и боронити», однако—«сердечные
мысли никто же весть, что князь великий сдумал на свою отчину и на
мужей Пскович и на град Псков», — размышляют вслух послы на вече.
В очередной тяжбе псковичей с московским наместником Репней-Оболенским великий князь ведет себя именно с «лукавством злым»: он приказы­
вает всем жалобщикам собраться в Новгород будто бы для разбиратель­
ства дела, а вместо того боярин великого князя объявляет посадникам,
боярам и купцам псковским: «поимани де есте богом и великим князем
Василием Ивановичем всеа Русии». Повесть дает резкий отзыв о велико­
княжеском нажиме: «многажды приходили на них (псковичей) немцы и
таковы им скорби и печали не бывало тогда, якоже ныне». Псковичи
удручены арестом своих «лучших людей»: «и нападе на них страх и тре­
пет и туга, и пресхоша гортани их от скорби и печали, и уста их пересмягли». Однако вече сразу занимает лойяльную позицию. «А мы, сироты


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА ХУ-ХУ1 ВВ.

403

твои, преже сего и ныне неотступны были от тебя, государя, и непротивны
были тебе, государю. Бог волен да и ты с своею отчиною и с нами лю­
дишками своими», — так отвечают они на насилие великого князя, упот­
ребляя уже московскую терминологию: «сироты», «людишки», «бог волен
да и ты...» Дьяк великого князя, Третьяк Долматов, передает требования
великого князя, «чтоб у вас вечья не было, да и колокол бы вечной сняли,
а здесь быти двум наместником, а по пригородом наместнику же быти».
В случае отказа великий князь угрожал «кровопролитием». «Исполнилися
бяше очи слез» у псковичей, они просили у посла отсрочки до утра, а
после ухода его «горько заплакали»; «како ли зеницы не упали со сле­
зами вкупе, како ли не урвалося сердце от корени», — говорит повесть,
пользуясь старым образом Девгениева деяния. Псковичи и не могут и не
хотят оказывать серьезное сопротивление великому князю, но они и не
в силах сразу отказаться от призрака своей вольности. Оттого свой ответ
московскому послу они начинают с горького упрека, напоминая о договоре
своем с великим князем: «и нам от него не отоити ни в Литву, ни
в немцы, а нам жити по старине в добровольи», в случае же нарушения
этого договора псковичи считают себя достойными «гнева божьего, глада,
и огня и потопа и нашествия поганых». Однако ведь и на князе «тот же
обет, который на нас, коли нас не учнет в старине держати». Никаких
выводов, кроме напоминания о гневе божьем, псковичи из этого договора
уже не могут сделать и заканчивают свой ответ послу изьявлением покор­
ности великому князю: «а ныне бог волен да государь в своей отчине во
граде Пскове и в нас и в колоколе нашем, а мы прежнего целования
своего не хотим изменити и на себе кровопролития Припяти и мы на
государя своего руки подняти и в городе заперетися не хотим». Скорбь
о потере былой вольности Пскова в повести выражается лирической кар­
тиной оплакивания вечевого колокола. Со слезами встречают псковичи
великого князя; от их имени «владыка» приветствует его: «Бог деи тебя,
государя, благословляет Псков вземши». Начался вывод на Москву бояр
и купцов с семьями, «молодшим же людям» было объявлено: «до вас
государю дела нет», и обещана «грамота жаловальная», по которой дальше
они будут жить. «И тогда отъятся слава псковская, и бысть пленен не
иноверными, но своими единоверными людьми. И кто сего не восплачет
и не возрыдает?» — риторически спрашивает автор и затем в форме плача
дает драматичную картину Пскова, наказанного за свои грехи.
Эта часть повести оформлена по готовым литературным образцам.
Самый замысел — показать плачущий о своей судьбе город — взят из
Библии, где в «Плаче пророка Иеремии» город, подобно вдове, горько
оплакивает свои бедствия. На библейском же образе построено начало
ответа «прекрасного города Пскова» на вопрос — «почто бо сетуеши и
плачеши»; «прилетел бо на мя многокрылый орел, исполнь крыле Львовых
ногтей и взят ст мене три кедра Ливанова и красоту мою и богатства и
чада моя восхити». Здесь автор подражает образу из книги пророка Иезекиила (гл. XVII, ст. 3): «большой орел с большими крыльями, с длин­
ными перьями пушистый, пестрый прилетел на Ливан и снял с кедра
верхушку». Картина разоренного Пскова и следующее за ней нравоучение
автора повторяют полное драматизма описание опустошенной татарским
нашествием Руси в первом слове Серапиона Владимирского. Автор уже
выше признал, что «таковы скорби и печали» не бывало псковичам и
тогда, когда на них приходили немцы. Теперь он вспомнил самых страш­
ных врагов Руси, татаро-монголов, и умело приспособил к местной обста­
новке скорбный призыв к покаянию Серапиона Владимирского, внушав26*


404

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

шего своим современникам, что все ужасы татарского нашествия посланы
им в наказание за грехи. Литературный источник псковской повести
в данном случае совершенно очевиден. 1 «Богу попустившу за грехи
наша и землю п у с у сотвориша и град наш разориша
и люди моя плениша и торжища моя раскопаша, а иные торжища
коневым калом заметаша, а отец и братию нашу разведоша, где
не бывали отцы и деды и прадеды наша, и тамо отцы и братию нашу
и други наша заведоша и матери и сестры наша в поруга­
ние даша. А иные во граде мнози постригахуся в черньцы, а жены
в черницы и в монастыри поидоша, не хотяще в полон поити от своего
града во иные грады. Ныне же се, братие, видяще, убоимся
прещения сего страшнаго,
припадем
ко
господу
своему, исповедающеся грехов своих, да не внидемвболший гнев господень, не наведем на ся казни горши
первой. А еще ждет нашего покаяния и обращения,
а мы не покаяхомся, нона болший грех превратихомся...»
Сохранив схему нравоучения Серапиона — рассказ о разгроме земли,
а затем перечень грехов, в наказание за которые послан богом этот раз­
гром, — автор повести о Псковском взятии внес исторические подробности
в обе части. Рядом с общими определениями — опустошили землю, разо­
рили город, увели пленных, — отмечен увод «отцов, братий, друзей» туда,
где не бывали «отцы, деды и прадеды» — ясное указание на вывод бояр­
ских и купеческих семей в Москву. Действительность скрывается и за
сообщением повести о том, что многие постригались в монастыри, чтобы
не быть уведенными в чужие города. Раскопанные и «коневым калом»
«заметанные торжища» — итог вывода из Пскова купцов. В реальную
обстановку псковской жизни вводит повесть и в той части, где автор уже
от себя обращается, по примеру Серапиона Владимирского, с призывом
к покаянию и вычитывает псковичам их «болшия грехи». Здесь не только
«злые поклепы и лихия дела» вообще, но, главным образом, вечевая
неурядица, которую создавала подкупами и интригами боярская партия:
«Сего ради самоволия и непокорения друг другу бысть вся злая на ны», —
укоризненно поучает автор повести псковичей.
Покончив с изображением разгрома Пскова, плененного «не иновер­
ными, но своими единоверными людьми», повесть переходит к характе­
ристике нового политического порядка, введенного после взятия Пскова.
Этот порядок мало чем отличается от того, какой был при московских
наместниках прошлой поры, если не считать уничтожения веча. Разница
лишь в том, что Псков, жалуясь на налоги и «насилства» московских чи­
новников, не мог уже активно выступать против них и ограничивался
пассивным сопротивлением. «Многие разбегошася по чюжим городом, по­
метав жен и детей. А кои иноземцы жили во Пскове, и ти разыдошася
во свои земли; ано не мочно во Пскове жити, только одны Псковичи
осташа, ано земля не разступится, а вверх не взлететь», — грустно ирони­
зирует автор. Литературным образом воспользовался автор повести и для
изображения московского правосудия во Пскове: «И у наместников и у
их тиунов и у дьяков великого князя правда их, крестное целование,
взлетела на небо и кривда в них нача ходити». Первоисточник этого об­
раза — популярный в древней Руси апокриф Беседа трех святителей, где
в вопросо-ответной форме изложена христианская космогония. Символи­
чески показано в образах Правды и Кривды временное торжество в мире
1 Разрядкой выделены совпадения с Серапионом.


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ.

405

зла над добром: «Вопрос: что есть — бел щит, а на беле щите бел заяц?
И прилетел орел и взял зайца и отнес на небо, и ста на том месте сова.
Ответ: Бел щит — свет, а заяц — правда на земли, и отиде правда на
небо, а сова — на земли остася кривда». Этот мотив вошел в
апокрифические Суды Соломона, а через них в конце XV в. в Толковую
Палею, которая в лучшем списке известна именно через псковскую пись­
менность; дальнейшее развитие этот апокрифический мотив получил в
духовном стихе о Голубиной книге, где заключительный момент борьбы
Правды с Кривдой выражен в стихах: «Правда Кривду переспорила, по­
шла Правда на небеса, к самому Христу царю небесному, оставалась
Кривда на сырой зеМле».
Есть основание думать, что эта литературная реминисценция у ав­
тора повести о Псковском взятии не случайна. Интерес к такой трактовке
вопроса об отношении Правды и Кривды и убеждение во временном тор­
жестве Кривды характерны для литературы конца XV в., когда, в связи
с окончанием 7-й тысячи лет, ждали конца мира, и в определенных кругах
возвышение Москвы и падение старого вольного . города Новгорода рас­
сматривалось как признак наступления царства антихриста, т. е. как тор­
жество Кривды. Взятие Пскова прибавило еще один из признаков гря­
дущего воцарения антихриста. Отсюда и сопоставление новых порядков в
Пскове с этим образом Правды, вознесшейся на небо, и Кривды, укре­
пившейся на земле (с ожиданием конца мира «при восьмой тысящи»
связывают торжество Кривды над Правдой и некоторые варианты стиха
о Голубиной книге). 1
Повесть о Псковском взятии выдержана в летописном стиле: тот же
последовательный, обстоятельный и неторопливый рассказ, в отдельных
местах (особенно связанных с литературными источниками) умеренно
славянизированный, но в основном ведущийся живым, близким к дело­
вому языком. Фольклорные обороты не часты в этой повести («сдумав
думу», «две воли мои изволили», «жаловати своим жалованьем», посло­
вичным стилем выражено безвыходное положение псковичей — «ано земля
не разступится, а вверх не взлететь»). Автор более склонен украшать
свою речь литературными образами, ориентируясь, главным образом, на
памятники, известные еще с Киевского периода (Библия, Девгениево дея­
ние), и на близкого к этому периоду и воспитанного на его литературе
Серапиона Владимирского. И в этом отношении повесть о Псковском
взятии близка к остальным частям Псковской летописи XV—XVI вв.,
которая, хотя и реже, но прибегает к литературным примерам из того
же старого запаса памятников (Слово о полку Игореве, Моление Даниила
Заточника, Пчела, Первоевангелие Иакова). Продолжая традицию псков­
ского летописания XV—XVI вв., повесть о Псковском взятии вместе с ним
свидетельствует о литературных и общественных тенденциях псковской
исторической литературы. Историческая задача Пскова — оборона запад­
ной границы Русской земли — подсказала и псковским летописцам и
автору повести о Псковском взятии сознание необходимости опираться
на Москву для успешного выполнения этой задачи. Весь ход псковской
истории повесть выразила в словах: «тако у нас написано в летописцах...
что нам псковичем от государя своего великого князя, кой ни будет на
Москве, и нам от него не отоити ни в Литву, ни в Немцы». Сильная
1 См. об этом: Н. Тихонравов, Калики перехожие. Соч., т. I, М., 1898, стр. 339—
340. В. Мочульский. Историко-литературный анализ стиха о Голубиной книге.
Варшава, 1887, стр. 214—218.


406

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

великокняжеская власть была необходима Пскову для успешного выпол­
нения этой задачи и, признавая это, летописцы, как и автор повести,
никогда не становились на точку зрения боярско-литовской партии,
хотя и возмущались злоупотреблениями московских наместников, дьяков
и тиунов. Оттого и увоз вечевого колокола — символа «псковской славы»—
вызвал не возмущенную, а лирической грустью проникнутую повесть.

3. Житие Евфросина
Псковские церковники не имели такого влияния в общеполитической
жизни Пскова, какое принадлежало новгородским владыкам. Но и они
сыграли не малую рель в борьбе Пскова за его независимость от Новго­
рода. С середины XIV в. городское духовенство Пскова начало объеди­
няться в так называемые соборы, которые и взяли на себя руководство
в борьбе за церковную автономию, за ограничение прав новгородских
владык на вмешательство во внутреннюю церковную жизнь Пскова.
Особенно определенными стали выступления соборов, вместе с вечем или
-отдельно от него, в XV в., когда они обнаружили тенденцию присвоить
себе часть функций, принадлежавших наместнику новгородского архиепи­
скопа. Издавна новгородский владыка проявлял мало интереса к руко­
водству псковскими церковными делами, ограничиваясь сбором пошлин
с местного духовенства. Стремясь стать независимыми от новгородского
архиепископа, псковичи охотно обращались за разрешением церковных
вопросов непосредственно к московскому митрополиту, а порой даже
к литовскому князю, надеясь через него получить самостоятельного епи­
скопа. Московские митрополиты, особенно Киприан и Фотий, принимали
меры к упорядочению псковской церковной жизни, вводили устав, едино­
образие в службах, но церковное нестроение одними письменными настав­
лениями не устранялось, а личного руководства недоставало. Тогда
псковичи стали сами обсуждать на вече церковные дела, выносить поста­
новления, и эта деятельность сосредоточилась в церковных соборах.
Под 1468—1470 гг. Псковская I летопись подробно описала один
•случай такого самостоятельного разрешения псковскими соборами, совме­
стно с вечем, церковных вопросов. Этот рассказ, украшенный местами
церковной риторикой, подкрепленный авторитетом церковно-книжных ци­
тат, сохранил диалог соборов с вечем, псковичей с новгородским архиепи­
скопом Ионой, грамоту митрополита Филиппа. Псковская I летопись вни­
мательно отмечает случаи превышения новгородским архиепископом своих
-прав. Но летопись записала не только о борьбе Пскова с новгородским
архиепископом, а и о неладах внутри самого духовенства и о борьбе веча
с церковниками.
Втягиваясь в церковные дела во время обсуждения их на вече, псков­
ские «мирские» люди вместе с церковниками »принимали участие, иногда
весьма активное, и в спорах по догматическим и обрядовым вопросам,
которых особенно много возникало в XV в. Летопись только частично
отразила эти споры, рассказав, например, о злоключениях вдовых попов,
которым то разрешали, то запрещали службу, в зависимости от того, кто
брал верх — псковское ли вече, руководимое в этом случае соборными
попами, или высшая церковная власть в лице московского митрополита
и новгородского владыки. Богословские споры и та напряженная атмо­
сфера, в какой они протекали в Пскове, изображены в особой церковной
литературе, создавшейся в монастырской среде. Наибольший литератур­


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА ХУ-ХУ1 ВВ.

407

ный интерес в этой группе памятников представляет «житие Евфросина»,
основателя пустынных монастырей в Псковской области (род. 1386,
ум. 1481).
В псковских церковных порядках, как указано выше, не было
единообразия благодаря тому, что попы в Псков приходили с разных
сторон, даже из Литвы. Московские митрополиты делали усилия норми­
ровать эти порядки, но их вмешательство иногда влекло за собой еще
большую путаницу. Так, митрополит Киприан прислал в Псков свой
требник, через который был усвоен обычай афонских монастырей двоить
«аллилуию» вместо прежнего ее троения. Псковичи запрашивали Москву,
который же из этих двух обычаев православный, который еретический,
но окончательного ответа не получили. Между тем, при архиепископе
Геннадии появилось послание о трегубой «аллилуии» (приписываемое
Дмитрию Герасимову), в котором сообщалось, что в греческой церкви
известны оба обычая, и на этом основании Геннадий принял трегубую
«аллилуию». Спор оживился, и во главе сторонников двоения «аллилуии»
стал монах Евфросин. Он отправился на Восток, побывал еще до 1437 г.
(т. е. до Флорентийского собора, поколебавшего авторитет греков) у царь­
градского патриарха и от него получил подтверждение законности двоения
«аллилуии». Однако введение им этого обычая в своем монастыре (Елеазаровом) вызвало протест в Пскове, возглавленный псковским распопом
Иовом. Начался длительный спор, в котором противники Евфросина
прибегали к обвинению его в еретичестве. История этого спора дала цен­
тральную тему житию Евфросина, которое в старшей редакции (состав­
ленной, видимо, около 1486 г. по замыслу архиепископа Геннадия) пред­
ставляет в сущности богословский трактат о «сугубой аллилуии» и
вводит биографические' моменты лишь постольку, поскольку они были необ­
ходимы для разъяснения основной темы. Литературный интерес этого
жития (дополнительно названного автором «повестью о пресвятой аллилуиа») заключается в характеристиках строгого подвижника Евфросина
и его противника — Иова, попа-расстриги. Рассказ об этих двух лицах
выдержан в манере противопоставления, причем сочувствие автора явно
на стороне Евфросина.
Евфросин, в изображении жития «божий человек», «просвещенный
старец», беседует с противниками «от глубины естественые, и кротости, и
от смиреномудраго ему сердца, и от высоты боговидениа, с обильем силу
слова подаваа им», «распалив сердце свое ревнивым пламенем нелицемерьною любовию по бозе», «простер яко ангел словесныа криле свои
к высоте боговидениа, купно же и чистозрительным зерцалом вперен
пресветлым и чистым и девственным умом своим». На обвинения в том,
будто бы он умаляет достоинство божества двоением «аллилуии», Евфро­
син отвечает образно: «Никто же бо может, возлюбленнии, влас бел или
черен сотворити, или един лакот приставити к возрасту своему, не тер­
пит бо паучина, прилагаема ко огню...» Свой обычай Евфросин оправды­
вает тем, что он взял его «вселеньскы церкви от царствующего града»,
«а вы паки сами навыкосте от своего вам изволениа и самочиниа пресвятаа
троити аллилуиа». Лишь иногда, выведенный из терпения, старец обра­
щается к своим противникам с резкими словами: «недоброе благоразумье
принесосте в разум мои, но паче телячье вещанье..., егда вас послушаю
безстудных невеигласи, ничтоже благомыслящих, но паче свиньски боже­
ственная мудроствуета». Евфросин призывает к терпению монахов своего
монастыря, когда они жалуются, что псковичи, возбуждаемые Иовом,
«поношают и укоряют» их за двоение «аллилуии». В тоне высокой рито­


408

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

рики автор описывает Евфросина, молящего богородицу о заступничестве:
«проливаа огньоружныа слезы своя на мироуханныа ланите и богоносныя
омочая перси своя, в сладости умиления...» Наконец, Евфросин умирает:
«честною смертию изыде лехко и дивно блаженная душа его из боготруднаго ему телеси».
Совершенно в других тонах сделана характеристика Иова. Хотя
в псковском быту были часты случаи, когда вдовые и вторично женив­
шиеся попы слагали с себя духовный сан, сохраняя авторитет среди
псковичей, тем не менее Иова-распопа автор изобразил почти как пре­
ступника. Он не скрывает, что Иов был искусным, начитанным книжни­
ком, что в народе он был известен как «дострочен философ, имеаше бо
остромыслен ум на божественное писание, того бо ради и столп нарицашеся». Но вина Иова была в том, что он гордился своим умом: «буи
образом сматряше и смыслен мняйся имети разум и мудр зело помышляася и внутрь себе кичаися». Этот «буи урод... вниде в тимение»
(тина, грязь), «философ» — забыл свою философию, «возлюби смертную
суету, гостибное житие, земное наслажение», женился второй, и третий
раз, «продав Христа искористь» и за это «яко Иуда» «извержеся из великаго сана прозвутерьска». Услышав о двоении «аллилуии» в монастыре
Евфросина, Иов начал восстанавливать против него псковских попов и
весь народ, «многу вину клевеща има нань», называя его еретиком.
Вместе с «роздьяконом» Филиппом, который также был «волен в языце
и скор словомь и многоречив дохтор и пространен философ, паче же и
быстр помыслом» и знаток в писаниях, они отправляются в монастырь
полемизировать с Евфросином. Вид смиренно принявшего их Евфросина
смутил противников: «давляху слово в себе... внутрь страхом и боязнью
содержими», «мысль им сокрушашеся, и буйство сердца их яко воск
таяшеся». Спор не привел ни к чему, и Евфросин кратко заключил его:
«ни мне умалити ни вам умножити» славы божества не удастся, «но яко
есть, тако и будет». Иов, рассерженный неудачей, «болма велми разгневася и воскрехта зубы, акы дивии вепрь или тяшкии волк, скомляти
начат, но паче тягчаиши рещи, яко проклятый зверь змиа василиска и
аспида воздвизал, дышущи на святого гневныа злобы и ярости неприязненыа исполнися», и пошел по всему Пскову, поднимая народ против
Евфросина. И после смерти Евфросина, Иов, разгневанный его благоче­
стивой смертью, продолжал поносить его: «лук неутолим ярости его
спеаше и напрязашеся». Тогда посылается на него «люта рана и неисцельно зло», он «в неисцелен недуг впаде и начат болети нечеловечески»,
как царица Феодосия, несправедливо осуждавшая Иоанна Златоуста. Так
на протяжении всей повести выдержано это противопоставление двух
героев, с помощью которого автор стремится сделать более доступным для
понимания читателей отвлеченный спор об «аллилуии».
В житии Евфросина интересны не только фигуры двух противников,
но и изображение роли народа во всем этом богословском споре, который
скоро был вынесен на «торжища и сонмища также и позорища, купно же
и по беседам седалищным сице паче и по пировным вечерям», где распоп
Иов хулил Евфросина и внушал народу, что он еретик. Житие рассказы­
вает о том, как долго не удавалось Иову «увещевати народа на поколебание святому», но затем часть стала против Евфросина. Когда монахи
Елеазарова монастыря появлялись в городе, их оскорбляли «руганием»
и «нелепыми словесы»; проходя мимо монастыря, люди не снимали шапок,
не кланялись церкви и хулили всячески Евфросина за двоение «алли­
луии». Если апеллировал к «господам псковичам», «божьему народу»


28. Крепостные стены Пскова.

Гремячая башня, 1535 г.


29. Крепостные стены Псково-Печерского монастыря.


30. Изборск. С фотографии К. П. Кампрада, 1871 г.


31. Церковь

Вознесения

в селе Коломенском, 1536 г.


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА ХУ-ХУ1 ВВ.

409

враг Евфросина, то к нему же обращается и автор жития в заключитель­
ной похва\е святому. Обе стороны, видимо, решающим голосом считали
голос «господ псковичей», и в этом своеобразие псковской церковной
жизни, переданное и литературным памятником.
• В своей начальной редакции повесть о Евфросине не имеет характер­
ных признаков жития, хотя и написана книжно-изысканным языком,
резко отличающимся от языка псковской исторической литературы. Цве­
тистая риторика, богословские рассуждения, молитвы, чудеса — все же не
создали настоящего жития знаменитого в истории псковского монашества
Евфросина, и потому крупнейший агиограф XVI в. Василий Варлаам
составил новую редакцию жития Евфросина, которая восполнила недо­
статок биографических сведений о нем общими местами житийной лите­
ратуры и обязательными в ней литературными приемами.

4. Послания Памфила и Филофея
г
Псковское монашество с конца XV в. обнаруживает интерес не
только к церковным, но и к мирским делам. Им уделяли внимание в своих
литературных выступлениях такие крупные писатели, как старец Фило­
фей, писавший по вопросам общерусского значения, и игумен Памфил,
оставивший послание на имя псковских наместников, в котором он призы­
вал их искоренять в народной жизни остатки языческих обрядов.
Помещенное в I Псковской летописи под 1505 г. и адресованное
здесь псковскому наместнику князю Дмитрию Владимировичу Ростов­
скому «Послание игумена Памфила Елеазаровы пустыни» представляет
собой описание народных обрядов, исполнявшихся в ночь на Ивана
Купала (24 июня ст. стиля). Памфил, как это можно заключить из
другой редакции того же Послания, обращался с ним к одному из пред­
шественников князя Дмитрия Ростовского, призывая искоренять эти обы­
чаи в народном быту. Повидимому, первый призыв прошел безрезуль­
татно, поэтому в несколько стилистически измененном виде вторично то
же Послание было направлено в 1505 г. новому наместнику. Заключаю­
щееся в Послании описание народных обрядов сравнительно подробно и
показывает, насколько прочно держались в быту эти остатки старины.
Надо думать, что не в одном Пскове знали эти обряды, так как Стоглав,
описывая языческие праздники, воспользовался изображением их в По­
слании Памфила.
Крупнейшим представителем московской партии в псковском мона­
шестве был старец псковского Елеазарова монастыря Филофей, которому
принадлежит ряд посланий — к псковичам, к дьяку Мисюрю-Мунехину,
к великому князю московскому Василию Ивановичу.
Биографические сведения о Филофее крайне скудны. На основании
имеющихся данных можно лишь утверждать, что он жил и писал в кня­
женье Василия Ивановича и в начале царствования Ивана IV, что он
был игуменом псковского Елеазарова монастыря и родился около времени
взятия Константинополя, т. е. в середине XV в. Одно из посланий
Филофея псковичам, «просившим слова на утешение некоим боголюбцем»,
в рукописях сопровождается небольшой заметкой, составленной, повиди­
мому, каким-то почитателем Филофея и содержащей некоторые биогра­
фические сведения о нем. Из этой заметки следует, что Филофей поль­
зовался в Пскове большим уважением и авторитетом; псковичи не раз
обращались к нему с просьбой написать государю «о их скорбех», и он


410

ЛИТЕРАТУРА 1460-1530 ГГ.

охотно исполнял эту просьбу: писал в Москву государю, «много показав
дерзновения» к нему и «моления» о псковских «людех»; писал он посла­
ния также боярам и наместникам псковским, обличая их без страха
«о многой неправде и насиловании». Из этой же заметки следует, что
Филофея, «добродетельного его ради жития и премудрости словес», хо­
рошо знали и ценили в Москве не только «вельможи», но и сам великий
князь. Ценили не случайно: Филофей, судя по его сочинениям, принадле­
жал к сторонникам единодержавной власти московского великого князя.
Когда в 1510—1511 гг., после падения Пскова и присоединения его
к Москве, некие «боголюбцы» псковичи, жалуясь на бывшую им в то
время «скорбь от государя и от властей градцких насилие», обратились
к Филофею с просьбой вступиться за них перед «имущими к государю
дерзновение», Филофей отказался это сделать. В послании своем к пско­
вичам, «в беде сущим и хотящим от него помощи», Филофей призывал
псковичей примириться с совершившимися событиями. «Вся бо приходя­
щая скорбная человеком не без божия промысла бывают, — утешал их
Филофей, — или грех ради, еже к богу согрешаем, или по попущению
божию за приложение правды, якоже праведному Иову и всем святым,
да прославятся от бога, или в отмщение, еже кто сам кому что зло сотво­
рил есть».
Есть основание думать, что Филофей считал псковское боярство
заслужившим те крайние меры, какие были применены к нему великим
князем при взятии Пскова. В послании «в беде сущим и хотящим от него
помощи» Филофей, обращаясь к неизвестному «господину», жаловавше­
муся на свои «неутолимые скорби», — «отлучение царьских очей и всякого
ближнего совета и отнятие дому и взятие всякого стяжания и отослание
в далечныя страны», — пространно объяснял ему, что бог наказывает
такими бедствиями чаще всего того, кто «сам кому что зло сотворил
есть». «Внимаи своей совести», советовал он обиженному псковичу и пере­
числял «неправды», в которых, видимо, он считал виновными верхи
псковского общества в годы, предшествовавшие взятию Пскова: «или
чюжая имения себе лихоимством и всякою неправдою восхитил, или
срамоту и уничижение содела кому, или зло дело на кого наведе, и про­
дан бысть от него человек, или неправедно судя или по вражде или по
дружбе или по мзде права виновата сотвори, или нужных не помилова,
или вопля нужных не слыша, не управя, или дани тяжкие и уроки и вся­
кие налоги немилосердно и неправедно возлагая», и т. д. В этом перечне
ясно слышен отголосок тех «лихих дел», «самоволия» и «непокореИия друг другу», которые и летопись считала причиной падения
псковской вольности. Этим объясняется, вероятно, и отказ Филофея
вступаться за опальных псковских бояр. Он советовал им молиться богу
и терпеливо сносить заслуженное наказание и утешал надеждой, что царь,
который уже «за нужу поместейцом устроил» опального, «и вотчинку отдасть» ему. Однако для этого необходимо «государю верою служити,
правдою и покорением», чтобы «и впред самому в конец не погибнути».
Впоследствии, когда острый момент прошел, Филофей «много показа
дерзновение к государю и моления о людех», как вспоминала биографи­
ческая заметка о нем. Эти послания Филофея не сохранились, но можно
не сомневаться, что «дерзновение к государю» псковского игумена не
выходило за пределы, допускавшиеся обычаем «печалования» представи­
телей церкви перед государственной властью за опальных.
Хорошо разбиравшийся в вопросах о взаимоотношении Москвы и
Пскова и сумевший стать на общегосударственную точку зрения в этих


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА XV—XVI ВВ.

411

вопросах, старец Филофей был консервативен, когда дело касалось про­
буждавшихся в его время умственных запросов. Движение научной мысли,
принесенное и в Псков вместе с ересью «жидовствующих», встретило рез­
кий отпор с его стороны. В двух посланиях к Мисюрю Мунехину Фило­
фей горячо отстаивал «священное писание» как единственный источник
знания и божественный промысел, как единственную силу, движущую
жизнь природы и человека. Задавать вопросы о том, «земнии столпи
где водрузишася, небо еже округство где создася, облаком же ложа где
обретаются... мгляная же тма како стечется, человек же во утообе како
зачинается», — значит «о божиих делех испытывать», т. е. преступать
заповеди божии. Все «премудростию сотворил господь», и человеческие
рассуждения о природе — «еллинские басни», «мудрование астрологов и
астрономов». Специальное послание против звездочетцев было ответом
Филофея на интерес к астрологии, возбужденный новыми книгами, при­
несенными на Русь «жидовствующими».
Общерусское значение имели послания Филофея, в которых он
с особой отчетливостью формулировал идею Москвы — третьего Рима,
теорию московского единодержавия. В этих посланиях Филофей является
представителем той передовой части псковского общества, которая созна­
вала историческую необходимость объединения русских областей в на­
циональное государство, возглавляемое Москвой.


ЛИТЕРАТУРА
ВРЕМЕНИ ОБРАЗОВАНИЯ
МНОГОНАЦИОНАЛЬНОГО
РУССКОГО ГОСУДАРСТВА.
ВРЕМЯ
ИВАНА ГРОЗНОГО
(1530-е—1380-е п.)


Введение
1
осударствование Ивана Грозного, занимающее более полустолетия
(1533—1584), делится на четыре периода, характерными явле­
ниями которых могут считаться: 1) боярское господство, 2) ближ­
ний государев совет—«избранная рада», 3) «опричнина», 4) лик­
видация кризиса дворянских хозяйств и усиление феодальной эксплоатации. Первый период охватывает детство, отрочество и юность Ивана Ва­
сильевича— от 1523 по 1544 г. Попытки боярской феодальной реакции
захватить власть имели место уже во время непродолжительного регент­
ства матери великого князя; в следующем пятилетии, в правление Шуй­
ских и Глинских, такой же захват стал длительным фактом. Со сдер­
жанным негодованием этот период охарактеризован Иваном Грозным в
«писании» его, поданном на Стоглавом соборе 1551 г., и иллюстрирован
живыми эпизодами в первом письме царя к Курбскому. В 1544 г. смертью
князя Андрея и опалами его близких окончилось время Шуйских, «и от
тех мест, — говорит летопись, — начали бояре от государя страх имети и
послушание». Наиболее близкими к Ивану оказались теперь князья
Глинские, два его дяди и бабушка. Эта семья получила влияние на дела
правления в 1544—1546 гг. Глинские совершили много жестокостей и на­
силий и дурно влияли на самого государя. После оскорбительного и суро­
вого режима, которому Шуйские подвергали Ивана Васильевича, Глин­
ские выступили в роли его «ласкателей», потакали его склонности к озор­
ству, подучали на скорые опалы и казни, льстиво предрекая по своеволь­
ным поступкам Ивана, что «храбр будет сей царь и мужествен». После
страшных московских пожаров 1547 г., в которых народная масса обви­
нила Глинских, время их кончилось, а вместе с тем завершился и первый
период юности Ивана Васильевича.
Но и в этом периоде Ивана окружали не одни только интриги и
произвол оскорбителей и угодников. В продолжение пяти последних лет
он уже испытал непосредственное общение с митрополитом Макарием, ко­
торый явился в Москву из Новгорода в ореоле если не святости, то
человечности и культуры. Опытный литератор, собиравший для своих
Миней «все книги чтомые на Руси», Макарий перевел в Москву своих
сотрудников и продолжал привычную работу около молодого государя.
Под руководством Макария Иван Васильевич знакомился со всем кругом
тогдашнего чтения, входил в литературные интересы митрополита, про­

Г


416

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

никался идеями государственности, над которыми доминировала теория
единого вселенского православного царства. Эту теорию Макарий и его
сотрудники подняли на вершину пафоса, снабдив ее пышным литератур­
ным выражением. Риторика макарьевской школы пробудила в Иване Ва­
сильевиче чувство стиля, а чтение давало ему не только опору для идей,
но и звало его самого к литературному творчеству. Руководимый Мака­
рием и его единомышленниками, Иван обратился в конце 1546 г. с тор­
жественными и умильными речами к митрополиту и боярам и совет дер­
жал с ними, «восхоте бо великий государь женитися и о благословении
еже сести на царство на великом княжении».
Венчанием на царство и свадьбою с Анастасиею, дочерью окольни­
чего Романа Юрьевича Захарьина, начинается (1547) новый период в
жизни Ивана Васильевича. Эти пышные церемонии по времени почти сов­
пали с московским пожаром, народным восстанием и ликвидацией времен­
щиков Глинских, — событиями, вызвавшими организацию нового прави­
тельства. В своей «Истории о великом князе московском» князь
А. М. Курбский изобразительно рассказывал, как после пожара и вос­
стания бог чудесно «руку помощи подал отдохнуть земле христианской».
Кремлевскому, благовещенскому попу Сильвестру, прибывшему в Москву
вместе с Макарием, Курбский приписывает инициативу образования око­
ло Грозного правящего кружка, назначенного дать «отдых земле христи­
анской». Сильвестр и Адашев удаляют «прежде бывших» правителей,
склонявших Ивана на зло, или «уздают [их] и воздержат страхом бога
живого». Вместо же удаленных Адашев и Сильвестр, во-первых, «присо­
вокупляют себе в помощь митрополита Макария, который призывает царя
к внутреннему обновлению, а, во-вторых, «собирают к нему советни­
ков — мужей разумных и совершенных, во старости маститей сущих...,
других же аще и во среднем веку, такоже предобрых и храбрых... и сице
ему их в приязнь и в дружбу усвояют, яко без их совету ничесоже
устроити или мыслити, и нарицались тогда оные советницы у него из­
бранная рада». 1 Итак, смущением и растерянностью царя воспользова­
лись приближенные к нему случайные люди, не входившие в состав ранее
правившей знати. Они построили свое влияние на личной приязни и мо­
ральном подчинении царя. Одушевленные желанием общего блага и поль­
зы «общей вещи» (rei publicae ), они впервые образовали идейную
среду около Грозного, видевшего до той поры только зло и произвол.
Свыше десяти лет Грозный допускал опеку над собой со стороны «из­
бранной рады», но и в это время подозревал ее в пристрастии к княжа­
там и ревновал к своему царскому единовластию. Были к тому и поводы.
Впоследствии Грозный вспоминал с негодованием, как, сделавшись в раде
всемогущим, Сильвестр стал восстанавливать свободу княжеского земле­
владения, стесненную еще Иваном III: «вотчины, ветру подобно, роздал
неподобно», т. е. рада поспешила возвратить потомкам удельных князей
конфискованные у них родовые вотчины и восстановить свободу отчуж­
дения и завещания этих отчин — акт, обличающий княжескую тенден­
цию рады.
Весной 1553 г. царь тяжко захворал и, почитаемый безнадежным,
был свидетелем измены кружка Сильвестра и Адашева, уклонившегося от
присяги младенцу Дмитрию, сыну Грозного как наследнику престола.
Избегая регентства и неминуемого засилья Захарьиных, родных царицы
1 Рада — полонизм, значит — совет, дума.


417

ВВЕДЕНИЕ

Анастасии, бояре предпочитали присягнуть двоюродному брату царя,
Владимиру Андреевичу, удельному князю Старицкому, человеку зрелого
возраста. Грозный выздоровел, но прежним доверием «избранная рада»
уже не пользовалась. Как бы то ни было, эта рада много способствовала
водворению порядка в расшатанном во время регентства государстве.
«Избранная рада», стоявшая вне привычных московских учрежде­
ний, с большой свободою обдумала план необходимых реформ, осуществ­
ление которых началось в первые месяцы 1549 г. В феврале этого года
царь Иван перед митрополитом, высшим духовенством, боярской думой,
боярскими детьми и дворянами сказал речь о злоупотреблениях, чинимых
от бояр-наместников детям боярским и крестьянам. Постановлено: «во
всех городах Московские земли наместникам детей боярских не судити,
опричь душегубства и татьбы и разбоя с поличным». Ограничив юрисдик­
цию бояр-наместников, пересмотрели и Судебник (1550). Обо всех этих
мероприятиях царь доложил на соборе 1551 г. («Стоглавом») в сильной
речи, каясь в ошибках прошлого и призывая своих сотрудников к нрав­
ственному возрождению. За первыми реформами последовали дальнейшие.
До этого наместники управляли уездами при помощи своей дворни, соби­
рая пошлины на государя, а на свое содержание «кормы», что сопровож­
далось обычно насилиями и хищениями. В 1552 г., празднуя взятие Ка­
зани, царь объявил о своем решении отменить систему кормлений и при­
казал боярам обсудить новый порядок в думе. Бояре затянули дело, и
только в 1556 г. был издан приговор царский «кормлениям не быть», а
вместо них учредить в волостях и уездах выборные власти из местного
населения.
Начиная с 1550 г. и до 1556 г. следуют мероприятия, направленные
к улучшению внутренней организации военнослужилого сословия и его
службы, к упорядочению его землевладения и поднятию военной техники.
Первым по времени был так называемый «приговор» образовать «тысячу»
из «помещиков», детей боярских, «лучших слуг», готовых на «посылки»
(поручения) административные и дипломатические и образующих царскую
гвардию и придворный штат, и поместить их вокруг Москвы; члены этой
тысячи впоследствии встретятся на ответственных должностях — воевод,
наместников и послов. Одновременно приговорили ограничить «местниче­
ство» родовых семей во время полковой службы. Для приведения в поря­
док землевладения служилых людей учинили повсеместно «землемерие» и,
установив норму поместного надела в соответствии размеру военной служ­
бы (со 150 десятин один конный воин), уровняли поместья, а излишки
земли, захваченной, главным образом, знатью, разделили неимущим. Пре­
вращение всех землевладельцев в пожизненно служащее воинство завер­
шилось позднее, с учреждением «опричнины». На земские и военно-слу­
жилые реформы разные слои общества реагировали памфлетами.
Что касается внешней политики, то с половины 40-х до половины
50-х годов XVI в. она была ориентирована на Восток. Воспользовавшись
усобицами в Казани, Иван Васильевич послал в 1545 г. под Казань вой­
ско. Московская партия (царь Шиг-Алей) временно одолела в Казани
партию крымскую (царь Сафа-Гирей), но затем последняя опять возобла­
дала. В конце 1547 г. под Казань двинулся сам царь Иван, но из-за
трудностей пути вернулся. То же повторилось через два года; однако
русские успели (1551) заложить в виду Казани городок Свияжск, послу­
живший военною базою для дальнейших операций. С этого момента и
началось систематическое завоевание Казани. Летом 1552 г. Иван Василье­
вич выступил снова и осадил Казань; 2 октября город был взят, и Ка27

История русской литературы, т. II

«


418

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

занское царство пало. Вскоре после этого русские войска добрались до
другой татарской столицы на Волге, Астрахани, и, воспользовавшись
распрями нагайских князьков, в 1556 г. заняли Астрахань. Итак, все
волжское побережье отошло к Московскому государству, и в его распо­
ряжении оказался выход в Каспийское море, на азиатские рынки. Это
взбудоражило крымского хана и турецкого султана, но военные действия
Москвы против Крыма пошли так успешно, что «избранная рада» стала
подбивать Грозного, «да подвигнется сам своею главою и с великими
войски на Перекопского (крымского хана), времени на то зовущу» (за­
сухи на юге и эпидемии).
Но Иван Васильевич не послушал рады и, был прав, как показали
неудачи и трудности позднейших походов на Крым — в XVII и
XVIII вв. Он направил свою внешнюю политику на Запад, считая более
своевременным удар на Ливонию, которая пыталась совсем разобщить
Москву с Западной Европой, склонив к такой же экономической блокаде
и ганзейские города. И Ганза и Ливонский орден желали использовать
сырье московского рынка, давая взамен возможно менее. К тому же они
мешали доставке из Западной Европы оружия и боевых припасов и про­
пуску в Москву военных людей и техников. Московское войско, высту­
пившее в январе 1558 г. из Пскова, заняло Ливонию почти до Ревеля
и Риги.
Предпринятая война не получила одобрения «избранной рады».
В 1561 г. польский король, претендент на Ливонию, потребовал от Гроз­
ного прекращения военных действий к весне этого года. Война ливонская
осложнилась и перешла в войну с Литвою. К этому же времени относится
и разрыв царя с «избранной радой», выразившийся в удалении Сильве­
стра и Адашева.
Перенеся военные действия в Литовские пределы, Грозный взял в
начале 1563 г. Полоцк и, заручившись согласием созванного им земского
собора (1566 г., с участием боярских детей и купцов), продолжал успешно
войну, которая закончилась в 1570 г. перемирием с Литвою.
Уже первые московские завоевания в Ливонии связали Москву с
государствами Западной Европы. Благодаря занятию Нарвы в 1558 г.
возникли непосредственные сношения с ними морем, открылись прямые
пути для международной торговли, для культурного обмена, для освоения
западной науки и техники. В Западной Европе мнения разделились. Го­
товые верить, что создается величайшая империя в мире, одни предре­
кали, что если московский царь утвердится на Балтийском море, то он
будет гораздо опаснее, чем турецкий султан; другие же находили выгод­
ным завести прямые отношения с Москвой, заключить с нею тесный союз.
С тяжелой войной за Балтийское приморье в значительной степени
связаны были новые внутренние реформы Ивана IV. Именно с 1565 г.
Иваном Васильевичем начато было разделение государства, земли и лю­
дей на «опричнину» и «земщину»; «опричный» значит — «свой», «собствен­
ный», «опричнина» — «царская собственность». Здесь сказались не толь­
ко усилия Грозного сбросить слагавшуюся вокруг него олигархию, но и
намерение довести до полного развития поместную систему, намеченную
его дедом, как главное учреждение военной монархии. Грозный шаг за
шагом выделял в свое личное, чисто военное управление центральную
группу земель, занимал ее под служилые поместья опричнины за счет
крупных вотчин родовитой земщины, которую отодвигал на окраины.
Несмотря на трехлетнее перемирие, заключенное с Речью Посполи­
той в 1570 г., события этого периода показывают, что вражда не пре­


ВВЕДЕНИЕ

419

кращалась. Так, поднялись на Москву Турция и Крым. Правда, экспе­
диция султана Селима под Астрахань не удалась, но крымский хан вы­
жег в 1571 г. Москву и разорил Московский край. Произошел и разрыв
со Швецией из-за Эстляндии, часть городов которой русские заняли.
Кроме того, вступление на шведский престол нового короля, женатого на
сестре короля польского, наметило союз Швеции с Польшей. В доверше­
ние всего Грозный открыл измену, которая подготовляла передачу Нов­
города и Пскова Литве и помогла крымцам незаметно подойти к Москве.
О кризисе 1570—1571 гг. свидетельствуют такие документы, как рассказ
о разгроме Новгорода, переписка Ивана Васильевича с крымским ханом
Девлет-Гиреем, исполненная глубокого унижения для московского царя,
и, наконец, трагическое его завещание 1572 г.
Со смертью последнего Ягеллона, Сигизмунда Августа (1572), воз­
ник вопрос об унии Москвы с Литвой (и даже Польшей) путем избра­
ния Ивана Грозного на литовский и польский престолы, но разрешился
он провалом московской кандидатуры. Не дожидаясь конца переговоров о
своем избрании, Иван Грозный возобновил в 1575 г. наступление на Ли­
вонию, расширив его в 1577 г. в «великий» поход. В конце этого года
царю сдалась почти вся Лифляндия, но и Московское государство дошло
до истощения военных ресурсов.
В 1576 г. польским королем стал трансильванский владетельный
князь Стефан Баторий, талантливый правитель и знаток военного дела.
Готовясь к решительной войне с Москвой, Баторий вел с ней длинные
переговоры о перемирии. Когда же Грозный в 1579 г. приступил к дей­
ствиям против шведов, Баторий неожиданно взял Полоцк, за 16 лет до
того отнятый у Литвы. В помощь воинству Грозный созвал в 1580 г.
церковный собор, который решил, чтобы монастыри и прочие церковные
владельцы земель впредь но приобретали, закладчиков не держали, и от­
менил церковные тарханы, с целью остановить отлив крестьянских рабо­
чих рук с земель служилых людей. В 1580 г. Баторий берет Великие
Луки, что, вместе с обладанием Полоцком, ставит его на пути между Мо­
сквой и Лифляндией. Следующий удар король направляет в 1581 г. на
Псков. Подвергнув город осаде, но не преодолев его сопротивления, Ба­
торий вступил в переговоры с Грозным, который также желал мира, ибо
его теснили и шведы. В результате дипломатии Грозного, посредником
при заключении мира с Польшей (1581—1582) выступил иезуит Анто­
ний Поссевин как представитель папы. Договор со шведами состоялся в
1583 г., в результате которого Грозный лишился завоеваний в Литве и
Лифляндии. Двадцатилетняя война была проиграна. Вместе с тем Мо­
сковское государство постиг экономический кризис.
Пересмотр и передел крупного землевладения в интересах поместно­
го землепользования превратился при опричнине в общую земельную мо­
билизацию. Массовая конфискация вотчин, передвижение служилых зем­
левладельцев, отобрание церковных земель и обращение в частное владе­
ние земель дворцовых и черных — все это явилось бурным переворотом в
области земельных отношений. Масса хозяйств гибла. Земледельческое
население попадало все в худшие условия. Усилился его разброд, начав­
шийся еще в 50-х годах XVI в., а, между тем, это была та рабочая
сила, которая должна была давать людей и средства на продолжение вой­
ны. Что касается Поволжья, то заселение его татарских земель соверша­
лось под руководством самого правительства, начавшего их перепись в
60-х годах. Иначе обстояло дело на юге, в Диком поле, пограничная
«черта» которого уже не сдерживала прилива людских масс из центра.
27*


420

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Они переходили за эту «черту» и без всякого разрешения, даже без ве­
дома власти оседали на «новых землицах», не будучи еще здесь перепи­
санными и обязанными службой или тяглом. В 70-х годах XVI в. «черта»
была передвинута правительством от Калуги и Тулы к Брянску и Орлу.
Громадное пространство «поля» между Доном, верхнею Окою и левыми
притоками Днепра и Десны вошло в состав государственной территории,
будучи окружено сетью пограничных укрепленных городов, задуманною
Грозным и осуществленною при нем и его преемнике. Заботы о заселении
и укреплении Поволжья и особенно южной московской окраины и об
устройстве в этих областях военного и трудового населения составляли
один из главных предметов правительственной деятельности последних
лет царствования Грозного.

2
Дипломатические и культурные сношения с Западной Европой при
Иване IV продолжают развиваться.
К 50-м годам XVI в. сношения Москвы с Западом, из-за на­
стороженности европейских государств, опасавшихся укрепления Москвы,
были чрезвычайно затруднены. Но с 1553 г. неожиданно был открыт но­
вый путь, которым иностранцы — на этот раз англичане — могли беспре­
пятственно общаться с Московским государством. Один из кораблей ан­
глийской торговой компании, искавшей пути в Китай и Индию через се­
верные моря, попал в устье Двины. О прибытии в Холмогоры капитана
этого корабля Ричарда Ченслера донесли в Москву, откуда пришел при­
каз — доставить «английских немцев» в столицу. В Москве учли, что
«божья дорога — океан-море» может заменить с успехом закрытый на
Западе путь в Европу, что английские корабли могут доставлять товары
непосредственно на Русь; англичане были приняты любезно, получили
ряд торговых льгот и наладили прочную торговую связь с Московским
государством. В северных городах (Холмогорах, Вологде) и в Москве они
строили торговые склады и усадьбы, стремились энергично использовать
для вывоза природные богатства Севера, особенно пушной товар. В то же
время, помня о первоначальной цели своего путешествия, английские куп­
цы налаживали через Московские земли связь с азиатскими рынками, ис­
кали пути в Китай и Индию.
До 60-х годов русским рынком пользовались англичане, но затем
путь через Двину был использован и голландцами, особенно силь­
ными соперниками англичан в мировой торговле. Голландцы прочно осе­
дали в Москве и других городах и к XVII в. получили перевес над ан­
гличанами. С этих пор не только в торговле, но и в технике англичане
и голландцы заменили итальянцев и «немцев цесарские земли», которые
до середины XVI в. преобладали в пестрой иностранной колонии Мо­
сквы. Однако приток пришельцев с Запада через Ливонию не прекратил­
ся. Но теперь в Московском государстве оседали, главным образом, ли­
вонские пленные, которых правительство брало на службу, рассылая по
разным городам, особенно на окраины. Эти пленники — «литва и нем­
цы» — иногда выполняли всевозможные ответственные поручения москов­
ского правительства. Немцы-купцы проникали на Русь и через завоеван­
ную в 1558 г. Нарву, откуда наладилась торговля с Германией и сканди­
навскими странами.
Попытки какой-либо одной нации занять особо привилегированное
положение в Московском государстве правительством отклонялись, так же
как безрезультатной оказалась и религиозная пропаганда, которую осо­


ВВЕДЕНИЕ

421

бенно энергично вели в Москве представители римского папы. Переговоры
о воссоединении русской церкви с католической под властью папы и дис­
путы с ливонскими пасторами успеха не имели. Литературные инвективы
по адресу латинства и протестантства, раздававшиеся во второй половине
XVI в., лишены были практического значения; услугами иностранцев в
делах государственных пользовались охотно, несмотря на вероисповедную
рознь.
Свободно жившие в русских городах иностранцы не могли не ока­
зывать влияния на соприкасавшихся с ними русских, сами в свою очередь
ассимилируясь с окружающей средой. Иван IV внимательно относился к
возможности через иноземцев ввести полезные новшества в русскую
жизнь. Его внимание к иностранцам, в частности к англичанам, вызывало
даже нарекания в консервативных кругах, и с насмешкой дьяк Щелкалов,
сообщая англичанину Боусу о смерти Грозного, передал ему: «ваш ан­
глийский царь умер».
Ближе всех соприкасалась в Москве с иностранцами придворная и
служилая среда, где и можно обнаружить наиболее отчетливые следы их
взаимодействия. Как и в предшествующем периоде, знание иностранных
языков и знакомство с западноевропейской культурой сказалось прежде
всего среди московских дипломатов. Повидимому, во время Грозного де­
лались попытки уже с юных лет готовить будущих сотрудников Посоль­
ского приказа. Так, Курбский вспоминает «ближнего сродника» Михаила
Лыкова, «юношу зело прекрасного», который «послан был на науку за
море, во Ерманию, и тамо навык добре алеманскому языку и писанию;
бо там пребывал, учась, не мало лет и объездил всю землю Немецкую
и возвратился был к нам в отечество» (известно, что «датских робят»
присылали учиться русскому языку в Москву еще в 1516 г.). Смолоду
готовили, видимо, к дипломатической службе галичского, потом москов­
ского дворянина Федора Писемского, который еще в 1559 г., молодым
человеком, попав в плен к ливонцам, поразил их своими знаниями: он,
по отзыву их, владел латинским, греческим, польским и русским языками
и отчасти понимал по-французски и по-немецки. Впоследствии из него
выработался профессиональный дипломат, не раз бывавший в посольствах
в Крым и Польшу, участвовавший в переговорах с Антонием Поссевином, с шведскими послами и, наконец, правивший посольство Ивана IV
к Елизавете Английской в 1582 г.
Но во время Грозного уже не только высшие классы московского
общества соприкасались с иноземцами. Широкие торговые операции англи­
чан и голландцев в московских владениях втягивали в сношения с ними и
рабочий люд — на пристанях, торговых складах, дорогах — везде, куда
проникали со своими товарами иностранные купцы. Общались русские и
с теми иноземными пленниками, которых правительство расселяло в это
время довольно широко по окраинным городам.
Иноземное воздействие на быт и нравы русского населения в середине
XVI в. обратило на себя внимание отцов Стоглавого собора, которые
высказались против всякого внедрения в быт чужих обычаев: «В коейждо
убо стране свой закон и отчина, а не приходят друг к другу, но своего
обычая кийждо да держит». В этих словах слышен и страх перед рели­
гиозным воздействием, и недовольство тем, что в быт входила одежда
«иноверных земель», что русские люди начинают бороды брить и усы
«подкусывать»... Однако, тщательно оберегая свою религию, быт и нра­
вы от иноземных влияний, московское правительство проявляло довольно
широкую инициативу, когда являлась необходимость повысить технику про­


422

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

изводства, ввести военные усовершенствования, словом, применить к рус­
ской жизни те достижения западной культуры, которые могли поднять
хозяйственную и военную мощь Московского государства.
Как и в предшествующие десятилетия, гуманистические идеи
проникали на Русь и во время Грозного. Среди переводов этого времени
наиболее видное место занимают сочинения географические, космо­
графические и частично исторические. География, как наука о стра­
нах и народах, вызывала у гуманистов всегда живой интерес. В Москов­
ском государстве перевод книг по географии имел в виду прежде всего
практические цели. Так, известно, что при Иване IV границы Дании в
официальном документе определялись ссылкой на «космографию». В се­
редине XVI в., видимо, переведены были География Помпония Мелы и
«Хроника чудес» Конрада Ликостена — с латинского, Хроника и Космо­
графия Мартина Бельского с белорусского (1565), вторично пере­
веденная с польского в 1584 г. Последняя книга в русской истори­
ческой литературе привилась наиболее прочно, войдя частично в состав
позднего Хронографа, где она пополнила естественно-исторические и гео­
графические сведения. Эти сведения были не менее суеверны и фанта­
стичны, чем соответствующие статьи Палеи, Шестодневов, Физиологов.
Здесь читатель снова встречался и с фантастическими людьми, знакомы­
ми ему уже по Александрии, и с не менее баснословными описаниями
стран, природы. Однако нравоучительный момент в этих описаниях уже
отсутствует, богословские сопоставления выпадают, и географические све­
дения предназначаются только для удовлетворения научной любознатель­
ности. Сведения из Хроники Бельского, как и из других западных гео­
графических и исторических сочинений, пополняли и русские азбуковники
(энциклопедические словарики). Несколько астрономических статей, пере­
веденных во второй половине XVI в., продолжали сообщать русскому чи­
тателю те же — наполовину астрономические, наполовину астрологиче­
ские — сведения, что и знакомые уже в старших переводах. Интерес Г роз­
ного к богословским вопросам, возможно, определил перевод нескольких
средневековых богословских сочинений (Прения Афанасия Великого с
Арием, Лактанция «О гневе божием» и т. д.).

3
Книжная культура времени Грозного была попрежнему достоянием
сравнительно ограниченного круга светских и церковных, преимуществен­
но политических деятелей. Жалобы на малую грамотность даже церков­
ников, раздававшиеся на Стоглавом соборе, не дали результатов: проект
открытия школ при церквах не осуществился за недостатком книжных
учителей. Посадская масса и во второй половине XVI в. принимала еще
мало участия в литературном движении.
Между тем, крупные сдвиги в политической и общественной жизни
Московского государства второй половины XVI в. нашли свое выраже­
ние в богатой литературе, которая в это время приобретает преимуще­
ственно публицистический характер. Никогда до времени Грозного в рус­
ской литературе не было такого обилия посланий, обсуждавших вопоосы
управления государством, памфлетов, тенденциозных историй. Особое вни­
мание писателей-публицистов привлекало формирование единого государ­
ства и, в соответствии с этим, характер нового вида центральной власти.
В середине века прения по этой теме приобрели большую остроту в
связи с тем, что к власти стали приходить новые люди—безродная бю­


ВВЕДЕНИЕ

423

рократия, мелкие землевладельцы-помещики, в которых нашел себе опору
Иван Грозный в борьбе с родовитым крупновотчинным боярством и
князьями. Другой злободневной темой публицистических выступлений
было тяжелое положение крестьян, которое сознавалось многими. Усиле­
ние феодальной эксплоатации помещиками приводило к полному разоре­
нию крестьян, которые бежали со своих земель на окраины, оставляя
пустыми центральные области. Политическая перестройка толкнула обще­
ство к провозглашению и защите своих интересов, поделила его на пар­
тии и сообщила их литературным выступлениям выразительность и
страстность,
Рядом с публицистикой, широкое развитие получает историческое
повествование, которое носит в эту эпоху преимущественно официозный
характер. Торжественно-риторическое изображение военных успехов Ива­
на IV стоит в центре внимания летописцев его времени, неразрывно свя­
занных с царским двором, руководимых влиятельными царскими дьяками
и проводящих официальную точку зрения на направление внешней и вну­
тренней политики. Оценку тех же событий в массе трудового населения
дают слагающиеся по свежим следам их исторические песни, сказки, но­
вые наслоения в старой былине.
Ко времени Грозного относится группа культурных мероприятий,
направленных к объединению областных феодальных особенностей в це­
лях политического абсолютизма и к созданию общих норм для всего Мо­
сковского государства. Такие предприятия обобщающего характера воз­
никали еще в конце XV в. (см. Библия Геннадия), как начальной стадии
развивающегося абсолютизма. С 1540-х годов эти культурные предприя­
тия общественного порядка возникают при живейшем участии «избранной
рады». Если не ограничиваться областью собственно литературной,
можно назвать «канонизацию» русских святых в 1540-х годах, как нечто
обобщающее и унифицирующее феодальный разнобой; где-то в разных
краях и разных феодальных углах по-разному молились местным отдель­
ным святым, иногда враждебным друг другу, и вот, в конце концов, это
объединяется в обязательном русском Олимпе, и зарождаются опреде­
ленные, стилистически похожие друг на друга жития. Создание этой
унифицированной житийной литературы связывается уже с организацией
митрополитом Макарием, еще в бытность его новгородским архиеписко­
пом, работы над «собранием всех книг, чтомых на Руси», составившим в
50-х годах XVI в. 12 томов Четьих-Миней.
К такого рода бытовым обобщающим мероприятиям надо отнести
Домострой и, в особенности, Стоглав, где целый ряд противоречивых
местных обычаев и явлений был объединен в форме, обязательной для
всего Московского государства.
Около 20 лет коллектив сотрудников разных специальностей тру­
дился над созданием Никоновского летописного свода, богато иллюстри­
рованного в одном из экземпляров. Свод этот имел определенную тен­
денцию: показать, что Москва Ивана IV является конечным результатом
предшествующей мировой истории, незыблемым до последнего момента
миростояния.
К числу обобщающих предприятий относится и книгопечатание, за­
крепившее нормы книжности и подчинившее ее правительственной моно­
полии.
Текст «Послесловия» московского первопечатного Апостола пред­
ставляет единственный рассказ о начале печатания в Москве, современ­
ный этому событию. В этом «Послесловии» сообщается, что великий


424

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

князь Иван Васильевич, построив в завоеванном Казанском царстве мно­
гочисленные церкви, «повеле св. книги на торжищих куповати и в св.
церквах полагати, псалтири, и евангелия, и апостолы, и прочие св. книги,
в нихже мали обретошася потребни, прочие же вси растлени от преписующих, ненаученых сущих и неискусных в разуме, ово же и неисправлением пишущих, и сие дойде и царю в слух. Он же начат помышляти,
как бы изложити печатные книги, якоже в Греках, и в Венецыи, и во
Фригии (у фрягов, франков, т. е. в Западной Европе), и в прочих языцех, дабы впредь св. книги изложилися праведне. И тако возвещает
мысль свою преосвящ. Макарию митрополиту всеа Руси. Святитель же,
слышав, зело возрадовася и, богови благодарение воздав, царю глаголаше,
яко от бога извещение приемшу и свыше дар сходящ. И тако повелением
благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси и
благословением преосвящ. Макария митрополита начата изыскивати ма­
стерство печатных книг в лето 61-е осьмыя тысящи (7061—1553) в 30-е
лето государства его. Благоверный же царь повеле устроити дом от
своея царския казны, идеже печатному делу строитися, и нещадно
даяше от своих царских сокровищ делателем, Николы чюд. Гостунского
диякону Ивану Федорову да Петру Тимофееву Мстиславцу, на составле­
ние печатному делу и к их упокоению, дондеже и на совершение дело
их изыде. И первее начата печатати сии святые книги — Деяния апостольска и Послания соборная и св. апостола Павла послания в лето
первое (7071—1563) апреля в 19, на память преп. отца Ивана Палеврата, сиречь Ветхия Лавры, совершени же быта в лето второе
(7072—1564) марта 1 день, при архиепископе Афанасие митрополите
всеа Руси в первое лето святительства его...»
Из этого «Послесловия» мы узнаем, что изыскивать стали мастер­
ства печатных книг в 1553 г., в 30-е лето царствования Ивана Василье­
вича. Но 30-е лето царствования Ивана падает на 1563, а не на 1553 г.;
смешать славянские цифровые буквы «кси» (60) с «он» (70) (по счету
от сотворения мира 7061 и 7071 гг.) графически невозможно. Надо ду­
мать, что 1553 г. — не опечатка; тогда действительно начали отыскивать
мастеров печатного дела.
Что же касается 30-го лета, то это есть позднейшая обмолвка, кор­
ректурное под равнение к следующим датам «Послесловия», которые го­
ворят о том, что самое печатание книги началось в 63-м году и испол­
нено было в 64-м году.
Отнести основной текст «Послесловия» к 50-м годам XVI в. позво­
ляет, пожалуй, еще и тот факт, что введение печати связывается в нем
с наиболее выдающимся эпизодом политики московского правительства,
именно — с обрусением «новопросвещенного места», города Казани и его
пределов.
50-е годы XVI в. были годами наибольшего развития идей куль­
турного строительства. В 1550 г. издан Судебник, в 1551 г. состоялся
Стоглавый собор; в 1552 г. произошло взятие Казани; после взятия Ка­
зани, в 1553 г., Иван Васильевич тяжело хворал, но все же именно в
этом году, очевидно, решался им вопрос о введении книгопечатания как
средства избежать феодальной несогласованности и несовершенства руко­
писных книг, писавшихся в разных областях, разными писцами, с отра­
жением разных диалектов русского языка, с неоднородной орфографией
и недостаточной грамматичностью и сохранностью текста. Уже на Стоглавом соборе вопрос об этом был поднят большими грамотеями, которые
мало того что обратили внимание на текстуальную неисправность руко-


32. Покровский собор (церковь Василия Блаженного)
в москве, 1555—1560 гг.


33. Церковь в селе Дьякове, 1547 г.


34. Островская церковь, XVI в.


35. Кремль в Коломне, Маринкина башня, XVI в.


ВВЕДЕНИЕ

425

писных книг, но говорили даже о «непрямой точке»,1 т. е. о необходи­
мости унифицировать орфографию, в том числе внешнюю.
Идея о книгопечатании в Москве возникла у Ивана IV и его окру­
жающих под впечатлением рассказов о западном книжном деле и указа­
ний на его пользу Максима Грека, причем идея эта возникла значительно
раньше, чем у книгопечатного дела стал Иван Федоров. Еще в 1547 г.
саксонцу Шлитте было поручено набрать за границей мастеров разных
специальностей; в числе их он пригласил одного печатника, но, как из­
вестно, магистр Ливонии, под давлением Карла V, не пропустил никого
в Москву. В 1552 г. в Москву прислан был от датского короля миссио­
нер Ганс Миссингейм, который предложил царю рассмотреть книги, на­
значенные для пропаганды лютеранства и затем напечатать их на рус­
ском языке. Религиозная миссия датского посланника успеха не имела,
но, возможно, что опыт Миссингейма в типографском деле был в Москве
использован. Вместе с тем, есть основание думать, что итальянские ма­
стера и художники, которых в Москве было немало еще с княжения Ива­
на III, также сыграли роль в ознакомлении русских с искусством книго­
печатания: типографские термины в старой Москве были взяты из италь­
янской практики (штанги, тередорщик, батырщик, пиян, тимпан, фрашкет
и др.). По крайней мере, составленное во второй половине XVII в. «Ска­
зание известно о воображении книг печатного дела и о его пресечении»,
передавая историю устройства первой московской типографии и характе­
ризуя первопечатников—Федорова и Мстиславца, сообщает: «глаголют
же нецыи о них, яко от самех Фряг то учение прияста». Это же «Сказа­
ние» передает известие, будто бы еще до выхода в свет «Апостола»
1564 г. велась работа по изучению печатного дела: «повествуется от не­
ких, яко преже их (первопечатников) нецыи, или будет и они сами, ма­
лыми некими и неискусными начертании печатываху книги». Предвари­
тельным знакомством с техникой книгопечатания только и можно объяс­
нить высокое совершенство уже первых московских изданий. Иван Фе­
доров и его помощники Петр Мстиславец и другие, надо думать, знакомы
были уже с типографским делом, когда заводилась первая московская
типография.
Печатание книг кирилловским алфавитом началось только в 1480-х
годах, и в 1491 г. в Кракове краковский мещанин Швайпольт Фиоль
выпустил «Осмогласник» и «Часословець» — богослужебные книги греко­
восточной церкви. Оригиналами для этих изданий послужили украинские
рукописи XV в. с характерным для них в это время среднеболгарским
правописанием. Для следующих изданий Фиоль пользовался и югославян­
скими рукописями. Шрифт изданий Фиоля близок к югославянскому по­
лууставу XV в. В XVI и XVII вв. издания Фиоля распространялись на
Украине и в Белоруссии.
В 1490-х годах возникает кирилловское книгопечатание и у южных
славян — в Черногории, в начале XVI в. — в Румынии, затем в Сербии,
в Герцеговине. Но южные славяне пользовались для печатания своих
книг, главным образом, венецианскими типографиями, выпуская там бо­
гослужебные книги по рукописным текстам преимущественно сербской ре­
дакции. Как и у Фиоля, шрифт всех этих изданий повторял югославян­
ский полуустав XV в.
1 Разумеется вопрос деяний Стоглавого собора „о божественных книгах": „боже­
ственные книги писцы пишут с неправленных переводов, а написан не правят, опись
к описи прибывает и недописи и точки непрямые../*


426

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 1Т.)

С краковскими изданиями Фиоля связывается издательская дея­
тельность белорусса Франциска Скорины, который в 1517 г. выпустил в
Праге Псалтырь и затем несколько отдельных книг Библии, а с 1525 г.
перенес свою типографию в Вильно. Пользуясь текстами рукописных бе­
лорусских книг XV—XVI вв., Скорина в технике книгопечатания был
знаком с изданиями преимущественно немецкими (нюренбергскими и
аугсбургскими) и чешскими (пражскими). Изяществом выполнения изда­
ния Скорины превосходят предшествующие им славянские печатные ки­
рилловские книги.
Дальнейшее развитие книгопечатания в Белоруссии происходило в
типографии Несвижа (близ Слуцка), с изданиями которой обнаруживают
сходство первые опыты московских печатников. Петр Тимофеевич Мстиславец, уроженец Мстиславля, местечка близкого к родине Скорины —
Полоцку, был, как полагают, учеником Скорины.
По сведениям, сообщаемым Флетчером, при Иване IV привезен был
в Москву из Польши печатный станок и буквы; вероятно, Польша на­
звана здесь вместо Белоруссии, частично входившей в XVI в. в состав
Польского государства.
Уже в конце 50-х годов, возможно, было сделано несколько проб,
мастерская уже работала, нащупывая пути наилучшего выполнения этой
работы. Судя, например, по иллюстрациям, работали очень разборчиво,
добиваясь наиболее выразительного результата. Известно несколько экзем­
пляров безыменных печатных книг, вышедших до первоначального Апо­
стола, с печатными заставками иного типа. Значит, царская мастерская
палата работала долго, и лишь в результате этих работ появился в
1564 г. Апостол с официальным «Послесловием», составленным в основ­
ном ранее, но корректированным в год выхода книги.
Составители иллюстративной части книги совершенно не стеснялись
в изобретении и в количестве рисунков: они дали целую серию заставок
и узорных букв, крупные отделы они возглавляли роскошной заставкой,
широкой и полной цветов и плодов, а мелкие части книги, второстепенные,
снабжали более простыми лентами травного и цветочного орнамента.
Первопечатная московская книга представляет собой замечательное про­
изведение, в котором мы видим высокие достижения книгооформления и
в формате, и в подгонке киновари к черному шрифту, и в самом изящ­
ном шрифте с его выдержанной орфографией, и в орнаменте, причем ба­
зой для такого оформления была русская сложная графическая культура.
Рукописная работа не прекратилась с появлением печатных книг, но
печатные книги, и в первую очередь московский Апостол 1564 г., создали
новый стиль оформления, который вошел и в рукописный обиход.
В Москве Ивану Федорову удалось выпустить лишь две книги. По
словам Ивана Федорова, ему с товарищами пришлось испытать «презельное озлобление» «не от самого того государя, но от многих начальник и
священноначальник и учитель, которые на нас зависти ради многие ереси
умышляли»; «сия зависть и ненависть убо нас от земли и отечьства и от
рода нашего изгна и в ины страны незнаемы пресели» (Послесловие к Апо­
столу 1574 г., напечатанному во Львове). Уезжая из Москвы, Федоров
успел, однако, захватить с собой несколько напечатанных им книг, мат­
рицы, заставки, концовки; вот почему первые его издания, выполненные
в Заблудове, а потом во Львове, близко напоминают и шрифтом и орна­
ментом московские. В Литве (после Львова Федоров работал у князя
Константина Острожского в Остроге) Иван Федоров продолжал печа­
тание книг на русском языке, оказывая деятельную помощь русскому на­


ВВЕДЕНИЕ

427

селению Польско-Литовского государства в борьбе с польской властью за
национальную культуру. Лучшее издание Федорова — Библия 1580 г.
(Острожская) было сделано на основе полученного из Москвы библей­
ского кодекса, в конце XV в. собранного архиепископом новгородским
Геннадием. Иван Федоров и Петр Мстиславец, какие бы они ни были
артисты, были только «делателями», конечными исполнителями той боль­
шой работы, которая происходила внутри более интеллигентного кружка,
окружавшего Грозного в виде «избранной рады». В какой степени участ­
ники кружка равно и долго участвовали в этом деле, сказать трудно.

4
Основная линия «русского возрождения», оформившаяся в своеоб­
разной художественной политике правительства Ивана III, развивалась
по пути традиционного обращения к образам владимиро-суздальской ар­
хитектуры. При Василии III и Иване IV, на ряду с этим течением, фор­
мируется и достигает поразительного расцвета второе течение — так на­
зываемая шатровая архитектура.
Решающее значение для рождения собственно шатровой архитектуры
имело влияние деревянного зодчества. Шатровая каменная архитектура,
порывая всякую связь с византийской системой здания, знаменует рез­
кий поворот в истории русского зодчества. Тесная связь с русской дере­
вянной архитектурой позволяет оценить каменную шатровую архитектуру
как вторую линию «русского возрождения», обращенную к образам на­
родного искусства, а потому глубоко прогрессивную. Как первое, так и
второе течение «русского возрождения» исходило, таким образом, из «воз­
рождения» для новой жизни и развития своего русского художественного
наследия.
Резкое принципиальное отличие этой ветви русского зодчества от
всего предшествующего пути каменной русской архитектуры и стремитель­
ность появления ее сразу в виде огромных и художественно совершенных
построек ставили еще буржуазную науку перед вопросом о «скачке».
Этот крутой перелом в истории русского зодчества станет понятным, если
мы вспомним, что эти памятники строились руками лучших мастеров
Русской земли при участии европейских зодчих, призванных в Москву.
К 1532 г. относится первая и едва ли не наиболее характерная по­
стройка этого нового стиля — церковь Вознесения в подмосковном княже­
ском селе Коломенском. Поставленный на береговых холмах Москва-реки
огромной высоты «столп», завершаемый шатром и почти незаметной
главкой и крестом, менее всего мог напоминать церковь старого типа.
Сила неудержимого подъема, выраженная с гениальным мастерством
строителями коломенского столпа, при очень незначительной внутренней
площади здания, свидетельствует о том, что культовый момент был здесь
второстепенным; здание было своего рода феодальным символом, обели­
ском, апеллирующим к сознанию зрителя в первую очередь своим внеш­
ним обликом. Наличие в отделке здания итальянских деталей указывает,
что над созданием этого мирового шедевра архитектуры работал коллек­
тив первоклассных русских зодчих.
Второй памятник шатровой архитектуры — собор Василия Блажен­
ного на московском посаде (1555—1560) — построен псковским зодчим
Постником Яковлевым и, повидимому, иноземным мастером Бармой по
заказу Грозного в память завоевания Казани. Собор Василия Блажен­
ного представляет собой сложную и живописную композицию восьми


428

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

столпообразных храмов вокруг центрального крытого шатром «столпа».
В наружной обработке здания мастера проявили неистощимую изобрета­
тельность, сообщив каждому его слагаемому своеобразный облик, исполь­
зуя бесконечное разнообразие русских и итальянских мотивов и орнамен­
тов. Пестрая роспись фасадов и кровель храма относится к более поздне­
му времени; первоначально же он имел более, строгий характер, который
смягчался лишь введением отдельных майоликовых деталей (например,
звезды на гранях центрального шатра). Как и в коломенской церкви
Вознесения, здесь внутренняя площадь здания ничтожна; пышное вели­
колепие его внешности, поразительная декоративность и живописность
композиции его масс свидетельствует, что и этот памятник, подобно ко­
ломенскому обелиску, был скорее «скульптурным» гигантским монументом.
Церковь в селе Дьякове под Москвой, построенная в связи с вен­
чанием Грозного на царство (1547), подобно собору Василия Блаженного,
представляет композицию из 4 столпов вокруг центрального; но в их за­
вершении главами, а не шатрами, в большей уравновешенности и цере­
монности композиции чувствуется желание напомнить старую схему пя­
тиглавого собора.
В провинции каменная шатровая архитектура дала также ряд пре­
красных памятников.
Шатровая архитектура в своем развитии была теснейшим образом
связана с заказом московского правительства или с именами крупнейших
идеологов самодержавия, каким был, например, митрополит Макарий.
Как и литература времени Грозного, шатровое зодчество характеризуется
пышностью и некоторой вычурностью и гиперболичностью художествен­
ного выражения.
Это течение в зодчестве выражало идеологию прогрессивной части
феодалов, идеологию единовластия и национальный характер Русского го­
сударства. Разрыв с византийским искусством был созвучен идеям дво­
рянской публицистики времени Грозного (критика Пересветовым визан­
тийских порядков); сам Грозный в переписке с Курбским указывал, что
«благолепие и красота греческие власти погибе». Будучи глубоко прогрес­
сивным, это течение в зодчестве не могло также не отвечать вкусам и
настроениям городской буржуазии; к ней в первую очередь обращался
собор Василия Блаженного на московском посаде. Шатровое зодчество на­
шло также широкий отклик в деревянной архитектуре черносошной север­
ной деревни и городского посада; взяв ряд форм от дерева, каменная
шатровая архитектура возвращала их в обогащенном и развитом виде де­
ревянному строительству.
На ряду с двумя рассмотренными выше линиями развития русского
зодчества, представленными преимущественно торжественными монумен­
тальными зданиями крупного масштаба, развивается более скромное, но
не менее интересное течение; оно представлено небольшими бесстолпными
церковками, получившими название «посадских» (например, церковь Три­
фона в Напрудной в Москве); по своему социальному облику этого рода
памятники близки «кончанским» или «уличанским» храмам Пскова и
Новгорода.
Наличие различных решений культового здания, выраженных с рав­
ной силой обоими течениями архитектуры, привело к попыткам примирить
обе системы. Во время Грозного появляются сложные компромиссные
решения, объединяющие в живописной и симметричной композиции пяти­
главый собор со столпообразными и шатровыми приделами. Предпосылки
композиции этого рода уже имелись в зодчестве Владимира — Суздаля и


ВВЕДЕНИЕ

429

деревянном зодчестве, их творческая переработка приводит к таким за­
мечательным по своей красоте постройкам, как собор Авраамьева мона­
стыря в Ростове (1554).
В истории русского зодчества времени Ивана III и Ивана IV явно
прослеживается определенная художественная политика, подобно тому, как
такое же руководство правящих кругов ясно ощущается в области лите­
ратуры и историографии этого времени. Наиболее талантливые и опыт­
ные мастера-строители становились государевыми мастерами, таковы,
например, ростовские мастера Андрей Малой — «великого князя мастер»,
и Горяин Григорьев Царев. Эта государственная мобилизация зодчих была
предпосылкой создания особой правительственной строительной органи­
зации— Приказа каменных дел (конец XVI в.). Нужно все же отме­
тить, что там, где это руководство ослабевало, сохранялись областные
формы; так было, например, в только что завоеванной Казани, где по­
сланные московским правительством псковские мастера выстроили храмы
совершенно псковского облика.
Нечто подобное правительственным мероприятиям в отношении зод­
чества и его регламентации было сделано и в области живописи. Выше
было отмечено (стр. 284), что уже на рубеже XVI в. и в его начале
источники называют многочисленных русских мастеров, иконников и жи­
вописцев, что образуются фамилии художников, наследственно держав­
ших свою профессию. Эти факты показывают, что в развитие живописи
начали включаться новые силы, несомненно светские, ремесленные, нару­
шившие замкнутость монашеского религиозного искусства. Один из за­
мечательных документов середины XVI в. — постановления Стоглавого
собора — касается и вопросов живописи; соборные определения направ­
лены на регламентацию поведения и образа жизни иконописцев, на уста­
новление взаимоотношений между мастером и учеником, которые, видимо,
служили почвой острых конфликтов; самая характеристика живописцев,
многие из которых «писали иконы, и не учас самоволством и самоловкою», «описывали божество от самосмышления и своими догадками»,
свидетельствует, что в замкнутый мир иконописных канонов проникли
свежие мысли, отходившие от «древних образцов» и вносившие элементы
свободного творчества в область формы и содержания иконы. Эти нов­
шества глубоко волновали современников, вызывая острые споры, требо­
вавшие иногда правительственного разбирательства, таково было, напри­
мер, дело, поднятое дьяком Висковатым по поводу ряда икон, нарушив­
ших традиционную иконографию и обнаруживших западные новшества.
Нельзя не поставить эти новые явления в связь с большим оживлением
общественной мысли в первой половине века и возникновением ересей
(Башкин и Косой и пр.).
Само правительство Ивана IV, прекрасно понимавшее значение ис­
кусства в деле пропаганды идеологии самодержавия и упрочнения новых
порядков, давало повод к живописному решению новых церковно-полити­
ческих тем. Такова, например, икона «Церковь воинствующая», изобра­
жающая возвращение московских полков, во главе с юным полководцем
(Иоанном) и в окружении небесного воинства, из горящего города (Каза­
ни) в Москву; как сама тема, так и форма иконы в виде продолговатого
панно была необычной, самый же характер ее живописи был отмечен чер­
тами некоторого реализма. Те же ярко выраженные идеи нового полити­
ческого строя запечатлелись в росписи Свияжского монастыря, где в ком­
позиции «великого выхода» нашли место портретные изображения самого
Ивана Грозного и митрополита Макария. Несомненно, в связи с появле­


430

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

нием в церковной живописи портретных изображений политических деяте­
лей современности и был поставлен Стоглавому собору вопрос, могут ли
изображаться на иконах «цари и князи и святители и народи, которые
живи суще»; собор, конечно, ответил утвердительно.
Во внутренней росписи царской Золотой палаты нашли место разно­
образные аллегорические изображения, также дававшие простор для сво­
бодного творчества и живописной изобретательности. Здесь, после мо­
сковского пожара 1547 г., новгородские и псковские мастера, вызванные
Иваном Грозным, выполнили так называемую притчу, показанную Васи­
лием Великим язычнику Еввулу. Он показал ему изображение «Покая­
ния» в виде человека, окруженного добродетелями и пороками, и пред­
ложил Еввулу вопрос, за кем надо следовать. Еввул стал на сторону
добродетелей и был обращен из язычества в христианство. Эта притча
была выражена в очень сложных картинах. По сторонам дверей находи­
лись Мужество, Разум, Чистота, Правда — направо; Блуд, Безумие, Не­
чистота, Неправда — налево. Над этими аллегорическими фигурами была
представлена Мудрость в виде Христа с херувимами и т. д. В общую
тему картины входило изображение творения земли и моря, четырех
ветров, времен года, годового колеса (или зодия). Аллегорические изо­
бражения добра и зла были представлены в виде мужских и женских
фигур, например, «Блужение» в виде пляшущей женщины, «Безумие», —
пронзающее себя мечом. На правой стороне двери была надпись: «узким
путем вводятся души праведных в царство небесное»; на левой стороне
другая надпись: «широким путем вводятся души грешных во врата лю­
того ада». В дверях .стоял человек с посохом. Под вратами находилось
изображение дьявола и смерти. Эта сложная картина восходила к обыч­
ным еще средневековым аллегориям добра и зла.
Интерес к идейной насыщенности живописи и возможно полной
передаче ею определенных политических или церковных идей, характер­
ный как для художников этого времени, так и для заказчиков, отодвигал
на второй план интерес к колориту и живописности произведения; вместе
с тем входит в широкое употребление оковка икон драгоценными окла­
дами или штампованной басмой.
В сферу литературно-политических интересов времени Г розного была
вовлечена и скульптура. Ее замечательным памятником являются барель­
ефы царского места в московском Успенском соборе, изображающие с по­
разительной последовательностью и детальностью легенду о Мономаховом венце.
Естественно, что в описанной обстановке получает огромное развитие
искусство книжной иллюстрации — миниатюры, нашедшей обширное поле
применения в предпринятых в это время сводах летописей и житий.
Здесь повествовательный характер живописи этого времени выразился
наиболее ярко, и в то же время многообразие вполне светских сюжетов
давало большой простор творчеству миниатюристов. В некоторых иллю­
стрированных житиях, относящихся к середине XVI в., прослеживаются
попытки отойти от обычной условности и схематизма «иконного письма»
в сторону реальной передачи явлений. Однако эти попытки были единичны
и не могли привести к коренным изменениям общего идеалистического
строя феодального искусства.
Наиболее значительным литературно-художественным произведением
поры Грозного было составление «Лицевого (т. е. иллюстрированного)
летописного свода», насчитывающего свыше десяти тысяч миниатюр,
исполненных русскими живописцами. При всей условности и искусствен­


ВВЕДЕНИЕ

431

ности художественных приемов, сочетающих в рамках одной миниатюры
несколько последовательных сцен, оперирующих привычными шаблонами
в изображении человеческой фигуры, природного и архитектурного ланд­
шафта, — миниатюристы вводили в свои рисунки черты, взятые из дей­
ствительности. Самый характер миниатюр, при массовости их исполне­
ния, отличается эскизностью, сухостью подчас очень сложного рисунка,
лишь раскрашенного довольно однообразными тонами.
В этих особенностях миниатюры XVI в. сказывалось и воздействие
западноевропейской гравюры, проникновение которой на Русь можно от­
носить еще к концу XV в. Литературные интересы XVI в., вызвавшие
развитие миниатюры, способствовали усилению этого влияния в середине
века, к которому относится начало книгопечатания в Москве.
В безыменном первопечатном евангелии (50—60-х годов) была поме­
щена гравированная заставка с изображением евангелиста Матфея, где
еще преобладают иконописные традиции. В гравюре Апостола Ивана
Федорова и Петра Мстиславца (1564), изображающей евангелиста Луку
в характерном для искусства Ренессанса пышном арочном обрамлении,
ясно чувствуется копирование западного оригинала (Нюренбергская биб­
лия Пейпуса, 1524); однако русские граверы изъяли ряд неприемлемых
деталей (например, обнаженные фигуры в орнаменте) и придали самой
фигуре евангелиста более плоскостный и графический характер.
Таким образом, русское искусство в конце XV и XVI вв. проделало
очень большой и сложный путь, характеризуемый борьбой противопо­
ложных течений, связанных с ростом и бурным темпом общественной
жизни молодого Русского государства. Включение в широкий оборот
художественного движения этого времени лучших русских мастеров, при­
несших и в зодчество и в живопись многообразие форм местных школ,
и их сотрудничество с иноземными мастерами послужило основой развития
русского национального искусства, соприкасавшегося с художественной
культурой Запада и воскрешавшего древние традиции русского искусства.
Этот период закладывает основы, из которых будет исходить искусство
конца XVI и XVII вв.


ГЛАВА I

Обобщающие предприятия XVI в.
ТГ Т рупные книжные предприятия XVI в. родились в среде предстаILXk вителей книжного образования и литературного уменья, объедиII 11 нившихся вокруг Ивана Грозного,который сам проявил себя как
AL JUL незаурядный писатель, владевший разными литературными сти­

лями. Митрополит Макарий, поп Сильвестр, Максим Грек и князь
Андрей Курбский выделились из этого кружка, как наиболее деятельные
представители книжной культуры второй половины XVI в. Большинство
из них входило в состав «избранной рады», где и зародилось большое
количество идей тогдашнего культурного строительства.
Именем митрополита Макария, инициатора и руководителя ряда
культурных предприятий обобщающего характера, многие склонны назы­
вать даже целую эпоху.
Когда в 1542 г. во главе государственной власти становятся
Шуйские, им приходится искать кандидата в митрополиты, который верно
служил бы их интересам. Наиболее подходящим им кажется архиепископ
Великого Новгорода Макарий, которому еще в 1535 г. Андрей Михайло­
вич Шуйский писал послание с просьбой «печаловаться» за него перед
великим князем о снятии с него опалы, а позже, во время своего намест­
ничества в Великом Новгороде, и лично с ним встречался и был в дружбе.
16 марта 1542 г. собор епископов, для которых воля Шуйских имела
обязательную силу, избирает Макария митрополитом «всея Руси».
Но Макарий не связал свою деятельность и личную судьбу с узкими
интересами одной из борющихся за власть боярских групп. Он принад­
лежал к разряду людей, со времени Куликовской битвы не раз возвы­
шавших свой голос за объединение русских земель вокруг Москвы, за
абсолютную власть московского государя, утверждавших всемирно-истори­
ческое значение Москвы и русского православия. Его взгляды оказа­
лись и шире и государственнее взглядов боярской группы Шуйских. По­
стриженик Пафнутиева Боровского монастыря, из которого вышел и
Иосиф Волоцкнй, Макарий всей своей деятельностью обнаруживает силь­
ное влияние идей автора Просветителя. Свои понятия о власти москов­
ского великого князя Макарий выразил еще в одном из своих ранних
посланий к Василию Ивановичу: «От вышней божией десницы, — говорит
он здесь, — поставлен ты самодержцем и государем всея Руси; тебя, госу­


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI В.

433

дарь, бог вместо себя избрал на земле и посадил на свой престол. Он
поручил тебе жизнь всего великого православия». Такие политические
взгляды дали возможность Макарию 21 год пробыть во главе церковного
управления, при всем разнообразии политических обстоятельств и неустой­
чивости симпатий молодого царя. «О, боже, коль бы счастлива Русская
земля была, — говорит в своем письме к Гурию Казанскому Иван IV,—
коли бы владыки старцы были, яко преосвященный Макарий!»
Но Макарий был, однако, чужд прямолинейности вождей осифлянской школы и, допуская безмерное прославление царской власти, пред­
ставлял себе осуществление ее в форме церковного и боярского соучастия;
иначе трудно объяснить то, что и представитель боярской партии, князь
Курбский, сохранил о Макарии благодарное воспоминание.
Если Макарий не развернулся перед нами в собственных своих сочи­
нениях как творческий писатель, то он заслуживает большого внимания
как организатор обширных культурных и литературных предприятий и
литературного движения, характерного этикетным стилем и гиперболиче­
ской риторикой. Кроме его административных грамот или полуофициаль­
ных посланий, известны только его парадные речи, притом в чужих запи­
сях. Правда, современники свидетельствовали, что он проповедовал сво­
бодно, «повестьми многими», изящным («медоточным») и понятным язы­
ком («все чудишася... яко просто всем разумети»), но это сообщение
скорее похоже на комплимент или же доказывает полное удовлетворение
сочувствующих правительству, особенно придворной среды, содержанием
и стилем выступлений оратора, который всю жизнь служил укреплению
абсолютной власти. Деятельность Макария была весьма разнообразна.
Кроме политики, она была сосредоточена на церковно-административных
делах и литературе. В первом случае она выразилась в организации ряда
соборов для упорядочения строя русской церкви, для придания ей подо­
бающей внешности, блеска, «лепоты»; во втором — в осуществлении широ­
ких мероприятий по сбору и обработке огромного количества церковно­
повествовательных, литературных и исторических памятников и объедине­
нию их в сборниках Великие Четьи-Минеи и Степенная книга.

1. Четьи-Минеи
Церковно-административная деятельность Макария стоит в тесной
связи с господствующей идеей Московского государства — с представле­
нием о Москве, как о единственном центре и верном хранителе истинного
христианства. Такое положение Москвы требовало от русской церкви, —
по мнению приверженцев этой идеи, — авторитета и величия. В этих целях
надо было сделать широко известным то, что составляло славу русской
церкви, — предания о русских национальных святых: собрать сведения
о всех местночтимых святых; выделить из них тех, кого за особые заслуги
перед Русской землей или церковью следует почтить общим празднова­
нием по всей Руси, и т. д. Одним словом, — организовать свой националь­
ный Олимп, делающий Московскую Русь достойной занятого ею в хри­
стианском мире, после Флорентийской унии и падения Константинополя,
положения. Так вопрос о канонизации (от лат. сапошгаЫо — внесение
умершего в каталог святых) русских святых неожиданно приобретал
в середине XVI в. политическое значение, можно сказать, международ­
ного характера. Еще более острое политическое значение этот вопрос имел
во внутренней жизни Московской Руси. Почитание или непочитание свя28

История русской литературы, т. II


434

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

тых в отдельных областях поддерживало обособленность этих областей, а
иногда носило и прямо враждебный по отношению к Москве характер.
Так, например, в Новгороде до последних лет его независимости не чест­
вовали Сергия Радонежского, который считался покровителем Московского
государства и поэтому особенно почитался в Москве. Упорядочение этих
дел в интересах централизованного Московского государства было достиг­
нуто Макарием через соборы 1547 и 1549 г.
Идеей величия Русской земли и необходимости централизации об­
ластных священных преданий проникнута и литературная деятельность
Макария по составлению Великих Четьих-Миней. Великие Четьи-Минеи
Макария по своему составу представляют собою прежде всего собрание
оригинальных и переводных житий, сохранившихся на Руси от начала
христианства до середины XVI в. Этот основной материал дополнен рядом
других произведений, тесно связанных с церковью. В итоге получилась
своеобразная энциклопедия всех доступных русскому книжнику половины
XVI в. знаний. Осуществление такого огромного литературного предприя­
тия объясняется тем, что во главе его стал человек, который по своему
иерархическому положению мог воспользоваться книжными богатствами
крупнейших культурных центров Руси XVI в. — Москвы и Новгорода,
и в руках которого были значительные материальные средства для того,
чтобы создать около себя целый кружок людей, работающих над общим
делом. Состав Четьих-Миней Макария чрезвычайно сложен. Главнейшие
сочинения, вошедшие в них, можно разделить на следующие группы.
1) Переводные и оригинальные жития, взятые из старых ЧетьихМиней, Прологов и различного рода сборников или специально для Вели­
ких Четьих-Миней написанные. 2) Книги священного писания и толкова­
ния на них. 3) Прологи — «простой» и «стишной», который появился на
Руси в XV в. (в несколько ином составе, по сравнению с «простым» про­
логом, и с особыми афористическими характеристиками святых). 4) Пате­
рики: Синайский, Азбучный, Иерусалимский, Египетский, Скитский,
Сводный, Римский, Киево-Печерский и др. 5) Сочинения «святых» писа­
телей, начиная с библейских и отцов церкви и кончая популярными юго­
славянскими и русскими проповедниками. 6) Сочинения нецерковного
характера, популярные на Руси: Пчела, повесть Иосифа Флавия, книга
Космы Индикоплова, Странник игумена Даниила, послания и грамоты
русских князей, Кормчая книга, различного рода акты и пр.
Нельзя сказать, чтобы Макарий полностью осуществил свою за­
дачу — собрать «все святыя книги, которыя в руской земле обретаются».
В Великих Четьих-Минеях нет некоторых книг «священного писания»,
многих сочинений русских писателей и даже житий, бесспорно существо­
вавших во время Макария. Это объясняется рядом причин. Собирая книги,
Макарий имел в виду определенную цель — «великую душевную пользу
читателей», т. е. нравственное их назидание, и поэтому прежде всего
помещал в свои Минеи сочинения, соответствовавшие этой цели. Вот
почему из книг священного писания он поместил, главным образом, те,
к которым мог найти толкования. Невнесение ряда житий объясняется
или тем, что некоторые из пропущенных житий отличаются исключитель­
ной легендарностью (например, житие Петра и Февронии Муромских),
или тем, что они имеют характер простой биографии исторического лица
и чужды агиографической риторики. Наконец, на отборе памятников для
Миней сказалась и церковная борьба с ересями в первой половине XVI в.,
возглавлявшаяся самим Макарием. Так, например, о Моисее, об Иисусе
Навине, о судьях Израилевых и о Руфи в Минеях Макария помещены не


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI В.

435

библейские рассказы, а сказания, взятые из Палеи. Это обстоятельство
находит свое объяснение в том, что Макарий не хотел особо распростра­
нять так называемые Моисеевы книги, так как на них ссылался Феодо­
сий Косой. Труд Макария не ограничивался собиранием материалов и их
расположением по плану, еще на византийской почве выработанному Про­
логами и Минеями. Он отличается не только от Прологов, но и от Миней
предшествующего времени по широте своей задачи и по самому характеру
ее выполнения. Во вкладной к Минеям Макарий так характеризует свою
работу: «многи труды и подвиги подъят от исправления иностранских и
древних пословиц, преводя на Русскую речь, и сколько нам бог дарова
уразумети, толико и возмогох исправити, иная ж и до днесь в них не­
исправна пребысть, и сия оставихом по нас могущим с божиею помощию
исправити». Надо иметь в виду, что в Минеях собраны произведения,
в разное время переведенные с греческого на болгарский, сербский и
древнерусский язык: переводы и сочинения времен болгарского царя
Симеона (Златоструй) и тырновского патриарха Евфимия, русские пере­
воды и сочинения киевского периода (повесть Иосифа Флавия; жития
Бориса и Глеба, Ольги, Владимира и др.; слова Кирилла Туровского
и пр.) и произведения югославянских выходцев на Руси, писавших на
русском языке, но с рядом сербизмов и болгаризмов (митрополит Киприан,
Григорий Цамблак, Пахомий Логофет). Имея в виду ясность и удобопо­
нятность изложения, Макарий должен был переводить на литературный
язык своего времени оставшиеся в тексте греческие слова и обороты, болгаризмы и сербизмы и не всегда мог, — по недостаточности знания гре­
ческого языка или неумению подыскать переводимым словам точное соот­
ветствие в современном ему литературном языке, — «исправити» эти «иностранские и древние пословицы».
В Минеях оказалось немало «ложных» и «отреченных» слов, сказа­
ний и книг, при этом допущены они сюда вследствие определенной тен­
денции выбора и правки материала. Если «Моисеевы книги» были отстра­
нены потому, что в аргументации своих взглядов на них ссылались ере­
тики, то, наоборот, баснословно-апокрифические сказания, порочащие
врагов православной церкви, были включены в Минеи под видом «писа­
ния». Наконец, в Минеи Макария попали и явно сказочные произведения,
опять-таки не по недостатку критического отношения к материалу; так,
например, под 17 декабря помещено «Вавилонское сказание» — произве­
дение, сыгравшее определенную роль в выражении идеологии московского
абсолютизма.
Кроме редакторской работы над материалами, собранными для
Миней, руководство Макария состояло еще в заказе ряда новых житий
ранее признанных русских святых или же канонизованных на соборах
1547 и 1549 гг. Состав авторов, привлеченных Макарием для этой ра­
боты, и самые жития, со стороны содержания и формы — все это также
весьма показательно и для Миней и для Макария, как церковно-полити­
ческого деятеля середины XVI в. Знаменитый дьяк Дмитрий Герасимов,
прозванный Толмачом, в 1532 г. переводит с латинского Толковую
Псалтирь Брунона, епископа вюрцбургского. Боярский сын Василий
Михайлович Тучков в 1537 г. составляет в московском духе новую редак­
цию жития Михаила Клопского (в Новгороде). Иеромонах домовой церкви
Макария, Илья, в 1539 г. составляет житие Георгия болгарского, заму­
ченного турками; это не что иное, как отражение нового взгляда на роль
Русской земли по отношению к православному Востоку. Осифлянин ста­
рец Фотий пишет службу Иосифу Волоцкому, а осифлянин епископ Кру28*


436

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

тицкий Савва составляет житие Иосифа Волоцкого, и оно помещается
в Минеях, несмотря на то, что Иосиф тогда еще не был признан святым.
Инок Владимирского монастыря Михаил в 1547 г. составляет торжествен­
ный панегирик Александру Невскому и т. д. Весь этот материал раскры­
вает мотивы деятельности Макария по составлению Великих ЧетьихМиней: централизация русской святыни в целях показа Москвы, как сре­
доточия русской политической и духовной жизни, внимание к судьбам
православного Востока, приличествующее новому положению Москвы, и пр.
Замечательны эти вновь написанные жития (и переделки старых
житий) и по агиографическим приемам и стилю их. Простота речи ста­
рых редакций житий заменяется в макарьевских редакциях красноречием
широкого риторического размаха; внимание к фактической стороне жизни
святого старых житий — шаблонной характеристикой идеального образа
святого в макарьевских житиях; краткие молитвы первых — напыщенными
похвальными словами в честь святого житий Великих Четьих-Миней. Это
направление в агиографии не является новинкой для Москвы: оно
только утверждение установившихся литературных форм жития, создан­
ных на Руси в XV—XVI вв. под влиянием наплыва югославянских об­
разцов, а также при помощи появившихся на Руси писателей сербов и
болгар. Но в годы Макария это агиографическое направление особенно
привилось: оно открывало возможность во внешних формах житийного
письма выразить величие нового Московского царства.
Таким образом, отбор материала для Великих Четьих-Миней, созда­
ние новых произведений для них, редакторская работа над статьями и
утверждение определенного агиографического стиля — все это, несмотря
на огромные размеры труда, объясняющие частичный разнобой в составе
и характере статей, носит на себе отпечаток хорошо продуманных намере­
ний главного вдохновителя и составителя этого труда. Централизация
всей письменности, составляющей духовное богатство Русской земли, ото­
жествляемой с Московской Русью; пышность и «лепота» словесного оформ­
ления — все это должно было соответствовать тому политическому вели­
чию, которое приобретает Московское великокняжение с венчанием на
царство Ивана IV.
Списков Великих Четьих-Миней известно три. Старший из них был
положен Макарием в Софийскую церковь Новгорода Великого в 1541 г.;
в 1552 г. им был положен более полный список тех же Миней в москов­
ский Успенский собор; третий список Миней был сделан для царя
Ивана IV годом или двумя позже этого времени. Над составлением
Миней Макарий работал не менее 20 лет.
Литературное движение, вызванное Макарием, в результате которого
при Макарии было создано шестьдесят новых житий, продолжалось долгое
время и после его смерти. Не остался без подражания и самый тип работы
Макария: в 1627—1632 гг. в Троице-Сергиевой лавре были составлены
Германом Тулуповым Четьи-Минеи, куда заносились самые разнообразные
памятники; в половине XVII в. были составлены Четьи-Минеи Иваном
Милютиным, в конце этого же века — Дмитрием Ростовским, а позже —
в старообрядческой среде, в которой к Минеям Макария всегда относи­
лись с необыкновенным уважением, — Андреем Денисовым.
Великие Четьи-Минеи являются памятником первостепенной важно­
сти для истории русской литературы XVI в. и более раннего времени. Это
самое ценное собрание памятников литературы времени Макария и пред­
шествовавших ему эпох: многие памятники сохранились для нас только
потому, что они попали в Минеи. На ряду со своей исключительной ролью


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI В.

437

в оформлении идеи московского абсолютизма, Великие Четьи-Минеи
являются непреложным сидетельством того, как, почти накануне своего
появления в качестве деятельного ' фактора среди европейских народов,
русское общество все еще сохраняло пережитки средних веков. Идея рели­
гиозной исключительности тяготеет над мыслью лучших людей эпохи.
Свои научные знания о явлениях природы и сведения по географии они,
в век Коперника, Джордано Бруно и Галилея, черпают из книги Космы
Индикоплова и Странника Даниила.

2. Степенная книга
С именем митрополита Макария связан еще своеобразный исто­
рический сборник, так называемая Степенная книга. Общий характер
Степенной книги снова обращает нас к религиозно-политическим идеям
XV—XVI вв. и к риторическому их выражению, занесенным на Русь
югославянскими литераторами. Под этими влияниями политическая исто­
рия приобрела церковную окраску, будучи представлена в виде житий
правителей православного государства. Схема книги построена в виде
ступеней родословной лестницы великих князей (отец, сын, внук и т. д.),
начиная от Владимира I и кончая царем Иваном. Назначенная к пропа­
ганде монархии на религиозной основе, Степенная книга представляет
отборные примеры согласной деятельности представителей светской и цер­
ковной власти, их биографии, щедро сдобренные лестью. Но, несмотря на
постоянство элемента святости, эти биографии все же отличаются от жи­
тий, составленных специально для церкви, претензией на историчность.
Эта особенность Степенной книги яснее всего сказывается при срав­
нении житий одних и тех же святых (которые писаны по поручению
Макария сначала для .Четьих-Миней, а затем для Степенной книги) —
Александра Невского, митрополитов Алексея и Ионы и др. Так, напри­
мер, житие Александра Невского, составленное для Миней Макария, по­
вторяя древнюю повесть об Александре, не вполне церковную по тону,
черты последней, не соответствующие приемам агиографии, сглаживает или
разбавляет общими местами житий и присоединяет чудеса. Что же
касается жития Александра, составленного для Степенной книги, то в него
вошла минейная редакция, частью в сокращении, частью с прибавлением
некоторых опущенных там черт древней биографии, но к этому присоеди­
нены многочисленные вставки из исторических источников: редактор ста­
рался, гювидимому, соединить все известия об Александре, какие нашел
в летописи, зато из чудес, приложенных в минейной редакции, он взял
только два.
Для редакторских приемов и самого стиля Степенной книги харак­
терна переработка кратких летописных записей о смоленском князе Юрии
Святославиче, Симеоне вяземском и Иулиании вяземской в законченное
сказание. Древнерусская летопись хорошо знает об отвергнутой любви
Юрия Святославича к жене князя Симеона вяземского, Иулиании, и об
убийстве их обоих Юрием. Но освещение этого факта в летописи иное,
чем в сказании Степенной книги: летопись явно осуждает Юрия Свято­
славича. Причина этого осуждения не только в самом факте убийства, но
и в политической ситуации, весьма неблагоприятной для Юрия Свято­
славича, бывшего в конце XIV в. и в начале XV в. великим князем
смоленским. Великий князь московский Василий Дмитриевич на фоне все
более обостряющихся взаимоотношений между Москвой и Новгородом
настойчиво стремился к сохранению мира на западных границах Москов­


438

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

ского государства. Обстоятельства благоприятствовали ему, так как он был
зятем Витовта, великого князя литовского. И вот, когда Витовт в 1404 г.
нападает на Смоленск и захватывает его, великий князь считает это
результатом интриг Юрия Святославича. Отъезд Юрия Святославича на
службу в Новгород мог только усилить недоверие к нему. Неприязненное
отношение к Юрию Святославичу отразилось и в летописи: она не нахо­
дит ему оправдания. «И бежа сам к орде, — говорится здесь о Юрии
Святославиче, — не могий трьпети срама и горкаго безверемянья и безчестия и студа».
Но взгляд на Юрия Святославича должен был измениться, когда
отошли в прошлое жгучие вопросы политики его времени и когда отпала
сама причина его злоключений и ложного положения в Московском госу­
дарстве, т. е., когда Смоленск перешел в руки московского князя. В глазах
составителей Степенной книги, поставивших своей целью показать, что
род московских князей, «яко сад доброрастен и красен листвием и благоцветущ, многоплоден же и зрел и благоухания исполнен», слишком
уродливо должна была выглядеть фигура князя-убийцы, ближайшего род­
ственника московских князей. Пересмотр отношения к нему диктовался
новым положением великокняжеского московского двора в XVI в. Ска­
зание о Юрии Святославиче, помещенное в Степенной книге, и осущест­
вляет этот пересмотр. Близко стоя к летописи, сказание, несмотря на это,
вносит ряд существенных поправок в летописный образ Юрия Святосла­
вича. Основное внимание в сказании уделяется Юрию Святославичу. При
этом автора сказания смоленский князь интересуем, прежде всего, как
историческое лицо. Отсюда и подробная родословная его, и описание
захвата Смоленска Витовтом, и характеристика скитаний Юрия Святосла­
вича как скитаний князя, лишившегося своего «отечества и великия
своея княгини и чад своих и сродников и служащих ему князей и боляр
и воевод, и всяких рядников и чиновников, и всех слуг своих». Кроме
этого, автор сказания стремится по возможности реабилитировать Юрия
Святославича и примирить с ним читателя. Он подробно говорит о рас­
каянии Юрия Святославича, о его тяжелом душевном состоянии в связи
с осознанием своего греха, о его стремлении к добродетельной жизни и
даже прилагает к нему эпитет — «праведное семя Владимирово». Все это
расчищало для Юрия Святославича подобающее место в ряду предков
московских князей.
Характерной особенностью стиля сказания о Юрии Святославиче
является доминирование в нем элементов летописи и исторических хроник
на ряду с подчиненным, второстепенным положением агиографических черт.
Автор сказания рисует взятие Смоленска Витовтом с помощью обмана,
вводя традиционный, хорошо известный в переводной и оригинальной
исторической литературе мотив взятия города хитрым вождем благодаря
обману защитников города. В уста Юлиании вяземской автор сказания
вкладывает речь, которая должна была защитить Юлианию от насилия
Юрия Святославича. Это тоже традиционный прием характеристики муд­
рой жены, известный старинной исторической литературе. При описании
родословной князя, междоусобных распрей, движения войска, взятия го­
рода, скорби и пр., автор сказания мастерски пользуется лексикой и обо­
ротами, аналогичными или тожественными летописным. Таким образом,
речь летописи и хроники с их устойчивыми образами и формулами
является преобладающей в стиле сказания о Юрии Святославиче. Однако
иногда в стиле слышатся и агиографические элементы, особенно в тех
случаях, когда само содержание сказания дает для этого определенные


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI В.

439

основания. Такое взаимоотношение элементов «исторического» и «агиогра­
фического» является характерным для литературного облика Степенной
книги в целом.
Наконец, еще одна особенность сказания о Юрии Святославиче
показательна для стиля Степенной книги. Опираясь на летописный текст,
сказание рисует любовную трагедию в Торжке гораздо более красочно,
образно и тепло, чем летопись. В нем слышится поэтическое воодушевле­
ние автора и заинтересованность его в судьбе причастных к этой траге­
дии лиц. Автор подробно пересказывает все перипетии трагической борьбы
между Иулианией вяземской и Юрием Святославичем. При этом, сухая
летописная запись его не удовлетворяет, и он разукрашивает этот эпизод,
используя для этого традиционный прием «речи» героини. Этот интерес
к романическому является одной из характерных литературных черт Сте­
пенной книги в целом. Трагические, трогательные или занимательные
романические положения привлекают особое внимание составителей Сте­
пенной книги. Кропотливо и тщательно собирая биографические сведения
о членах княжеской фамилии, они сосредоточивают на сведениях романи­
ческого характера свой интерес и находят для их выражения соответ­
ствующие литературные формы. Так, в Степенную книгу попадает траги­
ческая история Рогнеды, пространно и красочно описывается горе Евдо­
кии, жены Дмитрия Донского, и пр. Но особенно замечательно в этом
отношении житие княгини Ольги. Составители Степенной книги приняли
во внимание все известные в XVI в. биографические произведения об
Ольге, не ограничились только письменными источниками, но обратились
и к народной легенде, передающей романические подробности биографии
Ольги, в частности, встречу Ольги-перевозчицы с князем Игорем.

3. Стоглав
При деятельном участии митрополита Макария в 1551 г. был со­
зван царем Иваном «всесвященный» собор высших представителей церков­
ного управления. Книга постановлений и деяний этого собора уже
в конце XVI в. была названа «Стоглавником», «Стоглавом» (а самый
собор «Стоглавым»), так как была разделена на сто глав, в подражание
царскому земскому Судебнику 1550 г. В оглавлении и в предисловии
книги содержание ее определено так: «царские вопросы и соборные ответы
о многоразличных церковных чинех».
В полнейшем своем виде Стоглав начинается сообщением об иерар­
хах, присутствовавших на соборе, и о предметах соборных решений.
Сообщенные Стоглавом имена епископов, участников собора 1551 г.,
свидетельствуют об осифлянской тенденции, которая действительно обна­
руживается в «соборных ответах», т. е. решениях, хотя в «вопросах» собора
чувствуется наличие и противоположных взглядов. Сам царь, созвавший
собор и присутствовавший на нем, конечно, во многом сочувствовал осифлянам, которые поддерживали и проводили в жизнь идеи московской
централизации. Но, подобно своему отцу, он не прочь был ввести в рамки
властолюбие осифлян, временно опереться на нестяжателей, когда, напри­
мер, дело шло о монастырском землевладении, обилие которого так при­
годилось бы на государственные нужды. Этой двойственностью отличался,
повидимому, и ближайший совет царя — «избранная рада», отдельные
члены которой покровительствовали нестяжателям, вероятно, в противовес
властолюбию осифлян.
Основа Стоглава, т. е. вопросы и ответы, распадается на две труп­


440

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

пы. Сначала идут 37 «царских» вопросов «о церковном строении». Здесь
обличаются более всего недостатки в быту монашества, в высшем церков­
ном управлении и суде, затем пороки приходского духовенства и культо­
вые нестроения, а также недостатки мирян.
Вторая группа «царских» вопросов, числом 32, была вызвана разно­
стями в культовой практике, столичной и провинциальной, а также суеве­
риями и народными обычаями. Царю принадлежит, по крайней мере, по­
ловина первой группы вопросов и два из второй группы. Но и здесь,
вероятно, сотрудничал Сильвестр, которому приписывают укоры архиманд­
ритам и игуменам в роскошной жизни по кельям. Участие Макария в под­
готовке вопросов устанавливается, например, ссылками на практику Нов­
города, на явления, знакомые Макарию по его тамошнему архиепископству.
Вероятно, в составлении вопросов участвовали и целые группы лиц; так,
большинство вторых «царских» вопросов принадлежало епархиальному
духовенству, высшему и низшему, прибывшему на собор с разных концов
государства. Если в изложении вопросов угадывается рука, сочувствовав­
шая нестяжателям (16-й вопрос из первых: «церковное богатство —
нищих богатство и прочим на потребу»), тс в ответах энергично и на­
стойчиво доказывается противное.
Предисловие книги Стоглав в витиеватых выражениях сообщает, что
собор созван по повелению царя. После живописного изображения первого
заседания во дворце, молчания, овладевшего епископами, и царского вы­
ступления перед ними, приводятся имеющие и литературный интерес его
первая речь, в которой он призывал участников собора к деятельному и
согласному обсуждению, и его «написания» о целях собора. Они помогают
уяснить основные идеи собора 1551 г. и характеризуют отношение к ним
царя и его литературную манеру.
Цель собора — «поутвердити древнего предания», «истинного право­
славия», «исправить» жизнь на основании «божественного писания», по
преданию апостолов и святых отцов, по священным правилам и уставу,
по поучению русских митрополитов и соборов, ничего не изменяя, так,
чтобы получилось церковное благочиние, царское благозаконие и правиль­
ное земское строение. Итак, формирование Московского государства пони­
малось как исправление нажитых недостатков путем возвращения к канону,
установленному христианской древностью, византийской и русской стари­
ною. Царь дает понять, что большинство нестроений образовалось от по­
пустительства его греховной юности и ранее — фактического междуцар­
ствия во время его детства: после смерти его отца некоторые обычаи
поисшатались, прежние законы порушены, во многом получилось ослаб­
ление и небрежение. Шатание обычаев, сопровождавшее борьбу областных
феодалов с нарастающим абсолютизмом, в действительности обнаружилось
еще ранее, в последней четверти XV в. К шатанию обычаев относятся и
новые веяния, обосновавшиеся с тех пор в Московском государстве, по
мере того, как росли и крепли его связи с другими государствами. Среди
сторонних воздействий на московскую культуру в особенности было опро­
тестовано западное влияние: «злыми ересями» названы астрологические и
гадательные книги западноевропейского происхождения. Замечательно
отношение Стоглава к зарубежным влияниям вообще. В подтверждение
того, что «священные правила возбраняют и не повелевают православным
поганских обычаев вводити», здесь сказано: «в коейждо убо стране законы
и отчина, а не преходят друг ко друзей, но своего обычая кийждо закон
держит; мы же, православнии, закон истинный от бога приемше, разных
стран беззаконии осквернихомся, обычая злая от них приемше».


36. Икона «Церковь воинствующая >, 1552 г. (деталь).


37. Первопечатный Апостол 1564 г.


,1Н<«Г#Н<О5^<'Г1Н . М1«Н<
Л^СТАЛлУм НАЛА О'ГгК'б ЛОМАТЬ ВЧЛЛЛТВА

ЛМНДЪ ДЛА НГЮфЬ, Ж<ЛАА ЙНД'$»ГН»ГА , Л»

МНМАА <Л«ЗЫ'ГЙ1 А ,
АД* С'ГННСЛОЛЛИС А.
бНШЛЛННАНИ ПРИДАЛА 0*&ф(Н ЬТСК^ ШЛИ
Ц^ЛЛ^Н^Н б'Ьрб . МЖ< 6ЛЛК<А Л^/жде вКА
ТЫН МНД% . Н&ЪЛЛТ(ЬТЫН(1ЬННк"1Н.

еуП(6ЛНЖ( М(« НВТНГ'б , САЖС^ДДНвКПЫ в*

^Л1ННАНТ(К'^й9^Г^6АТН^'1е^1Н , жк
ВЙ|ЛК ЙФСЕТ^ С«ЗЛ«Ж(Л(Г/И*1 |вК^/ИЛИ

.

К^ТЬК» КАЛАЧ ДАЛ'! КГКД^р <»Г^А^^ НИКЛЫ
^То'лл^АПЛ^ТНЛЫ . ЧА^ Т«лЙ',СЛГ»ДА^МКГ4

38. Апостол, 1564 г., л. 1.


ШЛЛЪГЬН .

ПШЛАБНСА . ЮНА

1Г
&

ДО

СЛАБНШ

ЛК-

>

г

* >

лы^нбсадннкн ßßffaKf

Ж

• fWAW/flH«

м
<ri ”e<K^f5ft,irr4<‘
k'fciWfc^MH4>6Ticn<mH •
((МН«»Г4КГ^,НП^«ЛАвЛ«Н •
СГ^ Wf|А ДЛНГО ЯБ#ЗШ<^й •

ГМАК^ЙИЛЛ

KfAfilH • гьнлль

<Го\кМ«<МНЦА фл^АОГНБЫ •

39. Псалтирь, 1568 г.


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI в.

441

Взгляд двадцатилетнего царя Ивана на дело правления отличается
особым признанием участия в нем русской церкви. Стоглав даже считает,
что главная задача государственной власти есть религиозное воспитание
подданных; здесь видят кульминационный пункт теократизма Московского
государства, когда государство и церковь пытались совместно осуществлять
единую программу.
Что же касается совместной государственной работы с своими кня­
зьями и боярами, то Иван Васильевич хотя и выступал на соборе, как
«доблий» и «прекроткий» «миротворец», но не мог забыть поры их само­
властия, когда он, сирота, вырастал «в небрежении». «Только, — говорит
он, — вспомню я, как ложные мои доброхоты замучили на смерть братию
отца моего, ! заливаюсь слезами, каюсь и прощения прошу у тех муче­
ников за мою юность и неведение». Не один раз высказав собору о про­
щении своих извольничавшихся слуг, Иван Васильевич в душе не только
ничего не простил им, но и предупреждал против них соборных отцов,
уговаривая последних «пострадать» за дело и подкрепляя возможность
страдания цитатой из послания апостола Павла: «настанут времена люта,
будут бо человецы самолюбцы, сребролюбцы, ... предатели, продерзливы» и т. д.
Написания, данные царем на соборе, запечатлены одним из первых
порывов Ивана Васильевича к обновлению его личной и правительствен­
ной жизни. С увлечением описывал двадцатилетний юноша зарю своего
царствования. Покаяние в греховном прошлом освободит его и страну от
божией кары; он уже начал, как следует, управлять порученным ему от
бога царством, он снял завесу забвения с родных «чудотворцев», дальней­
шее развитие государства ограждено их молитвами, он обеспечил уже пра­
ведный суд и т. д. Так говорил Иван Васильевич, еще глядевший на
будущее «светлььм возрением и веселым лицом».
Такие книги, как Стоглав или Домострой, не имели в общем лите­
ратурного назначения, но все же они составлялись с разборчивым упот­
реблением литературных средств и местами достигали художественного
уровня, разнообразного по выражению. Признаками несомненной литера­
турности обладает в Стоглаве все предисловие, картинно изобразившее
открытие собора в стиле первого Вселенского, и торжественное выступле­
ние на нем царя Ивана с его речами и написаниями. Эти произведения
Ивана Грозного отличаются оригинальной манерой, только ему свойствен­
ной, которая впоследствии расцвела в переписке с Курбским. Что же ка­
сается остальных частей Стоглава, полных бытовыми реалиями, то и они
интересны в литературном отношении, так как изложены живым устным
языком..

4. Домострой
Если Стоглав стремился объединить отличия местной общественной
жизни твердыми нормами строящегося национального государства, обосно­
вывая эти нормы на традиции, освященной церковью, то Домострой на­
меревался создать подобную же установку норм для явлений семейного
быта. Не менее, чем Стоглав, Домострой пропитан идеями теократизма,
1 Дяди Ивана IV, удельные князья Юрий Иванович Дмитровский и Андрей Ива­
нович Старицкий, были заключены в тюрьму во время регентства Елены за крамолу,
поднятую ими против малолетнего Ивана, и в тюрьме умерли. Очевидно, Иван Грозный
считает их жертвою боярского засилья в правление своей матери.


442

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

подражая в оформлении мирского, семейного строя, «благочиния» уставу
общежительных монастырей. Руководящими источниками
Домостроя
являются поучения Библии и старых проповеднических сборников — Измарагда и Златоуста, получивших популярность в России еще с XIV в.
В этих именно сборниках, между прочим, помещалось «Слово святых отец,
како жити Христианом», где сказано домовладыкам: «вы бо игумене есте
домом своим...» — одна из основных идей Домостроя.
Но композиция древнерусского Домостроя не исчерпывается воздей­
ствием монастырских или церковных уставов и учительным материалом
проповеднических сборников (Измарагд, Златоуст, Златая цепь и т. д.).
Многие его главы-статьи, практически нормирующие быт, восходят к
каким-то чисто деловым хозяйственным сочинениям или к наблюдениям,
которые основаны на реальной действительности XV—XVI вв. Здесь не­
чего искать специальных интересов феодальной бюрократии. Государство
представляется в виде соединения семейных очагов, замкнутых «подво­
рий», из которых каждое повторяет монархическую систему управления.
Будучи замкнуто, каждое подворье живет совершенно эгоистично; оно соб­
ственно чуждо, даже враждебно своему соседу, как бы оправдывая заме­
чательный эпитет Лермонтова в «Песне о купце Калашникове»: «а что
скажут злые соседушки». Сносятся эти подворья между собой с опаскою
и с непременным соблюдением некоей морали в отношениях. Судя по ме­
лочно разработанным наставлениям, хозяйство каждого подворья, пред­
ставляемое крупным и запасистым, ведется с расчетом только на свои си­
лы, необыкновенно скопидомно. Хозяйственное общение с соседями и
вообще с внешним миром совершается через займы по необходимости и
через торговлю. Все эти подворья объединяются государственно абсолют­
ным повиновением царской власти и церкви. Социальная разобщенность,
строй семейного рабства и «кулацкий» цинизм скопидомства, возведенные
Домостроем в теорию, представляют собою концентрацию признаков рус­
ского средневековья, выраженную возникающей буржуазией. Этот безра­
достный строй дожил до замоскворецкой эпопеи А. Н. Островского.
В своеобразном противоречии с таким содержанием Домостроя находится
его литературное оформление, особенно в главах, наиболее реалистичных.
Каковы бы ни были теоретические предписания, куда бы они ни клони­
лись, картины живой жизни, проглядывающие в Домострое, являются
единственными в своем роде просветами в реальность, незастланными
условным шаблоном средневековой литературы.
Домостроевский жанр свойствен большинству старых литератур и,
восходя ко времени до настоящей эры, был популярен и в западноевро­
пейском средневековье, причем даже попал там в печать не позднее
XVI в. Но воздействие западноевропейского Домостроя на русский вполне
допустимо и в XV—XVI вв., в виду сходства в соединении морали и
хозяйства, что, например, мы видим как в нашем Домострое, так и в
итальяно-немецком, напечатанном в 1542 г.
Этот жанр имел разное оформление, являясь то в виде набора не­
связанных афоризмов (например, в библейских книгах Притчей и Премудро­
сти Иисуса Сирахова и Соломона или в Повести об Акире Премуд­
ром), то в виде завещаний и поучений отцов и воспитателей, между прочим
и правителей (например византийских императоров Василия I, Констан­
тина Багрянородного и Алексея Комнина). Поучения эти разнообразны по
сфере действия и по степени церковности (например, «святоотеческие» —
Василия Великого юношам и т. д.). Один из первых исследователей древ­
нерусского Домостроя, И. С. Некрасов, подобрал целый ряд иноземных
образцов этого жанра, начиная с древнеиндийской книги правил домаш­


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI В.

443

ней жизни. Особенно он остановился преимущественно на романских ли­
тературах, приведя в параллель русскому Домострою поучение сыну за­
точника в Бари XIII в., «Трактат об управлении князей» архиепископа
Егидия Колонны, воспитателя Филиппа Красивого (XIII—XIV в.), «Рас­
суждение об управлении семьей» Пандольфини — в форме диалога (по­
ловины XV в.); французское анонимное сочинение XIII в. «Совет отца
своему сыну», поучение дочерям Geoffroy de Latour Landry (конца XIV в.),
«Парижский хозяин» XV в.; затем из чешской литературы И. С. Некра­
сов привел «Книгу учения христианского» Фомы Щитного (XIV в.),
«Совет отца сыну» Смиля Фляшки из Пардубиц (XIV в.), «Краткое
поучение молодому господину» Шимона Ломницкого (XVI в.). К этому
подбору параллелей следует присоединить указания Ф. И. Буслаева,
находящиеся в его рассуждении «О значении современного романа
и его задачах». «Наши старинные произведения: Поучение Владимира
Мономаха, Домострой Сильвестра и Завещание отеческое к сыну
Посошкова относятся к громадной литературе по этому предмету на
Западе, — пишет Буслаев. — У испанских королей было в обычае со­
ставлять домострой в назидание своим детям. Таково, например, поучение
короля Дон-Санчо. Инфант Дон-Хуан Мануэль составил несколько домостроев по разным предметам и с разными назначениями. Французский
король Людовик Святой дал поучение своему сыну, которое потом вошло
в повествовательно-назидательные сборники». Есть поучение «одного испан­
ца своим дочерям XIV века». «Для домашнего хозяйства особенно сла­
вилась Латинская книга Платины Кремонского», изданная во француз­
ском переводе в 1539 г.: «это вместе поваренная книга, домашний лечеб­
ник и энциклопедический сборник по естественным наукам. Особенно
богата домостроями литература итальянская XVI столетия. По большему
или меньшему объему захватываемых вопросов жизни общественной и се­
мейной сочинения эти предлагают самое разнообразное содержание». До­
мостроем «самого широкого объема, с изложением оснований морали и с
очерком энциклопедии», является книга Андрея Пикколомини. К семей­
ным домостроям относится сочинение Joannis Ludovici Vivis об обязан­
ностях мужа, о правилах «женщины-христианки» в девичестве, замужестве
и во вдовстве и о воспитании детей. «Есть еще особые домострой, спе­
циально посвященные обязанностям замужних женщин, или же вдов;
домострой для девиц и особенно для воспитания юношества. В последнем
отношении пользовалось большою популярностью сочинение монсиниора
Делля Каза под названием Galateo. Цивилизация вырабатывает условия
приличия и вежливости; потому есть домострой, специально посвященные
этому предмету. Таково сочинение Стефана Гваццо о вежливом обхожде­
нии». В домострое Валтасара Кастилионе излагается идеал придворного.
«В нашей литературе, — заканчивает Ф. И. Буслаев, — к собственным
национальным домостроям были впоследствии (XVIII в.) прибав­
лены руководства иностранного происхождения,
каковы:
Граждан­
ство обычаев детских, Юности честное зерцало, Грациан придворный
человек».
Древнерусский Домострой, возникший в первой половине XVI в.,
сначала не назывался этим термином. Составленный в богатом торговом
обществе Великого Новгорода, Домострой был затем несколько упорядо^
чен в Москве благовещенским попом Сильвестром, выходцем из Новгоро­
да. Сильвестр, вероятно, и назвал книгу Домостроем, что представляет
собою перевод греческого термина — otzovopia. Полное заглавие книги в
редакции попа Сильвестра таково: «Книга, глаголемая Домострой, имеет


444

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

в себе вещи зело полезны, поучение и наказание всякому православному
христианину, мужу и жене, и чадом, и рабом, и рабыням».
Во всех своих редакциях Домострой делится на три основные части:
первая — о том, «како веровати» и «покланятися» (отношение к церк­
ви) и «како царя чтити»; вторая — «о мирском строении», т. е. «како
жити с женами и с детьми и с домочадцы»; 1 третья — «о домовном строе­
нии», т. е. о хозяйстве, о домоводстве. Редакций Домостроя, дошедших до
нас, три; вторая, сильвестровская, имеет в заключении дополнительную
(64-ю) главу — «Послание» Сильвестра к сыну его Анфиму, суммирую­
щее наставления всего Домостроя; повторив в этом поучении основные
положения Домостроя, Сильвестр подкрепил их примерами из своей жиз­
ни. Здесь рисуется нам за целые сорок лет биография новгородского бо­
гатого купца, духовное звание которого существенно не отразилось на
описанной им практике.
Большая часть статей, входящих в Домострой, писана живым рус­
ским языком почти без влияния шаблонной славянской стихии. Эти статьи
не содержат сложного сюжета, и потому русская речь их по-народному
проста, но при всем том она не страдает скудостью лексики, точна в вы­
боре слов, деловито лаконична, а местами ненамеренно красива и образна,
совпадая с пословицами, дожившими и до настоящего времени, и повторяя
их (например, «поклонны главы мечь не сечет, а покорно слово кость
ломит»).
В качестве примера полноты домостроевского словаря и точности
выбранных им выражений можно привести цитаты, имеющие вид пере­
числений: «и пришед да сняв платейце, высушить и вымять и вытерть и
выпахать хорошенько, укласть и упрятать, где то живет»; «а про всяку
вину ни по уху, ни по видению не бити; ни под сердце кулаком, ни пин­
ком, ни посохом не колоть, ни каким железным или деревянным». Лако­
низмом народного синтаксиса запечатлены, например, следующие выраже­
ния: «со всяким управа без волокиты»; «в чужий двор не идешь ни пошто, — свое без слова»; (дом) «всегды в устрое, — как в рай войти».
Красота и образность просторечия, его веками выработанные фор­
мулы часто выражены Домостроем с элементом чувства: «ино той слуге,
мужику, или женке или девке, в неволе заплакав, и лгать и
красть»; «приезжаго пригоже почтити, напоити, накормити, добрым сло­
вом привечать и ласковым приветом». Иногда речь Домостроя наделена
ритмом, аллитерациею, получившеюся безыскусственно: «а двор бы был
по тому же везде бы крепко горожен, или тынен, а ворота всегда припер­
ты, а собаки бы с т о р о ж л и в ы, а слуги бы стерегли же, а сам
государь или государыня послушивают ночи». Заслуживает внимания
просторечное употребление уменьшительных форм: «потиральце на плечи
принесть»; «да пригнетено дощечкою... и огурцы решеточкою пригнете­
ны под камешком легонько».
Местами в Домострое употребляется и прямая речь разговора; на­
пример, в гостях рекомендуется не сплетничать: «и спросят о чем про
кого иногда и учнут пытати, ино отвещати: не ведаю аз ничего того, и
не слыхала и не знаю, и сама о ненадобном не спрашиваю, ни о княинях,
ни о боярынях, ни о суседах не пересужаю»; рекомендация посланному на
чужое подворье: «а по двору идешь, и кто спросит, каким делом идешь,
1 Основные идеи теоретической части Домостроя восходят к византийско-бол­
гарским воззрениям на общество, со следами значительного влияния афористических
книг Библии.


ОБОБЩАЮЩИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ XVI В.

445

ино того не сказывати, а отвечать: не к тебе аз послан, к кому аз по­
слан, с тем то и говорить».
Чрезвычайно интересен живой рассказ, помещенный в 26-й главе
той редакции Домостроя, которая представлена списком Общества исто­
рии и древностей российских, рассказ о бабах, «кои на зло потворяют
младые жены, сиречь — иже сваживают с чюжими мужи, и наипаче их
учат... всему злу». Автор следующим примером разрушает уверенность
своего читателя, что в дом его не «притти мужику (т. е. мужчине) незнаму». «Пойдут женка или девка (дворовые) по воду или платье мыть,
но, разумеется, и здесь не станут разговаривать с мужчиною, хотя бы он
им и был знаком, они стыдятся даже и повидаться (созретися) с ним...
Бабе же всегда удобно (время) с ними о чем-нибудь поговорить. Пред­
ставится она торговкою и, придя, спросит у них: «надобе ли вам то или
иное, или государыне вашей?» Оне станут у нея спрашивать, «есть ли
то?» она же молвит: «есть». И оне ей: «дай, мы покажем государыне».
Она же отмолвится: «дала есмь той и той жене доброй тово и тово». И
скажет человека доброго же еще и по имени. А все лжет! «И аз (говорит
баба), кунки, иду, да у нея возьму и к вам принесу». Оне же ей призапретят: «принеси к нам до обеда же или как вечерню поют». Баба мол­
вит: «у, кунки, знаю я, как к вам притти, — то вы государя блюдетесь
(остерегаетесь)». И отьидет от них, и не идет к ним день или два... По
дни же и по другом ко двору же к ним не идет, а стережет их, как пой­
дут на реку по воду, или платье мыти. Баба же пойдет, рекше (как будто)
мимо, оне же ея воскличут и молвят ей: «о чем к нам не бывала и не
принесла, што хотела принести?» Баба же к ним удивится вельми и мол­
вит: «вчера и третьем дни была есми у тое и тое жены добрые (и мужу
имя скажет), а у них был пир, и она, кормилица, меня и не отпустила, и
ночевала есмь у нея, с ея служками, а тамо и не поспела ходити: меня
жалуют многие жены добрые». Оне же ей молвят: «принеси же к нам» —
и с запрещением великим». «Да не плету много», — говорит здесь автор,
кончая свой рассказ в лицах и переходя к «прикрытым словам» о том,
как баба добирается и к государыне, чтобы соблазнить ее к нарушению
супружеской верности. В этом рассказе чувствуется уже зерно городской
новеллы в стиле той, которая развернута, например, в фольклорных сти­
хах новгородского происхождения о «Хотене Блудовиче». Правда, в та­
ких новгородских новеллах XV—XVI вв. буржуазная стихия еще не до­
стигла зрелости Боккачио, но все же они свидетельствуют о зарождении
буржуазной литературы в России того времени. Любопытно, что Силь­
вестр устранил рассказ о бабах из своей редакции Домостроя.
В наше время странно было бы относиться к этому памятнику сред­
невековья как к действенному: его миропонимание и практика отошли
в вечность, и нет угла, где бы домостроевские нормы остались в быту. Но
в половине XIX в., когда был опубликован текст Домостроя, они еще
жили, и не только у попов или в среде старообрядцев, но и в городском
купечестве и в зажиточном, кулацком слое крестьянства. Вот почему ин­
теллигенция так страстно реагировала на домостроевский быт, борясь со
всяким проявлением этой свирепой системы с елейной внешностью.


ГЛАВА Н

Московское летописание XVI в.
1
о второй четверти XVI в. усилилось в Москве летописное дело,
выполнявшееся по заказу и под цензурой правительства. Уже пер­
вые труды этого рода подготовляли новую историческую концеп­
цию о законности преемства власти московского государя от его
киевских прародителей, об общерусском охвате этой власти и о всемирном
ее значении. В этих летописях не только определялось место русской
истории на мировой арене среди других избранных наций, но и доказы­
валось избранничество самих правителей России путем генеалогии, возво­
дившей их «корень» к «Августу царю Римскому». Почти четверть века
ушло на то, чтобы подготовить исчерпывающее летописное выражение
этой концепции и притом в наиболее роскошном оформлении. Так, в 70-х
годах XVI в. создался, на основании переводных византийско-славянских
всемирных хроник, московских летописных сводов и правительственных
документов и записей, многотомный летописный свод, богато иллюстриро­
ванный, известный в науке под названием «Лицевого Никоновского
свода». «Лицевым» он назван потому, что снабжен иллюстрациями —
«лицами», а «Никоновским» потому, что в основу его легла Московская
летопись, один из списков которой принадлежал патриарху Никону.
Лицевой Никоновский свод дошел до нас не только в основном
выпуске, но и в переделках. Фолианты его, разнесенные событиями
«Смутного времени» XVII в. по разным сторонам России, не исключая
Сибири, и затем постепенно находившиеся то в частных и государствен­
ных библиотеках, то в императорском кабинете, теперь определены как
части одного летописного предприятия. Но все эти находки едва ли пред­
ставляют его полностью. В начале этого Лицевого свода стоял отдел
всемирной хроники, составленный: 1) по древнему компилятивному Хро­
нографу, с его библейской частью, с романом об Александре Македонском
и повествованием об Иудейской войне Иосифа Флавия, и 2) >по сербо­
русскому Хронографу XV в., с его Летописью Константина Манассии и
двумя Троянскими деяниями. Затем от свода сохранилось изложение рус­
ских событий, но без Повести временных лет, а лишь от восшествия на
великое княжение Владимира Мономаха (1114) до 60-х годов XVI в.
Эта вторая часть свода восстанавливается по десятку списков, частью

С


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

447

последовательно продолжающих друг друга. На некоторых списках Лице­
вого свода имеются поправки, приписки и замечания составителей (напри­
мер, откуда списывать в свод), которые вводят нас в самую лабораторию
летописной работы, точно так же, как присутствие 16 000 его рисун­
ков, то раскрашенных, то представляющих собой одни абрисы с растушев­
кой, вводит нас в мастерскую царских миниатюристов XVI в.
Этот летописный свод соединил в себе все наличие предшествую­
щего летописания и объединил его одной редакцией. В Лицевом Никонов­
ском своде, названном его исследователем (А. Пресняков) «Исторической
энциклопедией», нашли себе место лучшие повести древней Руси, между
прочим, о татарщине, с отзвуками устных исторических старин о бога­
тырях («храбрах»), или, например, реалистические рассказы о дворцовых
трагедиях. Начат этот свод был с сознанием окончательного укрепления
Московского государства, под впечатлением побед над Казанью и Астра­
ханью. Все это вызвало в Иване Грозном и в его окружении потребность
в историческом памятнике, соответственном значению достигнутого. Так
возникла мысль о своде, который должен был представить летопись чело­
вечества от сотворения мира; эта летопись, подобно Библии, должна была
показать, как «десница бога» вела Русь к величию и могуществу, к пол­
ному слиянию в единое государство, к окончательной победе над невер­
ными агарянами и счастливым дням Ивана Васильевича, наследника не
только своих прародителей, но и самого Августа, кесаря мировой импе­
рии. Царские ближние люди и дьяки составляли эту летопись, а при­
дворные иконописцы обильно ее иллюстрировали под руководством митро­
полита Макария и попа Сильвестра, наиболее культурных советников
«избранной рады».

2
В составе московских летописных сводов XVI в. выделяется особым
заглавием текст, начинающийся с 1534 г.: «Летописець начала царства
царя и великого князя Ивана Васильевича от отца его преставлениа блаженнаго и приснопамятнаго великого князя Василья Ивановича всея Русии
в иноцех Варлаама». Этот официальный «Летописец» оканчивался расска­
зом о взятии Казани и описанием торжеств и царских наград по случаю
крупной победы. Изучение состава и хронологических показаний Лето­
писца привело исследователей к выводу, что он составлен между 1553 и
1555 г. и что его источниками, кроме летописи, сложенной во время дет­
ства Грозного и боярского правления, были официальные документы^ по­
слания царя и митрополита Макария, статейные списки, разрядные за­
писи, донесения воевод и т. д.
Целью составления «Летописца начала царства» было прославление
покорения Казани и царя, как защитника «пречестнейшей веры хри­
стианского греческого закона, иже во всей поднебесной, яко же солнце
сияше», как наследника московских самодержцев, постепенно расшатывав­
ших могущество татарских царств и поднимавших значение своего «отече­
ства и дедства». 1 Поставив в центре рассказа личность царя, автор
Летописца подчеркивает постоянно и политическую роль митрополита
Макария, что дает основание искать автора в кругу людей, близких к цар­
ской семье и Макарию.
1 Н. Ф. Лавров. Заметки о Никоновской летописи. Летопись занятий Ист,археогр. комиссии за 1926 г., вып. XXXIV, Л., 1927, стр. 38.


448

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

Ряд крупных событий первых лет царствования Грозного описан
в Летописце в виде связных повестей, которые рассказывают либо о важ­
нейших эпизодах из истории многочисленных войн Ивана IV, либо о ре­
шающих событиях внутренней жизни Московского государства. Всюду
автор выражает правительственный взгляд на происходящее, а иногда
становится открытым панегиристом самого Грозного и его семьи. Сохра­
няя тон своих официальных источников, эти развитые повести обнаружи­
вают большую или меньшую степень литературной обработки докумен­
тального материала и тенденциозную переделку рассказов, взятых из
летописи предшествующего периода.
Образцами воинского стиля Летописца могут служить повести о по­
ходе на Москву крымского хана Саип-Гирея (1541) и о взятии Ка­
зани (1552). Повесть о походе Саип-Гирея представляет в Летописце, повидимому, расширение и переработку краткого рассказа, сохранившегося
в Никоновской летописи. Этот краткий рассказ изображал крымского хана
в стиле злодея-язычника церковной книжности: «зловерный и безбожный»
царь идет в «Московские места», «хваляся, якоже лев рыкая и грозя гоня­
щего, хотя похитити богом хранимую державу великого князя Ивана,
хваляся одолети неодолеемого и разорити неразоримое богоматери достоя­
ние» (т. е. Москву). Но этот «вселукавый варвар» побежден не только
русскими войсками, которые во-время захватили крымцев при переправе
их через реку. Быстрому успеху русских, по мнению летописца, помогла
божественная помощь: хан бежал «гоним срамом божиим», за ним побе­
жали и остальные крымцы «с великим срамом, и телеги и всякыа рух­
ляди пометаша».
Летописец Грозного (текст которого представлен Воскресенской
летописью и Царственной книгой) развил этот сюжет шире, усилив офи­
циозно-панегирический элемент повести. «Вселукавый варвар» СаипГирей показан вероломным царем, чей нрав известен даже малолетнему
московскому великому князю: «А князь велики Иван Саип-Киреев обы­
чай ведает, что Саип-Кирей царь не однословен, в своей правде крепко
не стоит; хотя с великим князем в дружбе, а князь велики его берегся,
как недруга, держал воеводы на Коломне со многими людьми». Идеали­
зируя Ивана IV, повесть изображает одиннадцатилетнего мальчика, вели­
кого князя, предусмотрительным государственным мужем. В то время,
когда все еще мирно,—крымский посол живет в Москве, а московский
в Крыму, — Саип-Гирей узнает, что русские войска стягиваются к Казани,
и затевает внезапный набег на Москву. Оставив в Орде «стара да мала»,
«забыв своей дружбы и правды», «с великою похвалой, хотя потребити
христьянство», Саип-Гирей «с пушками и пищалями и со многими
людми» движется на Русь. Но великий князь уже извещен о его наме­
рении и быстро направляет навстречу ему русские войска. Повесть хорошо
показывает дальше растерянность малолетнего князя и его окружающих.
Наказав воеводам, «чтобы его дела берегли накрепко», Иван идет в цер­
ковь и начинает, «проливая слезы», молиться о помощи. Церковными
словами просит он о заступлении богородицу, а у гроба митрополита
Петра, покровителя великих князей московских, изливается в сиротских
жалобах: «призри на нас сирых: осталися есмы от пазухи отца своего и
от чресл матери своея млады, ниоткуду себе на земли утехи не имеем,
и ныне прииде на нас великая скорбь от бесерменьства...» Помолившись,
великий князь собирает бояр и митрополита и ставит им вопрос, что ему
дальше делать: «зде ли нам в городи быти, или где отъити». Поднимается
спор. Одни бояре находят неудобным, чтобы великий князь отсиживался


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

449

в городе: «а великие князи в городе не сиживали». Им справедливо воз­
ражают, что «тогды государи наши были не малые дети, истому великую
могли подняти и собою промыслити и земле пособляти». А теперь вели­
кий князь мал, а его брат «того менши», «борзого езду и истомы нико­
торые не могут подняти, а с малыми детми как скоро ездити»? Долго
препирались бояре, вспоминая прошлое, и, наконец, решили, что и так
«есть, кем великого князя дело беречи и Москве пособляти», а потому
«быти великому князю в городе». Мало правдоподобен эпизод, описы­
вающий, как «малое дитя» начинает деятельно распоряжаться военными
приготовлениями. Войскам, ожидающим татар на берегу Оки, посылается
от имени великого князя грамота, в которой он просит воевод оставить
раздоры и послужить ему, обещая жаловать и самих воинов и их семьи:
«а которого вас бог возьмет, и аз того велю в книги животныя написати,
а жены и дети жаловати». Идиллически рисуется настроение воевод, полу­
чивших эту грамоту. Они дают слово «послужить государю младу», пре­
дусмотрительно, впрочем, добавляя: «а от великого (государя) часть
приимем»; «а которым воеводам меж собя и роскол был, и начаша со
смирением и со слезами прощатися». Все войско обещает «с татары
смертную чашу пити». Значительно подробнее, чем в Никоновской лето­
писи, описана встреча крымцев с русским войском. Саип-Гирей поражен
неожиданным появлением многочисленного войска, в котором «люди
цветны и доспешны», все «нарядны» (т. е. вооружены). Элемент чудес­
ного в поражении татар исключен в этой редакции повести. Русские,
«вооружившеся храбростию, аки на брак званый», бросаются на крым­
цев, и хан бежит с таким «великим страхованием, не можаше и на коне
седети, и повезоша его в телеге». «Языки» доносят, что хан жаловался
на свое «бесчестие великое». «Старые татарове» напомнили ему, что и
Темир Аксак «желаемого не получил» на Руси, но вместо Москвы разо­
рил хоть город Елец. Саип-Гирей решает взять по пути Пронск. Повесть
описывает геройскую защиту Пронска немногочисленными силами: «всеми
людьми и женским полом город начаша крепити», ожидая .помощи от
войск великого князя. На предложение сдаться жители города отвечают:
«Божиим велением град ставится, а без божия веления кто может град
взяти», и иронически советуют хану: «а пождал бы царь мало великого
князя воевод». Узнав от пленника, что воеводы уже близко, Саип-Гирей
быстро снимает осаду и бежит за Дон.
Литературная обработка этого эпизода в двух редакциях повести не
одинакова. Краткий рассказ тяготеет больше к церковной риторике, ко­
торая вкрапливается в сжатое изложение обстоятельств похода. Распро­
страненная повесть много внимания уделяет бытовым сценам, описанию
боярских раздоров в Москве и в войске во время боярского правления,
когда вражда между боярскими партиями особенно обострилась. В бояр­
ских речах звучит живой язык, не стесненный официальной фразеологией.
Описания схваток с татарами изредка украшаются метафорами старого
воинского стиля: воины обещают «с татары смертную чашу пити», бро­
саются в бой «аки на брак званый», Саип-Гирей приходит «аки лев
рыкаа», стрелы «полетеша акы дождь...»
★

Описание взятия Казани и предшествующих этому событий зани­
мает центральное место в Летописце времени Грозного. Рассказы 1550—
1552 гг. обстоятельные, насыщенные фактами, дают возможность восста29

История русской литературы, т. II


450

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

новить все моменты борьбы с Казанским царством и подчиненными ему
племенами, вплоть До падения Казани.
Как и вся летопись времени Грозного, эти рассказы написаны в ос­
новном документальным языком. Но ведущая идея повестей о казанских
походах, сложенных если не официальным, то все же официозным лето­
писцем, который использовал грамоты, донесения воевод и послов в та­
тарские царства, послания и речи митрополита Макария и Ивана IV,—
определила довольно значительный налет церковной риторики на всем из­
ложении.
В процессе превращения Русского национального государства
в многонациональное завоевание Казани, а вместе с ней и всего среднего
Поволжья, было фактом большого народнохозяйственного и политического
значения. Еще в 1550 г. митрополит Макарий назвал поход на Казань
«делом земским»; московский публицист-историк по-своему выразил эту
значительность покорения одного из царств — частей Золотой Орды, от
которой еще так недавно зависело Московское великое княжение. Тенден­
ция автора — показать, что завоевание Казани Иваном IV, как и борьба
с ней его предшественников, имело целью освободить «православных хри­
стиан» от «иноверных». Особое заглавие, выделяющее изложение истории
взятия Казани из летописного текста, отразило эту тенденцию: «Начало
повести, еже сотвори всемилостивый человеколюбець бог преславная чюдеса в роде нашем православным царем благоверным великим князем Ива­
ном Васильевичем государем всеа Руси самодержьцем православьному хри­
стианству от бесерменского пленениа и работы, от безбожьных Казанских
Татар». В изображении повести все окружающие Ивана IV лица оказы­
ваются убежденными в том, будто весь поход вызван лишь необходимо­
стью защитить православие и освободить пленных русских. Такое сме­
шение вопросов политических с религиозными характерно вообще для ли­
тературы европейского средневековья.
Но это идеологическое осмысление крупнейшего события царствова­
ния Грозного не помешало автору повести деловито рассказать и об
экономической стороне похода, о том, как по приказу царя, завоевывав­
шего постепенно Горную и Луговую землю под Казанью, его бояре до­
говаривались с племенами, платившими прежде дань татарам, чтобы «дани
и оброкы черным людем всякые платити, от города Свияжского неот­
ступным быти»; не скрыл автор и того, как умело пользовались москвичи
рознью между крымской и московской партиями в Казани, привлекая на
свою сторону недовольных крымцами; как Иван IV казнил, в полон
уводил и наконец, войдя в горевшую Казань, «многая сокровища Казан­
ская велел всему своему воинству имати».
Обычное в средневековой русской книжности представление о божьей
помощи, сопровождающей князей в их походах, в повести о взятии
Казани принимает своеобразный оттенок: не только воины возвращаются
«дал бог здоровы», город «дал бог поставить», «Горнюю сторону» «дал
бог государю» и т. д., но даже ссору между крымцами и чувашами
устраивает к выгоде русских бог: «бог бо их смяте межусобною бранию
за многопролитие христианское». Однако, когда между казанцами нача­
лись раздоры, мешавшие московской партии взять верх и договориться
мирно с русскими, автор вспомнил традиционного виновника всяких раз­
доров в старой книжности — дьявола: «да изначала ненавидяй добра враг
роду хрестьянскому и радуется кровем человеческим, возмути всех ка­
занцев».
Божья помощь Ивану IV в его борьбе с Казанью проявляется и


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

451

в чудесах, обычных для житийно-легендарной литературы. Например,
когда собрались строить город на Свияге — военный заслон на подсту­
пах к Казани, — местные жители рассказали, что «на той горе, где град
стал, многие звоны были слышны и поюще во много гласов; и покушахуся искати слышимаго и не обретаху; и часто черноризцев видяху на
той горе и на лугу». Царственная книга добавляет к описанию этого
чуда, что татары видели часто на месте будущего Свияжска монаха, кото­
рый становился невидим, когда в него стреляли, и попов, которые пели
и кадили. Татары объяснили это видение, как предсказание, что «быти
на том месте Руси и церквам христианским и жительствовати ту русским
людем». Еще за год до взятия Казани, по рассказу Царственной книги,
начались в городе «знамения», предвещавшие покорение царства москов­
ским князем. Юродивый татарин «непрестанно глаголаше: не жити зде
татаром, но Рускым людем»; от коровы «родися детищь человеческым
образом», который «пременися в совершена мужа возраст» и увещевал
толпу: «повинуйтеся без лукавьствия Московьскому государю, аще ли ни,
то погибнути имате»; рыболовы вытащили сетью старика, который сказал
им «поспешите умолити Московского царя за свою неправду, милостив бо
есть; помилует вас; аще ли не тако сотворите, то потреблени будете от
него», и т. д.
Повесть о взятии Казани построена так, чтобы выдвинуть на первый
план роль молодого царя, и местами переходит в панегирик Ивану IV,
заметно идеализирующий его. Тон для риторической похвалы царю автор
усвоил из речей и посланий митрополита Макария, включенных в повесть:
Макарий поздравлял с успехами Ивана как царя, которого «вси конци
земнии устрашишася», а в поздравительной речи после взятия Казани он
хвалил «неотложную веру и чистоту и любовь нелицемерную и разсуждение благоразсудное и храбрость и мужество и целомудрие» царя, сравни­
вал его с царем Константином, князем Владимиром, Дмитрием Донским
за то, что с его помощью «благодать божия» «змия, гнездящася там
(в Казани) и крыющася в норах своих и нас зле поядающаго, сокруши».
Вслед за Макарием, и автор повести называет Ивана «добрым страдаль­
цем (как летопись назвала в свое время Владимира Мономаха) и непоко­
лебимым в разуме», который не ищет «чести своему величеству..., славы
мира сего не желая, мысль бе его выспрь к богу и о порученном ему
от бога хрестьянстве»; он «вооружается благочестием на нечестивыя и ра­
достною надежею благодати христовой», он государь «благочестивый и
благоразумный и долготерпеливый к согрешающим, храбр на бранех и
тверд заступник хрестиянству». В соответствии с этой характеристикой,
где благочестие стоит наравне с храбростью, автор придает портрету
Ивана IV оттенок религиозной сентиментальности: царь постоянно мо­
лится «со слезами», произносит смиренно-благочестивые речи с обиль­
ными цитатами из Библии, призывает к защите веры христианской,
строит церкви, заказывает молебны... Он не прерывает церковную службу
даже тогда, когда гонец приносит ему известие, что стена казанская
разрушена, и «многи полки ожидают» царя: «Аще до конца пениа до­
ждем, да совершенную милость от Христа получим», — отвечает царь и
только по окончании службы «вступает в бранное стремя».
Избегая от своего имени высказывать суждение о поведении князей,
бояр и воевод во время Казанского похода, автор помещает послания и
речи митрополита Макария, резко выступавшего против несвоевременных
боярских междоусобий, местничества, разврата, которому они предава­
лись в лагере. Через высказывания Макария повесть знакомит с напря29*


452

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

женным настроением боярства. Но самого Ивана она рисует крайне осто­
рожным и дипломатичным в отношении и к боярам и к служилым людям
вообще. Он избегает вмешиваться в их ссоры, а иногда идет на уступки,
чтобы удержать многочисленное войско. Горящую Казань Иван отдал це­
ликом в добычу своему войску, «на себя же государь нс велел имати ни
единыя медницы, ни плену, токмо единого царя Едигерь Магмета и зна­
мена царские да пушки градские».
Изобразив русского царя и русское войско как поборников право­
славной веры, наделив их пышными эпитетами, автор представил казан­
ских и крымских татар как «врагов креста христова», использовав для
этого старый запас литературных названий для «иноверных»: их царь
«нечестивый», «зловерный и безбожный», они «лукавии», «безбожнии
срацыны», «безбожнии волцы», «агаряне», «безбожнии агаряне», «змии».
В особенности не пощадил автор двуличного и жестокого Шиг-Алея, ко­
торый причинил немало неприятностей обеим сторонам. Однако, шаг за
шагом рисуя осаду Казани, неоднократные штурмы ее, автор беспри­
страстно показал героизм защитников ее, их упорство, выносливость
бесстрашие. «Вся земля на смерть в городе затворилася», — повторяет
автор слова пойманного русскими «улана Карамыша», который вышел за
ворота города, чтобы добыть для татар «языка». Казань была так окру­
жена, что «ни в город, ни из города весть не проидеть»; когда русские
перекопали воду, у казанцев остался лишь один «мал поток смраден», «от
тое же воды болезнь бяше в них, пухли и умираху с нее». И все же,
истомленные непрерывными боями, жаждой, вытесненные уже из некото­
рых укреплений, казанцы на предложение «бить челом» и отдаться на
волю царскую, гордо отвечают: «Не бием челом: на стенах и в башне
Русь, и мы иную стену поставим, да все помрем или отседимся». И во
время последнего штурма, когда уже взорвались крепостные стены, в ответ
на боевой клич русских — «с нами бог», казанцы отвечают: «все помрем
за юрт», и продолжают сражаться на городских улицах, пробиваются за
ворота, но не сдаются.
Документальная в целом, речь повести о взятии Казани украшается
не только церковно-книжной риторикой, обусловленной общей тенденцией
автора. Рассказ о боевых столкновениях, особенно о последнем штурме
Казани, использовал и старую поэтику воинских повестей, и более новые
стилистические приемы, идущие в московской литературе от повести Не­
стора Искандера о взятии Царьграда. К историческому повествованию
XI—XIII вв. восходят в повести о взятии Казани формулы боя — «по
удолием крови течаху», «за руки имаяся», «побил многих людей и живых
поймали», «полон многой отполонили», «вступает в бранное стремя»;
как Святополк Окаянный летописи, крымский хан бежит «никим гоним,
но токмо гневом божиим» (добавлено «и вашими святыми молитвами»);
излюбленный образ повести о разорении Рязани татарами — «едину смерт­
ную чашу пити» (умереть в сражении) — отозвался в рассказе о том,
как русское войско перед штурмом Казани исповедью готовится к сра­
жению: «приближи бо ся день, въньже пити общая чаша всем». Вырази­
тельный в своей лаконичности образ Слова о полку Игореве — «итти
дождю стрелами» — расплылся в московском многословии: «и бе яко
дождевая туча силная частыми краплями землю омочаху, такоже и ото
обоих стрелами летаху» (в предыдущей повести — «стрелы полетеша акы
дождь»). Развернутая картина боя в повести расцвечена красочными
подробностями, повторяющими почти дословно воинскую фразеологию
Искандера: «И бысть сеча велия и преужасна от пушечьного бою и от


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

453

пищалного грому и от гласов и вопу кричания от обоих людей, от трескоты оружий, и не бысть слышати другу друга глаголаннаго, бысть яко
гром велий и блистание от множества огня пушечнаго и пищалнаго стреляниа и дымнаго курениа», или: «и бысть сеча зла и ужасна и грому
силну бывшу от пушечного бою и от зуку и вопу от обоих людей и от
трескоты оружий и от множества огня и дымнаго курения изгустившуся
дыму и покры град дым и люди».
Летописная повесть о взятии Казани далека, конечно, от словесной
пышности «красной и сладкой» «Истории о Казанском царстве», но все
же стремление расцветить монотонность официальной и церковно-книжной
речи царских летописцев чувствуется и в образной передаче воинских
эпизодов, и в живом языке, прорывающемся временами сквозь докумен­
тально-книжную основу.
★

Воинские сюжеты в Летописце времени Грозного передаются в об­
щем тем же документальным языком, каким сообщали о походах, сраже­
ниях и осадах официальные донесения воевод. Терминология этих доку­
ментов дала, например, постоянную формулу для описания расположения
войск, незнакомую старшему русскому летописанию: «И повелевает им
(воеводам) собиратися с людми... и посылает вперед себя воевод своих...
болшего полку воеводе (следует название места назначения), а передовому
полку воеводе..., а правой руке воеводам... а левой руке воеводам... а сто­
рожевому полку воеводам...» (отсюда в былинах распределение жеребьев:
«Ай Самсонушку ту ехать во праву руку, Пересмяги со племяницьком
в леву руку, а Ильи то ехать Мурамцю во середоцьку...»); из московской
деловой речи идут характерные для московской самодержавной власти
выражения: «божиим милосердием по государеву наказу», «божиим мило­
сердием и его государевым промыслом», «чтобы их государь пожаловал,
гнев свой отдал», «от государя им неотступным быти», «привели
к правде», «дали правду», «покажите свою правду», «видев государево
великое жалованье», «царь государь пожаловал, дал очи свои видети», и т. д. Этот деловой язык оживляется выразительными оборотами
и словами просторечия; таково, например, образное определение заклю­
чения мира: «кровь бы на обе стороны перестала на векы», или «похотять без крови государю бити челом» (т. е. мирно), «на чье ся руки
дати», «испорушити путь их к воде», «людем не велик изрон был»,
«того не залюбил», «так будет мешкотливо, а день уже идет мало не
к вечеру, а идуть тихо, а тою приметою чаяти царь идеть» и т. д.
Некоторую пышность изложению придает церковно-книжная рито­
рика — речи, молитвы, благочестивые размышления, легендарные видения,
выраженные славянизированным языком. Красок воинского стиля не­
много; ими расцвечена канцелярская речь официальных источников,
главным образом, в повести о взятии Казани. Автор этой повести при­
бег к ним, чтобы показать всю историческую значительность события.
Воинские рассказы времени Грозного стремятся воздействовать на
читателя не литературной украшенностью, не богатством изобразительных
средств, а деловитой передачей фактов и определенностью своей идеоло­
гии. Русские войска, в их толковании, всегда бьются за правое дело;
выдвигается идея защиты православия от «басурман», освобождения
русских пленников от их ига. Все рассказы стремятся подчеркнуть личные
заслуги Ивана IV, который либо сам участвует в сражениях, в осаде


454

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

городов, либо уже с детства направляет своих воевод, распоряжается
военными приготовлениями; летопись выдвигает на первый план роль
Ивана IV даже в военных предприятиях его юных лет. Эта тенденция
вполне совпадает с общим тоном всего «Летописца».
★

В составе Летописца Грозного есть, кроме воинских рассказов, и
повествования, содержащие обильный материал для характеристики быта
и нравов того времени. Бытовой повестью начинается этот «Летописец»,
передавая обстоятельства последней болезни и смерти великого князя
Василия III.
Эта повесть основана на рассказе летописи, сложенном в годы бояр­
ского правления, поэтому при внесении в Летописец она прежде всего
резко изменила политическую тенденцию. Старший рассказ о смерти
Василия III выдвигал роль бояр в государственном управлении и вло­
жил в уста умирающего великого князя обращение к боярам, которое
совершенно не соответствовало его политике по отношению к ним. Васи­
лий III призывает бояр, чтобы они «о земском строении, о ратных делех
против недругов сына моего и своих стояли вопче, чтобы была православ­
ных христьян рука высока над бесерменскыими и латыньскими... чтобы
была в земле правда». Он «приказывает» своим боярам «о своей великой
княгине Елене, как ей без него быти и как к ней бояром ходити, и
о всем им приказал, как без него царству строитися». Опустив все эти
сочиненные речи великого князя, «Летописец» Г розного выдвигает на
первый план роль великой княгини Елены, матери малолетнего наслед­
ника. Возможно, что это сделано было под впечатлением только что
разыгравшегося на глазах автора конфликта Ивана IV с боярами по
вопросу о престолонаследии, когда во время болезни 1553 г. Иван IV
потребовал присяги своему малолетнему сыну Дмитрию и натолкнулся
на противодействие со стороны некоторых бояр. Желая поднять авторитет
матери наследника, царицы Анастасии, автор Летописца риторически
изображает добродетели великой княгини Елены, тоже матери ребенканаследника. В его изложении именно Елене, а не боярам Василий III
оставляет государство. Автору Летописца принадлежат, несомненно,
многие из риторических украшений повести, но они не изменили ее об­
щего характера: она попрежнему осталась описанием быта и нравов
московского великокняжеского двора.
Осенью 1533 г. великий князь отправился по монастырям с женой
и детьми. В пути «явися на нозе его знамя болезнено мала болячка на
левой стране на стегне... з булавочную голову: верху у нее нет, ни гною
в ней нет же, а сама багрова». Почуяв, что «приближается ему пременение от маловременного сего житиа в вечный живот, блаженный покой»,
великий князь особенно усердно молится, но не прерывает поездку, хотя
и едет «нужно». На другой день после пира у Шигоны, он. «с великою
нужею доиде до мылни и за столом седе в постелных хоромах великою
нужею». Но когда наступило «погодие велико», Василий послал за лов­
чим, «хотя тешитися» охотой, и пригласил брата Андрея. Однако версты
две он «с нужею» проехал «в поле с собаками» и вернулся, «изнемогающи»
и «оттоле не бысть у него стола, но вкушаше мало на постели». Врачи
стали «прикладывати муку пшеничную с медом пресным и лук печен», но
больному становилось все хуже. Повесть подробно описывает все течение
болезни. Тайно от всех посылает великий князь в Москву за своим


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

455

завещанием. Смерть его предсказывают уже знамения: в ночь на «Дмитрееву суботу» «спадше множество звезд, яко великые градовые или дожде­
вые тучи проливахуся на землю». «В каптане» (возке) Василий отправ­
ляется в обратный путь, «не исхожаше от постели ни мало, пребываше
на постели, обращаху его с страны на страну, понеже изнеможе от зелныя болезни и брашна мало вкушаше».
В Москву решили въехать тайно, «понеже бо тогда на Москве
многие люди иноземцы и послы» были, от которых необходимо было
скрыть болезнь великого князя. В обстановку города XVI в. вводит
сцена переправы великого князя через Москву-реку. Моста не было, а лед
еще был не крепкий. Решили ставить мост: «и просекаху лед и столбы
ставляху и мост намостиша..., и как приеде [великий князь] на мост на
новомощеный, тогда же у великого князя у каптаны на оглоблех впря­
жены четыре санникы, — и как санникы восхожаху на мост, и тогда мост
обломися, каптану же великого князя дети боярские удержаша, а у сан­
ников гужи обрезаху». За эту беду великий князь «покручинися на го­
родских прикащиков, «а опалы на них не положил». В Москве со всеми
подобающими случаю церемониями великий князь составляет завещание
в пользу малолетнего сына Ивана и готовится к смерти. Здесь летописец
переходит на высокопарный тон: «дивно чюдо» совершается, когда князю
несут причастие; до сих пор «он не можаше обратитися с страны, на ней
же лежаше, но обращаху его», теперь же навстречу протопопу он встает
сам и стоя причащается.
Трогательна сцена между умирающим князем и его врачом, ино­
странцем Николаем Люевым. Князь просит сказать ему правду: «мощно
ли тобе, чтобы было облегчение болезни моей?» «И глагола Николай:
государь великий князь! яз, государь, был в своей земли, слышав твое
государево великое жалование и ласку, и яз, государь, оставил отца и
матерь и землю свою и приехал до тобя, государя, и видел, государь,
твое государево великое жалование до собя и хлеб и соль. А мощно ли
мне мертваго жива сотворити, занеже мне, государь, богом не быти?»
Понял тогда Василий, что смерть его близка. Пришли братья и начали
«его притужати, чтобы нечто мало вкусил. Князь же великий вкуси
единыя миндалныя каши мало, токмо ко устам принесе». Князю хочется
проститься с сыном-наследником, но он колеблется: «яз лежу в велицей
своей немощи, и нечто бы от меня не дрогнул* сын мой». Но братья на­
стаивают, и сына приносят на руках. Летописец сочинил здесь длин­
ную речь великого князя, который, благословляя сына, напоминает ему
о преемстве его власти от Константина Мономаха. Это — официальная
торжественная речь к наследнику, какой уже не мог произнести больной,
зато вполне реально звучат последние слова Василия к мамке Ивана,
боярыне Челядниной: «чтобы еси, Огрофена, от сына моего от Ивана
пяди не отступала». Риторически изображено отчаяние великой княгини,
«огненыа слезы испущая и умилныа глаголы жалостно вещаше», — кото­
рую муж тепло утешает: «жено, престани, не плачися, болезнь ми есть
легче, не болит ми ничто, благодарю бога».. Сцена прощания с великой
княгиней вызывает у летописца панегирик Елене, которую он уподобляет
и царице Елене и княгине Ольге: она «боголюбива, милостива, тиха и
правдива, мудра и мужествена, и сердце ея всякого царского разума
исполнено».
Во всех подробностях описаны последние минуты Василия и даже
спор у его постели, постригать ли его в монахи. Умирающего князя
спешат, наконец, постричь, но недостает «манатии», «занеже бо спешачи


456

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

и несучи, выронили». Троицкий келарь быстро снимает свою мантию и
надевает на князя. Здесь уже летописец переходит на житийный тон:
лицо умершего «просветися яко свет», Шигона видел, как «дух» князя
«отшед аки дымец мал», а храм исполнился благоухания. Гиперболически
изображается дальше всеобщее отчаяние: от плача людского не только
голосов, но даже «звону в колокола не слышати» было, «якоже земли
постонати». В этом преувеличении есть, однако, доля правды: народ
с тревогой ждйл боярского правления при малолетнем наследнике.
В этой повести смешались самые разнообразные литературные
приемы: здесь и деловое обстоятельное описание придворных церемоний,
и торжественное красноречие московских дьяков, и общие места житий­
ной литературы, и на этом сложном фоне — бытовые сценки, воспроизво­
дящие реальную обстановку жизни московского двора XVI в.
★

Описание большого московского пожара 1547 •г. и последовавшего
за ним народного восстания дано в виде бытовой повести. С апреля
начались в Москве пожары, которые с особенной силой вспыхнули
в конце июня. 21 июня, когда «бысть буря велика», «потече огнь якоже
молния и пожар силен промче во един час» две части города — Занеглинье и Чертолье. Потом «обратися буря» на Кремль, где загорелись
церкви, Оружейная, Постельная палаты и царский двор. Летописец
с особенным сокрушением рассказывает о том, что сгорел «деисус Андре­
ева письма Рублева» и «многоценный» иконы «Греческого писма праро­
дителей его [т. е. царя] от много лет собранных». Едва не погиб в огне
митрополит Макарий. Запись о пожаре сделана, видимо, церковником,
который с особенным вниманием перечисляет все убытки церквей, мона­
стырей, ведет счет сгоревшим «старцам и старицам», иконам и сосудам
церковным, «запасу монастырскому». Силу пожара показывает то, что
сгорели не только деревянные постройки, но и «всякие сады выгореша, и
в огородех всякой овощь и трава». Только ночью «преста огненое пламы».
Рассказ заключается нравоучительным выводом: «сие бысть грех ради
наших, в наказание нам от бога послася, за умножение наших согрешений».
Верный себе, автор и здесь, прежде чем вспомнить о человеческих жерт­
вах пожара, указывает на «толико множество святых церквей и образов»,
погибших от огня, а затем уже называет «17 000 мужеска полу и женска
и младенець», сгоревших на улицах и в садах. Характерен для времени,
когда в колдовство верили все — от царя до неграмотного простолю­
дина, — рассказ о том, как искали виновников пожара. Бояре— враги Глин­
ских, заправлявших еще всеми делами при молодом царе, воспользовались
случаем, чтобы свести с ними счеты. Народная ненависть к Глинским,
через своих наместников грабившим народ, чинившим всякие насилия,
была известна. И вот бояре пустили слух, будто бы «волхованием сердца
человеческия вымаша и в воде мочиша и тою водою кропиша, и оттого
вся Москва погоре». Духовник царя, благовещенский протопоп передал
это Ивану, и тот приказал «боярам сыскати». Во время розыска из
толпы, наученной врагами Глинских, выкрикнули имя Анны Глинской,
бабки царя, которая будто бы занималась этим колдовством и вызвала
пожар. «А сие глаголаху, — объясняет летописец, — чернии люди того
ради, что в те поры Глинские у государя в приближении и в жаловании,
а от людей их черным людем насилство и грабеж, они же их от того не
унимаху». Убили Юрия Глинского, скрывшегося в церкви, искали Анну


’Ии'ГГЛГ» НМБАГ9 ЗЛЙТ
*
ТЛ, ПиЦык/сЛ«6«ж/*
ыЬфШкл . й'мллнньскчн мзык’ь >
«дмн дкжт'Х нлй^/ил , кпм^
д^ымнп^й/дннкн • прян ыплпрг

Н»Ж ГЛЬ’А НСПСА НЛ£ШГ» 1« ^4 , Т Н
л^тл , пая^лмлли п»амг^нй ппм

лл/ж фнлл^сльфд 1^Ж <ГУП<«Г<КА*
П^в^/ндг» 3^^ С’ЛЧрЛННМ'й ,

,

нп(НлгЬклп1ем'1

(лит

ГИЛЛИ^НН СЖКМ

ПНЛ'6д1М1Д , 1Н

сп^Аснсж* ал'^'г# ,

м»Ц1Н»

п«ыпл(Ц1(Н1н

ГА КГА Н(П(Л НАШ(П 1С \А ,

40. Острожская Библия. Выходной лист.


ЛИ А

"(А^нтнл

,

гем «гггт^мш

^^‘нлА^тб

гл1^сит^(п(т«лИ •

па

КА^АНЦ 9 ^лгпкегдд ПрП|4'бЛГП7ГА
Гб >

пп»гнсн»Г« йп^гин п^лмн^Г •

<Г^Л вг^г^ИтСАЛГТСКв'ргЬг

слхинн бчсн нллЧмцлмга НАК» •
» “Л .'л
1/
I
т,
ул« 1$лкгь г , кгмиг^д чидогмше
РЧИЦЛ АЬ({ЛЛ»МА (НА «Л НГ« •

ул» ***& * у НЮПНСАНП Ш(К[(Н •
АЛЯЛНГГ.Л1й'яГ , НЯИШН^НА"

Н, ’ГГТША»уЛ1Н»ЖИШЛ сТъ'жд

н

н»тггкдл1А • Л1н«5н гл кт
дшнлгнм , к4ггт» гп« ни

шЬпгггг, нннтнлы^г&

,

нлпУлт г^Жилны пктл

Н>1|/ГНЛ<К

3

ЛП^ЛКвнЖ ГНК

.

МАА «г» . МЙГ?^ЛК«Н^Г Гб ГШуЧНГП

‘ Ис^,гп‘ ""'Л1 *

<А((Л»

К»^Т,

Ц САЖ6Н9

9

«Ж» ПА9^П(ббН^АСттТ> ЛГ6Д^Л1АСЛ«« •
илН(гаг1,(Г9Н9шпл^тгб, ^к(А«лн

на

л^бт^Ьтп , «угптЬгпг® • де<

3>лстХ'лннк7лч«н 2т

ты ж» гм

НЯП*$Н»ГА ГАЛЛХа»« • улЛС«/ИГГ. Л1»
КЛАЧ, кчг^ бГГ^КА^П,
9 Н*у<Аь'и<А

ЛГАЮ^бГСГПЫАГЛвГА •

Л^жиугнх'

меплдгв , ^«тл^гь , ми» Гб ^агглХ*
ПНЩГЪ <ИА • КНур^ГА ШТТИАЛГГ, л4
$н ^ок^гпт7ммпл^лк1|/н мл'ма

•

бпаунн ГН , «ПНЛ1А СЖблин • МкЯн

прдп, Й'»Ж* 6П,£уИ&ГПАбГП ЕгЬтП/О 9

П«р4£Н б<ГАв|МЖХгв(рлАЛ1Н к7сХ7

,

Обг^А^н н»абГК^<

рхсы Гу?ШНН|«.МГА С?{<^ШНЛГ» ((И

•

.

<и^17тгбни(стнвгн нлс^т» ,
шннуы ЛпЛг^Нг П|>ДЛЖ6^ГЬ

ннг^Г

•

^б ((гпь (пе^нй , ннАЛК^б^тмм^

Дк»

тв1&|пигб гМгпь п^Аббны^тъ

9

к

пУлиИП£ОПНв&|^гА тгНБНбГПГЪ

•

СЛГЛЛГНП ГПЬЧ

^’л? ^ва 9 к •

‘^«Г^Л

•

£1^Ка, бубЛЫШАМАь

ГгИИХ’к ШЛГГГЛШЛГА«^6«4Н ,

ЯГГЬ П^АА^Ы М9б/К

НЛК^ИП««У’1П^АГА ггттыр?

^н^А(п^1т^АНнлм^ин •

ЛТНИ/ИГ» 9

[УНГПАША 1||Т<

•

^бМ(ГП1Н 9

ККНА&ПСГЬвул

ША'.ЛьАГГК^пк > НАГА

нна^а

«Г» • р4ГГП^Г1ГНМ1ГЬ «у^ЫН^Гб , н
чшрбЛА* ^>НЛ(ГЪН гну*^ • Жмвнм
ЛДНГГГГГЬ ПбСМГ^ГГТТГА Й/МГЪ
> Н
ГЬ П»|Л,|П1ГА КМП, •
ГГТвГ^Д «ГВ

£глш1п> кп,нк/игг гм^к«/иа^к«н/м ,
гтрстГю сл4«^ см^тнгпгьа

•

ЧЗ1

■к пчтлллёпгс. (</иыуь олиг« , «д
гнсон»АГб г«А
«га 9 вп^вг^

ГЦбКГМииЬ 9

|<*п 1(МАП»К(л4гнЙ ГН? •

•Ч'^Г «нг»/ИМ ниты >

_

»

(лакаам* »

,

шдк«нн*егпнсГк , неггмк« • де»мк«

иди1рЦ|Л1ли

1

ЪлНб^Н 6П,(П1А

|/и^о₽©4г гг»

ннлгНг^ллнсрм гХ^нтмб Кб
П^б

;

фМ<бf*4ИД^

ЛИГИ*

•

б^НЛЛАу, Нбу(АЫШНМ«ЛН

ГПйХлИ« • £нм '1АА'1ГТиН 9

|$«К«л4г ГПАЖК» (б(Д1Н

?

бШК^М лп

Бнттк (^(тнА^ннцигти л ж а

;

н»у

,МКб*у^*НГйП(ПБКАГНК9( •
Гб »углыилмгп/ИА , япнсгдл л»^»аУ

КТЪНСАЛ^ • *Гн4'КДМШ«А , НННПГрЬ *«4«4Д

ШАНПи

•

МЯ( ГЛбГТН бГЫЩЫ^ГйбА

ШН^тъ , НЛЛвЖИ^Гб НАШИМИ, «умнлн

гп((ак

• ’тк(нгги ж^гпеУ п^дл^ ,
Н«уП»вЛНГТи НАГА • 1иН9$КГАМГу ,

Кт «МЬНГПГА К4Л1П- БАГА а

наглканасгг

3

^НАМ(

С-Лт7лнцлгпкнг« ГН ,

гпа » пргнси/игнг уидлмпггишды

^АЛПНН б(((Лй 6Ш^1Л10б/ИГ»

КН А»ПП»Ани ГП&»7

ПЛ»^Л пиимм^д > ЛИНД ИЛ«А (бббГб
♦ у.ММ«ЖНШЛ«А • Г.ПГЛ1Кр4г Л>нй/пгЬ

*’** • ГПМ( К»И1|Д ^ГМЛН

9

уо^КАНН

• ' «уПЛПШНА
9

ПЛЛН^И гсмгЦм»«

мк» сгмХды

<^Ц('йМ1АГ?!^Ш«и111 А ♦

‘{?н

М^Ул1^Н'ПГ

ЬСН СХ^С^СН у \1ЛН

деннг^

НЛКЛЖНГТША

,

•

^АСбГПЛНГПб

.

Ш

•у«иХ'>НЛ»’П« ♦ М1С«1и ГН Гг|1НЛГ«НЛ

• УП»ЙЛН« 6Ш(ЛН\иМА«Н

>рл? ^2 Л Л 7 ♦

•

снл«лгЬгшХ|«1|/бг^гб •

41. Острожская Библия. Начало Псалтыри.


V"7

НИГД^ебаДЛДАСУЛК «утнтСЛНК •

'К

В

ТЫ|К СУЛНСТ^Б'Й НЗ^ЛННД . HWMtttl’HK^KrГБf

М^9С’*ПН<ЛН(Н - НЛ^АНли^КВИСяйсН 7вша

К^ННЛИ5НТАТЖА . ТАС^ЖС ННАГЫК1АГТ|М

\5”М5Г

. КАП»у7СН1С д-^гж/ие
I нитылн^слл'Х кжслг^лвлсн1н дсн/вн«лА^нте
\А£СП»ЛЛ?/ . КЯИ(НП9ЛАИр1Н ВЫДвХ/ОВДИД .

^Д^рДСТЛНВЛП ПАН«ВАН(А НДМСН^НШАГ» ГД^А
НДШСП . ЖНКГНЛЛСНТДДВГЙТА . 8ГЖЙН/И?ПН
/
/»
/
7
Ю^ЛАЛМЬСКАП . НБ(ЛН/САП КН^А. ЛНПУ&Ъ
1КЛГС У^ССКАП , П^УсСКаП , Жв.М«7<1|КАГ0 , Л1Д
39И(1^КАГ9 ^БНДЛАЛЬСКАГО . КННЫ^'1 •
АП?'АСЛН (ПкП("°™ *• ^ИНЛАЛ1Г1КЛАН^9П9ЛНл
те СШВТ1С(«ЛЛ , НГАЛИЦЮЛЛ'Ь , НБССА^ЙН .
ЦВЫДАНА есть , ВСШ^НЗнТ’нМ^'НСН . ПАНА 6Н

лемикАге , гстлаана

нанвыш’шлп

«ликдг»

НМ9ГНЛ(БГ1(КАГ« • (Г9ЛЛЛТН ПАПЛГ^ИГ9^А\ АЛ(
ЦАНД^ВН’ГАДЧЖСбН'СД , ГЛЛ^СТГ^б/лЛ9 ЗАКЛ^*

ДСВЬН ,

ВЛАСТНЫ НАКЛ^О (ГСЛХЛ'ГН . АПАЧА

«а ((А книга д^юбдтн . псвгалирнгн снд

М«БлеЖ1А

дф

ЛЛС^АННЛА ,.Н -

ИС'ЬВС

|>ШН<А^/кЗ |4>, ЛЛЦ^ЛЛА^ТА £1 . ДАБ1Н(ЛЛ&К(

ГГ^НЛ7АТН' НС'ХВ^ШНТИ КЛПН3ЫЛН
6Щ(ЛаХ . СЛАВА ’СТЬИГШОМНАНК
ВЕССКвНСУНЫА В'ЬгН ,

42. Учительное евангелие, изданное в Заблудове в 1569 г., л. 1.


nd AKO (At ГЛОСА

НЛИ^Л’ГЛОСА

IIO n-OAij/mt ^O^O САДИСЬ

Ч7А('Гк > И П^ОГ Уши п ь
П^Д0{10Ш1НЬК0МЧ1ТЛтГЬ 'ftA
■7*0 л КО ^ГАКО ив ННОП^О^АС’ГХ

ИАИ'/КНП t^/ИИ Кл^/КИГГЕ > ^а!о
Н$ ВО^И КО f nonof JTHAO f/Л •> А
много йно п^оф.Дб’г’г,

д<со(

[JOlAAHHf > , fHAKA^AHIt О |0 ’
Ujlpl - К(ЫН1/ 7^^—»

ТТкго (АО a f HU UJ к а го n’t
Т (НАГО ПОКА ((ЛИ ПК’Г'ЛА - ПО
Г\ ^АЮКЛГННОмУмОС/Кй/ f^H
JLlHO^O^MO CHÄ* днфимУ МИ
S°zAO«MOf

' lr0C

|Ai/uXAK Wl^ACflOfrO
lyOSKßAWA ГОЯ-А • ИПОСПНТД '

43. Домострой по Коншинскому списку.


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

457

с сыном Михаилом, но они были в то время в Ржеве. Толпа побила не
только приближенных Глинских, но бросалась и на детей боярских, вы­
ходцев из Северской земли, пришедших вместе с Глинскими. В толпе
кричали, что «княгиня Анна сорокою летала да зажигала...» (ср. песни
о Марине, улетевшей из Москвы сорокою), что «государь хоронит у себя
[в Воробьеве] княгиню Анну и князя Михаила». Летопись кратко сооб­
щает, что пришедших в Воробьев© с требованием выдать Глинских, царь
«повеле имати и казнити»; «они же мнози разбегошася по иным градом,
видяще свою вину, яко безумием своим сие сотвориша».

В составе летописи времени Грозного есть полное драматизма по­
вествование о борьбе Ивана IV с боярской оппозицией. Оно написано,
разумеется, с точки зрения правительства, но все же вводит в атмосферу
обостренной борьбы великокняжеской власти, стремившейся к неограни­
ченному самодержавию, с притязаниями боярства на участие в управле­
нии, опиравшегося на свои исконные земские права. Исторические
условия — необходимость создания единой воинской силы, надежной
финансовой базы и прочной организованности народного хозяйства —
требовали сильной центральной власти, которая делала боярство исполни­
телем ее воли, точнее определяла место каждого слоя великокняжеских
слуг и принадлежавшие ему права. Московские великие князья еще
с XV в. в этой новой организации государства опирались на мелкое
служилое землевладение. Боярская оппозиция, отстаивая свои права на
ближайшее сотрудничество с великим князем в делах управления, про­
тестовала в то же время против выдвижения средних классов, защищая
свои старые привилегии.
Борьба самодержавной власти с боярством и внутриклассовая борьба
среди самого боярства, в конце XV и в XVI в. уже определенно рас­
слоившегося на группы, различавшиеся и по своему происхождению и по
служебному положению при московском дворе, временами приобретала
форму острых конфликтов, сопровождавшихся ссылками, казнями, кон­
фискацией земель, изменой родине и бегством за рубеж. Через год после
взятия Казани разыгрался один из таких конфликтов между царем Ива­
ном и его боярами из-за вопроса о престолонаследии. Повесть об этом
споре под заглавием «О болезни царской», приписанная в одной из ру­
кописей «Царственной книги» под 1553 г., начинается прославлением
«христианского Росийского царства», «возвеличившегося» после взятия
Казани, устрашившего не только Казань и Астрахань, но и все «безвер­
ный языци — Крым, Литву и немцы». «Лукавый» не стерпел этого вели­
чия, и грех ради христианских» «по божию попущению» последовал ряд
несчастий. Сначала в покоренном Казанском царстве из-за небрежности
бояр, которым государь приказал «о Казанском деле промышляти», вос­
стали «Луговая и Арская» (Черемиса). Потом тяжко заболел сам царь.
По немногим замечаниям, разбросанным в повести, чувствуется, как тяже­
ла была эта болезнь, заставившая и царя и окружающих подумать о на­
следнике престола. Царь терял сознание — «мало и людей знаяше», он
жаловался боярам, поднявшим «брань велию и крик и шум велик» у его
постели: «и яз с вами говорити много не могу»; увещевал их целовать
крест: «бояре су, яз не могу, и мне не до того»; он отказывался при себе
принимать присягу, отсылал бояр в .переднюю избу: «изнемога же велми,
и ему при собе их приводити к целованию истомно».


458

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

На глазах у этого-то больного и разыгрался боярский мятеж, сход­
ный по вызвавшему его поводу с тем, какой случился еще при Иване III.
Тогда спорили две партии: одна стояла за внука Ивана — Дмитрия,
объявленного им наследником, другая — поддерживала сына царицы
Софии, опираясь при этом на неродовитые слои московского двора.
Иван III, сохранив сначала права наследника за внуком, переменил потом
свое решение и жестоко расправился с «высокоумием» бояр, защищавших
Дмитрия: казнил Стародубского-Ряполовского и насильно постриг в мо­
нахи двух князей Патрикеевых. Борьба боярства с великим князем про­
должалась и при Василии III, вызвав казнь Берсеня Беклемишева; от­
четливые следы оставила она и в публицистике времени Г розного.
Этой же борьбой боярских группировок был создан и конфликт во
время болезни Ивана IV. Царь предложил боярам целовать крест своему
малолетнему сыну Дмитрию, но часть боярства выдвинула другого канди­
дата— князя Владимира Андреевича Старицкого. Летописная повесть пе­
редает постепенное нарастание событий. Часть бояр присягнула, двое
уклонились, сказавшись больными. Противная партия имела сторонников
и среди присягнувших: немедленно после «крестного целования» князь
Палецкий засылает в семью князя Старицкого, договариваясь об усло­
виях, на которых он со своей родней будут «княгине Офросинье и князю
Володимеру на государство не сопротивны, а служити им готовы». Тем
временем князь Старицкий с матерью подкупают деньгами своих детей
боярских. Верные царю бояре попрекнули Владимира, что он «людей сво­
их жалует, когда государь недомогает», и «начаша беречися» семьи Старицких, не пуская их к больному Ивану. На стороне Владимира оказался
и поп Сильвестр, которого повесть изобразила всесильным правителем:
«бысть яко всемогий, вся его послушаху и никто-же смеяше ничтоже сотворити не по его велению и всеми владяше обема властми и святителскими и царскими, яко же царь и святитель, точию имени и образа и седа­
лища не имяше святителскаго и царьскаго, но поповское имеяше, но токмо
чтим добре всеми и владеяше всем с своими советникы». Когда на дру­
гой день изнемогавший от болезни царь приказал двум боярам принимать
вместо него в «передней избе» крестное целование, отец царского любим­
ца, Федор Адашев, высказал, наконец, прямо причину, вынуждавшую
часть бояр отказываться от присяги Дмитрию: «тебе, государю, и сыну
твоему царевичю князю Дмитрею крест целуем, а Захарьиным нам, Да­
нилу з братьею, не служивати; сын твой, государь наш, еще в пеленицах,
а владети нами Захарьиным, Данилу с братиею; а мы уже от бояр до
твоего возрасту беды видели многия». «И бысть мятеж велик и шум и
речи многия во всех боярех, а не хотят пеленичнику служити». Неприсяг­
нувшие Дмитрию стали упрекать целовавших ему крест, «что они хотят
сами владети, а они им служити и их владения не хотят». Царь через
силу пытается уговаривать непокорных бояр, обиженно заключая свое об­
ращение к ним: «и коли мы вам ненадобны, и то на ваших душах». Высо­
кого драматизма достигает повесть, когда умирающий царь умоляет при­
сягнувших: «Не дайте бояром сына моего извести никоторыми обычаи,
побежите с ним в чюжую землю, где бог наставит». Захарьиным он го­
ворит «жестокое слово»: «а вы, Захарьины, чего испужалися? али
чаете бояре вас пощадят? вы от бояр первыя мертвецы будете! и вы
бы за сына да и за матерь его умерли, а жены моей на поругание боя­
ром не дали».
Отдельные эпизоды показывают, настроение участников мятежа. Вот
встречаются у креста князь Воротынский, поставленный царем принимать


МОСКОВСКОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ XVI В.

459

целование, и князь Пронской Турунтай, подневольно идущий к присяге.
Пронской срывает свою досаду на Воротынском, бросая ему упрек: «твой
отец да и ты после великого князя Василия первой изменник, а ты при­
водишь ко кресту» (намек на то, что князь Иван Воротынский при­
мкнул к боярам, восставшим против правления Елены Глинской). Воротын­
ский язвительно отвечает Пронскому: «я су изменник, а тебя привожу
[к] крестному целованию, чтобы ты служил государю нашему и сыну его
царевичу князю Дмитрию; а ты су прям, а государю нашему и сыну его
царевичю князю Дмитрею креста не целуеш и служити им не хочешь».
Не нашелся, что ответить Пронской: «исторопяся целовал». Насильно
приведенные к присяге, бояре продолжали между собой ворчать: «А как
де служити малому мимо старого? а ведь де нами владеть Захарьиным...,
а нам служити государю малому, и мы учнем служити старому князю
Володимеру Ондреевичу». Долго спорили бояре с Владимиром Андрееви­
чем, который все отказывался целовать крест маленькому Дмитрию. Во­
ротынскому, настаивавшему на присяге, князь Владимир пригрозил: «Ты
бы де со мною не бранился, ни мака б де ты мне и не указывал, а про­
тив меня и не говорил». Резко и с достоинством ответил ему Воротын­
ский: «Яз, государь, дал душу государю своему царю и великому князю
Ивану Васильевичу всея Русии и сыну его царевичю князю Дмитрею, что
мне служити им и всем вправду..., а тебе служити не хочу, и за них, за
государей своих, с тобою говорю; а будет где доведетца, по их государей
своих велению, и дратися с тобою готов». Силой заставили князя Влади­
мира целовать крест, а мать его к «грамоте целовалной» «одва велела пе­
чать приложити, говорила: что то де за целование, коли неволное? и
много речей бранных говорила». В сознании автора повести весь этот
эпизод был началом «вражды велией» царя к князю Старицкому, смуты и
мятежа между боярами и «скудости во всем» всему «царству».
Написанная просто, если не считать несколько риторичной похвалы
могуществу «Российского царства» во вступлении, повесть о боярском мя­
теже сильна выразительным диалогом, прекрасно передающим оттенки на­
строений активных участников спора. Живую московскую речь воспроиз­
водят диалоги, в отличие от рассказа самого автора, в котором, на ряду
с просторечными выражениями (истомно, исторопяся, разнемогся, не го­
раздо делает, недомогает, кручинитися, пущати, пеленичник и т. д.), за­
метно тяготение к книжным формам, хотя и без лишней изысканности.


ГЛАВА III

Казанский летописец
асцвет идейного летописного дела Московского царства закончил­
ся, вероятно, в 70-х годах XVI в. К тому времени было устранено
и умерло много книжных деятелей, создателей этого расцвета.
Проповедь политического и религиозного могущества была утверж­
дена в народном сознании окончательно. Забылось упоение 50-х годов от
торжества над «неверным измаилтянским языком», «которого некогда вся
вселенная трепетала», стало тускнеть в памяти взятие Казани и Астра­
хани; наступило время казней, разгрома Новгорода и Пскова (1570); царь,
удрученный, «скитаясь по странам», составил в 1572 г. духовное завеща­
ние детям, полное обиды и боязни за прочность династии. Наконец, труд­
ности и неудачи Ливонской войны во второй половине 70-х годов прико­
вали к себе все внимание и все силы Грозного. Но, конечно, никакие
разочарования не могли прекратить в литературе создание исторических
картин, которое так культивировалось и достигло высшего умения; толчок
был слишком силен для того, чтобы летописное дело остановилось. Если
в последней четверти XVI в. и не приступали снова к созданию таких
громоздких исторических предприятий, как, например, Никоновский лето­
писный свод, то все же продолжали перерабатывать и «продлять летами»
старые своды или создавать отдельные исторические повести.
Для средневековой русской литературы характерно, что выдающееся
историческое событие, найдя себе выход в книжность, не ограничивается
единым в ней отражением, но подвергается многостороннему осмыслению
и разнообразному оформлению в ряде одновременных или последователь­
ных произведений и их переработок. Это многократное воспроизведение
исторической темы, сказавшееся, например, в отношении Донской победы
общерусского войска над Мамаем, наблюдается и в отношении овладения
Казанским царством. Русская средневековая летопись, посвятившая много
страниц Казанскому царству, постепенно описала полностью сложный
процесс его взаимоотношений с Москвою, закончившийся взятием Казани
Иваном Грозным в 1552 г. Относящиеся сюда летописные произведения,
от краткой записи до протокольного рассказа о внутренних татарских усо­
бицах, о международной дипломатической игре, о военных набегах, по­
следовательном окружении и окончательном штурме столицы заволжской
Татарии, представляют собственно один жанр, идущий из официальной
канцелярии. Это — пока еще не цельное, не объединенное повествование,
а ряд сообщений. Они затем были объединены и послужили фактическим

Р


КАЗАНСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

461

материалом для подлинной «истории» Казанского царства, оформленной
в жанре исключительной литературности.
Наконец, третий жанр на те же темы представлен фольклорными
произведениями, сказками и песнями. Покорение Казанского царства было
расценено устной поэзией как факт высочайшего исторического значения,
свидетельствующий о праве государства на независимое мировое по­
ложение.
Наилучшим книжным сочинением о покорении Казанского царства
является «История о Казанском царстве». Судя по старейшим текстам,
первоначальное заглавие произведения было таково: «Сказание сиречь
история о начале царства Казанского и о бранех и о победах великих
князей Московских со цари Казанскими, и о взятии царства Казани, еже
ново бысть». Позднейшее название, ставшее обиходным — «Казанский
летописец». Этот Казанский летописец пользовался огромной популярно­
стью, около десяти раз перерабатывался, в XVII в. был включен в рус­
ские хронографы и сохранился до настоящего времени в двухстах спи­
сках, среди которых есть и богато иллюстрированные. Насколько Никонов­
ский свод и Степенную книгу следует считать произведениями митропо­
личьих или царских палат и канцелярий, настолько Казанский летописец
можно считать произведением частным. Казанский летописец воспользо­
вался и материалом, и идеями, и стилем речи позднейших сложных лето­
писных сводов, но не стал от этого ни сухо официальным, ни однообраз­
но высокопарным. Он с уважением отнесся и к старине домосковской, и
к фактической истории, и к преданиям народной поэзии.
Начинается Казанский летописец предисловием, в котором автор,
называя свой труд «красною», «сладкою» (т. е. поэтическою) и «новою
повестью», говорит, что он «покусился разумно (прагматически) писанием
изъявитися, яко да прочетше братия наша, воини, от скорби своея пере­
менятся, а простые же возвеселятся и прославят бога». Сообщив далее
свою биографию (будто он казанский пленник), данные которой повто­
ряет послесловие автора Повести о взятии Царьграда в 1453 г., автор
пытается определить возникновение Казанского царства. Но здесь текст
Казанского летописца в некоторых своих списках теряет последователь­
ность изложения. Чувствуется как бы вставка, однако основанная частью
на тех же литературных источниках, что и дальнейшее, несомненно основ­
ное повествование летописца. В этой «вставке» сообщается, что «от нача­
ла Руския земли, якоже поведают, Русь и варвари, все то Руская земля
была едина, идеже ныне стоит град. Казань», «живяху же за Камою ре­
кою Болгарские князи и варвары, владеющи поганым языком Черемиским: обои же бяху служаще и дани дающе Русскому царству до Батыя
царя». Но от рассказа «о первом зачале царства Казанского» Летописец
здесь пока уклоняется, ибо повествователь будто бы не нашел ничего точ­
ного ни в русских, ни в казанских летописях, ни в рассказах, которые он
слышал и от «искуснейших людей Русских», и от вельмож казанских, и
от самого их царя. То же, что повествователь выдает далее за казанские
сообщения, есть не что иное, как пересказ общеизвестных фактов
о приведении в порядок Ярославом Всеволодовичем «Владимирского
Русского царства», разоренного Батыем, и об установлении дани Золо­
той Орде.
После выходки против новгородцев, с начала Русского государства
передавшихся князю «от Пруские земли», не разделивших судьбы Влади­
мирской Руси при Батыевом нашествии и «восхотевших имети себе дер­
жателем короля Литовского», следует рассказ о конечном запустении


462

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Большой Орды при Ахмате. «И тогда великая наша Руская земля свобо­
дней от ярма и покорися бесерменская; и нача обновлятися, яко от зимы,
и на тихую весну прилагатися, и взыде паки на древнее свое величество
и доброту и благолепие, якоже при Владимере преславнем, ей же, премилостивый Христе, даждь расти яко младенца, и величатися и расширил­
ся, и всюде пребывати в мужестве совершение и до славного твоего вто­
рого пришествия и до скончания века сего. И восия ныне стольный преславный град Москва, вторый Киев; не усрамлюся же и не буду виновен
нарещи того и третей новый великий Рим, провосиявше в последняя лета,
яко великое солнце в велицей нашей Рустей земли». Так, прославив Рус­
скую землю и ее столицу приветствием и похвалами, заимствованными из
Пахомиева хронографа, повествователь переходит к описанию смерти злочестивого царя Батыя и основания Саином Казани.
Здесь кончается «вставка», может быть, однако, принадлежавшая
основному автору Казанского летописца или ближайшему редактору.
Вслед за этим идет глава «о первом начале Казанского царства и о мест­
ном угодье и о змиином жилище», содержащая опять сообщение о Саине,
но уже имеющаяся во всех текстах. Для постройки города он выбрал
«место пренарочито и красно вельми, и скотопажно, и пчелисто, и всяцеми семяны родимо, и овощми преизобильно и зверисто и рыбно и всякого
много угодья». Многие рассказывают, что прежде здесь . было «гнездо
змиево», «живяше ту вгнездився змий велик, страшен о двою главу, едину имея змиеву, а другую главу волову, единою пожираше человеки и скоты
и звери, а другою главою траву ядяше, а иные змия около его лежаша».
В войске царя Саина, облюбовавшего это место для создания града, на­
шелся волхв, который собрал всех змиев «во едину велику громаду»,
очертил ее, обложил сеном и древием, облил серою и смолою и сжёг. От
этого пошел «велик смрад змиин по всей земли той, проявляюще
впредь хстяще быти ото окоянного царя зло содеяние проклятые его ве­
ры». «Царь же возгради на месте том Казань град... и бысть Казань
столный град вместо Бряхова, и вскоре нова орда и земля благоплодна
и семенита, и именита, и медом кипяща и млеком». Земля, кипящая ме­
дом и млеком, — образ библейский, но в то же время известный и рус­
скому фольклору в приложении к Казани:
Как Казань город на красы стоит,
Казанка речка медом протекла,
А малы ручьи зеленым вином.
По горам, горам высоким
Лежат каменья самоцветные,
По лугам, лугам зеленым
Растет трава шелковая.

«Слава и честь и величество с Большие Орды и старые матери ордам
всем» перешли «на преокаянную дщерь младую Казань... От злого древа,
реку же от Златыя Орды, злая ветвь произыде». Отсюда уже ведется
настоящая фактическая история Казанского царства, как внутренняя, так
и внешняя, не по одной только связи с Русской землею, но и с охватом
политики всего турецко-татарского мира (Золотая Орда, Ногаи, Крым,
Турция), поскольку он влиял на бытие Казанского царства и на его вза­
имоотношения с Русским государством. Вехами этой истории служили поч­
ти исключительно представители власти, а главным содержанием расска­
за— татарские усобицы и военно-дипломатические отношения. Вообще
история может быть схематизирована в виде смены казанских царей, обу­
словленной борьбою двух протекторатов, московского и крымско-турец­


КАЗАНСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

463

кого. С самого начала отмечается необходимая зависимость Казанского
царства от своего мощного русского соседа, и с этой стороны весь исто­
рический процесс изображается как утверждение и усиление этой непре­
рывной зависимости до полного подчинения Москве. Период домосковский
занимает десятую часть «Летописца», великокняжение Ивана III и Васи­
лия III примерно столько же, а на государствование Ивана IV, с ежегод­
ными походами на Казань в 40-х и 50-х годах XVI в., отведено три чет­
верти всего повествования.
С половины княжения Василия Ивановича и кончая взятием Казани
Иваном Грозным рассказ о казанских делах идет при постоянном упоми­
нании о Шиг-Алее, московском ставленнике на казанский престол, кото­
рый, однако, царствовал с перерывами, будучи неоднократно сгоняем со
стола мятежами. Обстоятельства смены династий и правителей в Казани,
политические интриги и военные столкновения, коварство и героизм, со­
бытия и положения исключительного эффекта в обрамлении местных при­
родных и бытовых особенностей, т. е. все, что может вызвать эмоцию
трагичности и лирики и красочность живописания, — подобраны в Лето­
писце с наибольшей щедростью и наделены наибольшей литературностью.
Эта литературность не всегда самостоятельна, в ней проглядывает серия
повествовательных шаблонов и даже можно указать определенное подра­
жание или скрытую цитацию из отдельных художественных памятников,
но нельзя упрекнуть автора в механическом заимствовании или в рабской
подчиненности традиции. Для примера можно взять одно из первых
столкновений с Казанью. Изгнан был из Золотой Орды царь Улу-Махмет, «и бе нощь и бе день, скитаясь в поле и преходя от места на место,
ища покоя, и где бы вселитися не обреташе. И не смеяше бо ни ко еди­
ной их стране приближитися, ни к единой державе; но так бо между ими
сюду и сюду по полю волочася, яко хищник и разбойник». Так ориги­
нально выражено скитание по степи безместного кочевника. Приблизив­
шись к русским пределам, Улу-Махмет испросил у Василия Васильевича
московского позволения «на пределе его земли» «мало время починути»,
чтобы собраться с силами на золотоордынского царя. Василий Василье­
вич заключил с Улу-Махметом «любовь верну и дружбу велику», но —
поясняет автор — «не размыслив сего князь великий, яко волк и агнец
вкупе не питаются, ни почивают, ни соводворяются, но сердце единому
у язвенно есть боязнию, яко един от них погибнет». Волк и агнец — об­
раз шаблонный, но мотив настороженности и недоверия введен автором
самостоятельно и оправдан дальнейшим. Кочуя по предоставленным ему
белевским местам, Улу-Махмет собирал себе войско, сделал укрепление
изо льда и, отходя, «пленяше иныя земли чюжия, аки орел, отлетая от
гнезда своего далеча пища себе искати». Образ орла, отлетающего за
кормом на сторону, взят, повидимому, из летописи Константина Манассии, вошедшей в Пахомиев Хронограф. Василий Васильевич подозревал
(ошибочно), что Улу-Махмет собирает воинов против него; эту мысль
поддерживали и ближние советники великого князя, подвигая его к
враждебным действиям таким иносказанием (возможно, заимствованным
из Хронографа же): «егда зверь утопает, тогда его и убити спешаху;
аще ли на брег выпловет, то многих уязвит и сокрушит». Послушав та­
кого «горького совета», Василий Васильевич велит Улу-Махмету «отсту­
пать от земли державы его», пренебрегает униженными мольбами царя,
«забыв, яко покорное слово сокрушает кости» (цитата из повести о Китоврасе) и, нарушив договор о любви и дружбе, шлет на Улу-Махмета
войско под начальством Дмитрия Шемяки, князя галичского. Любопытно,


464

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

что свои униженные просьбы великому князю Василию Улу-Махмет за­
ключил клятвою: «Аще помышлю кое любо зло, мало или велико на
тебя..., да будет бог твой убивая мя, в него же и аз верую». Здесь
кроется своеобразная «веротерпимость» автора, по нужде объясняемая им,
как «православие», исповедуемое язычником, что еще более развернуто в
дальнейшем. Когда Шемяка отказал в отсрочке нападения, «царь отложи
чаяние от человека такова же смертна милости просити и возведе очи
свои зверины на небо моляся, и к церкви Р у с т е й притече — прилучися
бо церкви ту стояща, на пути, в некоем селе — прииде и паде пред дверми храма, на землю у порога, и не смея внити в ню, и вопия, плача со
многими слезами: боже руский, слышах о тебе, яко милостив еси и
праведен; не на лица зриши человеком, но и правды сердца их испытуеши. Вижь ныне скорбь и беду мою и помози ми, и буди нам истинны
судия, и суди вправду межу мною и великим князем, и обличи вину коегождо нас» и т. д. Когда Шемяка осадил Ледяной град Улу-Махмета, он
выступил в том зверском образе, которым русские повести обычно наде­
ляют предводителей «поганых»: «вседе на конь свой и взя копье и ору­
жие свое в руку и поскрежета зубы своими, яко дивий свирепый зверь,
и грозно посвистав, яко страшный змий великий, ожесточив сердце свое,
и воскипе злобою своею. Иже повиновашеся и братом и господином называше великого князя и се брань против творяше, яко лев ревы, яко змий
страшно дышуще от великия горести». В результате — «покорение царя
и смирение преможе и победи великого князя нашего Московского свирепосердия ради, яко да клятвы не преступают, аще и поганым сотворяют».
Итак, обычный элемент религиозного преимущества православных подме­
нен здесь моментом этическим, торжеством справедливости, проявившимся
в отношении варваров.
Отсутствие пристрастия к своим родным персонажам, сравнительно
с чужими, враждебными, сказывается у автора и в изображении муже­
ственной отваги и женственной беспомощности и беззащитности. Этими
привлекательными чертами наделены и вражеские персонажи: например,
в 1530 г. во время неожиданного приступа к Казани «наскочиша вой руские сильного варвара Аталыка», спавшего в шатре. Не успев вооружить­
ся, босой «во единой срачице и без пояса», он вскочил на коня, чтобы
спастись в город. «И понесе конь его из острога на поле, к реке к Булаку; аки крылат конь его реку перелете, он же от страха не удержася,
и спаде с коня своего, остася на сей стране Булака, бос, бегая по траве,
а на другой стране конь его бегаяше. И тут на брезе Аталыка, похваль­
ного воеводу Казанского, убиша. Аталык же бе храбр и наезжаше гоня
на 100 воин и на велик полк бойцов удалых и возмущаше всеми полки
рускими, а сам невредим отъезжая и догоняя, кождо их мечем своим ударяше во главу и растинаше; не удержашеся мечь его ни на шеломе,
ни в паньсыре («растинание на полы» заимствовано из Повести о
взятии Царьграда). И стреляше дале версты в примету, и убиваше
птицу или зверя, или человека; величество его и ширина Обрину по­
добна, очи же его кровавы, аки зверя человекоядца, и великии аки
буйволовы (из Повести о взятии Царьграда). Бояшеся его всяк
человек Русин».
Примером сочувственного изображения казанской героини в несча­
стье может служить судьба вдовы СафаТирея, царицы Самбеки (Сююнбике) — выдача ее в 1551 г. московскому воеводе и. причитание перед раз­
лукой над могилой мужа. Воевода (князь Василий Серебряный) «ят цари­
цу со царевичем ея, яко смиренну птицу некую во гнезде со единым ма­


КАЗАНСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

465

лым птенцем, в полатах ея, в превысоких светлицах, не трепещущи же ей,
ни бьющися». Если бы она знала о предстоящем «изымании», «то бы
сама ся убила». Когда воевода, обнажив голову, сказал царице «тихо и
честно», что небесный царь предал ее в руки «великому и благочестивому
самодержцу всея великия Руси» и что она тотчас должна готовиться к
отъезду, царица, «воспрянув от высоково места своего царского, ста поддержима под руце рабынями ея, и умильно с тихостью отвещав варвар­
ским языком: буди воля божия и самодержцова Московского, и поразися о руку рабынь, поддержащих ю, и испусти глас свои с великим плачем
и подвизающе с собою на плач и то бездушное камение» и т. д. «И
упросися царица у воеводы у царева гроба проститися... И вниде царица
в мечеть, где лежаше умеры царь, и сверже златую утварь с главы сво­
ей, и раздра верхния ризы своя, и паде у гроба царева, власы главы
своя терзающе, и ноготми лице свое деруще, и в перси своя биюще, и плакася горько вопия, глаголя: О милы мой господине, царю Сапкирее! виждь ныне, царицю свою любил еси паче всех жен своих, и ве­
дома бывает в плен иноязычными воины на Русь, с любимым твоим сы­
ном, яко злодеица. И не нацарствовавшеся с тобою многа лет, ни нажившися. Увы, мой живот! почтор рано зайде красота твоя ото очию моею
под темную землю» и т. д. Затем идет плач, перелицованный из причи­
тания великой княгини Евдокии, вдовы Дмитрия Донского, по «Слову» о
его «житии и преставлении». Долго лежала царица на земле у гроба; ее
подняли и при виде искаженного страданиями лица, доселе от всех
закрытого, «ужасеся приставник воевода, яко не убрежаша ея. Бе бо
царица образом красна вельми и в разуме премудра, яко не обрестися
такой лепоте лица ея во всех Казанских женах и в девицах, но и
во многих Русских на Москве, во дщерях и в женах болярских и во
княжнах».
При ярко выраженной склонности к стилистической отделке каж­
дого эпизода повествования, Казанский летописец не уклоняется от по­
казания их исторической связи , и даже выходит за границы фабулы, соз­
давая общий исторический фон, на котором казанские деяния в целом
являются лишь эпизодом из жизни Московского государства. Так, автор
счел нужным представить очерк биографии Ивана Грозного, определяв­
ший характер правительственных отношений, прославить международную
мощь Ивана Васильевича. «И седе на великом царстве державы своея...
и вся мятежники старыя избив, владевшие царством не по правде до со­
вершенного возраста своего, и многих вельмож устраши, от лихоимания
и неправды обрати, и праведен суд судити научи, и правляше с ними до
конца добре царство свое, кроток и смирен быти нача, и праведен в судех, и непреклонен, ко всем воинственным своим людем милостив, и мно­
годаровит... И согляда всю землю свою очима своима, всюде яздяше.
Виде многи грады Руские старые запустеша от поганых (крымцев и ка­
занцев), и плакашеся всегда перед богом, да вразумит его бог тоже язы­
ком воздати, еже они хрестьяном воздаша. И смети во всей области
своей ратных людей служивых ему и любля их и брежаше..., все почиташе честьми прилежными. И от сего самодержца почашася воем быти
труд велик и печали велицы, и брани, и кровопролитие, облещашеся
копья, и медные щиты, златые шлемы и железные одеяния на всех...»
(ср. из хроники Манассии в Пахомиевом хронографе: Фома магистр
«наплънеет поле хабрыих мужии и вся земя железом: облиставааху копиа,
сиааху же шлемове и щитове зореахуся»). Собрав князей и воевод на со­
вет о походе на Казань, Иван Васильевич настаивал на личном своем
30

История русской литературы, т. II


466

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

участии в походе, «ревнуя прадедом своим, великому князю Светославу
Игоревичи), како той многажды греческую земли плени, столь далече ему
сущи от Руские земли растоянием..., и Владимеру Мономаху, како той
подвижеся на Греческого царя Костянтина Манамаха великим ополчением
ратным» и укротился лишь тем, что Константин «посла к нему честные
великие дары безценные, самы свой царский венец, и багряницу, и скифетр и сердаликову крабицу, из неяже еще великий Август Римский ке­
сарь на вечерях своих пия и веселяшеся».
Приведенный здесь пересказ памфлетного Сказания о великих кня­
зьях Владимирских, авторитетно подкрепляющий мировое значение и ис­
конность самодержавия Ивана Г розного, следует сопоставить с неодно­
кратными выпадами Казанского летописца против воевод, князей и бояр.
Эти выпады начинаются еще с рассказа о «горьком совете» приближен­
ных великого князя Василия Васильевича против неповинного Улу-Махмета, затем выражены и в картине боярского самовластия после смерти
отца и матери Грозного. Отрицательное отношение к знати наиболее ярко
в речи верного подручника Москвы Шиг-Алея: «Живут бо у тебя князи
твои и воеводы в велицей славе и богатстве, и тем во время брани бы­
вают некрепцы и несильны, и подвизаются лестно и нерадиво, друг за
друга уклоняющеся, воспоминающе славу свою, и много имение, и крас­
ные жены своя и дети». В ответной речи царю вельможи и воеводы обе­
щались биться под Казанью до смерти, ни во что вменяя свою семью и
богатство, «а не яко же иногда нерадением и леностию своею одержими
бехом и леностию тебе служихом, друг на друга смотривше, и великие
наша отчины, даные прадедом нашим от прадед твоих, сами вкупе с Ка­
занцы небрежением нашим или неможением в конечное запустение предахом». Однако необходимостью примирения двух крайностей, самодержавства и боярщины, звучат побуждающие речи Ивана Грозного и
приветственное слово митрополита Макария. В совете, решавшем личное уча­
стие самого царя в последнем походе на Казань, Иван Васильевич, напом­
нив «благородным» своим «вельможам» подвиги своих державных пред­
ков, отца и деда, и, подчеркнув, что все, над чем они «царствоваша»,
«суть в руках моих и мною ныне вся строятца», ибо «аз есмь божей милсстию царь и сопрестольник их», подчеркнул и роль своих вельмож:
«тацыи же есть у меня воеводы великии, и славны, и сильны, и храбры,
и в ратных делех искусны, Яковы же были у них...» Когда князи и вое­
воды московские угрозою предстоящего голода «мало не отведоша» царя
от Казани, он, укорив их за «страшливость» и нежелание потерпеть
«скорбная», указал на их общий с ним долг: «себе ли ради единого аз
тако тружаюся и сице стражюся? не опщия ли ради ползы мирския, и
не ваша ли есть и моя держава Руския земля? и над вами аз един токмо
имя царское имея и венец нося и багряницу. И не смертен ли есмь?.. Но
хощу завета моего, богу попущающу ми, с вами дерзновению на нас по­
ганых воспретити... И поклонися им до земли». Когда победоносные вой­
ска вступали в московский Кремль, «царю и боярам великим и воеводам
рече преосвященный митрополит: и ты [царю]... боляре же и велможи
своя честный имей, обогащай их, да не будут скудны ничем же, и ко
всем слугам своим и малым же и к великим любовь тихо показуй и по­
требная им подавай,... да с радостию тебе служат, а не воздыхающе; по­
винных же не скоро смертию осужай, но с испытанием великим; аще бу­
дет достойни за дела своя казнь прияти смертную, но и то с милостию
и с пощажением, и отпущати им дващи и трищи, да покаются и преста­
нут от злоб своих, к тому же не творити сих».


КАЗАНСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

467

Обращаясь к собственно литературной стихии «Казанского летопис­
ца», следует отметить прежде всего особое внимание автора к художе­
ственной стилистике. Пожалуй, никто еще из исторических писателей
XVI в. не применял столько украшений к фактическому повествованию,
никто не умел так удачно изыскивать их. Лишь по необходимости соблю­
дая традиционную церковность выражения, обязательную для повести о
борьбе с «погаными», Казанский летописец отдавал несомненное пре­
имущество мотивам светской беллетристики, образам светской поэзии.
Художественные ситуации, мотивы, образы и выражения, обильно пред­
ставленные в Казанском летописце, не являлись его лишь изобрете­
нием, но комбинация их и применение в большинстве были самостоятель­
ны. Ко времени создания Казанского летописца уже образовался по­
истине роскошный резервуар историко-повествовательной художественно­
сти в недрах обобщающих летописных сводов, которые скопили и соеди­
нили в себе все разнообразие исторического жанра за несколько веков
его развития.
Вот в этих сводах, весьма сложных по составу, и находил Казан­
ский летописец русские и переводные произведения с элементами литера­
турного художества, на которых он мог остановить свой притязательный
взгляд и сделать выбор по вкусу. На стиле Казанского летописца сказа­
лись заимствования преимущественно из Пахомиева хронографа (содержав­
шего между прочим Еллинский летописец, хронику Константина Манассии и Повесть о пленении Тройском), из Повести о взятии Царьграда
турками в 1453 г. и повестей о Мамаевом побоище, т. е. из произведений,
соединенных в русле одного или двух летописных сводов XVI в. обоб­
щающего характера.
Из Пахомиева хронографа, в частности, из хроники Манассии, за­
имствован Казанским летописцем привет Русской земле с пожеланием ей
«роста, величатися и расширятися», соответствующим пожеланию такого
будущего Тырнову-Царьграду со стороны болгарского переводчика хро­
ники. Далее — отсюда взяты грозные картины выстроившихся войск, све­
тящих металлом оружия; побоищ, покрытых трупами, пожатыми мечом и
окрашенных кровью; образы богатырского искусства в бранях и цар­
ственной мощи императоров Цимисхия и Никифора (казанский герой
Аталык, князь Семен Микулинский и Иван Грозный), а также ковар­
ства византийских императриц. Из той же хроники Манассии взято до­
вольно много «зоологических» метафор, например: «не кийждо бо тако
прелютый зверь убивает щенца своя, ни лукавая змия пожирает исчадий
своих» (казанская царица своего сына); «и позоба я, яко зверь
дивий сладкой виноград» (казанский царь своих вельмож): «аки два
льва кровопийца из дубровы искочиста» (крымский и казанский
пари) и т. д.
Хронике Манассии Казанский летописец обязан также краси­
выми сложными словами, отражавшими греческий стихотворный ее
оригинал, например: Волга — «златост руины Тигр», Иван Васильевич —
окорадостен,
храбросерд, крепкорук, воины — свирепосердые, крепкоо ружные.
Из Пахомиева хронографа в части Повести о пленении Трой­
ском Казанский летописец заимствовал, например, отчаяние и причитание
казанских женщин, перифразировавшие плач Гекубы (Екамы): «и плакахуся матери сынов своих, и власы простерши, и перси своя открывающи,
и нагие сосца показующи, и вопиаху: о милая наша чада, помяните бо­
лезни наша, еже родяще вас подъяхом, и пища млечныя устыдитеся, и
30*


468

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

пощадите старость нашу и свою юность предобрую помилуйте, престаните
от брани сея».
Вторым по значению источником литературности Казанского лето­
писца была Повесть о взятии Царьграда турками в 1453 г. Прежде всего,
автор Летописца применил к себе черты биографии ее автора — Нестора
Искандера. Оба они оказались жившими в почете в агарянском плену;
один у турок, другой в Казани. Искандерова повесть участвовала даже в
плане Казанского летописца. Из нее, например, введены определенный
подбор моментов, сопровождающих основание и устроение городов, схема
знамений и пророчеств и их исполнение в связи с обстоятельствами осно­
вания. У Искандера цесарь Константин ищет «преславна и нарочита
места» на создание града во имя свое. Хвалили ему «Визандию», но он
склонялся к Троаде. Думал он день и ночь, «и слыша во сне глас:
в Визандии подобает Костяптину граду создатись». Пробудившись, це­
сарь послал в «Визандию» магистров и градских делателей готовить ме­
сто, где оказалось семь гор и много «глушиц» морских. «И повеле горы
рыти и нижняя места наполняти... и равняти место». «Бе... место то ме­
жи дву морь — Чернаго и Белаго». Автор Казанского летописца
разделил свое внимание между Свияжском и Казанью. Междуводный
Свияжск в особенности подходил к Царьграду, и летописец дважды от­
метил такое его положение. Иван Грозный проездом «узре» при устье
Свияги «между двема реками гору высоку и место стройно и твердо
вельми и красно и подобно к поставлению града, и возлюби его в сердце
своем»; и — «на такове границе красне, промеж двою рек, Щуки и Сви­
яги, град ста». Г розный «видит видение некое во сне, показующе
ему место то, где он сам виде, град (Свияжск) ту поставити веляше,
яко древле царю Костянтин у... И убудився от сна своего и ра­
зуме, яко истинное видение, а не лжа», и послал туда касимовского царя
с русскими воеводами, и «повелеша на горе той сещи лес и место чистити
на поставление града». В Царьград стали «воды сладкие приводити» —
около Свияжска было «озеро мало, имеюще в себе воду сладку». Для за­
селения Царьграда Константин послал отовсюду «достославных вельмож
и мегистан... со множеством людей», и «домы велия создав, дасть им
жити в граде со устроением великим..., яко и своя д о мы и о теч ьства им забыт и». Иван Грозный «наведе» в обновляемую Казань
«богатых жителей из области своея, из сел, из градов, и наполни людьми
своими, десятерицею старого боле; и великим богатеством Казань воскипе, и необычною красотою возсия, и забыв всяк человек ино­
земец, видевше то, отца своего и матерь и жену и дети
и племя свое и друзи и землю свою, и жити в Казани, и
не помышляюще вспять в отечествие свое обратитися». Из повести
Искандера перенесены в Казанский летописец также знамения и прори­
цания, сопровождающие гибель городов. Казанский летописец отвлек
царьградское знамение от христианской обстановки, лишил его трогатель­
ности, обратил св. Софию в жертвенное мольбище, свет неизреченный — в
черный дым и смрад, а ангела хранителя в беса — огненного змея (ибо
по Искандеру змий — «знамение бесерменское»). Приведение цесаря в
чувство «ароматными водами» Казанский летописец оставил для «воль­
ной царицы Казанской», упавшей замертво от слов «поймавшего» ее мо­
сковского воеводы.
Повесть Искандера заключается грозными для торжествующих ту­
рок и утешительными для побежденных христиан прорицаниями древних
мудрецов и пророков: «пишет бо: «Рус кий [тенденциозно—вместо «ру­


КАЗАНСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

469

сый»] же род с прежде создательными всего Измаилита победят и Седмохолмого [т. е. Царьград] приимут с прежде законными его, и в нем во­
царятся и судержат Седмохолмого Русы... и насадят в нем зелие, и снедят
от него мнози в отмщение святым». Подобное прорицание вложено в уста
больной царицы казанской, омрачившей веселье победоносного супруга
словами, что казанцы за неповинную кровь христьянскую «своею кровью
отольют, и зверие и пси поедят телеса их, и неродившимся и умершим до
того отраднейше будет; и... царие в Казани уже по тебе не будут; вера
бо наша во граде сем искоренится, и вера будет святая в нем, и обладай
будет Руским здержателем».
То же предсказывали и волхвы еще до рождения Ивана Грозного;
наконец, ему самому предсказало Евангелие словами, произнесенными в
царской ставке перед взрывом казанских стен: «и будет едино стадо и
един пастырь».
Автор Казанского летописца заимствовал у Искандера также пол­
ные красок, шума и движения боевые картины и воинственные характери­
стики, дополняя последние и из хроники Манассии. Что же касается жен­
ских лирических образов (Сююн-бике и царица Анастасия), то Летопи­
сец черпал для них нежные метафоры и из хроники Манассии и из Слова
о Дмитрии Донском, где так художественно изображено горе вдовствую­
щей великой княгини Евдокии.
Не ограничиваясь литературными источниками, автор использует и
фольклорную поэтику. Таковы, например, фольклорные эпитеты: «изыде
на чистое поле на великое», девицы красные, кони добрые, удачные,
воеводы, конники и стражи крепкие, теремы златоверхие, светлицы высо­
кие, враги — гости немилые, «пьет чермно вино и меды сладкие». Тако­
вы же просторечные выражения: «стар да мал», «поехати далече в поле»,
«живут в сумежницах по соседству».
Устная поэзия ощущается в Казанском летописце иной раз под
книжной оболочкой, например: «И дымный мрак зельный возхожаше
вверх и покрываше град и Руская воя вся, и нощь яко ясный день просвещашеся от огня, и невидима бысть тьма нощная, и день летни яко
темная нощь осенняя бываше от дымного воскурения и мрака»; «Увы мне,
господине, ныне возму птицу борзолетную, глаголюще языком человече­
ским, да послю от мене ко отцу моему и матери, да возвестит случшася
чаду их».
Читая живописное изображение победоносного въезда грозного
царя в Москву, невольно вспомнишь старину о Чуриле, как пышно он
выезжает из чиста поля в Киев, и как женщины заглядываются на его
походочку «щапливую». Едут молодцы Чуриловы «одноличные», кони
под ними «однокарие», «жеребцы все латинские, узды-поводы сорочин­
ские», среди них «ездит купав молодец» (Чурило), в шубе «под дорогим
под зеленым под самитом», пуговицы «литы красна золота»; князь Вла­
димир испугался: «али же тут едет уже царь с ордой, али тута едет ко­
роль с Литвой». «Смотрючись на красоту Чурилову, княгиня Апраксия,
рушая лебедь, обрезала руку белую, правую»; ходит Чурило в Киеве по
улицам, «смотрючись на красоту Чурилову, старцы костыли грызут, де­
вицы — очелье дерут», или «где девушки глядят — заборы трещат, где
молодушки глядят — лишь оконенки звенят».
И вот как описывает въезд Ивана Грозного Казанский летописец:
Иван Васильевич «тихо путем прохождаше на царстем коне своем», «оболчен во весь царский сан». Народ и иноземцы дивуются, «ни на коем же
царе, ни на короле таковы красоты и силы и славы великия» они не ви­


470

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

дывали. Москвичи забегают вперед и лепятся по крышам. «Девицы же
чертожные и жены княжи и боярские, им же нелзе есть на такие позо­
рища великая, человеческого ради срама, из домов своих исходите и из
хоромин излазите, полезне есть где седяху и живяху, яко птицы брегоми
в клетцах, — они же совершенно приницающе из верей, из оконец своих,
и в малыя скважницы глядяху, и наслажахуся многаго того видения
чюднаго, доброты и славы блещаяся».
Разнообразие литературных источников, отразившихся в образах,
лексике и фразеологии Казанского летописца, не придало ему пестроты,
лишенной мотивированности.
Все заимствования приведены в стилистическое согласие и в соот­
ветствие с тематикой. Смотря по теме, повествование то следует издавнему шаблону летописных сводов, то изысканному этикету макарьевской
исторической агиографии, то скрашивается чертами, свойственными уст­
ной поэзии или близкому к ней живому просторечию.


ГЛАВА IV

Исторические песни и сказки XVI в.
1
сли литература XVI в. вообще и, в частности, историческая по­
весть этого времени была в главных чертах официозна и нередко,
в ущерб художественности, — публицистична, докторальна, то как
бы в противовес ей именно на эпоху Грозного падает расцвет эпи­
ческой поэзии. Личность Грозного, успехи русского оружия настраивали
народных авторов на создание поэтических композиций, как это и позже
случится в Петровскую эпоху. Иногда же отдельные поступки самого
царя, а главное — его княже-боярское окружение изображались с оттен­
ком юмора и сатиры. В сказках, старинах и особенно в исторических пес­
нях сохранились народные воспоминания о времени Грозного.
Термин
«историческая песня» — искусственного происхождения.
П. Бессонов, редактор сборника П. В. Киреевского, предложил за стари­
нами о богатырях оставить название «былины», за песнями казацкими,
солдатскими — собственно «песен», за композициями, посвященными собы­
тиям Московского государства XVI—XVII вв., — «песен былевых исто­
рических». Однако многими исследователями в ряде старин подмечено,
что основа, дошедшая от раннего русского средневековья, была осложнена
в XVI в., когда русский эпос подвергся коренной переработке. В таком
случае богатырскую старину («былину») иногда приходится принимать за
историческую песню. Грань между жанрами будет яснее, если «историче­
скую песню» мыслить произведением, которое, восходя по форме к ста­
ринам, по содержанию воспроизводит событие, связь с которым может
быть доказана материалом документальным. Таким образом, говоря
о «песнях Московского царства XVI в.», следует иметь в виду, что они
воспроизводят исключительно события царствования Ивана IV. XV век,
с его большими историческими сдвигами, слабо отразился в эпической
поэзии. Старины, воспевающие победоносную разделку богатырей с тата­
рами, также в большинстве могут быть отнесены, в их сохранившейся
форме, ко времени Грозного, так как отражают утвердившееся сознание
превосходства русского народа над исконным врагом, каковое могло офор­
миться лишь после покорения Казани и Астрахани.
На расцвете исторической песни не могла не сказаться любовь Ивана
Грозного к песне: он сам нередко выступал в роли скомороха. Олеарий

Е


472

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

передает, что царь, желая «повеселиться за пирушкой, приказывает петь
песни, сложенные о завоевании Казани и Астрахани».
Многочисленный штат забавников-сказочников, бахарей, гусельщиков наполнял царские хоромы. Жили они в особой «потешной палате», но­
сили цветистые однорядки.
Песни о взятии Казани не велики по объему; видимо, они подверга­
лись частым переделкам, главное — сокращениям. Их можно разделить на
две редакции. Первая, художественно изложенная, с наиболее обстоятель­
ным содержанием, помещена в сборнике Кирши Данилова. В этой редак­
ции с большим вероятием можно видеть пережиток тех песен, которые пе­
лись перед самим Грозным. Вариант Кирши последовательно выдерживает
за Иваном титул «князя» вплоть до вынесения им из Казани короны с
порфирой: тогда «князь московский воцарился». Таким образом, принятие
Иваном IV титула «царя» связывается со взятием Казани; мотив повто­
рен в старинах «Иван Грозный и сын». Царь говорит:
Казанское царство мимоходом взял,
Царя Семиона под мир склонил,
Снял с царя порфиру царскую,
Привез порфиру в каменну Москву,
Крестил я порфиру в каменной Москве,
Эту порфиру на себя наложил,
После этого стал Грозный царь. 1

Исторически принятие титула произошло раньше, в 1547 г., но в
народном сознании отпечатлелся переход исконного, привычного названия
хана «царем» к московскому князю.
Другие варианты (числом 13) носят яркие следы скоморошьей
окраски. Она видна уже в зачинах, содержащих обращение к «званым го­
стям» послушать, как царь брал Казанское царство. Певцы называют себя
«малыми ребятами», поющими «старину стародавную». Содержание раз­
бавлено грубоватым юмором. Царь подходит под Казань —
Он в овражке простоял, он и кашку расхлебал,
В другом простоял, он другую расхлебал...
(Кир;, VI, 1)

«Злые татаришки» осыпают русских оскорблениями. Рассказов о
вещем сне царицы, вывозе царских регалий — нет. Внимание сосредото­
чено на взрыве подкопа.
Песни о взятии Казани не богаты содержанием, но основа их не
лишена книжных воздействий. В содержании песен находится много то­
чек соприкосновения с Историей о Казанском царстве, имевшей широ­
кий круг читателей. Вещему сну царицы Елены в песне соответствует в
повествовании рассказ о сне, виденном казанским царем в первую ночь
осады города. Основное содержание песни — взятие города подкопом:
По городу татаринок погуливает,
Над нашим над царем насмехается:
«Не взять тебе Казань город ни во сто лет,
Ни во сто лет, ни во тысячу годов!»
На это наш государь приразгневался,
Приказал наш государь под Казань город,
Под Казань город подкопы подкопати.
(Кир., VI, 5)

1 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. VI. М., 1864, стр. 98.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ И СКАЗКИ XVI В.

473

Казань на самом деле была взята после взрыва пороховой мины.
В Погодинском летописце XVII в. повествование об этом взрыве особенно
близко к песне: «Царь князь великий велел подкопщику Розмыслу подкопыватися под Казань город, да велел поставити зелья много. Подкопщик
же Розмысл, дошед стены и наставя бочки со зельем, и зажже свечи и
выиде отуду со свечею, дасть ю царю великому князю... и загореся зелье
и вырвало треть стены городовой». В некоторых песенных вариантах пуш­
карь назван Зилантом.
Исследователь Истории о Казанском царстве (Г. 3. Кунцевич) от­
мечает еще ряд соотношений между песнями и книжным рассказом. В пес­
не Грозный заподозрил пушкарей в измене; в Истории упомянуто об
измене воеводы Юрия Булгакова, из-за которой взятие города замедлилось.
В песне говорится об отобрании царских регалий, короны, костыля, пор­
фиры; в Истории, в рассказе о приводе Едигера к Ивану IV, сказано, что
Грозный из даров взял себе лишь избранное оружие да утварь, а «венец
царьский и жезл и знамя казанских царей и прочая царьская орудия в
руце благочестивому царю богом предана быша».
В. Ф. Миллером еще были подысканы параллели со свидетельства­
ми А. М. Курбского, участника похода: «Скоро по облежанию града,
егда солнце начнеть восходити, взыдут на град, все нам зрящим, ово
престаревшие их мужи, ово бабы, и начнут вопияти сатанинские словеса,
машуще одеждами своими на войско наше и вертящеся неблагочинне».
Рассказ чрезвычайно близок к песенному изображению татарских бабьих
издевательств. Упоминание об участии в московском войске казаков под­
тверждается свидетельством Царственной книги.
Песня о взятии Казани, попав в казачью среду, главным помощни­
ком царя делает казацкого героя Ермака Тимофеевича. Он с товарищами
выступает на помощь или по своей инициативе, или испросив предва­
рительно прощенья у царя за былые грабежи. Взятие Казани проис­
ходит исключительно казацкими силами, без всякого участия москов­
ских войск.

Падение татарских царств произвело на народ глубокое впечатле­
ние. Куликовская битва показала, что страшного врага можно одолеть,
теперь этот враг оказался всецело покоренным. Отсюда — тот рост горде­
ливого сознания превосходства над татарами, который так определенно от­
разился в старинах татарского цикла. Не удивительно, поэтому, что
народная поэзия не без юмора отметила второй брак Ивана IV на кабар­
динской княжне, черкашенке, «татарке» — в представлении народа.
Вариантов песен, героем которых выступает Мастрюк-Кострюк,
много (67 по сборнику В. Ф. Миллера). Обилие такое можно объяснить
тем, что здесь соединились, в сущности, два разных песенных сюжета,
объединенных понравившимся мотивом единоборства хвастуна «татарина»
с русским, кончившегося посрамлением пришельца. Пример совпадения
центральной части в различных сюжетах не единичен в эпосе: песни о бое
Ильи Муромца с Идолищем, Алеши Поповича с Тугариным построены
на одинаковой расправе с насильниками.
Все варианты определенно распадаются на две песни: 1) о женитьбе
Ивана Грозного на Марье Темрюковне и о борьбе царского шурина Мастрюка Темрюковича с русскими удальцами, 2) об отбитом нападении
крымских татар на Москву, с введением того же мотива единоборства.


474

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Героем первой выступает Мастрюк или Мамстрюк, лицо историческое,
второй — только «Кострюк», имя отвлеченное.
В основе песни о женитьбе Г розного лежит исторический факт —
второй брак царя на пятигорской княжне, дочери Темгрюка Айдаровича,
состоявшийся 21 августа 1561 г.
Царица-басурманка не возбуждала симпатий. Ее влиянию приписы­
валось усиление жестоких сторон характера Грозного. Годы их совместной
жизни (царица умерла в 1569 г.) определяются наиболее мрачной эпохой
царствования. Марья Темрюковна составляет резкий контраст с кроткой,
рожденной й православии Анастасией; в черкашенке стали видеть отра­
вительницу, волшебницу. Про жену Самозванца, Марину, тоже ходило
предание, по которому она после убийства Лжедимитрия улетела из Мос­
квы, обернувшись сорокой; с тех пор сороки не залетают в город. Образы
цариц-иноземок смешивались настолько, что Марина Игнатьевна в неко­
торых вариантах носит отчество «Кайдаровна», восходящее к имени отца
второй царицы, Айдара.
Главным героем разбираемой песни является родной брат черкашенки, Мамстрюк или Мастрюк Темгрюкович, лицо историческое. У князя
Темгрюка было трое сыновей, из которых Салтанук жил постоянно в
Москве, получил при крещении имя Михаила; с ним царь был то в дру­
жеских, то во враждебных отношениях. Другой, Мамстрюк, в 1565 г. при­
езжал в Москву с просьбой о помощи отцу против «многих теснот от
черкас»; его отменно приняли в Александровской слободе. Царь отпустил
Мамстрюка с дарами и послал на Кавказ войско, пробывшее там около
года. Это был единственный приезд этого пятигорского князя в Москву.
«Мастрюк», однако, дал имя песенному персонажу, другому брату, но ос­
новной мотив издевательств над шурином, иронически называемым «ми­
лым, любимым», взят целиком из отношений царя к Салтануку-Михаилу.
Царь то возвышал его почестями, приближал к себе, то мучил.
В 1571 г. он был подвергнут жестокой казни, имя его Грозный занес в
свой синодик.
Останавливает внимание личность победителя Мастрюка — Потани,
выступающего с постоянным эпитетом «маленький», разрабатываемым в
дальнейшем: хроменький, пришепетывающий, «небытенькой». Этот Потаня — в то же время ближайший дружинник Василия Буслаева в песнях
о последнем. Разработки эпитета явились следствием желания противопо­
ставить сильного малому, но определению «маленький» следует дать иное
толкование. Слова: «малюта, малютка, малюточка», действительно, обо­
значают маленького, малорослого человека. В то же время «Малютка»
представляет уничижительное слово от «Малюта», имени, под которым
выступает глава опричнины, Малюта Скуратов. В старинах постоянно
упоминается: «Малютка вор Скуратов сын». Поэтому в песенном эпитете
«маленький» нужно понимать исключительно изменение имени опричника
Малюты Скуратова. Тогда станет понятно, что борцы нашлись «в Алек­
сандровской слободе». По замыслу песни, значит, противником Мамстрюка
выступает одно из наиболее приближенных к царю лиц, выражающее со­
бою всю дружину-опричнину. Сами сказители прекрасно понимали основ­
ное значение прозвания «Малютки Потани». В вариантах песни про
Ивана Грозного с сыновьями все время говорится: «Потанюшка Скурла­
тов сын», «Малюченька Потанюшка Скурлатов сын».
Разобранная песня, несомненно, может считаться памфлетом на
царицу. Сложилась она, вероятно, после господства пятигорцев, когда ста­
ло менее опасно насмехаться над иноземной царской родней.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ И СКАЗКИ XVI В.

475

По выделении вариантов песни «о царской женитьбе» остается груп­
па других, темой которых является исторически определенная победа над
татарами. Они, таким образом, воспроизводят оригинал, который можно
назвать песней «об отбитом наезде». Песня начинается с рассказа о похо­
де «Крымской поляницы удалой» (крымской царицы, Купавы, дочери царя
Турского) на Русь. Поляница поднялась с большим войском, сговорив­
шись с Кострюком. Не доезжая Москвы, крымцы остановились лагерем
в поле (иначе—на Воробьевых горах). Оттуда отправляются к царю
Ивану Васильевичу послы от Кострюка с требованием пышного приема и
уплаты дани:
Чисти улки с приулками,
Конюшни споражнивай.
Дворы разглаживай,
Питья размеривай,
Ества налаживай!
Ества были бы сахарные,
А питья медвяные.
И вываживай, налаживай
Красных девушек толпицами,
Молодушек станицами,
Удалых добрых молодцев ширинками. 1

Приезжают крымцы. Кострюк выступает буйным, грубым насиль­
ником-богатырем по обычному шаблону: идет по мостам, мосты зыблют­
ся, по переходам — переходы колеблются, креста не кладет, царю не бьет
челом. Резко требует он себе супротивников, с кем бы побороться, угро­
жая иначе «полонить» царя, Москву «головней прокатить», «спалить цар­
ство Московское». Царь устраивает почестный пир, приказывая в то же
время клич кликать — выискивать борцов. Призванные борцы являются;
их двое. «Хлеб-соль на столе, а борцы на дворе», — заявляют Кострюку.
Этим выражением начинается эпизод единоборства.
Борцы носят другие имена, чем в предыдущей песне. Роковым для
Кострюка всегда оказывается Михалка или Михаил Иванович:
Михайла расходился,
Михайла рассердился:
Коструку ноги выломал,
Коструку глаза выкопал,
Из платьев вон вытрехнул. 2

Исход борьбы здесь кровавый: гибель Кострюка освобождает Мо­
сковское государство от пожара и плена. Поэтому органичными- можно счи­
тать те подробности вариантов, где царь не только обещает наградить бор­
цов в случае победы, но всячески призывает на них «благословение божие».
Варианты заканчиваются изображением отъезда огорченных крымцев, зато радуется царь:
А живет-то наш Грозный царь Иван Васильевич,
А живет-то он, да звеселяется,
Звеселяется в своих да радостях,
Он свэими-то же воинами защитается,
А живет-то он без всякой опасности,
А век по веку, отныне до веку. Аминь. 3
1 Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Петрозаводск, 1864, ч. III, стр. 44.
2 Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. М., 1862, ч. II, стр. 37.
3 А. Гильфердинг. Онежские былины. СПб., 1873, стр. 24.


476

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

Исход в тоне славы понятен: приход крымцев с грозными требова­
ниями обернулся так, что им самим пришлось уйти со срамом, Москва
с царем ликует.
Песни «о царской женитьбе» и «об отбитом наезде» объединены,
стало быть, изображением борьбы нахвалыцика с русским, но только в
одной песне эпизод этот являлся органичным. Естественней всего ему на­
ходиться в первой. Вторая рассказывает хотя об обычном, все же серьез­
ном набеге татарской орды на Москву. Между тем ожидаемая трагедия
разрешается здесь единоборством. Другое дело в первой песне, где
единоборство входит в число «потех» на пиру, кончается без кровавой
разделки, построено на веселой трактовке превосходства русских — уда­
лых борцов. Песня «о царской женитьбе» обстоятельно излагает при­
чины, вызвавшие единоборство. Во второй песне борьба начинается не­
ожиданно, кончается быстро — поспешным «уездом» поляницы во-свояси.
Ясно, что песня «об отбитом наезде» утеряла свою центральную часть,
почему-либо не привившуюся. Что песня многое опустила, показывает
представление «Поляницы» существом женского рода, тогда как этот тер­
мин старинами обычно прилагается к богатырям, «полякующим в поле»:
«И у него есте сильный богатыри, Поляницы есте да удалый». В песне
«об отбитом наезде» под «Поляницей», следовательно, надо понимать'
Крымского хана, постоянно угрожавшего Москве. Кострюк, утративший
все черты царского шурина, — его помощник, враг-татарин.
С устранением эпизода единоборства разбираемая песня оказывает­
ся скудной по фактическому материалу. Остается нечто похожее на реля­
цию, так как сообщается лишь о походе на Москву крымцев, их поспеш­
ном бегстве. Внимание сосредоточено на освобождении от вражеского
набега, поэтому исход выполнен в тоне славы. Иллюстрации самого
события нет.
Между тем песня «об отбитом наезде» по сохранившимся в ней от­
голоскам представляет воспоминание о крупном событии, имевшем место
в царствование Грозного. В 1571 г. Москва была жестоко опустошена
крымским ханом Девлет-Гиреем. Об этом существует беллетристически
украшенный рассказ Гоффа !, который связывает событие с именем Салтанука-Михаила. черкасского князя. Описав ужасы разгрома, Гофф гово­
рит, что царь сделал главнокомандующим против татар своего шурина
Михаила Темгрюковича, всем дал знать об этом. Но когда князь ехал
к царю и был от него всего в 6 милях, Грозный приказал посадить его
на кол. Летом 1572 г. хан снова двинулся к Москве с большим войском.
С 27 июля по 3 августа на берегу Лопасни произошел ряд схваток с та­
тарами. Это — та многодневная битва, о которой князь А. М. Курбский
говорит, как о победе, покрывшей славой князя Михаила Ивановича Во­
ротынского. Крымцы бежали со срамом, потеряв множество войска. Со­
бытие нашло себе литературное выражение в «Повести о бою воевод мо­
сковских с неверным ханом». С ней песня «об отбитом наезде» находится
в близкой связи.
«Крымская Поляница» в песне двинулась на Москву с Кострюком,
лицом знатным. Повесть сообщает, что крымский хан пришел с нагайским
мурзою Теребердием, который был убит ширинскими князьями, и с боль­
шим воеводою, дивием-мурзою, попавшим в плен. Крымцы остановились
J Гофф — неизвестное лицо, сокращенно перепечатавшее в 1582 г. „Историю цар­
ствования Ивана IVй, составленную в 1572 г. двумя политическими авантюристами
Таубе и Крузе, бывшими на службе у Грозного и бежавшими в Польшу после военной
неудачи под Дерптом.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ И СКАЗКИ XVI В.

477

станом под Москвою, не открывали враждебных действий, но отправили
к царю грозного посла. В Повести Теребердий 28 июля подошел к Мо­
скве, отнял все дороги, но «не воевал и не жег». Угроза Кострюка на
дым спустить царство Московское введена в качестве контраста с буду­
щей победой из воспоминаний о событии 1571 г., когда Москва почти
целиком сгорела.
Славу победы Повесть, согласно с князем Курбским, приписывает
князю Воротынскому. Во всех лучших вариантах песни «об отбитом наез­
де» победителем Кострюка называется Михайло или Михаил Иванович.
Военных подробностей Повести — описания съемных артиллерийских боев,
действий «Гуляй-города», засад — в песне нет: задачей песни служило
выделение личности победителя, выражение ликования по случаю победы.
Однако в песне нет прославления Михайла. Принят готовый мотив по­
срамления «татарина» Мастрюка в борьбе с русскими удальцами. Заим­
ствование отразилось на форме композиции: серьезное содержание не вя­
жется с ее ярким скоморошьим характером, коротким стихом, живым,
веселым напевом.
★

Столь важное событие, как победа 1572 г., загладившая невзгоду
налета Девле-Гирея, в песенной обработке должно было стать пред­
метом внимания в царском дворце, на ряду с песнями о взятии Ка­
зани, Астрахани. Поэтому большое значение придано изображению цар­
ской радости.
Однако столь официальное значение песни «об отбитом наезде»
с большой достоверностью объясняет, почему в ней не упоминается имени
настоящего виновника победы: князь Воротынский попал в опалу.
Между тем о князе Михаиле Воротынском существовали песни.
В этом убеждают сохранившиеся три варианта песни под общим назва­
нием «Царь в Серпухове». Все они ярко окрашены пребыванием в ка­
зацкой среде, носят следы позднего подновления.
Царь, накопив силу, отправился в поход. У города Серпухова про­
изошел смотр войска (в «Повести о бою московских воевод с неверным
ханом» говорится, что «большие воеводы стояли против царя от Серпу­
хова три версты»). «Переглядывая силу», царь нашел всех воевод, кроме
одного. Имя отсутствующего вначале вариируется пересказами (Максим
Краснощеков, Гагарин), но весь рассказ неизменно ведется о «Мишень­
ке». Грозному докладывают, что Мишенька изменил, предался «хану
турецкому», прельстясь «па его золоту казну». Навет оказывается на­
прасным: на другой день поутру рано Мишенька возвращается «с поло­
ном» — везет двух дочерей турецкого хана, поздравляет царя «со славным
городом со Серпуховым», отдает полонянок. Если снять позднейшие на­
росты, вскрывается такая основа песни: царь, стоящий с войском под
Серпуховым, «опаляется» на лучшего своего слугу, воеводу Мишеньку; тот,
оказывается, отсутствовал именно потому, что сражался с неверными,
приехал с победою и полоном. Поход под Серпухов относился к 1571 г.,
значит песня реагировала на события 1571—1572 гг. Подозрение в изме­
не имело фактическое основание, так как Девлет-Гирей подошел к Москве
по указанию изменников, неких детей боярских. Царь сам много говорил
об измене потому, что в ней повинился князь Иван Мстиславский. «Если
упоминаемый в песне донос об измене, полученный царем в Серпухове,
соответствует событиям 1571 г., то имя «лучшего, верного» слуги царско­


478

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

го Мишеньки, если оно является отголоском имени Михаила Ивановича
Воротынского, относит нас к его победе над татарами 1572 г.» 1
Лишившись главного содержания, песня «об отбитом наезде» захи­
рела, стала принимать все более и более черт из юмористической компо­
зиции, сложенной на тему о женитьбе царя на черкашенке, образовав
в конце концов контаминированное эпическое произведение.
Следующее десятилетие, полное сложными историческими обстоя­
тельствами — отменой опричнины, начавшейся войною за обладание
Балтийским приморьем, сложными дипломатическими сношениями с зару­
бежными странами, — не нашло отражения в народной поэзии. Склонная
к панегирической оде или к острому памфлету, народная поэзия не нахо­
дила, на чем основаться. Положение изменилось с наступлением в 80-х
годах ряда крупных событий, нашедших для себя поэтическое выражение.
В 1581 г. Псков, осажденный сильным войском Стефана Батория,
победоносно отбил жестокие штурмы и обратил в бегство поляков. Тема
легла в основу песни «Осада Пскова польским королем», существующей
в двух вариантах. Второй вариант носит следы казацкой переделки,
соединен с иными сюжетами. Первый (записан в б. Вытегорском уезде
Олонецкой губернии) — небольшой, но содержательный, стройный по
форме. «Степан земли Польской, собака царя крымского» похваляется
итти на города Полоцк, Великие Луки,
Псков.
К
последнему
засылается посол, который, подойдя, кричит зычным голосом, чтобы в го­
роде услышали «все немцы, французы премудрые», требуя сдачи города.
Воеводы не соглашаются отдать город без боя. В городе в это время на­
ходятся три «брата названные»: князья Михайло Васильевич Скопин, Бо­
рис Петрович Шереметев, Микита Романович «Вольхонской». Посол пе­
редает ответ «Степану королю», которому это «за преку пришло, за тую
досаду сердецьную, за тую рану кровавую». Король приказывает заправ­
лять «пушецки свои боевые», набирает огромную силу, останавливается
перед Псковом «за три поприща». Наводит «собака» пушки, стреляет «по
семи золотым маковицям», но «ядро свинцовое» угодило ему в грудь,
а «вся сила поганая ослепну ла», стали рубить друг друга, «не осталось
силы и на семена». Во втором варианте король, убегая, заклинается:
Не дай, боже, мне во Руси бывать
Ни детям моим и не внучатам,
И не внучатам и не правнучатам!

★

Исключая князя Скопина-Шуйского, героя песен начала XVII в.,
имена двух остальных принадлежат уже XVIII в. Ссылка на «немцев,
французов» объясняется тем, что в артиллерийском бою у русских нахо­
дились иноземные пушкари, между прочим, шотландцы. Заклинание
исхода повторяет причеть Мамая в повестях о Мамаевом побоище.
Моменты, послужившие для композиции песни, можно найти в «По­
вести о прихожении Литовского короля Степана с великим и гордым
воинством на великий и славный, богом спасаемый град Псков».
Того же 1581 г. 19 ноября произошло событие, поразившее народ,
вызвавшее множество толков, сплетен. В Александровской слободе после
четырехдневной агонии умер раненный отцом в припадке гнева старший
царевич Иван Иванович. Несомненно, никому не было точно известно,
1 В. Ф. Миллер. Очерки русской народной словесности, т. Ill, М., 1924, стр. 239.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ И СКАЗКИ XVI В.

479

что произошло в царских палатах перед катастрофой. Питались измышле­
ниями. Песня, которую всего удобнее назвать «Песней о спасении Ни­
китой Романовичем царского сына», совершенно своеобразно разработала
и разрешила историческую тему.
В. Ф. Миллером в сборнике «Исторические песни русского народа»
приведено 43 варианта песни о спасении царского сына. Они определенно
распадаются на две редакции. В первой спасение царевича совершается
без всякой человеческой жертвы, во второй — обреченный на смерть ца­
ревич подменяется другим лицом. Первая редакция представлена в боль­
шинстве случаев стройными вариантами, записанными в 6. Олонецкой гу­
бернии, вторая — или отрывочными пересказами юго-восточной украйны
или записями с побочными, не идущими к делу, добавлениями. Основной
извод, несомненно, сохранился в первой редакции.
В песне, на первый взгляд, нег историчности. Во-первых, гнев царя
на сына объяснен изменой во время новгородского разгрома. Между по­
следним и убийством царевича Ивана на самом деле прошло около десяти
лет. Во-вторых, главное, убит был Иван, а песня сохраняет жизнь осуж­
денному на казнь Федору. Эта концепция принадлежит основной песне,
следовательно, уклонение от историчности принадлежит самому поэтиче­
скому замыслу, но не является результатом незнания обстоятельств. В этом
убеждает верность характеристик действующих лиц, равно как близкое
к истории изображение новгородской расправы. Царевича Ивана песня
изображает мало привлекательным: он делает навет на родного брата,
видит в миролюбии преступление, рисуется кровожадным. Наоборот, Фе­
дор в песне всячески привлекает симпатии, как противник жестокостей,
заступник народа, кроткий нравом (по некоторым вариантам он даже
выражает опасение, не вызвало бы его спасение царского недовольства).
Песня с большой охотой разрабатывает освобождение любимого героя его
дядей, появление перед очами Грозного. О том, что жизнь Федора пред­
ставляет ряд благочестивых подвигов и добрых дел — согласно передают
авторы повестей «Смутного» времени: Авраамий Палицын, князь Катырев-Ростовский, Иван Тимофеев, патриарх Иов. Последнему Федор рисо­
вался идеалом монарха, иноком, аскетом в личной жизни. Таким образом,
все персонажи песни наделены чертами, не противоречащими историческим
свидетельствам. Относительно новгородского разгрома Петрей рассказы­
вает, между прочим: когда пощады, милосердия не было видно, люди
прятались в церквах, монастырях, погребах, где только находили возмож­
ным. Такое же скрывание в погребах царевич Иван приписывает в песне
указам Федора. В песенном конфликте отца с сыном принимает участие
еще ряд лиц. С одной стороны, мать царевичей, Анастасия, брат ее Ни­
кита Романович, с другой, — Малюта Скуратов. Анастасия умерла за
двадцать лет до убийства сына. Ее присутствие в песне легко объяснить
искусственным приемом группировки. Слабо очерченная, но согласно хо­
дившим о ней представлениям, Анастасия введена как связующее звено
между живыми участниками события 1581 г. — сыном Федором и своим
братом Никитой Романовичем, главным героем песни.
Никита Романович упоминался уже в песне «о царской женитьбе»,
как благородный представитель прежней родни царевой, «прежний цар­
ский шурин», противоположность Мастрюку. Именно он отыскивает та­
кого борца, который посрамляет хвастуна. Никита Романович часто упо­
минается старинами на богатырской заставе, среди Ильи, Добрыни, Але­
ши; в некоторых сюжетах он считается освободителем Москвы от литов­
цев; наконец, рассказ о нем обстоятельно разрабатывается в настоящей


480

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 1Т.)

песне. «Царский шурин», «любимый дядюшка», спасает «царский ко­
рень»; с Малютой расправляется властно, не боясь гнева Грозного. Он
вызывает в царе глубокое раскаяние, выпрашивает прощение сыну. Вы­
прошенная им награда всецело направлена на благо народа. И на самом
деле боярин Никита Романович Юрьев, ни разу не подвергавшийся опа­
ле, пользовался особым доверием царя. Его служба посвящена военным,
дворцовым, административным, государственным делам. С 1572 г. ему
было поручено ответственное дело обороны южных украйн Московского
государства. До него эту важную сторожевую службу организовал,
успешно ею заведывал воевода князь Михаил Иванович Воротынский.
Никита Романович заслужил своим гуманным обращением любовь
жителей южной украйны. Другой причиной популярности являлось то, что
боярин Юрьев был одним из крупнейших землевладельцев своего време­
ни. Наконец, ему же царь, умирая, поручил попечение о Федоре, о цар­
стве, что Никита Романович выполнял до своей смерти (1586); после
него власть перешла к Годунову.
Вполне понятно, почему на этой личности остановилось эпическое
творчество. Разбираемая песня покидает своего героя, сделав его владель­
цем грамоты, по которой всякий правонарушитель, раз уйдет в его от­
чину, «оттуда быть ему не в выдаче». Этот патронат покоился не на од­
них только идеальных пожеланиях. Крупное землевладение боярина
делало его одним из тех «сильных» людей, которые всего легче могли огра­
дить интересы живущего у них крестьянства. Песня объясняет это нали­
чием особой «тарханной грамоты».
Таким образом, песенные персонажи изображены исторически правдо­
подобно. Обстановка, в которой они действуют, вполне подходит к опре­
деленной эпохе. Остается основной замысел песни, заменяющей убийство
Ивана осуждением на смерть, а затем спасением Федора. Думается, что
объяснения следует искать в той своеобразной идее, которая положена
в основу композиции. Сын Грозного Иван был жестокого нрава, но погиб,
в сущности, мученическою смертью. Такая кончина действовала прими­
ряюще, просветляла его облик. Отсюда в поэтическом представлении воз­
никал образ сына, без вины погибающего от гнева отца. Такой образ не
мог мириться с представлением о роковом исходе, поэтому песня спасала
героя от казни. Для идеальной замены тип уже был готов: это Федор,
личность высоких положительных качеств. Следовательно, перестановку
исторических персонажей можно рассматривать как результат замысла
песни: просветление памяти царевича, замена его другой, более подходя­
щей к создавшемуся представлению, личностью.
Время создания песни определяется прежде всего датой события.
Раньше 1581 г. она не могла возникнуть; всего вероятнее ее следует
отнести к самому концу XVI в., когда потомки героя, Никитичи, дружная,
сплоченная, богатая семья, еще не подверглись преследованию со стороны
Годунова (в конце 1600 г.).

В начале 1582 г. Москва всколыхнулась прибытием посольства от
приуральских «именитых» промышленников Строгановых, во главе с ата­
маном Иваном Кольцом, которое било челом царю царством Сибирским;
привезли «ясак»: 60 «сороков» соболей, 20 черных лисиц, 50 бобров.
Город ликовал, звонили в колокола, пели молебны, славили главного за­
воевателя Ермака Тимофеевича, царь радовался. Обстоятельства завоева-


♦ 'M

T

• •

'g/TM И . И IVVI H »при (Пр И Н O-Ulf Н и
лдиДоДкгпи « КД когцикни к о
,J
Al
Z
_
C~f
I ИН«КОШ2.П|)0 споипри^ьл ПЛ |Ц

z^<V1 И ni И (/Д , Кд/<О КО/|/ИиПЛИ
7. „ «"Х*
r-J I
J -УгУ
Д о Д /А Ф И Оf p/vw ^Гу’б’ИГоД A û ьн II $
K/lKO/vi<H/fKO^WO<0K, И5

х
/И
i^i^hia^o/novf ££о(^хмолигли(Х\

,

Кдколюиуко^аи^каи 7я5€нс£
А10г1|ипиг/Ан'/И1тотд ду>днеГ« ИП(^

КйГо^лЛнетпо^ити . Клко7ти
in^rktcu

Н0ЛА7ПИ(^И ПОЛ((
'

, КЛКОА^Ьпе 4
\

Пии погпитлйгпипоис/Ако на*2А
о
7 г\,
/
<Т<

НИИ / (7П^А(СБ^1 И г Кдкс^опо 5
(литплтиснд Дгк/иы^Алму'ТЦАДа
1—

■’’L

"

ZH

гтпе «о^ди/игп и

44. Домострой по Коншинскому списку.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ И СКАЗКИ XVI В.

481

ния Сибири были подробно изложены, на основании казачьего «написа­
ния» и устных рассказов, в разных редакциях Сибирской летописи, сла­
гавшихся с 1620-х годов (Киприановскон, Есиповской, Строганов­
ской и др.).
Казацкая экспансия являлась попыткой русских проникнуть в глубь
Сибири; по смерти Ермака казакам пришлось временно покинуть завое­
ванное, но почин был сделан; вскоре русские прочно утверждаются за
Уралом, строят города, подчиняют туземцев, заводят торговые отно­
шения.
Ермак быстро сделался героем народной поэзии. Ему приписывается
безраздельно завоевание Казани. Он вводится в круг богатырей, назы­
вается племянником Ильи Муромца, стоит на заставе, бьется с татарами.
В казацкой среде о нем создается множество песен, останавливающихся
больше на факте принесения царю в дар Сибири, но разрабатывающих
отношения Грозного к атаману и особенно самого Ермака к ненавистным
казачеству московским князьям-боярам. Одна, например, уральская песня,
не упоминая о походе в Сибирь, разрабатывает тему обращения Ермака
к Грозному с повинною. Царь советуется с князьями-боярами. «Думчий»
боярин говорит, что Ермака мало казнить-повесить. Это задевает атамана:
Богатырская его сила подымалася,
И богатырская его кровь разгоралася,
Вынимал Ермак из ножен саблю вострую:
Буйная голова от плеч могучих отвалилася
И по царским палатам покатилася.
Ермак в беде сидит, бедой крутит,
А думские боярушки испугалися,
Из царских йалатушек разбежалися,
А царская персона переменялася. 1

Когда в казачьей среде появился новый народный герой, носящий
одинаковое с Ермаком отчество — Степан Тимофеевич Разин, песни «разинского» цикла стали заимствовать образы, краски из прежних «ермаковских», а в песни о Ермаке вторгались черты, картины, мысли из песен
о Разине.
О завоевании Ермаком Сибири существует единственная песня, на­
ходящаяся в сборнике Кирши Данилова. Своеобразная обстоятельность
песенного рассказа побудила В. Ф. Миллера назвать ее «летописной
песней-повестью». Она, на самом деле, почти не требует комментариев, но
в ней есть уже наслоения более позднего времени. Например, убийство
московского посла Ивана Карамышева, упоминаемое в песне, случилось
в 1630 г. Детальные географические указания песни соответствуют доку­
ментальным показаниям. Ермак, действительно, утонул в Иртыше, во
время стычки с татарами. По преданию, его потянула на дно роскошная,
но тяжелая броня, подарок царя. Что касается хитрого способа увеличить
видимость силы чучелами, об этом рассказывает историк Ф. И. Миллер:
жители деревни Караульный Яр передавали, что Ермак сделал чучела из
хвороста, одел их в казачье платье, оставил на лодках, сам с казаками
берегом обошел неприятеля и напал на него с тыла. Предание относится
к той трехдневной битве, в которой казаки одолели Кучума. Тот же Мил­
лер передает, что тяжелые суда Ермак принужден был оставить на дороге,
коих остатки, между Баранчею и Серебренкою, «еще и ныне видны, и
1 Н. Г. М я ку шин. Сборник уральских казачьих песен. СПб., 1890, стр 21.
31

История русской литературы, т. II


482

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

через сгнившие их днища выросли высокие деревья». Из товарищей
Ермака казацкие песни вспоминают есаула Асташку Лаврентьева, а в од­
ной «Ванюху Кольчушку», т. е. того Ивана Кольца, который, на самом
деле, ездил в Москву к царю править посольство со взятием Сибири.
В Толстовском списке XVIII в. Строгановской летописи сохранилась
несколько перебитая вставками его переписчика запись отрывка песни о
Ермаке — речь Ермака к казакам о будущем походе.
★

Несколько песенных вариантов упоминают о смерти Грозного. В них
мало содержания. Описано, как в камен«ой Москве, у Ивана-Великого,
собора Успенского, Михайла Архангела ударили в большой колокол,
съезжались в собор князья-бояре. Там стоит «кипарисов гроб», в гробу
царь «Иван Г розный Васильевич», в головах его — крест и корона цар­
ская, в ногах—острый грозный меч: кресту молятся, взглянув на меч,
ужасаются; горят свечи, «отпевают память царю православному, царю
Грозному Ивану Васильевичу». Один из вариантов (записанный в селе
Зимней Золотице, в горле Белого моря) расцвечен введением сюда причи­
таний. В казачьих песнях у гроба плачется стоящий на часах казак. В со­
держание песни входили с течением времени другие имена: царя Петра,
даже Александра I. Наиболее полная из песен на эту тему записана
в б. Симбирской губернии — «Плач войска», но большая часть ее занята
рассказом о взятии Казани.
★

Итак, в русской народной поэзии существует комплекс песен на сю­
жеты царствования Ивана IV. О. Ф. Миллер отчетливо указал в были­
нах на слои той же эпохи, покрывшие более древнюю эпическую основу.
Тому же исследователю принадлежит замечание, что расправа русских
с татарами в старинах происходит не только победоносно, но, главное, с от­
тенком пренебрежения, презрения к бывшему могучему врагу. Что богаты­
ри «шутя крошат» неверную рать, не раз говорил и В. Ф. Миллер, отстаи­
вавший мнение, что в XVI в. весь эпос подвергся коренному изменению.
В старинах о богатырях находится ряд сюжетов, трактующих бои
с татарами: Михаил Данилович, Сухан, Василий Игнатьевич и Батыга,
Илья Муромец и Калин царь (во множестве редакций). Все они легко
объединяются в отдел «песен татарского цикла». Процесс циклизации,
с вхождением частей одного сюжета в другой, был обстоятельно разобран
А. Н. Веселовским в «Южнорусских былинах» !. Существует много дан­
ных для предположения, что врем,я этой циклизации относится к XVI в.
и что ряд изменений в древних былинах, рассказывавших о борьбе со
степью, произошел (иногда не без литературного воздействия сказаний о
Мамаевом побоище) уже тег да, когда народ усвоил сознание своего воен­
ного превосходства над татарами, т. е. после взятия Казани и Астрахани.
Эта переработка была созвучна эпохе, постоянно возвращавшейся к теме
величия, могущества, силы Московского царства.
Русский народ, однако, пробовал свои силы одновременно в другом
жанре. О Грозном царе, главное — о его княже-боярском окружении сла­
гались песни-памфлеты. Выше указан такой памфлет на «царицу-пяти1 Сборы. Отдел, русск. яз. и словесн. Акад. Наук, т. XXII, № 2, 1881.


ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ И СКАЗКИ XVI В.

483

горку». Памфлеты на царский двор не раз отмечались исследователями
в отдельных эпизодах старин о Михаиле Даниловиче, Сухане, Даниле
Ловчанине, в выпадах против бояр «кособрюхих» в старинах о ссоре Вла­
димира с Ильею, о Василии Пьянице. В создании подобных песен, ду­
мается, сыграло большую роль посадское население, до которого всего
живее доходили толки, сплетни, пересуды, разносимые слугами царских
хором.

2
Оценку деятельности Грозного сохранили и русские сказки. В боль­
шинстве они более раннего происхождения, частично восходят к бродячим
сюжетам, но становятся историческими преданиями, поскольку в них от­
ражается отношение к исторической действительности. Часть этих сказок
записал в середине XVII в. Коллинз, придворный врач Алексея Михай­
ловича; очевидно, в XVII в. их хорошо знал посад. Комментируя свои
записи, Коллинз так объяснял характеристику в сказках Грозного: «Иван
Васильевич был любим народом, потому что с ним обходился хорошо, но
жестоко поступал с своими боярами».
Действительно, в наиболее ярких из этих сказок (о лапотнике, о гор­
шене, о воре Варме или Шибарше) царь награждает бедных, щедро ода­
ривает вора, заступившегося за царскую казну, но смеется над своими
боярами, когда они обнаруживают жадность, и наказывет их за измену,
за взятки и грабеж казны. Он милостиво принимает в подарок от бедного
лапотника пару лаптей и большую репу — лучшее, что у того было, и
щедро награждает его, но той же репой отдаривает жадного боярина,
который, понадеявшись на дорогой подарок, привел царю лучшего коня.
В сказке о горшене высмеян завистливый боярин, который хотел скупить
у горшени всю посуду, надеясь на большой барыш, и которого горшеня
заставил вместо лошади вести свой воз мимо царского крыльца. Царь
хвалит умного горшеню и наставительно отчитывает боярина: «Боярин,
скидай строевую одежду и сапоги, а ты, горшеня, кафтан и разувай лапти;
ты их обувай, боярин, а ты, горшеня, надевай его строевую одежду. Умел
товар продать! Немного послужил, да много услужил, а ты не умел вла­
деть боярством». В других сказках переодетый царь присоединяется к во­
рам и предлагает им ограбить царскую казну. Побитый за это вором,
который замечает: «Лучше ж мы обокрадем какого-нибудь богатого
боярина, который сам расхищает казну царскую», — царь на другой день
награждает вора. В сказке о Барме к этому мотиву иногда присоединяется
другой, отразивший воспоминания о вечном страхе Ивана перед боярскими
заговорами: вор подслушивает разговор боярина с женой о том, как бы
им отравить царя.
Так Иван Грозный в народной сказке сохранился в образе царя,
любящего народ, запросто обращающегося с ним, щедрого на награды,
но жестокого к боярам, подозреваемым в измене; он рубит руки и ноги
воеводе, взявшему большую взятку; гвоздем прибивает к голове непочти­
тельного посланника шапку, не снятую им перед царем (отголосок одного
из эпизодов повести о Дракуле).
В сказке «О Грозном и старце» нашли себе место воспоминания о
склонности Ивана к насмешке над людьми и о его уменьи оценить удач­
ную шутку. Например, в церкви он перекладывает Пролог вверх ногами и
делается «светел», когда старец путается при чтении; он подпаивает устав­
щика, чтобы тот опоздал в церковь, приказывает старцам притти «ни
31*


484

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

конем, ни пешу, ни в платье, ни нагу» и щедро награждает их, когда они
удачно выходят из всех затруднительных положений.
Есть основание полагать, что именно во времена Ивана Грозного
устная легенда, а затем и сказка связала со взятием Казани и принятием
Грозным царского титула перенесение царских регалий из Вавилонского
царства. В устной легенде, пересказывающей в основном содержание лите­
ратурной повести о Вавилонском царстве, послом императора Льва в Ва­
вилон отправляется Федор Борма, благочестивый, богомольный человек.
Он привозит порфиру, венец и другие царские регалии в Царьград, но
застает здесь войну, видит, что православного царя здесь не стало, вера
христианская рушится, и потому везет регалии в завоеванную Грозным
Казань: «И улегла тут порфира и корона с града Вавилона на голову
Грозного царя правоверного Ивана, царя Васильевича, который рушил
царство Проходима, поганого князя казанского».
Эта устная легенда получила свое дальнейшее развитие в сказке,
значительно изменившей и дополнившей первоначальное содержание пере­
сказа повести о Вавилонском царстве, но сохранившей того же героя —
Федора Борму. Но в сказке он уже сразу добывает для «царя Ивана
Васильевича» «корону, скипетр, рук державу и книжки при них», минуя
Царьград. По вероятному предположению В. Ф. Миллера 1, ряд деталей
в этих сказках о Борме, добывающем регалии, прямо указывает на время
Грозного, когда они сложены. Впечатление от взятия Казани посредством
подкопов и взрывов пороха отражено сказкой, заставляющей Борму взры­
вом 27 бочек пороха сжечь змей, нападающих на его корабль. Настойчивое
наименование царства, где хранились регалии, «змииным» напоминает
название Казанского царства (обычное в Казанском летописце и в ле­
тописной повести о взятии Казани) «гнездом змииным», олицетворение
изгнанного из Казани «бесерменства» в виде огненного змия, улетающего
из города, и предание, будто Казань основана на месте, где прежде было
«гнездо змииное». Имя героя сказки В. Ф. Миллер сопоставляет с именем
духовника Ивана IV, Федора Бармина. Этот духовник упоминается неод­
нократно в летописных повестях о московском пожаре 1547 г., о расправе
с Глинскими и о венчании Ивана IV на царство. Именно Федор Бармин
во время чина венчания переносил из столовой избы в Успенский собор
царские регалии. Весьма вероятно, что воспоминание об этой роли цар­
ского духовника связало его имя сначала с устной легендой о добывании
царских регалий в Вавилоне, а затем и со сказкой на ту же тему. Сле­
дующим моментом в жизни сказки было уже сближение ее героя, добы­
вающего драгоценности путем их похищения, с сказочными искусными
ворами, и благочестивый Федор Борма легенды превратился в Барму-вора,
Барму-кутерьму, Барму-пьяницу, ярыжку.
Вместе со старинами и историческими песнями сказка отразила не
столько самые исторические факты, сколько оценку их в различной об­
щественной среде.

1 К сказкам об Иване Грозном. Изв. Отд. русск. яз. и словесн. Акад. Наук, 1909,
т. XIV, кн. 2, стр. 85—104.


ххх>>>хх>оооо<хххххх>йо<хххххххаоо<^
ГЛАВА V

Публицистика XVI в.
апряжение правительственной деятельности, особенно 1550-х годов,
вызвало и работу общественной мысли. Эпоха преобразований ска­
залась в тогдашней письменности обилием публицистических про­
изведений, посвященных вопросам текущей жизни. Обсуждалась и
осуждалась система кормлений и предлагался проект той самой реформы,
которая совершилась затем на деле. Обсуждались далее способы устрой­
ства военной силы, параллельно с теми мерами, какие принимал Грозный
для упорядочения своих войск. Ставились и решались общие вопросы
управления, и царю рекомендовалось править не только по собственному
разуму, но и с участием разумных советчиков, и т. д. Трудно определить,
насколько преобразования Грозного зависели от литературных на него
воздействий и насколько литературные мотивы являлись следствием госу­
дарственной работы «избранной рады» и самого царя. Хронология публи­
цистических трактатов не может быть точно определена, авторы их не
всегда известны, поэтому нельзя установить причинной связи и взаимной
последовательности литературного слова и государственного дела. Но взя­
тые в совокупности своей, они рисуют время реформы яркими красками.
Из памфлетов или «изветов» половины XVI в. наиболее простым и
живым можно считать «Беседу» (т. е. проповедь) святых Сергия и Гер­
мана, игуменов Валаамского монастыря на «езере Неве» (Ладожском),
записанную для оглашения будто бы новгородским архиепископом Иоан­
ном. Основной темой этого памфлета служит борьба с монастырским
землевладением, вопрос, дебатировавшийся еще с конца XV в. Памфлет
направлен вообще против участия иноков в мирских делах, против управ­
ления ими «миром» совместно с государственным правительством. Обмир­
щение иночества Беседа относит к «последнему времени», которое име­
нуется порой «новой благодати», что указывает, повидимому, на сдвиг
государственной жизни от традиции к реформам. Вместе с тем, утверждая,
что «богом вся свыше предана есть помазаннику царю и великому богом
избранному князю», Беседа обвиняет «богоизбранных царей и великих
князей» в «простоте», т. е. в доверчивости и недомыслии своего рода.
Эта «простота» сказывается в пожаловании инокам вотчин с крестьянами,
что губит идею иночества и служит причиной цинизма, с которым иноки
пользуются «мирским» трудом. Картина этого цинизма изображена
реально и с чувством. «То есть, возлюбленная братия, от беса противо
новыя благодати новая ересь, что иноком волости со христианы владети

Н


486

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 1Т.)

и мир им судити и на поруки их давати и приставов по них иноком
посылати и из миру всякие царские доходы, аки царем и прочим мирским
властем, иноком собирати и мир слезити и во обителех пьянству и сла­
дости быти, и иноком пьянство и сладость любити, и от бельцов собину
себе лучшая пища и питие держати, сокровища собирати всякия, и во­
лости со Христианы за монастыри быти и мир изобижати. Отнюдь то
есть иноком погибель». В Беседе звучат также протесты против влечения
к «латинской и многих вер вере», против впуска в землю свою иностран­
цев (между прочим, надеясь на их воинскую помощь), против проникно­
вения иностранных обычаев, в частности одежды (христиане прельсти­
лись в «неверных порты и шлыки»), против насилия царских воинов
в домах «своеверных людей» (очевидно, во время воинского постоя),
против каких-то, умножившихся «в мире и при царех» «мудрых грамотников» и «от книг сказителей», вводящих «в крылосех» каждый свое
пение, «на таковых бо глупцов был извет, аки волы ревут друг перед
другом, в пении том тщатся, ногами пинающе и руками трясуще, главами
кивающе, аки беснующиеся, гласы испущающе» !. «А сего царие не ведают
и не внимают, что мнози книжници во иноцех... из святых божественных
книг и из преподобных жития выписывают и выкрадывают из книг под­
линное преподобных и святых отец писание и на то же место в те же
книги приписывают лучшая и полезная себе, носят на соборы во свиде­
тельство, будь-то се подлинное св. отец писание». Вероятно, дело идет
о тенденциозном подкреплении авторитетными цитатами права монастырей
на землевладение.
Напоминая священникам и инокам, что им назначено отражать на
земле небесное житие ангелов и являть «верным человекам свет», валаам­
ские чудотворцы прссят их: «покоряйтеся благоверным царем и великим
князем русским, и во всем им прямите, и бога за них молите...» Следует
почитать и иноков, «милостыни им давати и обители им сооружати, ино­
ком на прибежище и христанам на душевное спасение», но ничего больше
от иноков не требовать, «кроме прощения и благословения». «А царем и
великим князем достоит из миру всякие доходы своя с пощадою збирати
и всякие дела делати милосердно со своими князи и бояры и прочими
миряны, а не с иноки». И «давати иноком не волости со христианы», а
«годовая урочная милостыня», как и священникам и нищим. Ведь и «про­
чий святии собирали что ясти, а не на век запасали». За «иноческие
грехи и за царскую простоту попущает бог и на праведные люди правед­
ный гнев». Среди божьих наказаний отмечены «смятения во царствах»:
«и будут никим гоними, и села пустеют домы христианские, люди начнут
всяко убывати, и земля начнет пространнее быти, а людей будет менши,
и тем досталным людем будет на пространной земли жити негде».

Близость к валаамской Беседе по времени появления обнаруживает
другой памфлет «Благохотящим царем правительница и землемерие». Хотя
1 Вероятно на ту же пору церковного певчества указывают замечания В. М. Ундольского в передаче И. Н. Жданова: «Ундольский успел уже отметить неизвестные до тех
пор писания Ивана [Грозного]: стихиры в честь перенесения иконы Владимирской бого­
матери и несколько тропарей канона Даниилу, Переяславскому чудотворцу [это— крест­
ный отец Грозного]. Затем, обратив внимание на близость к Ивану лучших духовных
певцов того времени [Федор Христианин, Иван Нос], Ундольский замечает, что, сочи­
няя стихиры и тропари, „царь, вероятно, и самому пению был роспевщик и творец0».


ПУБЛИЦИСТИКА XVI В.

487

Беседа, сочиненная светским автором, направлена против обмирщения ино­
чества, а Правительница (т. е. руководство), сочиненная кремлевским
попом, трактует светские по преимуществу дела, оба эти произведения
проявляют общий интерес и к облегчению тягот крестьянства, трудом
которого корыстно пользуются иноки (по Беседе) и светские вельможи
(по Правительнице). Правительница написана рукою опытного книж­
ника и отличается связностью изложения, тогда как Беседа не блещет
книжностью, но интересна бытовой зарисовкой, иронией и юмором.
Правительница, обращаясь к «благохотящим царем», доказывает,
что для государства прежде всего необходимы земледельцы («ратаеве» —
крестьяне). Труд ратаев дает хлеб, тот хлеб, который приносится как
бескровная жертва богу, которым питается вся земля от царя до простых
людей. А, между тем, сами ратаи находятся в печальном положении,
«в волнениях скорбных» пребывают. Прежде всего, с них взимают не
одну какую-либо подать, а многие: то оброки «серебром», то ямские, то
еще иные. Далее, сборщики, кроме условленного для царской казны,
собирают много и в свою пользу. Большие расходы вызывает и содержа­
ние лошадей этих сборщиков. Особенно много терпят ратаи от того, что
царские землемеры («царские землемерительнии писарие»), отмежевывая
земли для наделения служилых людей («царевым воином») и измеряя
четвертями (четверть— 1200 кв. саж.), тратят на это много времени и
долго кормятся на счет крестьян. Все это не соответствует природе и биб­
лейской истории: птицы, звери и скоты только один раз в год страдают
от линянья, подобно этому и ратаям следовало бы нести одну повинность
в год. У всех народов население платит царю или правителям в качестве
подати определенную часть плодов своей земли; где рождается золото и
серебро, там приносят золото и серебро, где плодится множество крупного
скота и зверей, там платят скотом и зверями. Русская земля отличается
от других стран — это страна земледельческая; поэтому и подать с кре­
стьян в Русской земле должна собираться хлебом. По мнению автора, не
только характер этой подати, но и ее размер определяется примером биб­
лейского Иосифа, который во время голода в Египте раздавал населению
пшеницу и обязал его платить фараону одну пятую часть жатвы. Автор
особенно увлекается своей мыслью о натуральной повинности крестьян
в форме одной пятой урожая и настойчиво развивает ее. Нельзя допу­
стить, чтобы ратаи подвергались притеснениям из-за денежных сборов,
идущих не на удовлетворение насущных потребностей вельмож и воинов,
а на их обогащение. Другие сборы с крестьян не допускаются. Ямская
повинность должна быть переложена с крестьян на города. Но зато для
торгового населения выговаривается полная свобода торговли от всяких
пошлин. Получая землю, населенную крестьянами, служилые люди должны
довольствоваться ежегодным сбором пятой доли урожая. Никакого дру­
гого вознаграждения им не должно быть; не должно быть и денежных
поборов с чужих крестьян. Здесь автор имеет в виду, очевидно, «кормле­
ния» и определенно высказывается против них. Для обеспечения себя и
своих государственных нужд, царь во всех своих городах отделяет себе
столько поприщ земли, сколько хочет. Определяя права служилого сосло­
вия, соединенные с поместьем, автор перечисляет и его обязанности.
Следующая часть Правительницы останавливается на вреде от
пьянства: оно источник зла, от него разврат и душегубство. Корчмы сле­
дует закрыть, а для пресечения пьянства домашнего — запретить по всей
Русской земле разведение хмеля. Картина пира выполнена реалистически:
«приидут же ту неции кощунницы, имуще гусли и скрыпели, и сопели, и


488

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

бубны, и иная бесовския игры и пред мужатицами (т. е. замужними жен­
щинами) сия играюще, бесяся и скача и скверные песни припевая. Сия
же зря, жена и уже сидяще от пьянства яко обуморена: крепость бо
трезвеная изсяче, и бысть ей желание сатанинскому игранию, мужеви же
ея такоже ослабевшу и на иные жены умом расслабевшу, и бывше семо
и овамо очима соглядание и помизание, и кийждо муж чужей жене питие
дающе с лобзанием, и ту будуще и рукам приятие и речам злотайным
сплетение и связ дьяволь». На пиру же возникает спор из-за места, спор
переходит в брань и доходит до драки и убийства.
★

В изобразительном, литературном отношении особенно выделяются
памфлетные произведения, надписанные авторским именем «Пересветова»,
которое этот автор энергически связывает с именем богатыря-инока, героя
Мамаева побоища. Такая генеалогия отзывается тенденциозной сочинен­
ностью, возбуждает сомнение в ее истинности и даже в самом наименова­
нии автора позволяет подозревать псевдоним. Как бы то ни было, по
описи исчезнувшего «царского архива», относящейся к 1575—1584 гг.,
известно, что в ящике 143-м вместе с другими актами хранился «черной
список Ивашка Пересветова». Это совпадает с сообщением рассматривае­
мого нами писателя, что он подавал свои писания самому царю, и что
они «легли в государевой казне».
В так называемых челобитных, поданных царю Ивану Васильевичу
Ивашкою Семеновым, сыном Пересветова, сообщается, что он «холоп госу­
дарев выезжей из Литвы», до приезда в Россию служил сначала у поль­
ского короля (Сигизмунд I), затем с позволения последнего переехал
к Угорскому королю Янушу (Ян Заполья), у которого на Бузине граде
за высокую плату нес три года службу дворянскую на 6 коней; из Угор
Пересветов направился в Волошскую землю, где пробыл пять месяцев
в Сочаве у Петра, воеводы волошского (Петр IV Рареш); затем, опять
с ведома польского короля, служил три года у чешского короля Фордынала (Фердинанд I Габсбургский), неся дворянскую службу на 7 коней.
Из Чехии Пересветов выехал «на имя царя» московского, вывезя с собой
в Москву модель гусарских щитов, сделанных по образцу «македонских».
Царь пожаловал Пересветова поместьем и поручил его боярину Михаилу
Юрьевичу; тот заказал было ему делать эти щиты, но вскоре умер, и по­
стройка щитов приостановилась. Прошло 11 лет, служил Пересветов в разъ­
ездах, в своем поместье пожить ему не удавалось, из-за нелюбви к приез­
жим людям его обижали, не допуская к царю; он прожился и обнищал.
Кроме щитов, Пересветов вывез «речи из многих королевств государские и от Петра, воеводы волошского». В этих речах «мудрые фило­
софы греческие и доктора латинские» дивились царю Ивану Васильевичу
и славили его «и рекли так про те речи: годитца таковому государю воин­
скому, от бога мудрому прироженному, таковые речи златом росписати и
при себе на многа лета держати и после себя иному царю оставит» таковыя дела и славу свою царьскую». В особенности Пересветов подчерки­
вает, что ему удалось переписать речи о царе Иване Васильевиче, кото­
рые он слышал от воеводы Петра, великого доброхота московскому царю.
Сначала Пересветов представил списки этих речей, и хотя царь за это его
пожаловал, но они без движения «легли в казне государевой... и до сех
мест пред тобою, государем, не бывали». Затем Пересветов сам «доступил государя у праздника во церкви Рожества пресвятей богородицы;


ПУБЛИЦИСТИКА XVI В.

489

подал есми тебе, государю, две книжки с твоими речми царскими, что
есми вывез из иных королевств, служачи тебе, государю, благоверному
великому царю... И будет тебе, государю -великому царю, не полюбилося
службишко мое и речи, что яз вывез..., и ты, государь, те обе книжки
отдать вели назад. Да и сю. государь, книжку (т. е. пространную чело­
битную), почетчи, вели отдать, только тебе, государю и благоверному и
великому царю, не полюбится».
Сочинения Ивана Пересветова сохранились и до настоящего времени,
помещаясь частью в хронографах и в летописных сводах. Но дошли они,
кажется, в перебитом виде и частью в позднейшей переработке. Впрочем,
и самый протограф сочинений Пересветова, вероятно, не отличался строй­
ностью, так как в них много напрасных повторений.
Обращаясь к царю, Пересветов так определяет основную тенденцию
своих сочинений, оформленных в виде иноземных суждений и речей:
«слышав от многих мудрых людей и доктор и философ про твое царское
от бога мудрое прирожеьие, как пишут о тебе, великом цари, по небес­
ному значению и о твоем царстве и мудром воинстве: беречи веры християнские и умножати, и неверных к вере приводити, и славу божию
возвышати, и правду в царство свое ввести». Характер сочинений Пере­
светова — иносказательный; они выражены частью в форме легендарных
фактов и предсказаний. Он изображает недостатки государственной жизни
Москвы и дает советы к их исправлению, главным образом, под видом
греческой неурядицы, доведшей до гибели Византию Константина, и
турецкой правды, проводником которой выставлен Магмет-султан.
Сочинения Пересветова датированы исследователем их В. Ф. Ржигою
и в хронологическом порядке их написания располагаются так: 1) Сказа­
ние о последнем византийском императоре Константине, с введением, кото­
рое представляет собою тенденциозное истолкование знамения (бой орла
со змием), начинающего повесть Нестора-Искандера о взятии Царьграда
турками (1546—1547); 2) Сказание о греческих христианских книгах,
отнятых было у патриарха Анастасия Магметом-султаном, который затем
«снял образец жития света сего со христианских книг» (1547); 3) Сказа­
ние о Магмет-султане — речи его и строй его царства (1547); 4) Речи
мудрых докторов и философов (1-я «книжка») и воеводы волошского
Петра (2-я «книжка») (1548); 5) челобитные (1549).
Пребывание Пересветова на Западе, в связи со службой в разных
государствах, наводит на мысль о возможности западного влияния в его
сочинениях, тем более, что многие идеи нашего публициста не находят
себе объяснения ни в предшествующей русской литературе, ни в совре­
менном ему русском обществе. Один из последних исследователей сочине­
ний Пересветова характеризует эпоху, обнимающую половину XV и на­
чало XVI в. как конец средних веков и начало новой истории, знаме­
ниями которой являются гуманизм, реформация, разложение феодальной
системы и образование сильной монархической власти. Картину бурной
политической борьбы королевской власти и дворянства Пересветов в осо­
бенности мог наблюдать в Польше, где он пробыл в 30-х годах XVI в.
около шести лет. Он, таким образом, являлся подготовленным наблюда­
телем аналогичных явлений в Московском государстве, с известной пар­
тийной идеологией. Одним из предметов внутренней политической борьбы
в Польше была военно-финансовая реформа, принципы которой нашли
место в советах Пересветова Ивану Васильевичу. Западный гуманизм вы­
работал на основании философии Платона представление об идеальном
государе-мудреце и философе, а такими именно и являются у Пересветова


490

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Петр, волошский воевода, и Магмет, султан турецкий. В рассматриваемую
эпоху Западной Европой владел необычайный интерес к порядкам Турец­
кой империи, которая достигла высшей степени своего могущества и гро­
зила почти всем странам Европы; создалась идеализация турок, их нра­
вов, обычаев, законов и всего политического строя. Султан представлялся
всевластным повелителем, отцом своих верных слуг, благодетелем своей
страны, сделавшим ее, путем неумолимых кар, царством правды. Итальян­
ские хронисты считали Магомета II чуть ли не тайным христианином,
почитателем книг, популярных в Византии и на Западе, которые он велел
даже перевести на турецкий язык. Все эти легендарные черты, приурочен­
ные к турецкому султану и в частности к Магомету II, находятся и
в сочинениях Пересветова.
Пересветов — враг боярства, вельмож, сторонник самодержавной
власти царя и верных его слуг, выдвинувшихся не родовитостью, а лич­
ными достоинствами. Вельможи, по мнению Пересветова, — виновники
всех бед в государстве. Из-за их неправд погибла Византия. «Сказание
о царе Константине», с явными намеками на Московское царство, и по­
священо обличению вельмож. Когда Константин в трехлетием возрасте
лишился своего отца (ср. биографию Ивана Грозного), вельможи, завла­
дев до его совершеннолетия царством, «измытарили» последнее неправ­
дами, неправедным судом и междоусобной бранью. Они наполнили «не­
чистым собранием казны свои великим богатством», «емлючи посулы
с обеих стран, с правого и с виноватого», и разорили царство. Зная от
философов, что царь по прирождению своему добрый воин, что он «меча
из рук не испустит и с коня воинского не ссядет», вельможи «почали о
том мыслити, как бы царя укротити от воинства, а самим бы со спокоем
пожити». И вот эти «ленивые богатины» действительно «укротили» царя,
собравшегося в поход, книгами, написанными якобы от бога, в которых
говорилось, что царь не должен ходить войной на иноплеменников, а ему
следует только защищаться от нападения, иначе — пролитая кровь на нем
взыщется.
О том, что богатые и лживые вельможи окружили греческого царя
ворожбами, чародейством и какими-то ересями и тем уловили его, укро­
тили его мудрость и счастье и «мечь его царский обнизили», Пересветов
говорит еще устами Магмет-султана и Петра, волошского воеводы.
Своекорыстие греческих (т. е. русских) вельмож особенно ярко очер­
чено в речах воеводы Петра. Они приказывали татям выкапывать новопогребенных мертвецов и, изранив трупы рогатиной и саблею, подкиды­
вать их во двор богатым людям, а потом, выставив «ябедника», непра­
ведным судом осуждали богатого человека, чтобы завладеть его имением.
Это подметывание мертвецов засвидетельствовано и Максимом Греком.
Пересветов обличает вельмож русских и прямо, за ту же приблизительно
порочную деятельность, что и греческих. Петр, воевода волошский, мо­
лит бога:
«Боже, буди милостив над русским царем, благоверным великим
князем Иваном Васильевичем всеа Ру сии и над царством его, да не уло­
вили бы его также вельможи его враждою от ереси своей и лукавством
своим, великаго богатства ленивством своим, да не укротили бы его от
воинства..., якоже благоверного царя Константина Ивановича!» Этих вель­
можных чародеев и ересников надо «огнем жещи и иные лютые смерти им
давати, чтобы зла не множилось».
Идеал правителя Пересветов видит в Магмет-султане, который «снял
образец жития света сего с христианских книг», собранных, по его при­


ПУБЛИЦИСТИКА XVI В.

491

казанию после взятия Царьграда и переведенных на турецкий язык. Пре­
образовательная деятельность Магомета была направлена к введению
правды. Наместничества с кормлениями он заменил сбором доходов
в свою казну, назначив вельможам определенное жалованье. Судьями по
городам поставил верных пашей на жалованьи же, выдав им «книги
судебные, по чему им винити и правити», некоторые судебные пошлины
отменил, а оставленные велел взимать в казну и сурово наказывал за
посулы.
Почти в каждом из своих сочинений Пересветов говорит о правде,
в особенности устами Петра, воеводы волошского. «Не веру бог любит,
но правду. Истинная правда — Христос бог наш... Правду бог любит, а
сильнее всего правда». У Петра воеводы «служит Москвигин Васька Мер­
цалов, и он того вопрашивал: ты гораздо знаешь про то царство Москов­
ское, скажи ми подлинно, есть ли в том царстве правда? И он стал
сказывати Петру, волошскому воеводе: вера, государь, христианская добра
всем сполна, и красота церковная велика, а правды нет. И к тому Петр
воевода заплакал и рек так: коли правды нет, то и всего нет!» Но
Пересветов утешает читателя: «ныне пишут мудрые философы и докторы
о благоверном цари великом князи Иване Васильевиче всеа Русии, что он
будет мудр и введет правду в свое царство» и что эта правда будет выше
какой-либо другой «под всею подсолнечною». Этот идеал правды Пере­
светов ищет, однако, за тридевять земель: «чтобы к той истинной вере
христианской (какою знаменуется Россия) да правда турецкая, ино бы
с ним ангелы беседовали».
Замечательна проповедь Пересветова против рабства. По словам
воеводы Петра, «которая земля порабощена, в той земле все зло сотво­
ряется: и татьба, и разбей, и обида, и всему царству оскудение великое,
всем бога гневят, а дьяволу угожают». Магмет-султан отменил рабство,
приказав сжечь книги «полныя и докладныя», по таким мотивам: «в ко­
тором царстве люди порабощены, и в том царстве люди не храбры и
в бою против недруга не смелы: порабощенный бо человек срама не
боится, а чести себе не добывает, хотя силен или не силен, и речет так:
однако если холоп, иного мне имени не прибудет»! В половине XVI в.
вопрос о рабстве поднимался не раз. Вспомним «еретика» Матвея Баш­
кина, признававшего рабство несогласным с духом христианского учения,
и благовещенского иерея Сильвестра, освободившего своих работных,
вероятно, по более практическим поводам.
Особенное внимание Пересветов уделяет воинскому чину. Выше ска­
зано. что он приписывает падение Византии «укрочению» вельможами
царя Константина от воинства, и устами воеводы Петра молится богу,
чтобы того же не случилось с Иваном Васильевичем. Это внимание объяс­
няется частью отношениями Москвы к Крыму, угрожавшему московским
украйнам, к Казани, то и дело выходившей из подручничества Москве,
к Турции, от насильства которой русский царь должен освободить Визан­
тию, а также исконной рыцарской профессией нашего писателя и после­
дующим приобщением его к классу московских служилых людей, обязан­
ных за жалованное поместье воинской службой. Правда, жалованное
Пересветову поместье «от великих людей от обид нарядили пусто», по­
этому, очевидно, поместье не казалось ему вообще верным обеспечением, и
он рекомендует заменить поместную систему постоянным войском и ввести
годовое денежное вознаграждение за воинскую службу. Об этом вырази­
тельно говорит волошский воевода: «Так говорит волоский воевода про
Руское царство, что велможи русского царя сами богатеют и ленивеют,


492

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

а царство его оскужают. И тем они слуги ему называются, что цветно
и конно и людно выезжают на службу его, а крепко за веру христиан­
скую не стоят и люто против недруга смертною игрою не играют, тем
богу лжут и государю. Ино так говорит волоский воевода: что их много,
коли у них сердца нет доброго, и смерти ся боят, и не хотят умрети за
веру християнскую, и как бы им не у ми рати всегды. Богатый о войне не
мыслит, мыслит о упокой; хотя и богатырь обогатеет, и он обленивеет.
Так говорит волоский воевода: воина держати, как сокола чередити, и
всегды ему сердце веселити, а ни в чем на него кручины не допустити.
Ино так говорит волоский воевода: таковому силному государю годится
со всего царства своего доходы к себе в казну имати и ис казны своея
воинником сердца веселити, ино казне его конца не будет, и царство его
не оскудеет. Который воинник лют будет против недруга государева
играти смертною игрою и крепко будет за веру христианскую стояти,
ино таковым воинником имяна возвышати и сердца им веселити и жало­
ванья ис казны своей государевы прибавливати; и иным воинником сердца
возвращати и к себе их припущати близко, и во всем им верити, и жалоба
их послушати во всем, и любити их, яко отцу детей своих, и быти до них
щедру: щедрая рука николи же не оскудевает и славу царю собирает,
что царю щедрость к воинником, то есть и мудрость его. А про тебя про
государя, про великого царя благоверного, волоский воевода говорит: та­
ковому государю годится держати двадцать тысящ юнаков храбрых со
огненою стрельбою, гораздо учиненою, и стояли бы поляницы с украины
на поли при крепостех от недруга от Крымского царя, изоброчивши их
ис казны своим жалованьем государьским годовым: и они навыкнут в поли
жиги и недруга его, Крымского царя, воевати. Ино та ему дватцать
тысящь лутчи будут ста тысящ, а украины его все будут богаты и не
оскужены от недругов. А мочно ему, таковому сильному царю, то все
учинити». Вот и мудрый Магмет-султан завел войско постоянное, кото­
рое «с коня не сседает николи же и оружия из рук не испущает». В ска­
зании о Магмете-султане есть даже как будто намек на опричнину
Грозного: «царь же турецкий умудрился, на всяк день сорок тысяч янычан при себе держит, гораздных стрельцов, со огненою стрельбою, и жа­
лование им давает и алафу на всяк день. Для того их блиско себя держит,
чтобы его недруг в его земли не явился и измены бы не учинил и в грех
бы не впал. Безумный царя потребит, вельми множившися и разгордится
и царем похощет быти, то же ся ему не достанет, а сам навеки погибнет
от греха своего, а царство без царя не будет; для того царь бережет, а
янычяня у него, верныя люди, любячи царя, верно ему служат про его
царское жалование».
Предсказания и советы Ивана Пересветова о преобразованиях
в Московском царстве Грозного исполнились, если и не всецело, то
в такой, однако, степени, что возбуждают недоверие к их автору. И до
сих пор исследователи не пришли к полному согласию. Большинство счи­
тает сочинения Пересветова написанными после реформ Ивана Василье­
вича, и лишь немногие допускают, что Пересветову был знаком образ
мыслей подготовителей этих реформ и что, быть может, Иван Васильевич
испытал на себе влияние книжек Пересветова.
★

К публицистике конца 40-х и 50-х годов XVI в. примыкают и
сочинения Максима Грека, написанные после выхода его из заточения.


ПУБЛИЦИСТИКА XVI В.

493

В первые месяцы правления митрополита Макария1 (1542), чело­
века незлого, «благодушного», Максим Грек написал послание к сыну
тогдашнего временщика, князю Пегру Ивановичу Шуйскому, которое то­
жественно с посланием, обращенным к боярской думе. В этих посланиях
Максим уже не просит об отпуске на Святую Гору — он ходатайствует
только о допущении к причастию, от которого 17 лет назад отлучил его
как еретика митрополит Даниил. Вместе с тем Максим составил и «испо­
ведание веры», доказывающее его православие. Оправдание в возведен­
ных на него обвинениях Максим строит здесь параллельно указаниям на
неправильности русских церковных книг. Запрещение было снято с Мак­
сима не позднее 1543 г. Теперь Максим стал добиваться отпуска на Афон.
С этой просьбой он обратился в 1544 г. к великому князю и к Боярской
думе, действовал через своих ватопедских монахов. Они убедили патриар­
хов константинопольского и александрийского написать о Максиме
в Москву и вместе с тем написали и сами. Но и это не подействовало,
и Максиму опять пришлось писать государю, уже «царю», и митрополиту.
Так Максим прожил в Отроче монастыре до 1551 г. Следующие пять лет
Максим провел в Троице-Сергиевом монастыре и скончался в 1556 г.
Перейдя в монастыре на свободное положение, Максим снова обра­
тился к общим вопросам управления государством и за 40-е годы написал
несколько рассуждений и посланий по адресу бояр и царя. Принципиаль­
ная точка зрения Максима на власть сильно отзывается византинизмом
и заключается в признании светской и церковной власти божественным
даром и в требовании тесного союза, взаимной согласованности между
ними. Сравнивая взгляды Максима 40—50-х годов на царскую власть
с другими направлениями тогдашней публицистики, точку зрения Максима
можно охарактеризовать как координацию политических сил, причем со­
став их он не ограничивает духовенством и боярством, но вводит сюда и
«воинство», молодую силу, только что начавшую заявлять о себе. Здесь
как будто чувствуется идейная связь Максима с политикой «избранной
рады». Но как ни старался Максим согласовать в равнодействии интересы
политических групп, соединенных в правлении, все же наивысшую оценку
он нашел именно у яркого представителя боярской партии, у изменника
Курбского.
Есть у Максима и противобоярские сочинения, но они не направ­
лены к ограничению прав боярства, а касаются лишь преступлений адми­
нистративно-судебной власти на местах, «во градех». Лишь «Слово, про­
странно излагающее с жалостию нестроения и бесчиния царей и властей
последнего жития», написанное между 1534 и 1539 гг., обличает узурпа­
цию центральной власти боярами и вакханалию боярского правления
в регентство Елены Глинской при малолетнем Иване.
В сочинениях Максима, вызванных отрицательными сторонами рус­
ского быта, отмечены стяжательность монастырей, лихоимство (один из
существенных мотивов поучений XVI в.), религиозный формализм, кол­
довство (например, при «богомерзких» судебных поединках), суеверия —
вроде выгребания утопленников и убитых из-за холодных весенних ветров,
популярность апокрифов.
Особенного внимания заслуживает замечательное по стилю сочине­
ние Максима — аллегорическое «Слово, пространне излагающее с жало1 Митрополит Макарий относился к трудам Максима Грека с таким уважением, что
допустил в свои Четьи-Минеи его переводы из Симеона Метафраста (сентябрь 6 и ок­
тябрь 3) и его сочинения против латинства и астрологии (август 31).


494

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

стию нестроения и бесчиния царей и властей последнего жития», где
Максим обличает и оплакивает правительственную смуту детства Ивана
Грозного: «Шел я по трудному и многоскорбному пути и увидел жену,
сидящую при пути, которая, склонив голову на руки и на колена, горько
и неутешно плакала; она была одета в черную одежду, обычную для вдов,
и окружена зверями: то были львы, медведи, волки и лисицы... Я, о
странник, одна из благородных и славных дочерей отца, создателя и вла­
дыки всех.., имен у меня не одно, но различные: называюсь и началь­
ством, и властью, и владычеством, и господством. Настоящее же мое имя,
в котором заключаются все сказанные, есть Василия (царство). 1 Это пре­
восходное имя я получила от вышнего, так как владеющие мною должны
быть крепостью и утверждением для подвластных им людей, а не пагу­
бою и смятением непрестанным. Таково значение на греческом языке име­
ни Василия, но многие, не понимая этого и недостойно царского моего
наименования правя делами своих подвластных, вместо царей делаются
мучителями, чем и меня бесчестят и себя ввергают в великие скорби
и болезни, получая от всевышнего возмездие, достойное своего безумия и
лютости...»
Сочинения Максима Г река отличаются стройностью и чувством ме­
ры; много раз он призывает себя к краткости изложения. Для сообщения
изложению живости Максим пользовался разнообразными формами: то
вводил диалог, то обращался лично и к людям, и к понятиям, и к пред­
метам, олицетворяя последние. Содержанию своих сочинений Максим прида­
вал иногда драматическую внешность. Некоторые краткие его статьи имеют
вид стихотворений в прозе. Послания Максима разнообразны по форме.
Иногда это проповедь, иногда академическое рассуждение, а то и образец
из письмовника. Максим был превосходным рассказчиком, его привле­
кали христианские и языческие изречения, повести и легенды, которые он
охотно излагает, часто без морализации. Возможно, что до 1525 г. часть
оригинальных сочинений Максима написана им на латинском языке и
затем переведена на славянский его толмачами. Но есть предположение,
что Максим уже на Афоне был знаком со славянским языком. Однако
лишь тогда Максим решился сам писать по-славянски, когда прожил не­
которое время в Москве и поосвоился с ее литературным языком. Но он
никогда не мог овладеть последним вполне, и язык даже позднейших его
трудов отличается своеобразными словами и своеобразными синтаксиче­
скими сочетаниями, получающими наилучшее объяснение то из греческого,
то из латинского, то из болгарского языка.
Деятельность Максима Грека в Московском государстве оставила
весьма заметные следы. Современники несомненно прислушивались к его
критике общественных явлений, что, например, сказалось в постановке
многих вопросов знаменитого Стоглавого собора.

Последние годы жизни Максима Грека были связаны с оживлением
проповеди «нестяжателей». Переведенный из Тверского Отроча монасты­
ря в Троицкий. Максим Грек встретился здесь с игуменом Артемием, по­
следователем Нила Сорского. Псковитянин родом, Артемий в Белозер­
ской пустыни, где он провел несколько лет, усвоил некоторые идеи
1 В царском написании для Стоглавого собора Московское государство соответ­
ственной поры также названо «вдовствующим».


ПУБЛИЦИСТИКА XVI В.

495

заволжских старцев, в том числе и их осуждение богатой жизни общежи­
тельных монастырей. Интерес к обсуждению религиозных вопросов побу­
дил Артемия еще из Пскова съездить в Нейгаузен, где он беседовал «книга­
ми» о «римском законе» с тамошними церковниками. Уже в это время
Артемий был известен в Москве, и в период подготовки к Стоглавому
собору, вместе с другими нестяжателями, он побуждал Ивана IV снова
обдумать вопрос о монастырском землевладении, обращал внимание царя
на церковные неустройства и вообще участвовал в составлении «царских
вопросов» собору. Вероятно, к этому времени относится сближение Арте­
мия с царем, который, по словам Курбского, «его зело любяше и многаж­
ды беседоваше, поучаяся от него». В 1551 г., по инициативе Ивана IV,
Артемий был поставлен игуменом Троице-Сергиева монастыря, причем
сам Артемий признавал, что «его сильно царь на игуменство взял». Он ко­
лебался принять назначение, зная, что жизнь в Троицком богатом мона­
стыре была очень далека от быта заволжских пустынь. Тем не менее он
принял игуменство, надеясь провести здесь некоторую реформу. В лице
Максима Грека, с сочинениями которого Артемий был знаком и раньше,
он приобрел авторитетного помощника.
С троицкими монахами, как и вообще с осифлянами, одержавшими
победу на Стоглавом соборе, Артемию справиться не удалось, и он вер­
нулся в пустынь, опасаясь обвинений в ереси, которыми ему грозили от­
платить за новые порядки недовольные «любостяжатели». Свободомыслие
Артемия пытались связать с рассуждениями о церковных делах Матвея
Башкина, а позже и с «еретическими» мнениями Феодосия Косого, о ко­
торых велось в Москве следствие.
Матвей Семенович Башкин, о котором сохранилось лишь известие,
что брат его был книжным человеком (в 1546 г. он списал Псалтырь
с толкованиями), а сам он имел слуг и рабов, — стал известен в Москве
своими «недоуменными вопросами», поставленными им своему духов­
нику — кремлевскому попу Симеону. Симеон в смущении поспешил пере­
дать об этом Сильвестру, и началось следствие. Вся вина Башкина за­
ключалась в том, что он, опираясь на евангельские слова, говорил попу
о необходимости «на слово не надеяться и делом совершать», т. е. про­
водить в жизнь евангельские наставления о любви к ближним, смирении,
кротости. Башкин напоминал попу, что «вам отцам прилично посещать
нас почаще и во всем научать... тебе некогда знать об этом (т. е. о не­
обходимости «научать») в суете мирской: день и ночь покоя не знаешь».
В этих рассуждениях не было ничего еретического, но они явно напомина­
ли советы Нила Сорского о самосовершенствовании, о том, что церковным
людям следует удаляться от мирских дел. Но попам эти «мудрования»
Башкина показались «развратными», особенно потому, что он сделал из
евангельских слов — «возлюбиши искреннего своего яко сам себе» — прак­
тический вывод: «а мы-де христовых рабов у себя держим, а у нас-де на
иных и кабалы, на иных беглыя, а на иных порядния, а на иных полния;
а я-де благодарю бога моего, у меня-де ино было кабал полних, то-де
все изодрал, да держу-де своих добровольно, добро-де ему, он и живет, а
не добро, и он куда хочет...»
Допрос Башкина велся «с пристрастием», т. е. с пытками, и Баш­
кин впал в безумие, как и привлеченные вместе с ним его товарищи. Они
невразумительно излагали свои мнения, оговаривали людей, в том числе
и игумена Артемия, который отказывался от возводимых на него обви­
нений и все же был сослан в Соловецкий монастырь. Башкина обвинили
в ереси, в порицании монастырского землевладения и заключили в Воло-


496

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

коламский монастырь. Артемий вскоре бежал из заключения в Литву,
где продолжал свою деятельность вместе с Курбским. Затем Артемий стал
на защиту православия от «люторов» и других протестантских сект.
Тотчас вслед за делом Башкина и Артемия началось новое след­
ствие — о ереси Феодосия Косого. Этот монах, бывший раб одного из
царских вельмож, постриженик Белозерского монастыря, познакомившись
здесь с идеями Нила Сорского, сделал из них крайние выводы и стал
оспаривать и некоторые догматы, отрицать обрядовую сторону религии,
напоминая своими рационалистическими взглядами «жидовствующих». Как
Нил Сорский, Феодосий критически относился к церковным писаниям, вы­
деляя часть из них как «человеческие предания», бесполезные в решении
религисзных вопросов.
Современники связывали учение Феодосия Косого непосредственно
с идеями Максима Грека: так, Зиновий Отенский, опровергавший учение
Косого в двух полемических трактатах («Истины показание к вопросив­
шим о новом учении» и «Многословное послание черноризца к вопросив­
шим о известии благочестия на зломудрие Косого и иже с ним»), прямо
ставит рядом Максима Грека и Феодосия: «Максим Грек сильно принуж­
дает хранить заповедь нестяжания и по этому поводу написал Слово о
покаянии души.., а Косой, последуя ему, говорит, что прельстились те, ко­
торые называют преподобными... приобретавших села, потому что, по
Максиму, они чужды спасения». Но «ересь» Косого опиралась не только
на авторитет Максима Грека и Нила Сорского. Основой ее были наблю­
дения над современной церковной жизнью, резкое осуждение поведения
церковных феодалов, того «церковного неустройства», с которым не могла
справиться виновная в нем осифлянская церковная власть: «плотское
мудрование царствует у ваших игуменов, епископов и у митрополита; нет
духа кротости, оттого они и нас гонят, запирают в тюрьмы, не дают нам
узнать истины...»
Пропаганда Косого имела значительный успех, и он был арестован
и привезен в Москву для суда, но бежал из монастыря, где был заклю­
чен, в Литву и продолжал там свою проповедь, сняв с себя монашеский
сан. Московским властям осталось судить уже тех, кто был заподозрен в
сношениях с Феодосием Косым, и дела об этих сочувствовавших ему
тянулись до конца XVI в., причем среди привлеченных к суду были
друзья Максима Грека. Так целое течение церковно-общественной мысли
XVI в. неизменно связывалось с именем приезжего грека, даже тогда,
когда, как у Феодосия Косого, религиозное вольномыслие было лишь осо­
бой формой выражения классового протеста против феодальной эксплоатации.


ГЛАВА VI

Курбский и Грозный
ТГТГ числу наиболее выразительных публицистов второй половины
11/^ XVI в. следует отнести двух представителей резко враждебных
|| 11 политических идеологий — царя Ивана Васильевича Грозного и кня11зя Андрея Михайловича Курбского. Почти погодки по возрасту,

царь Иван и князь Андрей Курбский провели свою юность под общим влия­
нием правительственного круга, который назван впоследствии Курбским
«избранной радой». Этот круг был даже более близким Курбскому, по­
тому что, служа царю и воспитывая его, рада все же преследовала инте­
ресы родовитых бояр и княжат, чем и стесняла волю молодого царя.
Пострадав в детстве от боярского своевластия, а позднее от деспотиче­
ской опеки «рады», только в 1557 г. Грозный более или менее освобо­
дился от чувства зависимости в отношении Сильвестра и его «другое и
советников», так как в это время уже заканчивалась программа внутрен­
них преобразований. В вопросах же внешней политики, которые теперь
выступили на первый план, царь круто разошелся с «радой» и обернулся
на Запад, в то время как «рада» упорно оборачивалась на Юг. Но Ли­
вонская воина, успешно начатая царем, при первом же осложнении обна­
ружила неспособность и измену высокородных воевод, в том числе и
Курбского, который бежал в Литву.

★
Князь Андрей Михайлович Курбский родился в 1528 г. в родови­
той семье, которая издавна была в оппозиции власти великих князей
московских. Эта семья отличалась литературными наклонностями и, не­
видимому, была не чужда влияниям Запада. Именно дядя (по матери)
князя Андрея, В. М. Тучков, «издетска навыкший вельми божественно­
го писания», друг Максима Грека, поновил в 1537 г. житие Михаила
Клопского и «чудно» изложил его, пользуясь, между прочим, переводною
с латинского повестью о Тройском пленении, а дед князя Андрея был
близок с известным писателем бароном Герберштейном, цесарским послом
в Москву. На 24-м году Курбский уже сопровождал царя Ивана Василье­
вича в походе на Казань С этих пор, более 16 лет, редкий год про­
ходил без того, чтобы князь Андрей не воеводствовал в каком-либо по­
ходе против казанцев, крымцев, ногайцев, против Ливонского ордена.
32

История русской литературы, т. II


498

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Жизнь князя Андрея в Московском государстве представляла собою не­
прерывную службу. В своей «синклицкой» деятельности князь Андрей
принадлежал к партии, во главе которой стояли благовещенский поп
Сильвестр и Алексей Адашев.
Неизвестно, как вел себя князь Андрей во время боярских споров
из-за престолонаследия у постели царя Ивана, отчаявшегося в выздоров­
лении (1553). Но единомышленники его — поп Сильвестр и семья Ада­
шевых — не скрывали своих симпатий к двоюродному брату царя, удель­
ному князю Старицкому Владимиру Андреевичу, боясь регентства царицыной родни — Захарьиных-Юрьевых, если бы престол перешел к мла­
денцу Дмитрию Ивановичу. Иван Грозный долгое время не трогал
противников своей династии, обнаруженных во время болезни, но смерть
царицы Анастасии (1560) прервала эту сдержанность: Сильвестр и Ада­
шевы были удалены, а князь Андрей ночью 30 апреля 1564 г. бежал из
Дерпта в Литву. Около 20 лет прожил он на чужбине, в постоянных тяжбах
по поводу своих новых имений, дарованных ему польскими королями, ко­
торые, впрочем, относились к нему без особого расположения.
Объятый унынием, князь Андрей «утешался в книжных делах» и
изучал «мудрость высочайших древних мужей». Эта высказанная самим кня­
зем Андреем любовь к книжным занятиям была, вероятно, воспитана се­
мейными традициями, литературной модой придворной среды, вкусами
книжников, окружавших трон Ивана Васильевича. Князь Курбский застал
в живых и Максима Грека, у которого многому поучился.
Бежав в Литву, князь Андрей не только перечитывал «святые»
книги, на которых праотцы его были воспитаны. Он утешался изучением
физики и этики Аристотеля и, главным образом, интересовался «свято­
отеческими» сочинениями, переведенными на латинский язык в Италии,
но еще неизвестными по-славянски, о чем ему рассказывал Максим Грек.
Стал тогда Курбский доучиваться и «книжному словенскому языку», ко­
торому «от младости не до конца навык», будучи постоянно занят
службой. По мнению А. И. Соболевского, деятельность Курбского в югозападной Руси так тесно связана с деятельностью Максима Г река в Москве,
что является как бы ее продолжением. Максим боролся с латинскою и
протестантскою пропагандою; против нее борется и Курбский. Максим не
боялся латинских писателей; у Курбского находим переводы отрывков
из трудов блаженного Иеронима и Амвросия Медиоланского. Максим вы­
соко ценил жития Метафраста и перевел некоторые из них; целый ряд
трудов (житий и слов) Метафраста переводится и Курбским. Максим
указывал на высокое значение «Богословия» и вообще творений Дамас­
кина; Курбский переводит Богословие, Диалектику, житие Варлаама и
Иоасафа и разные мелкие произведения этого «отца церкви». Максим хва­
лил Диалог Геннадия Схолария; Курбский делает его перевод и заботит­
ся о его печатном издании.
Часть этих переводов Курбский выполнил при помощи сотрудников,
найденных им на Волыни, из которых известны юноша Амброжий и дру­
гой изгнанник из Москвы, старец Артемий, бывший игумен ТроицкоСергиева монастыря. В целях противодействия протестантским движениям,
овладевшим Волынью, главным образом в целях противодействия «социнианству», Курбский перевел, повидимому, для одного из православных
братств, не только Богословие Дамаскина, но и составил из слов Иоанна
Златоуста сборник Новый Маргарит и Псалтырь с толкованиями. К от­
дельным местам текста этих книг приложены Курбским замечания — «ска­
зы», а Новый Маргарит снабжен предисловием. Эти сказы и предисловие


КУРБСКИЙ И ГРОЗНЫЙ

499

в высшей степени важны для уяснения взглядов Курбского. Курбский
был одним из самых субъективных писателей, каких только знает средне­
вековая русская история: в своих литературных произведениях он неиз­
менно сводит счеты со своими политическими врагами или величает людей
своей партии. Пишет ли он «Историю Грозного», покрывает ли схолиями
Новый Маргарит или перевод творений Дамаскина, он не упускает слу­
чая уязвить царя Ивана, кольнуть осифлян и противников Сильвестра с
Адашевым, выхвалить Максима Грека или выставить на вид собствен­
ное «я». Этими чертами в особенности отличается «История о великом кня­
зе Московском, еже слышахом у достоверных мужей и еже видехом очима
нашима», написанная Курбским в период времени 1576—1578 гг., а так­
же четыре его эпистолии к царю Ивану Васильевичу (1564—1579). В этих
произведениях мы видим яркое выражение страстной защиты противопо­
ложных политических идей, дошедших в третьей четверти XVI в. до пол­
ной несогласимости, — идей абсолютной монархии и боярской опеки.
Задачей обвинительной Истории Грозного является выяснение не­
доуменного вопроса, как из прославленного доброго подвижника-царя об­
разовался «прегордый мучитель». Причинами нарастания жестокости в
роде московских князей Курбский выставляет высказанное еще Берсенем
мнение о вредном влиянии чародейных иноземок, ставших женами мо­
сковских князей, а также давний обычай последних «желать брагий своих
крови и губить их убогих ради и окаянных вотчин, несытства ради
своего». Зерно жестокости царя Ивана Курбский ищет в его беспризор­
ном детстве среди потакателей злым его страстям. Эту своевольную жизнь,
по мнению Курбского, изменил во благую Сильвестр, призвавший на
помощь Адашева, митрополита и преподобных пресвитеров. Описывая
подвиги исправившегося под влиянием советников царя Ивана, Курб­
ский говорит, что он «не похотяше покою наслаждатися, в прекрасных
покоях затворясь пребывати, яко есть нынешним западным царем обычай
все целые нощи истребляти, над карты сидяще и над прочими бесовскими
бреднями». Упреки царю в невнимании к мудрым советникам Курбский
начинает после взятия Казани, когда ласкатели поощряли царя к нетер­
пеливым и необдуманным действиям. С желчью вспомнив о гонении на
Максима Грека «от вселукавых мнихов, глаголемых Осифлянских», Курб­
ский именно мнихов обвинял в потакании царю и властям, у которых
они выманивали земельные имения монастырям и богатство многое. Здесь
Курбский дает две беседы с царем: Максима Грека, отклонявшего еще
больного царя ст трудной поездки на богомолье в Кириллов монастырь
с только-что родившимся сыном, и Вассиана Топоркова, епископа «от
Осифлянские оныя лукавыя четы». Царь спросил Вассиана: «Како бы
могл добре царствовати и великих и сильных своих в послушествеимети?» Вассиан ответил советом: «Аще хощеши самодержцем быти, не дер­
жи себе советника ни единого мудрейшего себя, понеже сам еси всех луч­
ше; тако будеши тверд на царстве и все имети будешь в руках своих». От
этого совета, как от искры, и возгорелся во всей «Святорусской пожар лют».
Кроме мнихов, соперников старому боярству в имениях и близости
к царю, родовитому князю Курбскому претил также новый бюрократи­
ческий класс деловых, приказных людей, «писарей русских, имже князь
великий зело верит, а избирает их не от шляхетского роду, ни от благо­
родна, но паче от поповичев, или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих».
Истинное «начало злу» Курбский относит ко времени смерти царицы
Анастасии (1560), когда ласкатели нашептали Ивану Васильевичу удалить
32*


500

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Сильвестра и Адашева, которые «аки бы очаровали» царицу. С удале­
нием Сильвестра и Адашева последовали казни, драматический реестр ко­
торых и занимает остальной текст «Истории».
«История» Курбского носит на себе много черт тогдашней русской
образованности и литературной манеры. Но в ней есть и признаки иных,
западных влияний. Даже цитаты отцов церкви автор подбирал в духе
новой, усвоенной им в Литве культуры. Таков, например, отрывок из
«епистолий» Златоуста, который Курбский применил к «декрету» о ви­
новности Сильвестра и Адашева: «а не в поганских судах, а ни в вар­
варских престолех таковые когда случились; а ни Скифы, а ни Сармацы
когда судили суд повелети единой стороне заочне на оклеветанных».
Успевшим в клевете Курбский указал на истинный суд—в истории:
«О злые и всякие презлости и лукавства исполненные своего отечества
губители, паче же рещи, всего святорусского царства! Что вам принесет
сие за полезное? Вмале узрите над собою делом исполняемо и над чады
своими и услышите от грядущих родов проклятие всегдашнее». Взгляд
Курбского на смысл исторического повествования выражен им в заключе­
нии V главы «Истории»: «А сему уже и конец положим: понеже и сие
краткое сего ради произволихом написати, да не отнюдь в забвение при­
дут: ибо того ради славные и нарочитые исправления великих мужей от
мудрых человеков историями описашася, да ревнуют им грядущие роды;
а презлых и лукавых пагубные и скверные дела того ради написаны,
иже бы стреглись и соблюдались от них человецы, яко от смертоносных
ядов, или поветрия, не токмо телесного, но и душевного».
XVI век обилен посланиями, старательно составленными во все­
оружии тогдашнего литературного уменья. Но не было еще случая, чтобы
душевные истины выражались с такой страстностью и горькой беззастен­
чивостью, с таким субъективизмом, как они выражены в четырех письмах
Курбского царю и в двух письмах царя к своему прежнему любимцу, ныне
изменнику, недосягаемому врагу. Еще не остыв от бегства, Курбский
написал Ивану Васильевичу послание с таким вызывающим адресом от­
правителя: «Писано в Волмере, граде господаря моего, Августа Жигимонта короля, от него же надеюся много пожалован и утешен быти» и т. д.
Написано оно «от многия горести сердца» в тоне скорбной лирики, в ри­
торическом стиле возвышенным славянским языком церковной книжности.
В самом начале письма обращение к царю звучит укором за потерю им
облика идеального правителя: «Царю, от бога препрославленному, паче
же во православии пресветлу явившуся, ныне же, грех ради наших, су­
против сим обретшемуся». Но, прозрачно намекает Курбский, и с «прока­
женною совестью» человек осознает это, если поразмыслит... В ряде не­
доуменных вопросов излагаются далее тиранские поступки царя с его
«доброхотными», богом данными сподвижниками, убийства и мучения их на
основании ложного обвинения в измене и чародействе. Курбский напоми­
нает воинские подвиги этих победоносных воевод и свои многолетние
ратные дела, в которых не щадил себя, проливая за царя кровь свою
«яко воду». Надеясь, что царь не увидит лица его до «страшного суда»,
Курбский, однако, намеревается до смерти «вопияти» на царя богу, с по­
мощью святых и — в числе их — своего праотца, князя Федора Рости­
славича, нетленные мощи которого благоухают, что и царю известно.
Пусть царь не думает, что рассчитался с одоленными им, — они денно и
нощно просят у бога отмщения. Пусть не гордится, придумывая на христиан
«мучительные сосуды», «согласующим ласкателем и товарищем трапезы,
несогласным ти бояром, губителем души твоей и телу, иже тя подвижут


КУРБСКИЙ И ГРОЗНЫЙ

501

на Афрадитския дела». Писание же это, «слезами измоченное», Курбский
грозил положить с собой в гроб для предъявления на страшном суде, 1
куда, повидимому, грозный царь уже перестал собираться, прельстившись
«в небытную ересь». И вот Курбский зовет царя к «Неумытному Судии»,
ставя прямой вопрос, зачем он побил «сильных во Израили», как мог
разжечься яростью за подвиги «на похвалу» его.
Но Иван Васильевич был сам «в словесной премудрости ритор и
смышлением быстроумен». Он любил форму послания, свободно владел
ею и ответил Курбскому обширнейшим письмом, какое по полноте затро­
нутых отношений не уступает Истории Курбского. В этом послании Иван
Васильевич упрекает Курбского и всю его партию именно в том, что, по
Истории, нашептывал ему, царю, Вассиан Топорков и ласкатели, раздра­
жавшие его против Сильвестра, Адашева и «избранной рады». Мысль о
похищении царской власти боярами — основной мотив в письмах Ивана
Васильевича- Он протестует против политического образа мыслей бояр­
ства, защитником которого выступил Курбский, и называет рабами тех,
кому Курбский дает имя мудрых советников, синклита: «Это ли совесть
прокаженная, чтобы царство свое в своей руке держать, а рабам своим
не давать властвовать? Это ли противно разуму — не хотеть быть обладаему своими рабами? Это ли православие пресветлое — быть под вла­
стью рабов? ...Самодержавства нашего начало от святого Владимира; мы
родились и выросли на царстве, своим обладаем, а не чужое похитили,
русские самодержцы изначала сами владеют своими царствами, а не боя­
ре и вельможи».
Из многих мест этого послания видно, как дорого заплатил Иван
Васильевич «воеводам, ипатам и стратигам», данным ему, сироте, судь­
бою на помощь в правлении, и чего он натерпелся от этих своих добро­
хотов, добиваясь самостоятельности в царском деле. Оставшись сиротой на
восьмом году от рождения, он видел, как обрадовались «подвластные»
тому, что царство оказалось без владетеля, как они, не думая о наслед­
нике царства, устремились к богатству и славе «и тако скакаша друг на
друга». Они перебили всех доброжелателей его отца, отняли родитель­
ские дворы, села и имения, раскрали царскую казну или обратили ее себе
на взятки. Одним словом — воцарились. Из этой автобиографии Г розного
приведем несколько красочных цитат, рисующих горькие впечатления его
сиротского детства. «Улучившие свое хотение», бояре не просто расхи­
щали царское наследство, а с измывательством: «казну матери нашея пе­
ренесли в Большую Казну, неистово ногами пхающе и осны колюще, а
иное же собе разъяша... А казну деда и отца нашего бесчисленную себе
поимаша; и тако в той нашей казне исковавше себе сосуды злати и сребряни и имена на них родителей своих подписаша, будто их родительское
стяжание. А всем людем ведомо при матери нашей и у князя Ивана Шуй­
ского шуба была мухояр зелен на куницах, да и те ветхи. И коли бы то
их была старина, и чем было суды ковати, ино лутчи бы шуба переменити да во излишнем суды ковати». Иван Васильевич никак не может за­
быть унижений своего детства: «Нас, с единородным братом, святопочив­
шим Георгием, питати начаша, яко иностранных, или яко убожайшую чадь
(т. е. как последних нищих). Якова же пострадах во одеянии и во алка­
нин!.. Едино воспомяну: нам убо во юности детства играющим, а князь
1 Это — любимая формула Курбского, она повторена им в послании к Вассиану,
старцу псково-печерскому: „И аще ко вратам смертным приближусь, и сие посланейцо
велю в руку собе вложити, идущи с ним к Неумытному Судье“.


502

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Иван Васильевич Шуйской седит на лавке, локтем опершися, отца наше­
го о постелю ногу положив». Только что великий князь Иван пришел
в возраст, отстраненные им Шуйские подняли восстание и начали пре-

Иван Васильевич Грозный. Г. Вейгель. Гравюра конца XVI в.

следовать приближенных великого князя. Андрей Шуйский «со единомысленники своими пришед к нам в столовую избу неистовым обычаем, и
перед нами боярина нашего Семена Федоровича Воронцова восхитивше
бесчестно и оборвавше, вынесли из нашей столовой избы и хотели его
убить. И мы послали к ним митрополита Макария, да бояр своих... Мо­


КУРБСКИЙ И ГРОЗНЫЙ

503

розовых со своим словом, чтоб его не убили. И они едва нашего слова
послушали, а сослали ево на Кострому; а митрополита в то время бес­
честно затеснили и мантию на нем со источники изодрали, а бояр наших
тако ’же бесчестно толкали».
Когда 15-летний Иван Васильевич сам взялся за строение царства,
бояре «наустиша скудожайших умов народ» искать смерти родных его
матери. Затем началось формирование самовольной боярской партии
Сильвестром и Адашевым, которые приобретали себе сторонников разда­
чею вотчин, «ветру подобно». Они не только «власть отнята» у царя, но
подчинили его во всех мелочах жизни, «глаголю же до обуща и спатия».
С царем не стеснялись, но все говорили ему «надменная словеса», поно­
сили царицу Анастасию, по-своему — и враждебно — решали вопрос о
престолонаследии. Подвиги «бранной храбрости» совершали из-под пал­
ки, не удерживаясь и тут от своекорыстия и сластолюбия; взяв Казань,
бросились прежде всего на грабеж, упустили под Тулой крымского Ахметулана из-за обеда у воеводы и т. д.
Письмо Ивана Васильевича разнохарактерно по стилю; то оно важ­
но и скорбно, то иронично и раздражительно до мелочей; сообразно
с этим менялся и язык, проходя всю гамму — от парадной славянщины до
московского просторечия. Иван Васильевич то серьезно обесценивает ду­
ховно-наставительный тон послания Курбского, который «ни от кого же
рукоположен, учительский сан восхищает», то смеется над его мрачными
угрозами. «Лице ж свое, пишешь, не явити до дне страшного суда божия:
кто же убо восхощет такового ефиопского лица видети?» Цитируя слова
Курбского, что будто бояре — «предстатели прегордые царства разорили
и подручны... их сотворили во всем, у них же прежде в работе были пра­
отцы», Иван Васильевич соглашается с этим относительно Казанского
царства, «от Астрахани же ниже близ вашея милости было, не точию
дело». Адресуя письмо «бывшему прежде православного истинного хри­
стианства и нашего содержания боярину и советнику и воеводе, ныне же
преступнику честного и животворящего креста господня, и губителю хри­
стианскому, и ко врагом христианским слугатаю... князю Андрею Михай­
ловичу Курбскому, восхотевшему своим изменным обычаем быти Ярослав­
скому владыце», Иван Васильевич далее не раз называет его «собакою»,
Сильвестра — «попом невежею», а Алексея Адашева — и «собакою» и
«батожником».
Послание Грозного построено в соответствии с порядком укоризн
Курбского и отвечает не только на существо каждой из них, но и на са­
мую формулировку упреков, снижая их торжественную риторику и осмеи­
вая ее. Утверждения самого Грозного обосновываются многочисленными
цитатами святых книг (Библия, отцы церкви, жития) и параллелями из
мировой истории хронографов. Выписки из этих источников не ограничи­
ваются афористическими цитатами, но доходят до нескольких страниц
сплошного текста (например, из слов Григория Богослова, из послания
Дионисия Ареопагита).
Слабые стороны стиля этого послания Ивана Васильевича, десяти­
кратно превысившего объем первого письма Курбского, удачно подчерк­
нуты в «кратком отвещании князя Андрея Курбского на зело широкую
епистолию великого князя Московского». «Широковещательное и многошумящее твое писание приях, и вразумех и познах, иже от неукротимого
гнева с ядовитыми словесы отрыгано, еже не токмо цареви, так великому
и во вселенней славимому, но и простому, убогому воину сие было недо­
стойно; а наипаче так ото многих священных словес хватано, и те со


504

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530—1580 ГГ.)

многою яростию и лютостию, ни строками, а ни стихами, яко обычен ис­
кусным и ученым, аще о чем случится кому будет писати, в кратких
словесах мног разум замыкающе; но зело паче меры преизлишно и звягливо (т. е. несвязно, спутанно) целыми книгами, и паремьями целыми, и
посланьми! Туго же о постелях, о телогреях, и иные бесчисленные, во­
истину, якобы неистовых баб басни; и тако варварско, яко не токмо уче­
ным и искусным мужем, но и простым, и детем со удивлением и смехом,
наипаче же в чужую землю, идеже некоторые человецы обретаются, не
токмо в грамматических и риторских, но и в диалектических и философ­
ских учениях [искусные]».
Упрекая царя в продолжающемся оскорблении человека, изгнанного
«без правды» и «смирившегося до зела», Курбский недоумевает, что еще
царю нужно: «не разумею, чего уже у нас хощеши». Ведь княжат «от
роду великого Владимира» царь уже переморил и ограбил начисто, и ему
в том не препятствовали («не взброняхом»). Курбский хотел было «на
коеждо слово» царя «отписати», хорошо владея «отеческим» языком, но
воздержался от многословия, равно как и в первом своем письме. Пола­
гаясь на божий суд, он решил здесь промолчать, «а тамо глаголати пред
маестатом Христа моего со дерзновением, вкупе со всеми избиенными и
гонимыми» от царя. «А к тому еще и то, иже не достоит мужем рыцерским сваритися», да еще будучи христианами. Отлагая стязание с
царем до Христова пришествия, Курбский заявляет: «сего ради по­
ждем мало...».
Не получив во-время этой епистолии из-за закрытия границы, царь
еще раз написал Курбскому (1577) из Вольмера, в радости от своей по­
беды над городом, куда 13 лет тому назад спасся бегством Курбский: «и
где еси хотел успокоен быти от всех трудов твоих, в Вольмере, и тут на
покой твой бог нас принес; и где чаял ушел, а мы тут, за божиею волею,
сугнали!»
Торжественно начиная письмо полным царским титулом, Грозный
впадает в смирение и, каясь в своих беззакониях, «паче песка морскаго»,
выражает надежду, что бог «может пучиною милости своея потопити их».
Дальнейшее изложение почти полностью отведено воспоминаниям о на­
пастях Грозного в эпоху «избранной рады», упрекам и обвинениям бояр
во властолюбии и узурпации царской власти («вы хотесте с попом Селиверстом и Олексеем Адашевым и со всеми своими семьями под ногами
своими всю Рускую землю видети; ...не токмо похотесте повинны мне
быти и послушны, но и мною владеете и всю власть с меня снясте и са­
ми государилися»), в нерасположении к царствующей династии и даже
измене ей («Прозоровского полтораста чети Федора сына дороже»; «до­
черям Курлятева всякое узорочие покупай — благословно и здорово, а
моим дочерям — проклято да за упокой»; «А и с женою вы меня про что
разлучили? Только бы у меня не отняли юницы моей, ино бы Кроновы
жертвы не было»; «А князя Володимера на царство чего для естя хо­
тели посадити, а меня и з детьми извести»?). «Рекосте: несть людей на
Русин, некому стояти! Ино ныне вас нет, а ныне кто претвердые грады
Германские взимаеть», — замечает Грозный, уничтожая у своих против­
ников иллюзию незаменимости.
В сентябре 1579 г. Курбский ответил царю двумя письмами, слиты­
ми воедино, которые написаны со свойственной ему литературностью.
Вместе с тем отправил и свой запоздалый ответ на первое обширное
письмо Ивана Васильевича и перевод двух отрывков из «книги премуд­
рого Цицерона, Римского наилепшего сигклита» (Рагас1охоа, II и IV), в


КУРБСКИЙ И ГРОЗНЫЙ

505

доказательство, что невольное бегство не есть измена. В том же месяце
он послал царю еще одно письмо, последнее из известных.
Оба сентябрьские письма писаны Курбским после побед Батория,
овладевшего русскими городами Полоцком и Соколом. В первом письме,
которое «писано во преславном граде Полотцку государя нашего, светло­
го короля Стефана, паче же преславна суща в богатырских вещах»,
Курбский отступает от своей манеры выражаться кратко и как бы наме­
ренно повторяет систему изложения Грозного, рассматривая каждый его
упрек или оправдание и приводя обильные цитаты из святых книг, одна­
ко без нарушения чувства меры. В общем и здесь Курбский повторяет
собственно те же упреки царю и оправдания себя и единомышленного с
ним круга, которые им сформулированы в начале переписки и содержат­
ся в «Истории о великом князе московском».
Вся эта переписка велась в виде пререканий, без какого-либо изме­
нения тем. Она представляла собою двух разно политически настроенных
людей, столкнувшихся между собой без взаимного понимания, но выска­
завших пророческие истины. Курбский предрек грозному Ивану Василье­
вичу гибель его династии, а царь предугадал создание нового правящего
класса, который придет на смену боярства, веруя, что «может бог и из
камней воздвигнуть чад Аврааму».
★

Для характеристики стиля царя Ивана Васильевича показательны и
еще несколько его «епистолий». Среди них на первом месте следует по­
ставить его знаменитое своими сарказмами послание в Кириллов Белозер­
ский монастырь игумену Козьме с братнею, написанное 23 сентября
1573 г. по поводу нарушения правил монастырского устава пострижен­
ными опальными боярами Шереметевым,1 Хабаровым2 и Собакиным.3
Начинается это послание челобитьем царя и самоуничижением: «Увы мне
грешному! горе мне окаянному! ох мне скверному! кто есмь аз на тако­
вую высоту дерзати? Бога ради, господне и отцы, молю вас. престаните
от такового начинания... Писано бо есть: свет иноком — ангели, свет же миряном — иноки. Ино подобает вам, нашим государем, и нас заблуждыпих
во тьме гордости и сени смертной... просвещати; а мне, псу смердящему,
кому учити и чему наказати и чем просветити?...»
Царь напоминает о своем посещении Кирилловой обители в 1567 г.
и о бывшей тут беседе его с преподобным игуменом и старцами, когда
он, грешный, «известил им желание свое о пострижении» и был благо­
словен на это игуменом. «И мне мнится, окаянному, яко исполу есмь чер­
нец». Вот, почти уже как инок этой обители, царь теперь и дерзает го­
ворить. Иван Васильевич настоятельно советует кирилловским инокам
крепко держать предание чудотворца Кирилла — «в малом допустите ослабу—большое зло произойдет. Так, от послабления Шереметеву и Ха­
барову чудатворцево предание у вас нарушено. Если нам благоволит бог
у вас постричься, то монастыря уже у вас не будет, а вместо него будет
царский двор! Но тогда зачем итти в чернецы, зачем говорить: «отри­
цаюсь от мира и от всего, что в мире?» Постригаемый дает обет: пови1 Иван (в иночестве Иона) Васильевич Шереметев Большой.
2 Иван (в иночестве Иоасаф) Иванович Хабаров.
3 Василий (в иночестве Варлаам) Степанович Собакин — дядя третьей жены Ивана
Грозного, Марфы Собакиной, которая умерла через две недели после своей свадьбы
с царем.


506

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

новаться игумену, слушаться всей братии и любить ее; но Шереметеву
как назвать монахов братиею: у него и десятый холоп, что в келье жи­
вет, ест лучше братий, которые в трапезе едят. Бояре, пришедши к вам,
свои любострастные уставы ввели: значит, не они у вас постриглись, а
вы у них постриглись, не вы им учители и законоположники, а они вам.
Да, Шереметева устав добр — держите его, а Кириллов устав плох —
оставьте его! Сегодня один боярин такую страсть введет, завтра— дру­
гой иную слабость, и так мало-помалу весь обиход монастырский испразнится и будут все обычаи мирские».
Все послание построено на саркастическом противопоставлении стро­
гого монастырского устава, «постнических подвигов» прославленных свя­
тых, и мирской роскошной жизни «любострастных» бояр-монахов. Гроз­
ный картинно изображает, как постепенно «постническое житие ниспро
вергнулось» благодаря послаблениям, разрешенным отдельным лицам:
одному дали «оловяники», т. е. кувшины, другому — «поставец» (шкаф
для посуды) и поварню: «ведь дать волю царю, — дать ее и псарю, ока­
зать послабление вельможе — оказать его и простому человеку». «Теперь
у вас Шереметев сидит в келье что царь, а Хабаров к нему приходит с
другими чернецами, да едят и пьют что в миру; а Шереметев невесть со
свадьбы, невесть с родин, рассылает по кельям постилы, коврижки и иные
пряные составные овощи, а за монастырем у него двор, на дворе запасы
годовые всякие, а вы молча смотрите на такое бесчиние! А некоторые
говорят, что и вино горячее потихоньку в келью к Шереметеву приносили:
но по монастырям и фряжские вина держать зазорно, не только-что го­
рячее! Так это ли путь спасения, это ли иноческое пребывание?.. То ли
путь спасения, что в чернецах боярин боярства не сострижет, а холоп
холопства не избудет!»
Раздраженно укоряет Грозный монастырское начальство за постоян­
ные грамоты, испрашивающие различные послабления постриженным боя­
рам, подозревая в этих просьбах сочувствие изменникам: «от вас нам от­
дыху нет о Шереметеве; я писал вам, чтоб Шереметев и Хабаров ели в
трапезе с братиею; я это приказывал для монастырского чина, а Шереме­
тев поставил себе как бы в опалу. Может быть, вам потому очень жаль
Шереметева, что братья его и до сих пор не перестают посылать в Крым
и наводить бусурманство на христианство?»
Мастерски изображает Грозный обрядовое благочестие Хабарова:
«А Хабаров велит мне перевести себя в другой монастырь; я не ходатай
ему и его скверному житию; он мне сильно наскучил. Иноческое житие
не игрушка: три дня в чернецах, а седьмой монастырь меняет! Когда был
в миру, то только и знал, что образа окладывать, книги в бархат пере­
плетать с застежками и жуками серебряными, налой убирать, жить в за­
творничестве, келью ставил, четки в руках; а теперь с братиею вместе
есть не хочет. Надобны четки не на скрижалях каменных, а на скрижалях
сердца плотяных; я сам видел, как по четкам м....ы [скверными словами]
бранятся; что в тех четках! О Хабарове мне нечего писать; как себе хо­
чет, так и дурачится». Рассерженный царь ворчливо заканчивает посла­
ние запрещением впредь обращаться к нему с грамотами по поводу со­
сланных бояр: «Больше писать нечего; а впредь бы вы о Шереметеве и
других таких же безлепицах нам не докучали: нам ответу не давать.
Сами знаете, если благочестие не потребно, а нечестие любо, то вы Ше­
реметеву хотя золотые сосуды скуйте и чин царский устройте — то вы
ведаете; установите с Шереметева свои предания, а чудотворцев© отло­
жите — и хорошо будет; как лучше, так и делайте, сами ведайтесь, как


КУРБСКИЙ И ГРОЗНЫЙ

507

себе с ним хотите, а мне до того ни до чего дела нет: вперед о том не
докучайте...»
Один из самых приближенных и усердных новых слуг Ивана, Ва­
силий Григорьевич Грязной-Ильин, отправленный сторожевым воеводой
на Донец, попался в 1573 г. в плен к крымским татарам. К этому Гряз­
ному царь писал, конечно, уже не в благочестивом стиле. Но все-таки
едва ли Грязной мог ожидать от своего владыки такой саркастической
насмешки, какою проникнуто это письмо. «Ты писал, что по грехам взя­
ли тебя в плен; так надобно было тебе, Васюшка, без пути средь крым­
ских улусов не заезжать; а если заехал, так надобно было спать не по
объездному. Ты думал, что в объезд приехал с собаками за зайцами; но
Крымцы самого тебя в торок завязали. Или ты думал, что так же и в
Крыму, как у меня, стоя за кушаньем, шутить? Крымцы так не спят,
как вы, и умеют вас, неженок, ловить. Только бы такие Крымцы были,
как вы, жонки, так им бы и за реку [т. е. за Оку] не бывать, не только
что в Москве. Ты сказываешься великим человеком: правда—что греха
таить — отца нашего и наши бояре стали нам изменять, и мы вас, му­
жиков («страдников»), к себе приблизили, надеясь от вас службы и
правды. А помянул бы ты свое и отцовское величество в Алексине: та­
кие и в станицах (в сторожевых патрулях) езжали. Ты сам в станице у
(князя) Пекинского был мало-что не в охотниках с собаками, а предки
твои у Ростовских владык служили; мы не запираемся (перед требующи­
ми выкупных денег), что ты у нас в приближении был, и мы для твоего
приближенья тысячи две рублей за тебя дадим, а до этих пор такие, как
ты, по 50 рублей бывали».
Известно, что, учредив опричнину, царь Иван Васильевич стал во
главе ее сам, а остальную часть русского народа — земщину возглавил
особым представителем государственного правления. В летописи под 1574 г.
находится следующее известие: «произволил царь Иван Васильевич и
посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича (крещеного татарина,
касимовского хана) и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном
Московским, и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский
отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин в оглоблях, и как при­
едет к царю Симеону, ссаживался от царева двора далеко, вместе с боя­
рами». Дошли подлинные грамоты, в которых от имени великого
князя Симеона всея Руси делаются разные земские распо­
ряжения, как от имени царя, царь же Иван называется государем
князем Московским. Впрочем, Симеон не более двух лет
«процарствовал» в Москве и был выслан Иваном Васильевичем от­
сюда, причем ему даны были Тверь и Торжок. Замечательна грамота от
30 октября 1575 г. с челобитной Ивана Васильевича об отборе людей в
«опричнину», или, как тогда охотнее говорили, во «двор». Челобитная
эта выдержана в пародийно-унизительной форме, которая, несомненно,
принадлежит выдумке Ивана Васильевича. Эту челобитную подали «вели­
кому князю Симиону Бекбулатовичу всеа Руссии» «князь Иван Василье­
вич Московский и дети его, князь Иван и князь Федор Ивановичи Мо­
сковские, а в челобитной пишет: «Государю великому князю Симиону
Бекбулатовичу всеа Русии Иванец Васильев с своими детьми, с Иваном
да с Феодорцом, челом бьют: чтоб еси, государь, милость показал, ослободил (т. е. позволил) людишек перебрать, бояр и дворян и детей
боярских и дворовых людишок, иных бы еси ослободил отослать, а иных
бы еси пожаловал ослободил принять, а с твоими государевыми приказ­
ными людьми ослободил о людишках памятьми ссылатися, а ослободил


508

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

бы еси пожаловал изо всех людей выбирать и приимать; и которые нам
не надобны, и нам бы тех пожаловал еси государь ослободил проч отсылати. И как, государь, переберем людишка, и мы к тебе, ко государю, имяна их списки принесем, и от того времени без твоего государева ведома
ни одного человека не возмем... Да покажи, государь, милость, укажи
свой государский указ, как нам своих мелких людишок держати,
по наших ли дьячишков запискам и по жалованьишку нашему, или ве­
лишь на них полные имати, как государь указ свой учинишь, и о всем
тебе, государю, челом бьем: государь, смилуйся пожалуй».
После новгородско-псковской трагедии и после казни изменников
ужас одиночества и беспомощности среди измен Иван Васильевич выра­
зил в своем духовном завещании 1572 г., единственно известном.1
Здесь царь высказывает убеждение, что он и семейство его непрочны на
московском престоле; что он изгнанник, ведущий борьбу со своими вра­
гами; что этой борьбе не видать близкого конца; Иван Васильевич дает
наставление сыновьям, как им жить пока, до окончания борьбы. Завеща­
ние начинается как бы исповедью Ивана, воплем, замечательным такими
словами: «Тело изнемогло, болезнует дух, струпы душевные и телесные
умножились, и нет врача, который бы меня исцелил; ждал я, кто бы со
мною поскорбел, — и нет никого; утешающих я не сыскал, воздали мне
злом за добро, ненавистию за любовь». «Се заповедаю вам, да любите
друг друга», — наставляет он детей; далее советует им навыкать вся­
кому делу (между прочим, как людей держать и жаловать и от них
беречься) и всему выучиться: «так вам люди и не будут указывать;
а если сами чего не знаете, то вы не сами станете своими государствами
владеть, а люди. А что, по множеству беззаконий моих, распростерся
божий гнев, изгнан я от бояр, ради их самовольства, от своего достоя­
ния и скитаюсь по странам, и вам моими грехами многие беды нанесены: то,
бога ради, не изнемогайте в скорбях. Пока вас бог не помилует, не
освободит от бед, до тех пор ни в чем не разделяйтесь... оба живите за­
одно...» и т. д.
Стиль письма и речи, свойственный царю Ивану Васильевичу, про­
ник и в дипломатические сношения, звучит в его речах к послам и про­
скальзывает в международных грамотах. Особенно интересны личные,
вопреки обычаю, выступления царя Ивана перед литовскими послами.
Ходкевичу, позванному в 1563 г. к личной беседе с царем, тот сказал:
«Я, государь христианский, презрел свою царскую честь — с вами, брата
моего слугами, изустно говорю; что надобно было боярам нашим с вами
говорить, то я сам с вами говорю». Когда Ходкевич стал извиняться, что
его «язык русский помешался в пословицах с польским языком», Иван
Васильевич сказал ему: «Юрий! говори перед нами безо всякого сомне­
ния; если что и по-польски скажешь, мы поймем». И далее царь сказал
длинную речь, в которой проводил любимую свою мысль об исконном
праве своем на города, находящиеся теперь в Польше, но принадлежавшие
великому князю Владимиру и отторгнувшиеся лишь «невзгодами праро­
дителей наших, как Батый приходил на Русскую землю». При этом
пышность своего титула, сниженную королем, царь защищал происхожде­
нием своих прародителей от Августа кесаря. Когда в 1570 г. приехали
1 Это «пресловутое завещание Грозного» представляется А. Преснякову загадочным:
«С. Ф. Платонов называет его официальным документом. Но в каком виде дошел до
нас этот „документ“? Неряшливая темная выписка, сделанная где-то в Сибири для
Миллера, и неизвестно, с какого оригинала...» (Рецензия на книгу Платонова «Иван
Грозный»).


КУРБСКИЙ И ГРОЗНЫЙ

509

из Литвы большие послы с сообщением, что, из-за бездетности короля,
рада намечает ему наследника в лице царя Ивана и его потомства, Иван
Васильевич рассказал этим послам всю историю отношений Москвы
к Литве в его царствование. Речь была столь обширна, что секретарь
сказал: «Милостивый государь! таких великих дел запомнить невозможно:
твой государский от бога дарованный разум выше человеческого разума».
В посольской книге изложение этой речи занимает 44 страницы. Подоб­
ную же речь сказал Иван Васильевич послу Воропаю, приехавшему уже
после смерти Сигизмунда Августа с предложением короны Федору Ива­
новичу. Речь начинается горькой шуткой царя, принужденного теперь по­
верить смерти Сигизмунда, чему сначала он не верил, «потому что нас,
государей христианских, часто морят, а мы все до воли божьей живем».
Иван Васильевич предлагает в короли себя, несмотря на то, что в Литве
его боятся. «В вашей земле многие говорят, что я зол; правда, я зол и
гневлив, не хвалюся; однако пусть спросят меня, на кого я зол? Я от­
вечу, что кто против меня зол, на того и я зол, а кто добр, тому не
пожалею отдать и эту цепь и это платье». Далее Иван Васильевич оправ­
дывает свои казни за вторжение крымцев в Москву в 1571 г. тем, что
его люди изменнически повели себя во время нашествия крымских татар.
«Хотя бы моим воеводам и трудно было одолеть многочисленного неприя­
теля, однако, пусть бы, потерявши несколько тысяч своих людей, прине­
сли ко мне хотя бичь или плеть татарскую, я и то с благодарностью бы
принял. Я не силы татарской боялся, но видел измену своих людей и
потому немного своротил в сторону от татар» (т. е. открыл Москву).
«Москву уже сожгли, а я ничего об этом не знал. Так разумей, какова
была измена моих людей против меня! Если кто и был после этого казнен,
то казнен за свою вину». В случае избрания в короли, царь обещается
не мстить людям, отъехавшим от него в Литву. «Курбский к вам приехал;
он отнял у него [указывая на старшего сына] мать, а у меня — жену;
а я, свидетельствуюсь богом, и не думал его казнить, хотел только по­
сбавить у него чинов, уряды отобрать и потом помиловать». В речи
царя, обращенной в 1573 г. к Михаилу Гарабурде, посланному дотолковываться о кандидатуре Федора на королевство, царь опять вспоминает
Августа кесаря, но в его словах уже звучат печальные ноты, подобно
завещанию 1572 г.: «Вольно нам будет в старости отойти в монастырь...
я уже старею...»
Стиль Ивана Васильевича ощущается и в грамотах Стефану Баторию. Так, в 1581 г. в наказе московским послам царь указывает: «если
паны станут говорить, чтобы государя царем не писать, и за этим дело
остановится, то послам отвечать: государю нашему царское имя бог дал,
и кто у него отнимет его? Государи наши не со вчерашнего дня
государи, извечные государи; а если государь ваш не велел нашего
государя царем писать, то государь наш для покоя христианского не
велел себя царем писать: все равно, как его ни напиши, во всех землях
ведают, какой он государь. Если же станут спрашивать, кто же это со
вчерашнего дня государь? (т. е. не намек ли это на Батория) — отве­
чать: мы говорим про то, что наш государь не со вчерашнего дня госу­
дарь, а кто со вчерашнего дня государь, — тот сам себя знает». Итак,
приказывая послам перетерпеть все, Иван не может отказать себе
в удовольствии уколоть своего удачливого, но не высокого по родо­
витой сановности врага. Когда Стефан Баторий увеличил свои тре­
бования, царь отправил ему в вызывающем тоне грамоту, которая на­
чиналась словами: «Мы смиренный Иоанн, царь и великий князь всея


510

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Руси, по божьему изволению, а не по многомятежному
человеческому хотению».
Особенной остротой отличаются две грамоты в Швецию. В 1571 г.,
когда орешковский наместник, князь Путятин, доносил государю, что
выборгский королевский наместник писал ему непригоже, будто бы сам
царь просил мира у шведских послов, Иван Васильевич отвечал на это
королю такою грамотою: «Скипетродержателя Российского царства гроз­
ное повеление с великосильною заповедию. Послы твои уродственным
обычаем нашей степени величество раздражили... мы думали, что ты и
Шведская земля в своих глупостях сознались уже; а ты точно обезумел,
до сих пор от тебя никакого ответа нет, да еще Выборгский твой приказ­
чик пишет, будто нашей степени величество сами просили мира у ваших
послов! Увидишь нашего порога степени величества прощение это зимою;
не такое оно будет, как той зимы! Или думаешь, что по прежнему воро­
вать Шведской земле, как отец твой через перемирье Орешек воевал?
Что тогда доспелось Шведской земле? А как брат твой обманом хотел
отдать нам жену твою, а его самого с королевства сослали! Осенью ска­
зали, что ты умер, а весною сказали, что тебя сбили с государства. Ска­
зывают, что сидишь ты в Стекольне [Стокгольм] в осаде, а брат твой
Эрик к тебе приступает. И то уже ваше воровство все наружи: ©проме­
тываетесь точно гад разными видами... будем опять в своей отчине, в Ве­
ликом Новгороде, в декабре месяце, и ты тогда посмотришь, как мы и
люди наши станем у тебя мира просить».
Овладевши в 1572 г. Витгенштейном (в Эстонии), Иван послал из
Новгорода «со смирением» письмо шведскому королю против его грамо­
ты с «лаею». В этом письме царь так доказывал, что Швеция честью ни­
же великих государств: «ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца
твоего: так дай нам знать, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего
звали, и на королевстве был ли, и с которыми государями его братство и
дружба была, укажи нам это именно и грамоты пришли. То правда истин­
ная, что ты мужичьего рода».


ГЛАВА VII

Путешествия XVI в..
осле завоевания турками Константинополя в 1453 г. значительно
сократилось количество частных русских путешествий в Палестину.
Привычный путь через Царьград сделался затрудненным. Но в то
же время именно с XVI в. начались нередкие посылки царских
послов на христианский Восток для раздачи милостыни обедневшим под
властью турок восточным патриархам и монастырям и для ознакомления
с политическим состоянием дел Турции, под предлогом ознакомления
с церковной практикой христианского Востока.
Сведения о религиозных достопримечательностях Востока приносили
в Москву в XVI в, и восточные монахи, сами нередко приезжавшие сюда
за царской милостыней. Так, ко времени митрополита Макария относится
не лишенное литературного значения описание Афонской горы и ее мона­
стырей. В 1560 г. по поручению митрополита Макария игуменом Панте­
леймонова русского монастыря на Афоне Иоакимом или со слов его и
его монахов было составлено русское описание всех афонских монастырей.
При всей краткости, делающей местами это описание похожим на спра­
вочник, оно хорошо передает впечатление от суровой и дикой природы
Афона, необитаемого на вершине с сентября до апреля. Краткие описания
отдельных монастырей интересны этимологиями их греческих названий:
«лавра греческому языку пламень огненный глаголется», монастырь св.
Афанасия назван так потому, будто бы, что место для него было указано
Афанасию явившимся чудесно «пламенем огненным, простирая луч к небе­
сам»; Ватопед получил свое прозвище—«в купине дитя» — от предания,
рассказывавшего о том, что монастырь построен на месте, где в купине
(в кусте — Р«ж) найден был пропавший ребенок (то пастор) под охра­
ной иконы богородицы с горящей перед ней свечой; некоторые названия
объясняются проще: например, «керасия» — от греческого то херааюу —
вишня, потому что в этом месте много вишневых деревьев; Ставроникит —
потому что здесь жил старец Никита, делавший кресты (зтаорбс
крест), и т. д. Эти этимологии перешли в русские азбуковники, содержав­
шие толкования иностранных слов. Афонские монастыри, расположен­
ные по склонам горы, окружены, по словам описания, богатой природой —
фруктовыми садами, виноградниками, масличными рощами, реками, обиль­
ными мелкой рыбой, а вне горы находятся их пашни. На горе не пашут
и не разводят скот — «живут же по монастырем коты, а собаки по мо-

П


512

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

пастырем не живут, ни курицы, ни куров, ни инший никоторый скот. По
пашням же у мужиков жонки и детей несть, ни дворов». В заключение
описания подробно исчислена дань, которую брали деньгами турки со
всех видов монастырских доходов; «опроче инех нужд, за плененных и за
иныя злобы, что на них (монастыри) налагают, несть мощно исчести их
злых коварств», — жаловались монахи, в расчете на увеличение русской
милостыни. В распоряжении русских авторов хождений в XVI в. оказался
переведенный с греческого справочный
путеводитель — «Поклоненье
св. града Иерусалима». Есть основание думать, что это описание Иеру­
салима и его окрестностей, Синая и побережья Черного моря было пере­
ведено около 1531 г. в Волоколамском монастыре, возможно, кем-либо из
близких к Максиму Греку людей. Содержание Поклоненья составляет опи­
сание каждой «святыни», с указанием расстояний от нее до соседних пунк­
тов и с сжатым изложением связанной с ней библейской или местной ле­
генды. Этот точный, ясный и краткий справочник дает планы нескольких
маршрутов по Палестине. Поклоненье памятник, несомненно, компиля­
тивный, основанный на ряде старших описаний Палестины, которые были
объединены человеком, хорошо знавшим ее и притом осторожным в выбо­
ре легенд. Составитель избегает включать в свой рассказ фантастические
местные легенды об иконах, источающих слезы или миро, о подземном
шуме, о следах на камне и т. д., ограничиваясь литературными легенда­
ми, повторяемыми большинством паломников-писателей. В кратком изло­
жении эти легенды в путеводителе теряли всякую поэтичность и превра­
щались в топографические заметки, не всегда даже понятные без знаком­
ства с их источниками.
Именно этот греческий путеводитель приобрел в русской литера­
туре значение основного источника хождения, возникшего в связи с по­
сольством от Ивана IV, отправленным в 1558 г. в Царьград, Иерусалим,
Египет и на Афон для передачи местным монастырям царской мило­
стыни. Иван IV отправил новгородского архидиакона Геннадия, в свите
которого находился Василий Позняков с сыном, по отзыву патриарха
Иоакима, «муж чинен и благочестив», родом смоляк, по профессии купец,
торговавший с Москвой. Посольству было поручено не только раздать
милостыню, но и «обычаи во странах тех писати». В пути Геннадий
умер, и его полномочия перешли к Познякову, который вернулся в Мо­
скву 11 апреля 1561 г. и представил докладную записку о выполнении
поручения (записка эта не сохранилась).
С именем Познякова в рукописной традиции бытует хождение,
озаглавленное: «Послание благоверного царя и великаго князя Иванна
Васильевича всеа Русии во Александрею к папе и патриярху Иоакиму
с купцем с Васильем Позняковым и хождение его во Иерусалим и по иным
святым местом, в послании же пишет сице». Был ли автором этого хожде­
ния сам Позняков, или кто-либо из его спутников, остается неизвестным.
Особого литературного уменья это хождение не обнаруживает, так как
автор его в основу своего описания положил переводное «Поклоненье
св. града Иерусалима», сохранив его план и буквально выписав из него
ряд статей. Около половины этого греческого путника вошло в так на­
зываемое хождение Познякова, который пополнил краткий рассказ Покло­
ненья своими личными наблюдениями, заметками, местными легендами и
выписками из Библии и апокрифов. Кроме того, в рамку хождения вошли
обширные самостоятельные части: послание Ивана IV к патриарху Иоа­
киму — образец московской риторики середины XVI в., характерный для
официальных посланий такого рода («воину предоброму, добропобед-


ПУТЕШЕСТВИЯ XVI В.

513

ними венцы украшенному, знаменоносцу великому, в чюдесех ст бога
преславному, украшением божия слова паче солнца сияющу...», «паче
медоточных струй словесы языка твоего напояемся...» и т. д.),— сообщало
патриарху о назначении посылаемой милостыни (за молитву о царской
семье и на поминание умерших царя Василия и царицы Елены); далее
шло обстоятельное, в манере статейных списков выполненное, описание
официального приема русского посольства патриархом. В речах послов
отражена гордость представителей государства, только что одержавшего
блестящие победы, завоевавшего Казанское и Астраханское царства: «мы
же всю истинну исповедахом, и како нашему государю многие царства
покоришася иноверные, и государь наш повеле в тех царствах святыя
церкви ставити и православие строити». Патриарх в ответ на это сообще­
ние высказывает мысль, характерную для византийского взгляда XVI в.
на Московское государство: «в наших греческих книгах пишет, яко
востанет царь от восточный страны православной, и покорит ему бог
многие царства, и будет имя его славно от востока и до запада, яко же
в древняя лета Александра царя Македонскаго, и сядет на престоле
града царствующаго, да и мы избавлени будем рукою его от безбожных
Турок». Далее, со слов патриарха Иоакима, хождение передает вариант
рассказа о состязании его с евреями, которое легенда приурочила
к 1501 г. Вынужденный черкесским султаном Гаври и его придворным
врачом-евреем выпить кубок с ядом, чтобы доказать правоту своей веры,
Иоаким, по этому рассказу, постится неделю вместе со всеми христиа­
нами, видит во сне жену в белых ризах, которая ободряет его — «Старче,
дерзай и не бойся, аз бо есм с тобою», — выпивает яд и остается невре­
димым, теряя лишь зубы. Между тем врач, выпив воды из того же
кубка, умирает страшной смертью: «зле живот свой испроверже и разседеся, и утроба его разседеся и излияся». После этого пораженный султан
дал патриарху грамоту, предоставлявшую ему право «ведать и судить»
египетских христиан, чтобы «приставы» царские «по них не ходили и
чтоб им продажи не было». Этот рассказ представляет один из вариан­
тов известной многим литературам легенды о состязании христиан с ино­
верцами по поводу правильности евангельского изречения — «аще и что
смертно испиют, не вредит их».
Со слов патриарха Иоакима, Хождение передало и другой рассказ
о чуде, будто бы совершившемся при том же султане Гаври. Рассказ ин­
тересен своеобразно наивной характеристикой святого Николы. Султан
приказал из его церкви сделать баню. Тогда ночью явился ему Никола
«и взя его рукою за горло и стисну и глагола ему: Почто еси велел
в моем дому баню сотворити? Аще ли не велиши дому моего отдати Хри­
стианом, то в другую нощь прииду и погублю тебе». Испуганный царь
поспешил вернуть христианам церковь. Патриарх Иоаким заслужил на
Востоке большое уважение строгой жизнью, и этим объясняется приуро­
чение к его имени подобных легенд-чудес.
Лишь после этих сюжетно самостоятельных частей Хождение пере­
ходит к обычному описанию самого путешествия, впечатлений от чужой
природы (в Египте, например, путешественник обратил внимание на пу­
стыню; «не наши же там пустыни, в их пустынях нету ни лесу, ни травы,
ни людей, ни воды» — характерное замечание для русского автора, так
как в русском поэтическом и бытовом языке пустыня — уединенное ме­
сто, хотя бы и с богатой природой, как в стихах о «матери-пустыне»)
к изложению наблюдений над жизнью местных христиан под властью
«арапов», турок.
33

История русской литературы, т. II


514

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

В хождении Познякова много местных легенд, которые он передавал
в наивных древних версиях, опровергавшихся уже в его время другими
паломниками. У колодца Моисея он указывал, например, «древо шипок,
что Моисей насадил и доныне стоит мураво»; в Синайском монастыре,
по его словам, водились еще «птицы рябы, что куры наши, таковы велики;
те птицы посла бог с небеси Израильтяном, егда они жили в Синайской
пустыни 40 лет...»; в селе Скуделничи, по словам местной легенды, похо­
роненные лежат 40 дней невредимы, а затем в одну ночь «тело земля
будет, а кости нази станут». Если кто из путешественников захватит
с собой «от тех мощей и егда приидет в корабль на море, тогда корабль
не может итти, и начнут турки обыскивати христиан; и аще найдут от тех
костей у кого, и вергут того человека в море совсем, а корабль пойдет
своим путем».
Позняков резко отозвался о «еретиках» и их службе у гроба гос­
подня: «и дивихомся божию человеколюбию, како терпит: не мочно бо
человеку и на торжищи таковая беснования видети, сих же окоянных
видехом в церкви тако круг гроба божия бесящихся».
Хождение Познякова в его первоначальном виде не получило рас­
пространения: сохранилось лишь три полных списка его. Но в конце
XVI или в самом начале XVII в. оно было переделано кем-то, знавшим
о поездке в Палестину Трифона Коробейникова в 1593—1594 гг., и под
именем этого путешественника сделалось одним из наиболее популярных
памятников древнерусской литературы (массовые издания его выпускались
в течение всего XIX в.).
В 1582 г. Иван IV отправил посольство в Царьград и на Афон
раздать милостыню на помин души убитого им сына. В этом посольстве
среди других был купец Трифон Коробейников. За свои заслуги он был
награжден должностью дворцового дьяка и в 1593 г. при Федоре Ива­
новиче снова был отправлен в Палестину для раздачи милостыни по
случаю рождения у царя дочери. Посольство побывало в Царьграде,
Иерусалиме, Антиохии и вернулось в Москву в 1594 г.
Несомненно принадлежащим кому-то из этого посольства можно
считать лишь краткое описание пути от Москвы через Литовскую и Волошскую земли до Царьграда, изредка встречающееся в рукописях. Опи­
сание деловито перечисляет церкви, торги, «дворы панские», укрепления
в городах, реки, озера, сравнивая для большей наглядности встречные
города и реки со знакомыми местами, главным образом, в окрестностях
Москвы или близ нее (Москва-река, Яуза, Ока, Можайск, Вязьма, Ко­
ломна). С некоторыми подробностями автор изобразил только прием
русского посольства в Яссах «Воложским государем» — воеводой Аароном.
Московские послы заметили, что перед воеводой «люди его стоят, сняв
шапки», но когда воевода «речь станет говорить про государя (москов­
ского), и он встанет»; упомянули они и о том, что их принимали «че­
стно», «людцкой и конской корм» давали и тамги не взяли, отпустили
в дальнейший путь «с проезжими грамотами». В турецких владениях
внимательнее всего описана мечеть и быт «дервишей, что у них в наших
место чернцов». К сжатому описанию Царьграда добавлен рассказлегенда о том, как «безбожный царь Салтан по дьяволю учению» хотел
разорить церковь св. Георгия, выстроив на ее месте «полату светлу».
Первых работников, которые поднялись на крышу церкви, чтобы ее раз­
рушить, сильным ветром унесло за город; двое, упав на землю, разбились,
а третий уцелел и рассказал обо всем царю. Разгневанный царь решил
послать войско к церкви, но ночью увидел во сне Георгия, который при­


ПУТЕШЕСТВИЯ XVI В.

515

грозил убить его, если церковь будет разрушена. Испуганный царь послал
к патриарху, по его совету украсил богато церковь и взял на свое содер­
жание двух попов, обязав их «пети и служити» в той церкви. Эта легенда
близко напоминает рассказанное В. Позняковым чудо св. Николы, такой
же угрозой сохранившего свой храм.
Обширное «Хождение Трифона Коробейникова и како ходил во
Иерусалим и многия святыя места видел», датированное 7090 (1582) г.,
не может принадлежать названному в его заглавии автору уже потому,
что в 1582 г. Коробейников был только в Царьграде, а в 1593—1594 гг.,
посетив Иерусалим, не был ни на Синае, ни в Египте, описанных в этом
хождении. При ближайшем рассмотрении хождение Коробейникова оказы­
вается не чем иным, как слегка переделанным хождением В. Познякова.
Из него были исключены при переделке все личные замечания Познякова,
не соответствовавшие по времени концу XVI в., и добавлены некоторые
новые подробности; вначале рассказана история посольства Коробейни­
кова, и в самой краткой форме описан путь до Иерусалима. В дальней­
шем никаких существенных добавлений к тексту Познякова нет и, за вы­
четом официальных частей — послания к Иоакиму и отчета о приеме им
русских послов, — все остальное содержание сохранено. Таким образом,
новым литературным произведением это Хождение сочтено быть не мо­
жет, а автором его был, видимо, кто-либо, слышавший о посольствах
Коробейникова, но сам лично в них не участвовавший.
Однако дальнейшая судьба этого Хождения любопытна. Оно сде­
лалось сводкой всего, что писали до тех пор наиболее популярные палом­
ники-писатели о Палестине, и с конца XVI в. до XIX в. для массового
читателя заняло в паломнической литературе то место, какое с XII в.
принадлежало в ней «книге паломник» игумена Даниила. Самый тип
Хождения, сохранив свои характерные жанровые признаки, видоизменился
после того, как в его рамки вплелись самостоятельные части —- официаль­
ные документы в виде посланий, грамот и статейных списков, и развитые
повести с бытовыми, историческими и легендарными сюжетами.


ГЛАВА VIII

Литература Новгорода времени Грозного
1
ри Макарии не умерла новгородская оппозиция. После одного из
пожаров, опустошивших большую часть города, Новгород был
перепланирован на московский лад (в 1530 и 1571 гг. — первые
случаи перепланировки средневековых городов в таком значитель­
ном масштабе), улицы расширены и выпрямлены, монастыри перестроены
по московскому общежительному уставу, но новгородские обычаи долго
еще питали скрытые оппозиционные настроения, делавшиеся, впрочем, все
бледнее и незначительнее.
По данным писцовых книг к концу XVI в. Новгород представлял
собой картину постепенного вымирания. Однако бедневший и разбредав­
шийся Новгород оказывал сильное воздействие на культуру Москвы: на
ее архитектуру, живопись и книжность.

О

★
Прочные традиции новгородского летописания продолжали еще свое
существование в XVI в., а частично перешли и на XVII в. Однако
с утратой Новгородом политической самостоятельности новгородская ле­
топись становится все более местной и все более церковной.
В конце XVI в., на основании летописи Лисицкого монастыря (под
Новгородом), переписанной в 1450 г., была составлена так называемая
Новгородская II летопись, дошедшая в составе Архивского сборника
(сборника Малиновского). Летопись эта в своих древнейших известиях
до 1450 г. близка к Новгородской I летописи младшего извода, а в даль­
нейших известиях, особенно касающихся эпохи Г розного, полна любо­
пытных подробностей, несомненно принадлежащих перу свидетеля собы­
тий или даже, может быть, их участника. Завершение Новгородской II ле­
тописи принадлежит времени пребывания в Новгороде Ивана Грозного.
Именно эти годы (1571—1572) описаны в летописи с наибольшей обстоя­
тельностью. Возвратившееся на время к Новгороду с приездом Грозного
значение вызвало, очевидно, новый интерес к новгородскому летописанию.
Важность совершавшихся в это время в Новгороде событий пробудила
дряхлеющие традиции новгородского летописания. Бессильное и медленное
угасание политических сил чувствуется в этой последней попытке Новго­
рода поднять свое политическое значение.


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА ВРЕМЕНИ ГРОЗНОГО

517

Заключительные страницы Новгородской летописи возвращают ее
к самому началу летописания Новгородской республики. Так же как и
в XII в., летописец редко касается того, что происходит за стенами его
родного города. Пожары, неурожаи, бытовые происшествия, смены ар­
хиепископов, игуменов и попов, небесные знамения, бури, непогоды, раз­
ливы Волхова, моровые поветрия, чудеса от икон, молебны, ранние
снегопады и поздние грозы — как и несколько столетий назад — состав­
ляют основное содержание погодных записей. Но есть и существенная
разница: в XII в. краткие известия о неурожаях и дороговизне, о полой
воде в Волхове и о пожарах передавались летописцем потому, что они
имели непосредственное отношение к благосостоянию всего новгородского
населения в целом; в XVI же веке—летописец в равной мере записывал
все, что задевало его любопытство и интересы обывателя. Цена на «семя
огуречное» (1555) интересует летописца так же, как и цена на хлеб; он
заносит в свою летопись известие о том, что вздорожала бумага («лист
полденги, писщая», 1555), и отмечает, что в один из дней сентября
1571 г. «много по дорогам червей ползало». Равное внимание уделяет ле­
тописец и пожару, захватившему чуть ли не четверть города, и тому, что
«в Савине пустыне овин сгорел с овсом». В XII в. летописец отмечал
погоду лишь в том случае, если она грозила стихийными бедствиями, не­
урожаем или прекращением подвоза товаров; в XVI в. летописец без­
различно записывает как бы мимоходом, что «того дни во весь день было
мрачно, да и дождь весь день шол, да и день студен был» (1571); или:
«да того же дни, после обеда, в пообедех, дождь был» (1572), или что
ветер «крест покривил, да много в садах яблок с деревьев рвало».
Из городских событий летописец нередко отмечает мелкие происше­
ствия, лишенные особого значения, но задевавшие его любопытство. Так,
например, под 1572 г. в летопись занесен рассказ о том, как Суботай
Осетр бил до крови дьяка Данила Бартенева «да и медведем его драл»,
как испуганные медведем подьячие выбрасывались из окон избы, а на
самом дьяке Бартеневе медведь платье изодрал так, что его унесли к себе
на подворье в одном кафтане. Под тем же годом летописец рассказал
о том, что звонец Семен звонил на Софийской колокольнице, а у колокола
порвалась веревка, и звонец свалился «на земь». Натуралистически изо­
бражены в летописи ссоры сварливого архиепископа Леонида с подчинен­
ными ему попами и архимандритом Юрьевского монастыря. Приведены
бранные слова архиепископа и раздраженный ответ архимандрита: «тоби
дии у мене хочется содрать, а мне тебе ничего дать; тебе дии архимандрество и настолная грамота; хочешь де с меня, владыко, и ризы здери,
и я о том не тужю».
Любопытную сторону погодных статей Новгородской летописи этой
поры составляют тщательно отмечаемые ею распоряжения московских вла­
стей. Характер этих непривычных для новгородца распоряжений как
нельзя лучше передает ту струю порядка и организации, которую вносило
московское правительство в анархический строй новгородской жизни.
С удивлением рассказывает летописец о крутых мерах, принятых москви­
чами против распространения эпидемий, против пожаров (запрещение
печь хлебы и калачи в домах, приказание ставить бочки с водою около
дымовых труб и т. д.), рассказывает о переписи колоколов, о запрете
«винникам» торговать вином («а поймают винника с вином или пияного
человека, и они велят бита кнутом да в воду мечют с великого мосту»
1571), об обязательных повинностях «двор чистить и огород ровняти»,
о расширении улиц, о сборах налогов. Рассказывает летописец и о том,


518

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

как «по всем дорогам мосты мостили и дороги чистили», как собирали
на государя по всему Новгороду «веселых людей» (скоморохов) и медве­
дей, как ставили дьячьи избы, тюрьмы и брали на государя «телеги,
двоеколкы, и с лошяди, у старост по всем улицем».
Властная рука московского правительства постепенно приводит нов­
городские порядки к общерусскому единству. Окончательная утрата Нов­
городом своего политического значения ведет к прекращению политиче­
ского летописания в Новгороде. Сохраняются лишь летописи церковные.
Одна из таких летописей «Роспись или краткий летописец Новгородских
владык» была составлена, очевидно, в конце XVI в., а другая—обшир­
ный «Летописец новгородский въкратце церквам божиим» (так называе­
мая Новгородская III летопись)—получила окончательную редакцию,
видимо, около 1673 г.
★

В тесной связи с Новгородской II летописью находится сухая, но
точная в передаче исторических событий повесть «О приходе царя и ве­
ликого князя Иоанна Васильевича всея России самодержца, како казнил
Великий Новгород, еже оприщина и разгром именуется». Скрытая оппо­
зиция московским порядкам еще долго жила в Новгороде. Москва подо­
зрительно относилась ко всяким попыткам проявления этой оппозиции
новгородцами. В 1570 г. по «наущению зломысленных человеков», как
рассказывает повесть, вложивших в ум и уши царевы подозрение в из­
мене архиепископа новгородского Пимена и его владычных бояр, Грозный
совершает последний поход на Новгород и на его «изящных именитых
людей».
Драматическое действие повести развивается вначале с медлитель­
ной последовательностью, постепенно убыстряясь по мере нарастания
событий, чтобы закончиться неожиданной и эффектной концовкой. По­
весть рассказывает, как Иван Васильевич послал вперед себя в Новгород
изгоном передний полк, обложивший град крепкими заставами, и первые
расправы этого полка: правеж и конфискации. Торжественно совершается
приезд Грозного с сыном Иваном Ивановичем, бесчисленными полками,
множеством князей, бояр и детей боярских. Грозный водворился на Го­
родище, а на другой день направился к обедне в Софию. Торжественно
встретившего его Пимена Грозный назвал волком, хищником, губителем,
изменником и «нашему царьскому багру и венцу досадителем», отказался
приложиться к кресту, в котором увидел обращенное против себя ору­
жие, но тихо отслушал литургию, а затем направился за Пименом в сто­
ловую палату «хлеба исти со всеми своими князи и бояры и дети бояр­
скими и со всеми воинскими людми». Среди обеда, как былинные герои
среди пира, Грозный «нечто помедли» и возопил страшным голосом цар­
ский ясак. По этому царскому воплю начался страшный погром. Схва­
тили архиепископа, его казну и приближенных. С архиепископского двора
погром, нарастая, перекинулся на город, а затем на всю новгородскую
область, куда Грозный «на все четыре стороны» разослал своих «госуда­
ревых людей».
Описав, как постепенно разрастались казни Грозного, повесть изо­
бражает дальше, как Грозный собрал «оставших новгородских людей изо
всякой улици по лутчему человеку». Собранные стали перед царем
«с трепетом, дряхли и унылы, отчаявшеся живота своего, быша яко
мертви», но Грозный, воззрев на них милостивым и кротким оком и велев


ЛИТЕРАТУРА НОВГОРОДА ВРЕМЕНИ ГРОЗНОГО

519

молиться за себя, сыновей и о всем воинстве на одоление своих врагов
видимых и невидимых, отпустил всех с миром по домам.
Повесть написана очевидцем событий 1570 г., возможно, одним из
софиян, знавшим, сколько денег отпускалось на прокорм арестованного
Пимена, осведомленным о подробностях конфискации на архиепископском
дворе, отметившим и ряд других деталей, которые могли быть известны
только непосредственному свидетелю.

2
Сепаратистские настроения в новгородской литературе XVI в. не
имеют уже прежнего значения. Политические устремления новгородцев
сменяются чисто церковными, но при этом литература редко возвеличи­
вает новгородскую церковь в целом, во главе которой стоял архиепископмосквич, а занимается прославлением местных святынь и монастырей:
Тихвинского, Хутынского, Антониева и др.
Во второй половине XVI в. звенигородским князем Юрием Ива­
новичем Токмаковым была составлена повесть о выдропускской иконе
богоматери, на основании легенд аналогичного характера о неприступных
святынях Новгорода, возникновение которых относится также к кон­
цу XV в.
Содержание повести сводится к тому, что во время одного из по­
ходов Ивана III на Новгород «некий воин царева полку» из Мурома
в селе Выдропуске на реке Тверце «дерзнул» взять из церкви Георгия
образ богоматери Одигитрии и принес к себе в муромскую область.
«И мало некое время прейде», стал воин служить молебен богородице,
а затем и захваченной им иконе, приказав попу: «пой ми канон» «поло­
нянке». Внезапно потряслась земля, ударил гром, и образ «невидимою
силою» поднялся с места и вышел через расступившийся церковный верх.
Иерей, воин и «вси люди» пали на землю и «лежаша на много час яко
мертвии». Воин начал плакать и рыдать: «ох, увы мне! согреших зле:
како нарекох пленницею свободную сущу», отложил «воинский сан» и
пешком по обету отправился замаливать грех в село Выдропуск, где он
«полонил» икону. В тот же день и час на восходе солнца, и «утру бывшу
светлу и тиху», некто «селянин» Флор вышел сеять лен в поле и услышал
шум в церкви, «яко носиму дыханию бурну», и в то же время пономарь, за­
шедший в церковь,, нашел икону, лежащую ниц в алтаре, а с нею вторую
икону — «Умиления» из Мурома, которая, «проводив» Одигитрию, через
некоторое время возвратилась в Муромскую область. Вскоре явился и
сам воин-муромец, который так был поражен происшедшим и так сильно
плакал перед иконою, что даже «и обмирати нача».
Так идея защиты новгородской независимости и величия его прош­
лого после завоевания Новгорода Москвой сменяется идеей божественной
неприступности его святынь. Новгородские сепаратистские настроения все
более и более принимают церковную окраску.

Житие новгородского святого Антония Римлянина, сохранившееся
только в поздней обработке конца XVI в., но корнями своими уходящее
глубоко в древность, тесно примыкает к сюжету повести о белом клобуке.
Житие Антония также трактует тему о переходе святынь из Рима в Нов­
город. Житие рассказывает, как после отпадения Рима от православия


520

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

монахи, оставшиеся верными «истинной вере», принуждены были скры­
ваться от гонений в пустынях. Среди них был и Антоний, избравший
местом своего подвижничества скалу на берегу моря. В бурю, когда Ан­
тоний молился на камне, волна внезапно подняла камень и понесла его,
«яко на карабли легце». Камень принес Антония из «теплого моря»
в реку Неву, из Невы в «Нево озеро» (Ладожское), а затем понес его
вверх по реке Волхову «против быстрин неизреченных» и остановился на
правом берегу вблизи Новгорода, как только «начата во граде звонити
к заутреннему пению». Житие описывает недоумение Антония, попавшего
в неизвестную ему страну, вопросы собравшихся любопытных, на которые
Антоний не мог отвечать, не зная русского языка, и т. д. Святой узнает
о том, куда он попал, от иноземца-купца, «иже умеяше римьским и гре­
ческим и русским языком».
Из дальнейших эпизодов жития наибольший интерес представляет
ссора Антония с рыбаками, которых Антоний нанял вытащить тоню.
Суд с этими рыбаками у «градьцких судий», аргументация рыбаков, тре­
бовавших отдать им выловленную бочку с драгоценностями, так как «мы
наяхомся (нанялись) у тебе рыбы ловити, а бочка наша есть», — описаны
с чертами реальности. Антонию удалось склонить на свою сторону судей,
лишь рассказав им историю бочки («делвы»), приплывшей вслед за ним
из Италии. В бочке, выловленной рыбаками, были золотые, серебряные
и хрустальные церковные сосуды, потиры и блюда, которые были бро­
шены Антонием в Италии в море, чтобы они «не осквернились от богомеръзъких еретик».
Таким образом, и в житии Антония дважды использован один и
тот же сюжет: о перенесении святыни вместе с «благодатию» из отвер­
женных стран в Новгород (перенесение Антония на камне и перенесение
бочки). Сюжет этот осложнен сочетанием с популярным в новгородской
литературе мотивом самочинного передвижения по морю и вверх по тече­
нию Волхова. Быстрое течение Волхова, чрезвычайно затруднявшее до­
ступ в Новгород с стороны моря, не раз, очевидно, заставляло задумы­
ваться новгородцев над возможностью самочинного передвижения вверх
по реке, как высшего «чуда».
★

Присутствие широкой и полноводной реки, на которой расположился
Новгород, постоянно чувствуется на всем протяжении новгородской лите­
ратуры: то Волхов перегораживает враждующие стороны, то движет на
себе плот владыки, то выкатывает бочку с церковными сосудами новго­
родскому святому, то несет на себе идол Перуна, то Волхов и Ильмень
вместе грозят затопить собою город, то разламывают плотину, которой
маловер пскович пытался перегородить течение реки, и т. д.
Атмосфера большого портового города, одного из самых больших в
Европе (превышавшего Лондон), питала собою новгородские ереси, ум­
ственные движения, отразилась в социальных противоречиях, в обильном
проникновении западной культуры, в пестроте и нестройности культурной
жизни.


ГЛАВА IX

Литература Пскова второй половины XVI в.
1. Летопись и жития
орьба с Ливонией и Литовско-Польским государством за свобод­
ный доступ к Балтийскому морю и за зала дно русские области в те­
чение всей второй половины царствования Грозного держала попрежнему Псковскую область в военном напряжении. Возможно,
что этим пограничным положением Пскова объясняются попытки царя
несколько сдерживать произвол московских наместников, права которых
после присоединения Пскова к Москве значительно расширились. Ища
опоры в населении, принимавшем на себя первые удары в войнах на за­
падной границе государства, Иван IV частично возвращал псковичам
некоторые права на самоуправление и наказывал всех, кто грабил во
время военных походов местных жителей.
Псковская летопись отразила значительную разницу в отношении, к
Ивану IV в первой и второй половине его царствования. Уже при опи­
сании предыдущего царствования Василия Ивановича, покорителя Пскова,
заметно стремление летописца отделить оценку поведения в Пскове мо­
сковских наместников от политики московского великого князя. Еще бо­
лее заметно это стремление при описании летописцем первых десятилетий
царствования Ивана IV. В изображении летописи московские наместники
«за умножение грех ради наших быша на Пскове свирепы аки лвове, и
люди их аки зверие дивии до крестьян, и начата поклепцы добрых лю­
дей клепати». Иван IV выступает защитником псковичей от этих свирепых
чиновников. Уже в 1541 г. он «нача жаловати, грамоты давати по всем
градом большим и по пригородом и по волостем лихих людей обыскивати самым крестьяном меж себя по крестному целованию и их казнити
смертною казнию, а не водя к наместникам и к их тивуном лихих людей
розбойников и татей; и бысть наместником по городом нелюбка велика
на христиан». Таким образом, Иван IV возвращает псковичам некоторые
права на самоуправление. Однако «не на много» «бысть псковичам в ра­
дость, а злыя люди разбегошася и бысть тишина»: «паки наместники
премогоша, а то было добро велми по всей земли»,— грустно замечает лето­
писец. Заступился Иван IV за псковичей и тогда, когда в 1558 г. во вре­
мя войны с Ливонией воевода Михаил Глинский со своими людьми «силно грабил своих, и на рубежи люди его деревни Псковские земли граби­
ли и живот секли, да и дворы жгли христианские». Царь «опалился про

Б


522

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

то на него и велел обыскати, кого грабили дорогою, и на нем иным
доправити те грабежи».
Заметно меняется отношение летописца к Ивану IV в последние
годы его царствования. Он записал с осуждением, как в 1570 г. «великая
опала» на Новгород задела и псковичей: их заставляли в Ливонии и
Лифляндии «мосты мостити и зелейную руду собирати и от того налогу
и правежу» они «обнищаша» и стали умирать «от глада, мраза и от мос­
тов и от наряду».
Недовольный затянувшейся обременительной Ливонской войной, ле­
тописец словами «писания» объясняет неудачу Грозного в 1581 г.: «еже
аще кто чюжаго похощет, помале и своего останет. Царь Иван не на ве­
ликое время чюжую землю взем, а помале и своей не удержа, а людей
вдвое погуби». Недовольство Москвой, недостаточно, по мнению некото­
рых псковичей, помогавшей им во время осады города, породило местное
предание о причине убийства Иваном IV сына: «глаголют нецыи», запи­
сал летописец, «яко сына своего царевича Ивана того ради остнем по­
колол, что ему учал говорити о выручении града Пскова», т. е. напоминал
о необходимости подкрепить осажденный город. Так потускнел в изобра­
жении летописи образ царя Ивана, когда-то заступавшегося за псковичей
даже против своих же наместников. О смерти этого царя летописец
сообщил кратко и никакой оценки его царствования не дал.
★

В послемакарьевское время получила дальнейшее развитие псковская
житийная литература. Литературная форма жития выработалась к этому
времени окончательно и получила общую обязательность. Плодовитым
биографом псковских и новгородских святых в это время был один из
сотрудников митрополита Макария в его работе над Четьими-Минеями —
псковский поп Василий, в монашестве носивший имя Варлаам. Ему при­
надлежит обработка большинства житий псковских святых, имевших от­
ношение к псковской монашеской жизни (Ефросина, Саввы Крыпецкого,
Исидора Юрьевского, Нифонта епископа новгородского, Арсения Коневского, князя Всеволода-Гавриила).
Василий-Варлаам брал биографический материал для своей работы
из ранних редакций житий, из летописей, повестей и устных преданий.
Пространно и многословно, притом в одних и тех же выражениях, он пи­
сал обычно о своем невежестве, о своей неспособности должным образом
прославить святого, наконец, о том, что работал он по настоянию окру­
жающих.
Свою литературную манеру сам Варлаам называл плетением по­
хвалы. Основная черта его писаний — многословие. Он—писатель-компи­
лятор, который более дорожит риторической, чем фактической стороной
изложения, приспособляя свои источники ко вкусу своей эпохи. Недоста­
ток фактических данных заменяется у него включением общих житийных
мест, традиционных формул агиографического стиля, перенесением подроб­
ностей из одного жития в другое, усилением молитвенного элемента.
Написанные по определенной литературной схеме, нередко повторяю­
щие друг друга, эти жития исторической ценности не имеют, свидетель­
ствуя лишь о распространении житийного шаблона в псковской книж­
ности.


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVI В.

523

2. Повесть о прихожении Стефана Батория на Псков
Наиболее значительное событие в исторической жизни Пскова вто­
рой половины XVI в. — осада города польским королем Стефаном Баторием, который вмешался в Ливонскую войну Ивана IV, — отражено в
двух литературных памятниках. В составе летописи Псково-Печерского
монастыря имеется довольно подробное описание псковской осады, сделан­
ное, однако, не очевидцем ее и потому, при сравнительно подробном
изложении событий, недостаточно точное, а в литературном отношении
бесцветное. Вторично то же событие было описано очевидцем осады, и
напоминает оно дневник событий, небезынтересный и как образец истори­
ческой повести, это — «Повесть преславна, сказаема о пришествии пре­
святой владычицы нашея богородицы и приснодевы Марии печерския
в богоспасаемом граде Пскове в прихождение литовского короля Стефана
с великим и гордым войском на великий и славный град Псков» или
«Повесть о прихожении короля литовского . Стефана Батория в лета
1577—1581 на великий и славный град Псков», дошедшая в двух редак­
циях и сложенная в конце XVI в. псковским иноком. О псковском про­
исхождении повести свидетельствует точное знание топографии Пскова.
Историчность Повести удостоверяется совпадением ее даже в дета­
лях с записками о Московской войне польского государственного деятеля
Гейденштейна, участника осады. Насыщенная событиями, эта псковская
Повесть постоянно определяет их хронологически числами месяцев, днями
памяти святых и даже часами, подробно говорит о способах осады и за­
щиты, приводит текст польских грамот, сохраняя специальные термины
польской дипломатии. Автор отводит немало места и религиозным сред­
ствам борьбы, возбуждавшим патриотизм защитников. Подчеркивая
в особенности роль Псково-Печерского монастыря, успешную защиту и
избавление города он приписывает покровительству местных святынь. Во­
преки псковскому летописцу, выразившему в своей заметке под 1581 г.
несочувствие завоевательной политике Ивана Грозного и упрек за «непособие» Пскову, автор Повести всячески подчеркивает заботу московского
царя об охране Пскова, как неотъемлемой его отчины.
Сообщив исходную дату событий («бе же сие в лето 7085»—1577),
Повесть начинается похвальной характеристикой Ивана Васильевича как
оборонителя и защитника православного Российского царства. Далее
в традиционно условных и общих выражениях описываются успехи рус­
ского оружия в 1577 г., когда Ивану Васильевичу сдалась почти вся
Лифляндия.
Повесть не затрагивает международной ситуации, вызвавшей Ли­
вонскую войну и определившей ее течение, и не сообщает о том, что
успехи московского оружия в 70-х годах, зависевшие преимущественно от
польского бескоролевья, прекратились с выступлением против Москвы
избранного на польско-литовский престол трансильванского воеводы Сте­
фана Батория, воина по специальности, мастера военной техники, талант­
ливого вербовщика наемных отрядов. Повесть прямо сообщает, что не­
мощные и трепещущие «Вифляндские Немцы» приходят к Литовскому
королю Стефану «и молят, вкупе же и совосподнимают его на совоспротивление брани с Российским царем», при помощи «Российского нашего
государя изменников, князя Ондрея Курпского с товарищы» — «бе же бо
и той сам Литовский краль Степан неистовый зверь, неутолимый аспид,
Люторския своея веры воин, и рад бо всегда кровопролитию и начина­
нию бранем».


524

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГТ.)

Летом 1579 г. Баторий объявил Москве войну и «устремился» на
«старый литовский град» Полоцк, 16 лет тому назад завоеванный царем
и служивший ключом к обеим странам, Ливонии и Литве. Баторию уда­
лось взять Полоцк «со окрестными грады», среди которых особенно
«храбро и мужественно» сопротивлялся Сокол. Второй поход Батория,
направленный (неожиданно, как и первый) на Великие Луки и ближай­
шие крепости, Повесть почти не описывает со стороны военных его успе­
хов, ограничившись сообщением, что «всех злых грех ради наших пре­
даде бог сему агарянину Великие Луки и со окрестными грады лета
7088 году». Дипломатические сношения о мире не замедляли движения
Батория, который, не отпуская, возил в походе за собою московских
послов и угрожал взятием Пскова и Новгорода.
Подготовка вернувшегося в Литву Батория к третьему походу
(1581) выражена в Повести речью его, побуждающей «вышних гетманов
и рохмистов» к выступлению на Псков. Воеводы всячески укрепляют
стены Пскова, «приводят боярских детей и голов стрелецких и сотников и
стрельцов и всех Пскович к крестному целованию», «во окольные псковские
пригороды непрестанно рассылают з гонцы грамоты о укреплении градов
всяким утверждением» и собирают всех жителей «в осад». Посылает и Ба­
торий «листы позвательные во всю Литовскую землю, во иные же страны
н во многие языки молебносовещательные листы начальником посылает».
С самого начала осады псковичи, в изображении Повести, получают
помощь свыше. 29 августа кузнец Дорофей видел, как богородица прошла
из Печерского монастыря в Покровскую церковь у Свинских ворот и
вызвала на раскат городской стены святых, почивавших в псковских
церквах, игуменов и князей Всеволода, Доманта и Владимира и Николу,
Христа ради юродивого. Святые эти взмолились богородице о защите и
избавлении Пскова, и она приказала кузнецу: «старец, иди и скажи вое­
водам, чтоб поставили пушку Трескотуху в нижнем бою, которая ныне
наверху стоит, а пушкаря бы взяли, который на большом раскате, где
ты приписан, а к другой бы пушке взяли того пушкаря, который ныне
был». И, показав своею рукою на королевский шатер, богородица велела
стрелять по нему из тех пушек сразу и ежедневно носить на стены «образ
богородицын старой, что писаны лики на обе стороны, да хоругвь старую
Печерскую». Согласно видению, сообщенному Дорофеем воеводам, вы­
стрелами из большого наряда прогнали короля со стана к Черехи реке,
где он и поставил снова свои шатры «за великими горами высокими, на
промежницы».
Обстоятельно описывается длительная осада Пскова, во время кото­
рой Баторий обстреливал городские стены «нарядом» — пушками, готовил
подкопы для взрывов. Псковичи мужественно оборонялись, воеводы при­
страивали стены, «защищения и затулы» для осажденных, а печерские
монахи устраивали к крепостным стенам крестные ходы, с печерской ико­
ной богородицы и другими святынями. Во время одного из обстрелов про­
изошло «чудо», по поводу которого автор Повести вспомнил о реликвии,
оставшейся от боев Александра Невского. Для обнаружения подкопов пско­
вичи стали вести «слухи» и трижды в неделю ходили на пролом со свя­
тынями служить молебны. По звуку молебного пения литовцы принялись
стрелять камением многим, «уразумевше ту много народу быти», и
20 сентября ударили в принесенный сюда из Троицкого собора «чудо­
творный образ великого страстотерпца христова и победоносца, великого
Дмитрия Солунского письма, во облеченный на нем злаченый доспех, и
выразиша у доспеха великое место во чреве повыше пояса, против пра­


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVI В.

525

вого рама и левые доски выбиша». Священники взмолились поруганному
святому: «молися, святе Димитрие, ко господу избавити нас от враг на­
ших своею молитвою и помощию, яко же за свой град Солунский мило­
стивого владыку моли»; ведь ты уже пособил некогда «великому князю
Александру Невскому на великом Невском озере над погаными немцы,
того же великого града Пскова обороняющему»; и это милостивое твое
пособие ты удостоверил тем, что на побоище великого князя Александра
Невского с немцы нашли «от того же твоего чудотворного образа из
десного уха серьгу». И вот случилось чудо. В тот же день перебежчик,
бывший полоцкий стрелец Игнаш, открыл воеводам место литовских под­
копов. Воеводы подвели против них слухи, переняли и обрушили.
Бьются в Пскове все — и воины, и монахи — «воини христовы черны
образом», и женщины — крепкие с оружием, слабые с веревками, чтобы
увезти литовский наряд; они носили воинам камни, поили и отливали их
водой. Псковичи поливали осаждающих смолой, кипятком с навозом, за­
брасывали порохом в кувшинах и сухой сеяной известью.
Когда псковичи обрушили подготовленные литовцами подкопы, на­
чался непрерывный обстрел, и Баторий пытался взять город приступами.
Пять дней приступали гайдуки «от Великие реки по леду», подгоняемые
саблями гетманов и рохмистов, но псковичи положили их «яко мост по
льду». Однако в городе уже чувствовался недостаток воинской силы, и,
по просьбе воевод, царь Иван Васильевич велел «сквозе Литовскую силу
проити во Псков град голове стрелецкому Федору Мясоедову со своим
приказом», что и удалось. «Виде же сие гордый краль, яко никоими об­
разы, ни злыми замышлении не возмогоша град взяти, и повеле рохмистом с гайдуки в страны отитти и наряд отволочити».
В это время к Баторию из Рима приехал иезуит Антоний Поссевино.
Эта миссия, вызванная дипломатическим ходом Ивана Васильевича, за­
думавшего использовать папу в качестве посредника в международной
распре, охарактеризована в Повести выразительно, несмотря на фразео­
логический шаблон. «Протопоп же той Антоней, Ихнилатово лукавство и
се яко збойливые лисицы лесть в себе восприем, и наперед езду послов
государю себя объявляет и по обою их страну хотения помирити учи­
няет, и послана себя от Римского папы для помирения к государю и ко­
ролю сказуется. Король же сего совету начало оставляет, сам же от
Пскова в свою Литовскую землю отходит».
Под Псковом остался с войском канцлер польский (Ян Замойский),
угрожая город «стоянием выстояти или гладом выморити». Автор
Повести осыпает Батория и заменившего его вельможного «холопа» ядови­
тыми насмешками, подтверждая цитатами «писания» нерушимость хри­
стианского царства. Канцлер «великое умышление умышляет» на госуда­
ревых воевод, особенно на князя И. П. Шуйского. Он присылает ему
«ларец», будто бы со своей казной, и просит сберечь этот «ларец». Шуй­
ский с воеводами, заподозрив здесь обман, «повелеша добыта таких ма­
стеров, которые ларьцы отпирают, и далече из воеводския своея избы
нести повелеша и отперетися всячески брежася; сему мастеру той ларец
отпершу, в нем же полна смертоносна яда наполнена, 24 санапала зана­
ряжены на все на четыре стороны, наверх же их всыпано с пуд зелия,
заводные же замки ремнем приведены к личинке ларца». Следуют на­
смешки над канцлером, замысел которого не удался, и хвала богу. На­
конец, 16 января прибыл «русский великого князя сын боярской, Але­
ксандр, именуемый Хрущев», который подал воеводам грамоту от
государевых послов о заключении мира.


526

ВРЕМЯ ИВАНА ГРОЗНОГО (1530-1580 ГГ.)

Отличаясь самостоятельностью содержания и будучи весьма историч­
ной, «Повесть о прихожении Стефана Батория на Псков» отнюдь не
чуждалась риторики.
Искусственность языка, знакомая древней Руси по переводным
византийским хронографам, доведена Повестью до последней степени;
сложные и придуманные выражения постоянны, например: градоукрепление, благоздравие, друголюбие, мудроучителъно, преудобренне, удобъвосходен, храбро добропобедный, доброуветливый, злоусердный, каменнодель­
ный— оградный, мертвотрупоты, условесоваше. Таковы же эпитеты
Батория, который, как враг, по книжному обычаю — всегорделивый,
многоюрделивый, высокогорделивый. Но эффектнее всего это «гордонапор­
ная Литва».
Писатель упивался шумом своей риторики, и для вящшего внуше­
ния слуху ее красот постоянно ставил рядом однозвучные слова: многозелъная злая, многокрепления... крепости, смиренномудростию умудряшеся,
адаманта твержае утвердишася, ко граду градоемного умышления, злозамышленное их умышление, мудроумышлённого ума, скорообразным образом.
Манера выражаться с такой неловкой сложностью и искусствен­
ностью расцвела в 1620-х годах во Временнике дьяка Тимофеева.
Грозный царь окружен в Повести выражениями благочестия. Будучи
представителем традиционной идеи — стояния за веру, — он часто мо­
лится, припадает «на мрамор помоста церковного», «слезы... яко струю
из очию изпущающе», «слезами царьское свое лицо омакаше». Повесть,
при упоминании о нем, держится торжественного стиля.
Умеренности и смирению Грозного противопоставлена надменность,
несытость и ядовитость польского короля Стефана Батория. В лице по­
следнего мы видим отзвук агиографических дьяволов и Диоклетиановмучителей. Названный раз львом ревущим, который «живые поглотити
хощет», в остальных случаях Баторий является в псковской Повести, как
«неутомимый аспид», «злоядовитый змей», который отрыгивает «яд своея
несытыя, адовы утробы», или «неутолимые утробы вред своея лютости
горлом и языком наружу изрыгает».
Автору псковской Повести, несомненно, были известны: 1) житие
Александра Невского, 2) Повесть о владимирской иконе богоматери при
нахождении Темир-Аксака, 3) Александрия, 4) Сказание о Мамаевом
побоище, 5) История о Казанском царстве. Этими произведениями автор
мог воспользоваться без затруднения, так как они встречаются почти все
вместе в летописном своде, в русском Хронографе или в историческом по
составу сборнике. Но, несомненно, из отдельной книги использована для
характеристики коварства Антония Поссевино Повесть о Стефаните и
Ихнилате.
Наибольшее влияние на «Повесть о прихожении Батория» со стороны
стиля оказали Казанская история и Сказание о Мамаевом побоище.
Из Казанской истории, которая встречается в сборниках то в слия­
нии с псковской Повестью, то рядом с нею, заимствован ряд образов.
Едва ли можно отрицать, что змиеподобный Стефан Баторий повторяет
Улу-Махмета, царя Казани — «змииного гнезда». Образ последнего при­
украшен здесь страшилами геены и расписан в иконном стиле. Сравнение
падших в битве христианских глав с «пшеничными» колосьями взято
также из Казанской истории, так как эпитет этот не известен Сказанию
о Мамае, и притом в последнем метафора употреблена не для боевой
картины. Из Истории же перешли сюда сравнения: мост из трупов, го­
род — гора, войска — воды морские и звезды, и изображение грома


ЛИТЕРАТУРА ПСКОВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVI В.

527

битвы. Формулы эти частью слиты, частью искажены ультракнижной
передачею.
Следами влияния Сказания о Мамаевом побоище можно считать:
1) фразу «саблями же своими, яко молниями бесчисленными, на город
сверкающе», 2) поэтические метафоры, окрасившие технический прием
осады, удостоверенный и Гейденштейном: против литовских подсекателей
стены осажденные устроили шесты с острыми крюками, которыми, «яко
ястребьими носы ис-под кустовья на заводях утята, извлачаху, кнутяными
же теми железными крюками егда литовских хвастливых градоемцев за
ризы их и с телом захватываше, и теми их ис-под стены выдергаше,
стрельцы же, яко белые кречаты, и сладкий лов из ручниц телеса их
клеваше»; 3) эпизод о трех богатырях, «черных образом», т. е. о псков­
ских иноках, которых автор Повести искусно представляет в виде помощи
неземной божественной силы.
Из поэтических образов, источник которых — в летописной старине,
следует указать на развитие греческой по происхождению, летописной фор­
мулы: «стрелы идут, как дождь»: «И начата стреляти из окон по християнскому народу противу их ополчения, яко от великого дождевого
облака, ручными пулками яко безчисленными каплями на народ проливающе и яко змииными жалами христиан уморяюще». Самостоятельных
метафор у автора псковской Повести немного, например, Литва закры­
вается щитами, «яко кровлею», груды трупов уподобляются той башне,
которая обрушилась вместе с ними, «бессильны же себе, яко мравие,
знающе». В обращении к литовскому королю писатель допускает и иронию,
наделив ее редкою фигурою «климакса»: «Что же твоего ума, польский
кралю? Что же твоего безбожного совету, князь великий литовский? Что
же твоего домыслу, Степане? — яко ветры гоним, или к морской пучине
путь нахождения видети хощеши, или высокопарна орла стези считаеши?
Жестоко ти есть противо рожна стояти!» Образы этой насмешки, может
быть, возникли под библейским влиянием. Вспомним умирающего Ан­
тиоха, «иже мало прежде мняй волнам морским повелевати... и мерилом
высоту гор... измерити... и небесных звезд касатися» (II книга Макка­
веев), и лжеца, который пасет ветры и гоняется за птицами летающими
(Притчи Соломона). Подобное читается и в Пахомиевом хронографе
о Льве Исавре, который, в отчаянии от неудачи, «позна ся гоня орла или
хватая звезды».
Общий тон Повести — изысканная риторика в церковном стиле макарьевского времени. Местами, однако, витийство взято из области бое­
вых повестей, например, в передаче некоторых речей Батория. В то же
время слышится живая русская речь простеца, заставляющего богородицу
попросту говорить со святыми; дается образец обычной переписки в об­
манной грамоте при смертоносном ларце, присланном воеводе, а то и просто
рассуждения здравого человека, хоть под конец Повести вспомнившего
пословицы: «глава ногам беседует», «затеял еси выше думы дело, выше
бога совет».


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ

1. Ипатьевская летопись, л. 245
2. Радзивиловская летопись, л. 212. Миниатюра «Вокняжение в Киеве Романа
Ростиславича»
3. Икона «Спас. Ярое око», начало XIV в.
4. Икона «Спас» из села Кривого, конец XIV в.
5. Икона князей Бориса и Глеба (Успенский собор в Москве), середина XIV в.
6. Миниатюра Сийского евангелия
7. Лаврентьевская летопись, 1377 г., Запись писца — начало
8. Лаврентьевская летопись, 1377 г.. Запись писцаокончание
9. Временник Георгия Амартола, рукопись конца XIII в.
10. Церковь Николы Липного 1292 г., близ Новгорода
11. Церковь Успения в Болотове, 1352 г.
4
12. Церковь Спаса на Ильине в Новгороде, 1374 г.
13. Волотово. Деталь композиции Рождества Христова, 1363 г. Фреска
14. Волотово. Голова евангелиста Иоанна, 1363 г. Фреска
15. Волотово. Голова ангела, 1363 г. Фреска
16. Церковь Николы «со усохи» в Пскове, 1371 г.
17. Икона «Дмитрий Солунский». Псков, XIV в.
18. Феофан Грек (?). «Преображение», конец XIV в.
19. Андрей Рублев. «Троица», начало XV в. (Гос. Третьяковская галлерея)
20. Андрей Рублев. Апостол Павел, начало XV в. (Гос. Третьяковская галлерея)
21. Задонщина по рукописи Кирилло-Белозерского монастыря 1473 г. С фототипии
П. Г. Симони
22. Патерик Киево-печерский 1406 г., л. 1 с заставкой
23. Столб и своды верхнего этажа Грановитой палаты в Новгороде, 1433 г.
24. Евфимиевская часозвоня 1443 г. в Новгороде (перестроена в 70-х гг. XVII в.)
25. Архангельский собор в московском Кремле, 1505—1509 г.
26. Благовещенский собор в московском Кремле, 1482—1490 гг.
27. Сказание о великих князьях владимирских
28. Крепостные стены Пскова. Гремячая башня, 1535 г.
29. Крепостные стены Псково-Печерского монастыря
30. Изборск. С фотографии К. П. Кампрада, 1871 г.
31. Церковь «Вознесения» в селе Коломенском, 1536 г.
32. Покровский собор (церковь Василия Блаженного) в Москве, 1555—1560 гг.
33. Церковь в селе Дьякове, 1547 г.
34. Островская церковь, XVI в.
35. Кремль в Коломне. Маринкина башня, XVI в.
36. Икона «Церковь воинствующая», 1552 г. (деталь)
37. Первопечатный Апостол 1564 г., евангелист Лука
38. Апостол 1564 г., л. 1
39. Псалтирь 1568 г.
40. Острожская Библия. Выходный лист
41. Острожская Библия. Начало Псалтири
42. Учительное евангелие, изданное в Заблудове в 1569 г., л. 1
43. Домострой по Коншинскому списку,
44. Домострой по Коншинскому списку.


ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.

Областные литературы периода феодальной раздробленности (1220-е— 1370-е гг.)
Введение
..........................
7
Глава I. Литература Галицко-Волынского княжества XIII в........................
1$
Глава II. Литература Владимиро-Ростово-Суздальской земли XIII—XIV вв.
33
Глава III. Литература Ростова XIII—XIV вв.................................................
39
Глава IV. Литература Москвы XIV в................................................................
37
Глава V. Литература Рязанского княжества XIII—XIV вв.............................
72
Глава VI. Литература Суздальско-Нижегородской земли XIV в....................
3®
Глава VII. Литература Тверского княжества XIII—XIV вв........................
97
Глава VIII. Литература Новгорода XIII—XIV вв............................................. Ю7
Глава IX. Литература Пскова XIII—XIV вв............................................................ 128
Глава X. Переводная литература северо-восточной Руси XIII—XIV вв. . 143
Глава XI. Сборники поучений...................................................................................... 137

Литература времени объединения северо-восточной Руси (1380—1462)
Введение
..........................
165
Глава I. Переводная литература конца XIV и XV вв. . ................................ 171
Глава II. Литература Московского княжества конца XIV и XV вв. . . 189
Глава III. Литература Тверского княжества конца XIV и XV вв. . . . 241
Глава IV. Литература Новгорода XIV — XV вв...................................................... 253
Литература времени образования национального Русского государства (1460-е —
1530-е гг.)

Введение
......................................
271
Глава I. Переводная литература конца XV—начала XVI в................................286
Глава II. Московская публицистика конца XV — первой половины XVI в.
299
Глава III. Московское летописание и исторические повести конца XV—
первой половины XVI в..........................................................
331
Глава IV. Московские повести конца XV — начала XVI в............................... 337
Глава V. Областные повести конца XV — начала XVI в.................................... 350
Глава VI. Литература Новгорода второй половины XV — первой поло­
вины XVI в.
..................................................................................... 368
Глава VII. Литература Пскова второй половины XV — первой поло­
вины XVI в. .
.............................................................................. 390

Литература времени

образования

многонационального

Русского

государства.

Время Ивана Грозного (1530-е—1580-е гг.)
Введение
............................................................................................. ......
415
Глава I. Обобщающие предприятия XVI в. ......................................................... 432


ОГЛАВЛЕНИЕ

531

Глава II. Московское летописание XVI в.................................................................... 445
Глава III. Казанский летописец
....................................................................... 460
Глава IV. Исторические песни и сказки XVI в......................................................... 471
Глава V. Публицистика XVI в...... ........................................................ 485
Глава VI.
Курбский и Грозный....................................................................... 497
Глава VII.
Путешествия XVI в. ....................................................................... 511
Глава VIII. Литература Новгорода времениГрозного............................................ 516
Глава IX. Литература Пскова второй половины XVI в............................................ 521
Список иллюстраций на отдельных листах .....................................
529


★

Редактор^Ц. М. Подгорненская,
Технический редактор Е. Г Доскач
А

Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
АН СССР за № 2100.
Подписано к печати 9/Ш 1946 г. А 00 204.
Печ. л. 33,25 + 24 вклейки. Уч.-изд. л. 50.
Тираж 10000.

Отпечатано в типографии М-125 с матриц,
изготовленных 1-й Образцовой тип. Огиза