Tags: литературоведение   история русской литературы  

Year: 1956

Similar

А.П. Чехов. Идейные и творческие искания

Очерки истории Ленинграда. Том 2. Период капитализма, вторая половина XIX века

Русская литература: учебник для средней школы

История СССР с древнейших времён до наших дней. Том 5. Развитие капитализма и подъем революционного движения в пореформенной России.

Text 
                    
АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

и

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

М. П. АЛЕКСЕЕВ, Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор), В. А. ДЕСНИЦКИИ»
А. А. СУРКОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК
МОСКВА

1956

ЛЕНИНГРАД

СССР


АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

и

стор ия
русской
ЛИТЕрАТурЫ
ТОМ

IX
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛИТЕРАТУРА 70—80-х ГОДОВ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ТОМА
Б. И. БУРСОВ (ответственный редактор),
Б. С. МЕЙЛАХ, М. Б. ХРАПЧЕНКО

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК
МОСКВА

1956

ЛЕНИНГРАД

СССР


АВТОРЫ ДЕВЯТОГО ТОМА (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ):

И. Я. Айзеншток (Трефолев); И. А. Алексеев (Суриков); Г. А. Бялый
(Основные направления русской прозы 70—80-х годов); М С. Горячкина
и А
Лаврецкий (Салтыков-Щедрин); К. Н. Григорьян (Поэзия
70—80-х годов); А. М. Еголин (Каронин); Ш М. Левин (Введение.
Семидесятые-восьмидесятые годы. §§ 1, 2, 4); Л. М. Лотман (Драматургия
70—80-х годов); Л. Н Назарова (Надсон); Н И Пруиков (Гл. Успен­
ский); Н И Соколов (Писатели-народники. Наумов, Степняк-Кравчинский);
М. Фридлендер (Введение. Семидесятые-восьмидесятые годы, § 3);
Е. М. Хмелевская (Апухтин); Н. В. Яковлев (Златовратский).


М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН.
Портрет работы И. Н. Крамского. Масло, 1879. Авторское повторение портрета
1877 года.


ВВЕДЕНИЕ
(СЕМИДЕСЯТЫЕ-ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ)


а протяжении XIX века русская литература пережила полосу ис­
ключительного расцвета и прочно заняла одно из первых мест
среди литератур всего мира. Начавшийся со времен Пушкина
могучий подъем русской классической литературы продолжался и
в последнее тридцатилетие XIX века. В 70—80-е годы жили и творили
великие русские писатели: Тургенев, Гончаров, Некрасов, Островский,
Толстой, Достоевский, Салтыков-Щедрин, Чернышевский. В это же время
работали в литературе Полонский, Фет, Майков, Писемский, МельниковПечерский, Григорович. Своего наивысшего расцвета достигает в 70-е и
80-е годы творчество Г. Успенского, Лескова, плеяды демократических
беллетристов-народников. В конце 70-х и в начале 80-х годов в литературу
вливается новый отряд писателей, часть из которых вскоре заняла место
рядом с крупнейшими писателями старшего поколения, — Гаршин, Коро­
ленко, Чехов. Наконец, в 1892 году в литературу вошел М. Горький,
творчество которого явилось отражением новой исторической полосы,
ознаменованной выступлением на арену общественной жизни в качестве
передового борца русского рабочего класса и образованием в России
марксистской партии.
К. Маркс и Ф. Энгельс, пристально следившие за развитием революцион­
ного движения в России и придававшие ему исключительное значение, чрез­
вычайно высоко оценивали русскую литературу 70—80-х годов. Ф. Энгельс
писал в 1890 году Паулю Эрнсту, говоря о норвежской литературе, что Нор­
вегия за последние двадцать лет «пережила такой подъем в области литера­
туры, каким не может похвалиться за этот период ни одна страна, кроме
России».1 «Современные русские... писатели, которые пишут превосходные
романы, все сплошь тенденциозны», — указывал Энгельс в более раннем
письме (1885 года), адресованном Минне Каутской.2
Русская литература обозреваемого периода развивалась в обстановке на­
зревавшей в стране крестьянской буржуазно-демократической революции,
широкого брожения в народной среде. Она была тесно связана с необычай­
ным по своей самоотверженности и героизму революционным движением, уча­
стники которого жадно следили за каждым новым словом передовой револю­
ционной теории. Эти особые исторические условия, в которых создавалась
русская литература второй половины XIX века, гениально освещены в рабо­
тах В. И. Ленина.
В своем творчестве русские писатели-реалисты отразили тогда те новые
вопросы, которые встали в связи с решительным поворотом России на путь
капиталистического развития. Они показали разорение деревни, кризис
патриархального крестьянского быта и мировоззрения, обнажили противоре­
чие «верхов» и «низов», отразили усиливающуюся власть капитала, вскрыли
растущий антагонизм между городским и деревенским пролетариатом и бур­
жуазными собственниками — Колупаевыми и Деруновыми. Преодолевая на­
роднические иллюзии об особых исторических путях развития России, борясь

П

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, Госполитиздат, 1953, стр. 418.
2 Там же, стр. 395.


8

ВВЕДЕНИЕ

вместе с тем против апологетики буржуазного предпринимательства, против
буржуазного индивидуализма и морали чистогана, русская реалистическая
литература напряженно стремилась помочь народу и передовой интеллиген­
ции в борьбе за свободу, в поисках реальных путей общественного преобра­
зования. Острый критицизм по отношению к существующим общественным
порядкам сочетался в ней со стремлением раскрыть и показать могучие
силы русского народа, его духовное богатство, запечатлеть в живых образах
черты русского национального характера, со стремлением к выработке иг
пропаганде передовых демократических идеалов.
Беспощадное обличение самодержавия, церкви, крепостнических пере­
житков, сознание враждебности народу буржуазных порядков, победивших
на Западе и утверждавшихся в России, близость и горячая любовь к на­
роду, страстная борьба против эксплуатации человека человеком, против
расового и национального гнета, сочувствие страданиям народных масс и
стремление к борьбе за их счастье, гуманистическая вера в человека и мечта
о его светлом будущем — таковы неотъемлемые черты лучших произведении
русской классической литературы последней трети XIX века.

★
Отмена крепостного права (реформа 19 февраля 1861 года), подготовлен­
ная всем ходом экономического развития России — разложением феодальнокрепостнической системы и постепенным ростом капиталистических отноше­
ний,— в свою очередь дала очень крупный толчок дальнейшему росту капи­
тализма в России. Период между 1861 годом и девяностыми годами XIX века
являлся временем утверждения и победы капитализма в России как новой
общественно-экономической формации. Многообразны были проявления про­
цесса капиталистического развития: он охватил область промышленного про­
изводства и сельское хозяйство, торговлю и транспорт, сферу кредита,
проявился в классовой структуре русского общества, отразился в росте
городов и т. д. — и, вполне понятно, резко сказался на развитии обще­
ственной мысли и всей духовной культуры.
В своем труде «Развитие капитализма в России» В. И. Ленин, имея
в виду лишь крупнейшие фабрики Европейской России, установил следую­
щие цифры роста числа фабрик и суммы производства (по 71 виду произ­
водств): в 1866 году действовали 644 фабрики с производством на 201 мил­
лион рублей, в 1879 году 852 фабрики с производством почти на 490 мил­
лионов рублей, в 1890 году — 951 фабрика с производством на сумму около588 миллионов рублей. Возрастание производства обгоняло и увеличение
числа предприятий, и рост количества рабочих, что было результатом уси­
ленной механизации, ускоренного перехода к машинной технике. На 60—
80-е годы XIX века приходится важнейший этап и завершение в основном
промышленного переворота в России, начальные моменты которого отно­
сятся еще к дореформенной эпохе. Утверждение в производстве «системы
машин» имело огромное экономическое и культурно-социальное значение.
Важным фактором экономического и культурного развития явился в это
время рост железнодорожного транспорта. За время с конца 60-х до начала
90-х годов русская железнодорожная сеть возросла почти в пять раз, а по
сравнению с предреформенным временем железнодорожная сеть начала 90-х
годов была больше в 16 раз.
С ростом предприятий фабрично-заводской, а также горной промышлен­
ности и железнодорожного транспорта было неразрывно связано усиленное
формирование кадров пролетариата. По подсчетам В. И. Ленина, число ра­
бочих в крупных капиталистических предприятиях выросло между 1865 и


ВВЕДЕНИЕ

9

1890 годами: в фабрично-заводской промышленности — с 509 до 840 тысяч,
в горной промышленности — со 165 до 340 тысяч, на железных
дорогах — с 32 до 252 тысяч, а всего с 706 тысяч до 1 миллиона
432 тысяч человек.1 Анализируя эти данные, Ленин приходил к выводу, что
за четверть века число рабочих в крупных капиталистических предприятиях
увеличилось более чем вдвое, т. е. оно возрастало не только гораздо быстрее,
чем население страны вообще, но даже быстрее городского населения,2 ко­
торое и само в условиях развития капитализма росло значительно скорее, не­
жели сельское население. Дело было не только в количественном росте рабо­
чего населения, но и в сопровождавших этот рост качественных изменениях.
Рабочие всё более концентрировались на крупных и крупнейших пред­
приятиях, среди них постепенно, но неуклонно усиливалось чувство клас­
совой солидарности, росло их общественно-политическое сознание, увеличи­
валась их тяга к культуре. Пролетариат готовился к той роли гегемона об­
щенародного освободительного движения, которая более или менее явственна
определилась к 90-м годам XIX столетия и еще резче и для всех нагляд­
нее — в пору первой русской революции.
Крупные цифры роста русской промышленности в пореформенную эпоху
не должны заслонять другой стороны вопроса — серьезной отсталости Рос­
сии в промышленном отношении по сравнению с наиболее экономически раз­
витыми странами Запада (Великобританией, США, Германией и др.).
Источник промышленной отсталости коренился в огромных пережитках
крепостничества в пореформенной России. Переход от феодально-крепостни­
ческой формации к капиталистической совершился в России не путем револю­
ции, а путем реформы — половинчатой реформы, осуществленной под дири­
жерством крепостников-помещиков и их представителя и покровителя — цар­
ского самодержавия. Эти-то силы и позаботились о сохранении максимума
остатков феодальной старины. Подводя в 90-х годах итог своему исследова­
нию развития капитализма в России, В. И. Ленин с глубокой проницатель­
ностью отмечал: «Если сравнивать докапиталистическую эпоху в России
с капиталистической..., то развитие общественного хозяйства при капита­
лизме придется признать чрезвычайно быстрым. Если же сравнивать дан­
ную быстроту развития с той, которая была бы возможна при современном
уровне техники и культуры вообще, то данное развитие капитализма в Рос­
сии действительно придется признать медленным».3 Ленин разъяснял, что
развитие не могло не быть во втором смысле медленным, потому что ни
в одной капиталистической стране не уцелело столько «учреждений ста­
рины», задерживающих развитие капитализма, безмерно ухудшающих поло­
жение трудящихся, которые страдают (Ленин тут пользуется выражением
Маркса) «и от капитализма и от недостаточного развития капитализма».
Отставание России с наибольшей ясностью проявлялось в ее сельском хо­
зяйстве — этом главном средоточии пережитков «старины».
Проведенная крепостниками реформа 1861 года ограбила крестьян.
Она отняла у них значительную часть (в среднем до одной пятой) находив­
шихся прежде в их пользовании земель и лишила их необходимейших для
нормального ведения хозяйства угодий. Реформа в то же время наложила на
крестьянство непосильное бремя платежей. Несмотря на «освобождение» лич­
ности крестьянина от юридической власти землевладельца, крестьянство оста1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 436.
2 По данным, принимаемым Лениным, в Европейской России было в 1863 году
6.1 миллиона городского населения, в 1897 году (когда была проведена всероссийская
перепись населения) — 12 миллионов.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 527.


10

ВВЕДЕНИЕ

лось низшим сословием, отданным в полную опеку чиновно-полицейскому ап­
парату, зависимым фактически от того же землевладельческого дворянства.
Не имея хоть сколько-нибудь удовлетворительных участков земли, крайне
нуждаясь в деньгах на оплату выкупных платежей и всё растущих налогов,
крестьяне должны были идти в кабалу к помещикам — арендовать у них
землю (подчас свою же землю, отрезанную при реформе) за «отработки»,
представлявшие собою по одной только форме измененную барщину.
При таких именно условиях в крестьянстве совершался окончательный пе­
реход от натурального к денежному хозяйству, происходило всё более широ­
кое вовлечение деревни в водоворот товарно-рыночных отношений. Слабое
и беспомощное в большинстве крестьянское хозяйство, поставленное перед
лицом сложных и трудных для него экономических задач, падало, деградиро­
вало. Уже в конце 60-х годов даже столь умеренный писатель, как Скалдин
(Ф. П. Еленев), автор известных очерков «В захолустье и в столице», от­
стаивал мысль о «безвыходности» положения крестьян, принужденных «огра­
ничивать все свои помыслы и надежды только двумя целями: уплатить по­
винности и наполнить чем попало свои желудки».1
Имея широкую возможность использовать безысходную нужду крестьян
в земле и их вынужденную готовность принимать любые условия, диктуемые
помещиками, еще не привыкнув, кроме того, к капиталистической постановке
дела и не всегда располагая для нее средствами, многие землевладельцы
либо попрежнему применяли чисто барщинную систему хозяйства, либо
обращались к смешанным формам, соединявшим черты барщинного (отрабо­
точного) и капиталистического хозяйства. Однако переход помещиков от
барщинного к капиталистическому хозяйству постепенно усиливался, сфера
применения чисто капиталистических методов хозяйствования расширялась.
В совершавшемся исподволь вытеснении отработочной системы капитали­
стической важнейшую роль играло (как это разъяснено и подчеркнуто
Лениным в «Развитии капитализма в России») разорение крестьянства, его
разложение или «раскрестьянивание». Отмеченное выше бедственное положе­
ние крестьянства, его обнищание и разорение характеризуют обстановку суще­
ствования рядовой трудящейся крестьянской массы. Но, выделяя на одном
полюсе массу бедняков, пролетариев и полупролетариев, крестьянство на дру­
гом полюсе выделяло сравнительно немногочисленный слой зажиточных, ку­
лаков, складывавшихся в сельскую буржуазию. В разложении крестьянства
находил существенное выражение факт проникновения в деревню, в крестьян­
ство, в сельскую общину капиталистических отношений. В конце 90-х годов
В. И. Ленин писал: «Вопреки теориям, господствовавшим у нас в последние
полвека,2 русское общинное крестьянство — не антагонист капитализма,
а, напротив, самая глубокая и самая прочная основа его».3
Развитие капиталистических отношений в помещичьем и в крестьянском
хозяйстве было фактом, в подтверждение которого действительность чем
дальше, тем больше представляла данные, веские и убедительные для всех,
умеющих понимать действительный смысл общественных явлений. Вместе
с тем оставались и могущественные крепостнические пережитки, прежде
всего — господствующее положение помещиков в землевладении, существова­
ние колоссальных помещичьих латифундий. Ленин и в первом, и во втором
1 Скалдин. В захолустье и в столице. СПб., 1870, стр. 96.
2 Ленин говорит о периоде примерно с 40-х годов, имея явным образом в виду
оценку роли общины и Герценом с Огаревым, и Чернышевским, и народниками
70—80-х годов.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 527.


ВВЕДЕНИЕ

11

десятилетиях XX века мог с полным основанием говорить попрежнему о при­
давленности чисто капиталистических отношений крепостническими,
видя в этом обстоятельстве, в борьбе массы населения против крепостниче­
ских отношений — сущность и своеобразие аграрного вопроса в России.

1
В обстановке перехода от крепостничества к капитализму, при значитель­
ном переплетении капиталистических и крепостнических (или полукрепостнических) отношений, но при непрерывном росте и упрочении капитализма
русское освободительное движение пережило полосу господства так назы­
ваемого народничества. И именно проблема капитализма являлась коренной,
принципиальной проблемой народничества, выступавшего в роли критика
капитализма с позиций подавляемого капитализмом мелкого производителя.
Основным положением народничества было признание возможности
для России отличного от западноевропейского — некапиталистического —
пути развития. «Народники, — писал В. И. Ленин в 1911 году в связи
с 50-летием «крестьянской реформы», — проповедывали всегда в своих тео­
риях, начиная с 1861-го года (а их предшественники еще раньше, до 1861-го
года) и затем в течение более полувека, иной, т. е. некапиталистический, путь
для России».1 Здесь Ленин имел, конечно, в виду народников «в самом ши­
роком значении этого слова»,2 обнимающем и представителей русского «кре­
стьянского социализма» 40—60-х годов (во главе с Герценом и Чернышев­
ским), и носителей народнической идеологии в той более специфической
форме, которая вполне определилась позднее, примерно на рубеже 60-х и
70-х годов, и за которой собственно и закрепился в дальнейшем в литера­
туре и общественном мнении термин «народничество».
Народничество было сложным явлением, в нем существовали различные
течения и оттенки: были народники-революционеры (гегемония революцион­
ного народничества характерна для семидесятых годов) и либеральные на­
родники; в самом революционном народничестве существовали разные фрак­
ции, как были те или иные различия и внутри легального народничества. Но
именно мечтание об особом пути социально-экономического развития Рос­
сии было общим для всего народничества в целом. Всем народникам
свойственны были: «осуждение» капитализма как упадка, регресса по
сравнению с якобы самостоятельным хозяйством мелких производителей; та
или иная степень идеализации общины, а также артели и кустарных промыс­
лов, соединенных с земледелием; признание «общинного крестьянства»
чем-то высшим и лучшим сравнительно с капитализмом.3
Из трех народнических «китов» (община, артель, кустарные промыслы)
особо решающая роль придавалась общине, которая не только должна была
предотвратить, по мысли народников, утверждение капитализма в России,
разорение и пауперизацию крестьянства, но и рассматривалась как зародыш
и база социализма. Сторонники общины, по словам Н. К. Михайловского,
«видели в ней надежное убежище для крестьянской личности от грядущих
бед капиталистического порядка». «Правда была, — как убежден был Михай­
ловский,— на их стороне, потому что с распущением общины» у нас дол­
жен был бы «повториться процесс европейского экономического развития».4
1
2
3
4

В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 90.
Там же, т. 1, стр. 280.
Ср. там же, т. 2, стр. 481.
Н. К. Михайловский, Сочинения, т. IV, СПб., 1897, стб. 452.


12

ВВЕДЕНИЕ

Ультра-«оптимистом» народничества, с народнической же точки зрения^
был В. В. (В. П. Воронцов), один из главных народнических экономистов.
Напирая особенно на «международную обстановку» (невозможность, по его
мнению, для России конкурировать на внешних рынках с высокоразвитыми
капиталистически западными странами), горячо, с другой стороны, доказы­
вая живучесть так называемого «народного земледелия», кустарных промыс­
лов и пр., В. В. отстаивал тезис о «мертворожденности русского капита­
лизма», о наличии «неустранимых препятствий» для «введения в России
западных порядков». Капитал в России В. В. расценивал как «узурпатора»,,
«незаконное дитя истории». Выступив с обоснованием своей позиции в статье
«К вопросу о развитии капитализма в России» в сентябрьском номере «Оте­
чественных записок» за 1880 год,1 В. В. затем повторял и развивал свои до­
воды в бесчисленных журнальных статьях и отдельных книгах («Судьбы
капитализма в России», «Наши направления» и др.). В сущности идеи В. В.
представляли собою самую «последовательную» и одновременно наиболее
примитивную форму народнической социально-экономической мысли. К тому
же В. В. сразу выступил тогда в литературе как яркий выразитель легалист­
ской, сугубо оппортунистической тенденции в народничестве, связанной с не­
верием в революцию, с отказом от политической борьбы — не по анархомаксималистским соображениям, а в силу своеобразной идеализации наличной государственной власти, которую В. В. настойчиво звал помочь «народ­
ному производству».
Подсмеиваясь над прямолинейностью В. В. и пытаясь занять более гиб­
кую позицию, Н. К. Михайловский (как и все его ближайшие единомышлен­
ники) имел с тем же В. В. во многом общую теоретическую почву. Михайлов­
ский не считал, что прошлое и настоящее России «фатально» ее «гаранти­
руют» от победы капитализма.2 Он, напротив, почти непрерывно «пугал»
русскую интеллигенцию успехами капитализма, ростом силы и влияния бур­
жуазии. Но торжество капитализма рассматривалось им только как воз­
можность, «угрожающая» стране в будущем, возможность, которую
можно и должно предотвратить. При этом, как правило, Михайловский
весьма умалял (говоря словами позднейшей марксистской публицистики) на­
личность капитализма в России, «закрывал глаза на то, что есть, и вопрос
о факте превращал в вопрос о желательном или должном».3
С самого начала 70-х годов Михайловский, являясь выразителем настрое­
ний и побуждений широкого круга современников, выступал на страницах
«Отечественных записок» с защитой позиции, которую можно схематически
формулировать так: капиталистические отношения и буржуазные интересы,
с ними связанные, в России пока слабы, малозначительны; Россия еще в сущ­
ности переживает состояние «зародыша», «чистой доски» (tabula rasa), и на­
правление ее дальнейшего развития зависит от энергии, характера, успеш­
ности деятельности ее передовых, преданных интересам народа, сил; однако
действительность не стоит на месте, облюбованный народниками «тип на­
родной жизни» (якобы враждебный капитализму, — Ред.) с каждым годом,
даже с каждым днем «грозит изменением и приближением к европейскому
типу», и нужна, следовательно, безотлагательная и самая настойчивая борьба
с той неблагоприятной обстановкой народной жизни, которая открывает до­
ступ вторжению капитализма и постепенно усиливает его.
1 «Отечественные записки», 1880, № 9, отд. 2-й, стр. 12, 31, 37.
2 См. анонимную рецензию (Н. К. Михайловского) на два выпуска «Бытовых
очерков» H. Н. Златовратского: «Отечественные записки», 1878, № 8, отд. 2-й, стр. 224.
3М. Ольминский. Из прошлого. Изд. 2-е, М., 1922, стр. 53.


ВВЕДЕНИЕ

13

Построение Михайловского с первых шагов было утопичным; с течением
времени отстаивание этих взглядов Михайловским и его друзьями станови­
лось более вредным с точки зрения развития общественной мысли и револю­
ционного движения. Между тем Михайловский, у которого подчас срывались
и более трезвые оценки действительности (особенно в пору второй револю­
ционной ситуации),1 в сбщем и целом продолжал упорно цепляться за свои
теории самобытного социально-экономического пути, возможности обойти ка­
питалистическую стадию развития.
С этих именно позиций Михайловский и редактируемое им «Русское бо­
гатство» много лет спустя, в начале 90-х годов, объявили войну молодым рус­
ским марксистам. Вспоминая высказывания Михайловского 70-х годов,
в частности его известную статью 1877 года «Карл Маркс перед судом
г. Ю. Жуковского», один из выдающихся представителей раннего русского
марксизма H. Е. Федосеев указывал ему (в 1894 году): «С тех пор много
воды утекло, много произошло перемен, но Вы ничему не научились, ибо
с живым увлечением повторяете старые слова. . ,».2
С народнической оценкой капитализма и его перспектив в России не­
разрывно было связано отношение народников к разным общественным
классам и слоям. Как показывает уже само название этого идейного на­
правления, его сторонники должны были проявлять самый живой интерес
к вопросу о народе, о его положении, нуждах, настроениях и стремлениях.
Понятие «народ» для народников сводилось прежде всего и главным обра­
зом к крестьянству. К служению крестьянству, к отдаче ему «долга»,
лежащего на интеллигенции, призывала читателя народническая публици­
стика и литература. Левое народничество к крестьянской массе (руко­
водимой интеллигенцией) приурочивало свои революционные на­
дежды и планы.
Веря в коммунистические «традиции» и «инстинкты» русского крестьян­
ства, признавая общину рычагом для социалистического преобразования
общества, исходя, наконец, из факта количественного преобладания кре­
стьянства в России и чрезвычайно угнетенного его положения, народники
выдвигали его (крестьянство), а не пролетариат, в качестве главной осво­
бодительной, революционной силы. Существование рабочих в России,
конечно, не игнорировалось и не могло игнорироваться. Но, всемерно
подчеркивая непорванную связь значительной части тогдашних рабочих
с деревней, народники рассматривали обычно городских рабочих как один
из отрядов того же крестьянства. Пусть в одних случаях рабочих расце­
нивали как «испорченных» городской буржуазной культурой крестьян,
а в других, напротив, ценили в качестве наиболее подвижного и активного,
наиболее восприимчивого к революционной пропаганде народного слоя
(вторая точка зрения усиливалась по мере приближения к концу 70-х го­
дов, и в среде деятелей «Народной воли» уже раздавались голоса о «пе­
редовой роли» «рабочего населения городов» «во всем народе»).3 Всё равно
принципиальный взгляд на соотношение крестьян и рабочих по существу
1 Например, полемизируя с Достоевским по поводу его «пушкинской» речи, Ми­
хайловский осенью 1880 года писал, что «водружение» «европейских экон /мических
порядков» в России «происходит уже давно» и «подвинулось весьма далеко» («Отече­
ственные записки», 1880, № 9, отд. 2-й, стр. 132). Еще раньше, в к .нце 1879 года,
в нелегальном органе народовольцев он утверждал, что «ненавистное иго буржуазии. ..
лежит над Россией», хотя «вполне готовая деятельная» буржуазия пока «прячется
в складках царской порфиры» (Литература партии «Народная воля». М., 1930, стр. 28).
2 Из неизданного литературного наследства H. Е. Федосеева. «Литературное на­
следство», кн. 7—8, 1933, стр. 194.
3 См., например: «Былое», 1918, № 4—5(10—11), стр. 258.


14

ВВЕДЕНИЕ

не менялся: деревня сохраняла в глазах народников значение основного
центра народной жизни, крестьянство—главной народно-революционной
силы. Понятно, что непонимание народниками самостоятельного места ра­
бочего класса, его великой исторической миссии играло роль тормозящего
фактора в развитии подлинно классового самосознания среди революцио­
неров-рабочих описываемой эпохи.
Видя в крестьянском «народе» главную массовую революционную
силу страны, народники (по крайней мере значительная их часть) в то же
время роль ведущей и направляющей силы революционной борьбы, да
в известном смысле и вообще всего поступательного исторического движе­
ния, приписывали «критически мыслящей» интеллигенции. Плеханов
в одной из своих ранних (и важнейших) марксистских работ — в «Наших
разногласиях» — справедливо отмечал, что у народников рядом с беззавет­
ной идеализацией народа и с убеждением (убеждением большинства семидесятников-революционеров) в том, что «освобождение трудящихся должно
быть делом самих трудящихся», уживалась интеллигентская «самоуверен­
ность». Взывая к интеллигенции, народнические вожди «ожидали социаль­
ных чудес от ее деятельности и полагали, что ее преданность заменит
народную инициативу, ее революционная энергия займет место внутрен­
него стремления русской общественной жизни к социалистической рево­
люции».1
Обоснованием народнических взглядов на особое историческое призва­
ние интеллигенции (как совокупности борющихся критически мыслящих
личностей) занимался П. Л. Лавров в своих нашумевших «Исторических
письмах» (впервые в «Неделе» за 1868—1869 годы, отдельно в 1870,
потом в 1891 годах). Со своей стороны и Михайловский немало потрудился
над созданием ошибочного, утопического учения о личности, об интелли9
генции—как «главном архитекторе» истории.
Взгляды Лаврова, Михайловского и ряда других народнических идео­
логов на роль интеллигенции, личности составляли часть их общих
идеалистических философско-социологических воззрений. Известна оценка
В. И. Лениным философии Михайловского как шага назад от Черны­
шевского. «Чернышевский, — писал Ленин в 1914 году в статье о Михай­
ловском, — был материалистом и смеялся до конца дней своих (т. е. до
80-х годов XIX века) над уступочками идеализму и мистике, которые
делали модные „позитивисты“ (кантианцы, махисты и т. п.). А Михай­
ловский плелся именно за такими позитивистами».3 Еще в 1870 году
в статье «Суздальцы и суздальская критика», посвященной разбору ряда
работ о позитивизме, Михайловский признал свою большую или меньшую
солидарность с последним в ряде существенных пунктов (о «границах
исследования», о классификации наук, о «законе трех фазисов»).4 В част­
ности, Михайловский одобрительно отзывается там и о «субъективном
методе в общественной науке», принятом известным теоретиком позити­
визма Огюстом Контом, о том самом антинаучном, идеалистическом
«субъективном методе», которым пытались руководствоваться во всей своей
литературно-теоретической деятельности и Михайловский, и Лавров, и ряд
их учеников и последователей. Вопрос о «субъективном методе», однако,
1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. II, изд. 2-е, М.—Пгр., 1924, стр. 150.
2 Употребляем выражение Бельтова-Плеханова (К вопросу о развитии монистиче­
ского взгляда на истооию. СПб., 1895, стр. 120).
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 100—101.
4Н. К. Михайловский, Сочинения, т. IV, стб. 99.


ВВЕДЕНИЕ

15

отнюдь не был только вопросом о методе
изучения социологических явлений; сами
последователи Михайловского—Лаврова
вполне признавали, что «субъективный
метод исследования и решающая роль
субъективных элементов в процессе об­
щественного развития неразрывно свя­
заны одно с другим».1 В качестве важ­
нейшего из таких «субъективных эле­
ментов» рассматривалась сознательная
воля критически мыслящей интеллиген­
ции, ставящей своей целью «делать
историю», двигать ее «в направлении
своего идеала».2
Не только в философии и некоторых
общих проблемах социологии, но и
в теоретическом и практическом решении
отдельных вопросов современной обще­
ственно-политической жизни проявился
«шаг назад» народнических идеологов
70-х годов по отношению к главным дея­
телям эпохи Чернышевского, прежде
П. Л. Лавров.
всего, конечно, к самому Чернышевскому.
Фотография. 1870-е годы.
Заслуживает в этой связи внимания
проблема «политики», политической борьбы в народничестве.
Не может быть никаких сомнений в том, что все демократические силы
народничества всегда были проникнуты глубокой враждебностью как к по­
мещичьему классу, так и к режиму царизма. Общеизвестна ленинская
оценка народничества как движения, направленного против помещичьего
землевладения и крепостнического государства. Уничтожение всего средне­
вековья в политическом строе (говоря ленинскими же словами) было,
несомненно, с самого начала одной из объективных целей народниче­
ской борьбы, являвшейся в этом смысле прямым продолжением и раз­
витием революционной борьбы поколения демократов 50-х и 60-х годов.
Но известно и то (и об этом также неоднократно напоминал Ленин), что
на определенном этапе народничество не ставило перед собой самостоя­
тельной задачи политической борьбы, считало даже такую борьбу отступле­
нием от социализма.
В народническом движении 70-х годов значительным влиянием поль­
зовались анархические теории Бакунина — не только рекомендовавшаяся
Бакуниным «бунтарская» тактика, но и бакунинское отрицание всякой
«государственности» и какого бы то ни было участия в политических
движениях.3
Другой из авторитетных для революционной молодежи 70-х годов
народнических идеологов — П. Л. Лавров — с своей стороны был в немалой
степени заражен аполитическими предрассудками утопического социализма,
являлся если не последовательным анархистом, то, по крайней мере,
1 Л. Э. Ш и ш к о. Общественное движение в шестидесятых и первой половине
семидесятых годов. М., 1921, стр. 77.
2Н. К. Михайловский. Идеализм, идолопоклонство и реализм (1873). Со­
чинения, т. IV, стб. 69.
3 Эта вредная позиция Бакунина, которую, как известно, он настойчиво пытался
навязать I Интернационалу, неустанно разоблачалась Марксом и Энгельсом.


16

ВВЕДЕНИЕ

полуанархистом и лишь постепенно освобождался от анархистских тенден­
ций. С анархизмом, правда, расходился П. Н. Ткачев, также принадлежав­
ший к числу крупнейших народнических теоретиков, действовавших
в 70-е годы в эмиграции. Но для Ткачева, последователя Бланки, все
политические задачи сводились к подготовке заговора интеллигентного
меньшинства с целью захвата власти. Политического движения в ином
смысле и Ткачев не признавал. От аполитического этапа народничества
нельзя отделить Михайловского (впоследствии одним из первых среди
народников перешедшего на позиции политической бсрьбы).
Страх перед усилением влияния буржуазии в результате политической
перемены, не сопровождаемой немедленно социальным переворотом, и одно­
временно с этим непосредственная ориентация на крестьянскую социали­
стическую революцию, одним ударом разрушающую и экономический и
политический гнет, питали недоверие массы народников-семидесятников
к политической борьбе.
Нечего и доказывать, что теоретические убеждения народников оказы­
вались в противоречии с внутренним смыслом их деятельности, с самого
начала имевшей объективно политическое значение. Понятно, однако, что
этот разрыв между теорией и реальным содержанием работы вредил успеху
последней. Развитие политического движения, направленного против ца­
ризма, тормозилось господством анархо-народнического предубеждения про­
тив «политики».
Разочарования, испытанные во время «хождения в народ», страшное
возмущение зверскими преследованиями, обрушенными властью на самих
пропагандистов-народников, безостановочный рост народного разорения
при явном изо дня в день обогащении буржуазно-кулацкой верхушки, ряд
крупных общественно-политических событий, особенно русско-турецкая
война 1877—1878 годов, — всё это способствовало преодолению своеобраз­
ного народнического аполитизма. Правда, часть народников сопротивлялась
новым веяниям. С другой стороны, у сторонников последних переход
к «политике» сопровождался опасным для революции увлечением терро­
ристическими методами борьбы, усилением тенденции к подмене народной
революционной самодеятельности борьбой горстки героев. Но как бы то ни
было сам по себе отказ большинства революционеров от прежнего взгляда
на политическую борьбу и сознательное выдвижение задачи уничтожения
политического гнета царизма, как важнейшей ближайшей цели движения,
знаменовали собой крупный шаг вперед всего русского освободительного
движения. «... мы должны поставить своей ближайшей задачей — снять
с народа подавляющий его гнет современного государства, произвести поли­
тический переворот с целью передачи власти народу», — провозглашалось
в программе Исполнительного комитета «Народной воли»,1 составленной
и утвержденной в конце 1879 года.
В ходе предшествующего изложения упоминались виднейшие предста­
вители соперничавших между собой фракций революционного народниче­
ства; из этих фракций более многочисленной была бунтарско-бакунистская,
второй по степени распространенности — лавристская, или впередовская
(ее органами были непериодическое обозрение и двухнедельник «Вперед»),
наименее, особенно вначале, влиятельной — ткачевско-бланкистская (или
группа «набатовцев» — по имени печатного органа «Набат», выпускавше­
гося Ткачевым).
Хотя нет оснований ставить полностью знак равенства между взглядами,
с одной стороны, самих Бакунина и Лаврова, а с другой — воззрениями
1 Литература партии «Народная воля», стр. 50.


H. К. Михайловский.
Фотография. 1890-е годы.


[L Л. M ИРТОВА.

ПЕТЕРБУРГА

1870.

Исторические письма» П. Л. Миртова. Титульный лист первого издания. 1870.


18

ВВЕДЕНИЕ

всех тех действовавших в России активных народников, которые почитались
их последователями, тем не менее литературные высказывания Бакунина и
Лаврова служат существенным материалом для суждения об основных по­
зициях и настроениях бунтарского и лавристского 1 течений.
В бакунизме в наиболее сильной степени выразилась народническая
вера в неодолимую стихийную революционность крестьянских масс. Русский
мужик, — утверждал Бакунин, — прирожденный социалист и естественный
враг государства. Вследствие отчаянного положения, в котором находится
крестьянин, он всегда готов подняться на борьбу, на бунт. Народ, соб­
ственно, «никогда не переставал бунтовать». Он, кроме того, постоянно выде­
ляет из себя особый разряд бунтовщиков по преимуществу — это «лихие
ребята», бегущие в леса от «государственных злодеев» и становящиеся
разбойниками; разбой — «одна из почетнейших форм русской народной
жизни», в нем — «предание народных обид, ... доказательство жизнен­
ности, страсти и силы народа». Успеху борьбы, которую народ беспре­
станно ведет против своих врагов, мешает разобщенность, разъединенность
крестьянства. Необходимо соединить все «частные бунты» народа в один
«поголовный» бунт, в «народную революцию». В этом долг революцион­
ной интеллигенции. Ее задачей не является учить народ. «Мы (т. е.
интеллигенция, — Ред.) должны народ не учить, а бунтовать», должны
принести ему «единство повсеместного движения»/
П. Л. Лавров (во «Вперед», в брошюре «Русской социально-револю ­
ционной молодежи») центр тяжести революционной работы переносил на
пропаганду, т. е. как раз на ту задачу «учить народ», о которой с пренебре­
жением отзывался М. А. Бакунин. Лавров требовал «подготовления»
народа к революции прежде всего путем социалистической пропаганды в его
среде. Вместе с тем Лавров и самое интеллигенцию не считал «готовой»,
находя в ней пока недостаточный уровень и «социологического понимания»,
и «нравственного убеждения», он призывал ее настойчиво работать над
собой. Весьма большие требования, предъявляемые Лавровым в области
научной подготовки будущих пропагандистов, даже рассматривались боль­
шинством активной молодежи как увод в сторону от немедленной и прямой
революционной деятельности и вызывали энергичные протесты. Не следует,
впрочем, думать, что Лавров отодвигал революцию в сколько-нибудь
отдаленное будущее. Он полагал, что можно систематической пропагандой
в крестьянстве подготовить социальную революцию за немногие годы.
Надо заметить, что Лавров оказался левее многих своих последователей;
в местных лавристских кружках была известная часть культурнических
элементов; впоследствии Лавров сетовал на то, что его сторонники в России
уклонялись от усиления «боевого характера» своей фракции и в конце
концов перешли к политике «выжидания», которая является, как писал
Лавров, «синонимом самоубийства» для всякой партии.3
П. Н. Ткачев (как и Бакунин) резко расходился с Лавровым по
вопросу о «подготовлении» революции. Ткачев доказывал, что всякий на1 Между Лавровым и большинством «лавристов» во второй половине и особенно
в конце 70-х годов обнаружились довольно значительные расхождения; но мы здесь
имеем в виду «лавризм», как он первоначально сложился.
2 См. воззвание Бакунина «Постановка революционного вопроса», относящееся еще
к 1869 году (перепечатано в России в 1906 году в издании Балашова); аналогичные
мысли развивались в «Государственности и анархии» Бакунина, изданной в 1873 году
и перепечатанной тем же издателем^
8 Цитируются работа Лаврова «Народники-пропагандисты» (изданная за границей
в 90-х годах и дважды перепечатанная в России) и более ранняя статья «Взгляд на
прошедшее и настоящее русского социализма», опубликованная впервые в эмиграции
в «Календаре „Народной воли"» (1883).


ПОЛОЖЕШЕ

РАБОЧАГО КЛАССА
ВЪ РОСС1И.

НАБЛЮДЕНХЯ зя иэсл-^щоиа.^цэ:

И. ФЛЕРОВСКАГО.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
113ДАН1Я И. Л. ПОЛЯКОВА

!869. ’

«Положение рабочего класса в России» Н. Флеровского. Титульный лист
первого издания. 1869.


20

ВВЕДЕНИЕ

род,
задавленный
произволом
и измученный эксплуататорами,
«всегда м о ж е т», «всегда хочет»
сделать революцию и «всегда го­
тов к ней».1 В частности о России
он утверждал (в своем полемиче­
ском «Открытом письме» Энгельсу,
вызвавшем известный уничтожаю­
щий ответ последнего), что здесь
«осуществление социальной рево­
люции. .. не представляет никаких
затруднений, что в любой момент
можно подвинуть русский народ
к общему революционному про­
тесту».2 Будучи весьма близок
в подобных своих оценках к Баку­
нину, Ткачев, как уже отмечалось,
выделялся своей критикой общих
«принципов» анархизма, а с дру­
гой стороны — прямым и откры­
тым отрицанием лозунга «освобо­
ждение народа посредством на­
рода». Ткачев полагал, что народ
сам «не может» себя спасти, что —
П. Н. Ткачев.
«себе
предоставленный» — народ
Фотография. 1863.
ни в настоящем, ни в будущем не
осуществит идеи социальной революции, которую должна «сделать» и «как
можно скорее» революционная интеллигенция. Народу предоставлялась
роль «разрушительно-революционной» силы, энергию которой развязывает
инициативное революционное меньшинство, «искусно» направляющее ее за­
тем к уничтожению «непосредственных тиранов-эксплуататоров». В даль­
нейшей созидательной «реформаторской деятельности» меньшинство, захва­
тившее власть, опять-таки «не должно» было, по мнению Ткачева, «рассчи­
тывать на активную поддержку народа».3
Н. К. Михайловский не возглавлял какой-либо отдельной фракции или
группировки в движении того времени. Относительно он стоял ближе
к Лаврову, далеко не во всем сходясь, однако, и с ним. Хотя Михайлов­
скому и приходилось сотрудничать в подпольной и зарубежной прессе,
его деятельность в целом протекала в легальной печати (с конца 60-х до
начала 80-х годов в «Отечественных записках»). В сущности Михайловский
даже и семидесятых годов не принадлежит целиком и безоговорочно ре­
волюционному народничеству: уже и в то время у него были отдельные
точки соприкосновения с «мирными», либеральными народниками, под­
визавшимися рядом с левыми народниками на страницах и «Отечественных
записок», и «Дела», и «Слова», и «Недели», и артельного «Русского богат­
ства». Недаром В. И. Ленин, отмечая в качестве исторических заслуг
Михайловского его «искреннюю и талантливую» борьбу с крепостничеством
и самодержавием, его горячее сочувствие угнетенному положению крестьян,
его уважение к подполью и помощь ему, одновременно подчеркивал
1 П. Н. Ткачев, Избранные сочинения, т. III (1873—1879), М., 1933, стр. 71.
2 Там же, стр. 96.
3 Там же, стр. 266, 268.


ВВЕДЕНИЕ

21

у Михайловского «колебания к либера­
лизму» и ставил вопрос о том, что
«оппортунисты народничества» из «Рус­
ского богатства» позднейших времен мо­
гут быть признаны в общем верными
его продолжателями.1
В 70-х годах Михайловский, не отде­
ляя себя вообще от тогдашнего револю­
ционного поколения, с которым он теснее
всего сблизился в пору расцвета «На­
родной воли», очень резко подчеркивал
мысль о ведущем значении борьбы ин­
теллигенции. В 1879 году на страницах
«Народной воли», споря с «людьми мир­
ного прогресса», надеющимися на «за­
боты» самодержавия о народе (хотя
«оно до костей исклевало крестьянина
своим железным носом»), Михайловский
не соглашался и с теми «людьми рево­
люции», которые «рассчитывают на на­
родное восстание». «Это, — писал Ми­
хайловский, — дело веры. Я не имею ее».
Настойчиво призывая тогда к активной
борьбе с самодержавием («бейте по
M. А. Бакунин.
обеим головам кровожадной птицы» —
Фотография. 1870-е годы.
двуглавого орла), Михайловский возла­
гал надежды главным образом на демо­
кратическую интеллигенцию, да отчасти
и на возможную поддержку со стороны либерального общества.2
Говоря об идейных факторах освободительного движения 70-х годов,
нельзя пройти мимо воздействия на него легальной демократической журна­
листики. Важнейшим ее органом были не раз упоминавшиеся «Отечествен­
ные записки», возродившиеся к новой жизни в 1868 году с переходом
в руки Некрасова. Три члена бывшей редакции «Современника» — Некра­
сов, Елисеев и Салтыков-Щедрин — возглавили коренным образом обнов*
ленный старый журнал Краевского. Михайловский, игравший всё время
(с 1869 года) видную роль среди его сотрудников, вступил в редакцию
вместо Некрасова после смерти последнего (1877). «Отечественные за­
писки» просуществовали до 1884 года, когда были задушены царизмом.
«Отечественным запискам» 1868—1884 годов принадлежит почетнейшее
место в истории русской публицистики и литературы. Некрасов, СалтыковЩедрин, Елисеев, Михайловский, а вместе с ними и Глеб Успенский
являлись центральными фигурами в журнале. Некрасов и Щедрин руково­
дили непосредственно литературно-художественной частью «Отечественных
записок», определяя в основном и целом и весь их общий дух. Михайлов­
ский, Елисеев, в немалой мере Успенский наряду со Щедриным и Некра­
совым оказывали весьма серьезное влияние на публицистику журнала.
Вокруг литературного отдела «Отечественных записок» Некрасов и
Щедрин сумели сплотить десятки крупных беллетристов и поэтов, Талант-

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 99—102.
2 Литература партии «Народная воля», стр. 28—29, 52—53.


22

ВВЕДЕНИЕ

ливых представителей критического реализма, поборников народности, де­
мократизма, участвовавших своим художественным словом в общей осво­
бодительной борьбе. Лицо отдела определялось в первую очередь произве­
дениями Некрасова и Щедрина, привлекавшими к журналу интерес, внимание
и любовь широких читательских кругов. Некрасов поместил в журнале
большую часть «Кому на Руси жить хорошо», поэмы «Дедушка», «Недав­
нее время», «Русские женщины», «Современники», множество лирических
стихов. Щедриным здесь были напечатаны «Письма из провинции», «Исто­
рия одного города», «Господа ташкентцы», «Дневник провинциала в Петер­
бурге», «Благонамеренные речи», «Помпадуры и помпадурши», «Современ­
ная идиллия», «В среде умеренности и аккуратности», «Убежище Монрепо»,
«Круглый год», «За рубежом», «Господа Головлевы», «Письма к тетеньке»
и т. д. «Отечественными записками» была опубликована подавляющая
часть относящихся к концу 60-х—началу 80-х годов произведений Успен­
ского, в том числе «Разоренье», «Из деревенского дневника», «Власть
земли». В журнале печатались романы и повести выдающихся писательниц
демократического лагеря — Марко Вовчок (М. А. Маркович) и В. Крестов­
ского (Н. Д. Хвощинская), некоторые романы Решетникова, очерки, рас­
сказы, повести писателей-народников — Златовратского, Засодимского,
Каронина. Тут появилось большинство рассказов Гаршина, произведения
Кущевского, Осиповича-Новодворского, некоторые из крупных сочинений
Мамина-Сибиряка. Из поэтов печатались в журнале Алексей Жемчуж­
ников, Плещеев, братья Курочкины, Минаев, Надсон, Якубович и
другие. Из года в год январские книжки «Отечественных записок» откры­
вались пьесами Островского («Горячее сердце», «Бешеные деньги», «Лес»,
«Волки и овцы», «Таланты и поклонники» и др.). Беллетристика, поэзия,
драматургия «Отечественных записок», представленная произведениями и
авторами далеко не во всем согласными (достаточно напомнить о расхожде­
ниях в освещении крестьянской жизни между Успенским и Златовратским),
объединялись глубокой обличительной тенденцией, горячей преданностью
народу, стремлением познать действительность и всемерно способствовать
ее перестройке в интересах трудящихся.
Отдел публицистики и науки 1 также объединял литераторов и ученых,
в большинстве проникнутых демократическими стремлениями. Это не зна­
чит, что среди них не было существенных идеологических различий. В об­
щественных и литературно-критических обозрениях, в статьях, освещавших
те или иные проблемы социальных наук, в общем преобладал народниче­
ский тон. Как представители тех или иных оттенков чисто народнической
мысли, либо как деятели, близкие хотя бы отдельными сторонами своих
воззрений к народничеству, выступали в журнале Н. К. Михайловский,
Г. 3. Елисеев, П. Л. Лавров, А. Н. Энгельгардт, В. В. Берви-Флеровский,
С. Н. Кривенко, В. П. Воронцов, Я. В. Абрамов, С. Н. Южаков, критики
А. М. Скабичевский, М. А. Протопопов, историк А. П. Щапов. Ряд публи­
цистов «Отечественных записок» отражал (с различной степенью после­
довательности) тенденции революционного народничества, не без колебаний
иной раз в сторону «левого» либерализма; у других — либерально-народни­
ческие тенденции сказывались более заметно. Оппортунистические ноты
звучали у одного из главных руководителей журнала Елисеева. «Внутреннее
1 В этом отделе журнала в разное время появлялись статьи И. М. Сеченова,

И. И. Мечникова, В. В. Докучаева, П. А. Костычева, А. С. Фаминцына, Ф. Ф. Эрисмана, И. В. Лучицкого, Н. И. Зибера и других. В самом начале существования «Оте­
чественных записок» Некрасова — Салтыкова-Щедрина в них стал сотрудничать
Д. И. Писарев, но преждевременная гибель оборвала его работу.


ВВЕДЕНИЕ

23

обозрение», которое долгое время вел в «Отечественных записках» Ели­
сеев, содержало громадный познавательный материал, вскрывало несостоя­
тельность существующего порядка во всех сферах жизни и управления.
Оно было пропитано насквозь заботой о нуждах крестьянства. Шелгунов
в своих воспоминаниях выразил впечатление многих современников, когда
писал, что «мужик», занимавший «так много места» в «Отечественных за­
писках», обязан во многом (Шелгунов даже преувеличенно утверждал:
«во всем») именно Елисееву. «Конечно, — писал Шелгунов, — не Елисеев
его выдумал, но он его сконцентрировал в журнале...»?
Однако Елисеев периода «Отечественных записок» был по существу
довольно далек от революционных планов и ожиданий и в своей положи­
тельной программе, как и в тактике, часто соскальзывал на либерально­
народнические позиции. Внутри редакции это вызывало протесты прежде
и сильнее всего со стороны Щедрина.
Анализ материалов приводит к убеждению, разделяемому рядом иссле­
дователей, что Щедрин не выступал как сторонник теоретической народ­
нической «догмы» или «доктрины»; он, судя по всему, не разделял народ­
нической веры в общину и одним из первых увидел пришествие капитала
в России, причем в конце жизни прямо высказывал мнение (пусть в не­
сколько условной форме), что России придется пережить «эпоху» бур­
жуазного господства («чумазовского торжества»).2
Разделяли также Щедрина с народничеством в той или иной степени
философско-социологические воззрения. Он оставался сторонником фило­
софского материализма; ему был присущ (несмотря на то, что он не мог
подняться до исторического материализма) глубокий социологический
реализм. Вместе с тем между поколением народнических революционеров
и Щедриным были существенные точки соприкосновения, которые созда­
вали достаточную почву для их совместной борьбы, в частности для общей
работы с рядом народников в «Отечественных записках». Это — общая
и Щедрину, и лучшим демократам-народникам— острая озабоченность
судьбами деревни, поддержка вольнолюбивых чаяний крестьянства, тяга
в народ, ненависть к самодержавию, стремление к скорейшему освобожде­
нию Родины от его ига, враждебное отношение к капиталистическому по­
рядку, презрение к либерализму, убеждение в необходимости революцион­
ных методов борьбы против существующего строя. Щедрин поэтому с жи­
вым сочувствием следил за революционным движением демократической
молодежи 70-х годов; он, не разделяя чрезмерного революционного «само­
мнения» передовой радикальной интеллигенции, высоко ценил ее обще­
ственный подвиг («Не будь интеллигенции, мы не имели бы ни понятия
о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом
образе», XVI, стр. 420). Молодежь платила Щедрину горячим уваже­
нием и любовью, видя в нем одного из своих идейных воспитателей, на­
дежного союзника и руководителя. Характерным выражением (одним из
многочисленных) отношения к Щедрину передовой демократической мо­
лодежи можно считать адрес, обращенный к нему студентами одного из про­
винциальных университетов. Студенты приветствовали Щедрина «как
испытанного, закаленного вождя, как свою несокрушимую твердыню, во­
круг которой возможно собраться дружной толпой и устоять в борьбе».3
1 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. Редакция, вступительная статья и примеча­
ния А. А. Шилова, М.—Пгр., 1923, стр. 144.
2Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XVI, М.,
1937, стр. 441.
3 «Литературное наследство», кн. 13—14, 1934, стр. 432.


24

ВВЕДЕНИЕ

★
Переходом к новому фазису в освободительном движении — к «семи­
десятым» годам — следует считать ряд политических и литературно-обще­
ственных событий, приходящихся на 1868—1869 годы.
Сюда относятся такие факты, как студенческие волнения 1869 года
(и их подготовка — с осени 1868 года), идейная борьба среди молодежи
вокруг агитационных и организационных попыток, связанных отчасти
с именем Сергея Нечаева, и зарождение крупной и влиятельной в даль­
нейшем революционной группы Натансона и других.1 Сюда же относятся
такие явления литературно-общественной жизни, как выход в свет «Поло­
жения рабочего класса в России» Флеровского, «Исторических писем»
Миртова (Лаврова), работы Михайловского «Что такое прогресс?» и т. д.
С этим же временем связано и возникновение новых «Отечественных за­
писок», важнейшего общедемократического органа (легального) всего пе­
риода.
На время с 1868—1869 по 1873 годы приходится этап подготовки и
назревания того широкого движения демократической молодежи, которое
определилось к 1874 году в форме «хождения в народ».
Типичной для этих лет является деятельность только что упомянутой
группы, основанной в 1869 году Марком Натансоном и развернувшей наи­
более интенсивно свою работу с 1871 года. Группа эта возникла в Петер­
бурге, где и в последующем находилось ее основное ядро; но с этим петер­
бургским ядром был объединен ряд более или менее значительных рево­
люционных групп в Москве, Киеве, Одессе, Харькове и некоторых других
городах. Толчком к образованию натансоновской группы послужили вол­
нения студенчества в Петербурге весною 1869 года, явившиеся симптомом
начинавшегося нового оживления демократического движения, и имев­
шая прямую связь с теми же волнениями агитация Нечаева и его сторон­
ников, рассчитывавших использовать волнения в целях самой лихорадочной
и поспешной подготовки большого крестьянского восстания (надежды на
возможность такого восстания поддерживались в них брожением в народе,
связанным с предстоявшим в 1870 году прекращением 9-летнего срока
с момента реформы 19 февраля, в течение которого бывшие помещичьи
крестьяне не имели права отказываться от своих наделов). Вокруг Натан­
сона, его ближайшего сподвижника В. Александрова и других объедини­
лись те элементы в радикальном студенчестве, которые, во-первых, считали
тогда беспочвенными и опасными для революционного дела планы «нечаевцев» и, во-вторых, с самого начала возмущались теми крайне неблаго­
видными приемами, к которым прибегал Нечаев в своем стремлении по­
скорее сколотить революционную организацию для попытки осуществить
эти планы (крайний авторитаризм, иезуитство, мистификаторство).
«Нечаевские» организационные попытки (в Петербурге, затем и в Мо­
скве) были быстро разбиты правительством.2 Оппозиционная Нечаеву
группа, несмотря на понесенные потери, уцелела и в ближайшие годы вы1 В силу известной исторической случайности за нею упрочилось наименование
кружка «чайковцев».
2 Крупный политический процесс «нечаевцев» (на самом деле судились вовсе не
одни сторонники Нечаева), происходивший летом 1871 года в Петербурге при откры­
тых дверях, имел немалое значение для движения 70-х годов, так как он привлек вни­
мание очень широких кругов левой интеллигенции к проблемам революционной борьбы.
Как известно, на этот процесс большой статьей в «Отечественных записках»
откликнулся Салтыков-Щедрин. С воинствующе антиреволюционных позиций материалы!
нечаевского дела попытался использовать Достоевский в «Бесах».


ВВЕДЕНИЕ

росла в серьезную револю­
ционную организацию.
После 1871—1872 годов
в этой организации работали
такие видные
(выдвинув­
шиеся впервые именно в ней)
деятели революционого дви­
жения, как С. М. Кравчинский (Степняк), Д. А. Клеменц,
П. А. Кропоткин,
Л. Э. Шишко, С. Л. Перов­
ская, С. С. Синегуб и дру­
гие.1 В московском кружке
той же организации находи­
лись А. И. Иванчин-Писарев,
Л. А. Тихомиров (впоследст­
вии ренегат), Н. А. Морозов,
М. Ф. Фроленко, в киев­
ском — Я. В. Стефанович,
П. Б. Аксельрод, в одесском—
Ф. В. Волховский, А. И. Же­
лябов. Развертывание работы
группы и вообще постепенный
подъем русского революцион­
ного движения в первой поло­
вине 70-х годов совершались
не только под влиянием усло­
вий внутренней жизни, но и
под сильным воздействием
международных событий, в
первую очередь таких, как
Парижская Коммуна, борьба
П. А. Кропоткин.
I
Интернационала
(хотя
Фотография. 1900-е годы.
вполне правильная оценка и
Коммуны, и тем более положения в Интернационале не была доступна рево­
люционерам-семидесятникам в силу их идейной ограниченности).
Практическая деятельность группы (будем ее условно именовать Петер­
бургской революционной группой начала 70-х годов или группой Кравчинского—Кропоткина—Перовской) заключалась в организации и руко­
водстве многочисленными молодежными кружками, в распространении,
а затем и издании (постепенно расширявшемся) социалистической и демо­
кратической литературы — легальной и нелегальной, наконец, в 1872—
1874 годах в установлении значительных по тому времени связей и нала­
живании пропаганды среди рабочих. Предпринимались уже и отдельные
опыты пропаганды среди крестьян (этой-то пропаганде в крестьянстве
должна была главным образом послужить в будущем деятельность среди
рабочих, рассматривавшихся в качестве самых подходящих посредников
между революционной интеллигенцией и деревней).
1 Одним из ее представителей являлся Н. В. Чайковский, именем которого сначала
окружающая молодежь, а потом и сами участники назвали группу (через полстолетия
Чайковский опозорил себя участием в борьбе интервентов против молодой советской
власти).


26

ВВЕДЕНИЕ

Уместно здесь несколько подробнее остановиться на так называемом
«книжном деле» группы, осуществлявшемся, впрочем, при денежной и
практической помощи и других, более мелких кружков. «Книжное дело»
■сначала было ориентировано только на интеллигенцию, но затем имело
уже в виду и «народ» (ближайшим образом — рабочих, в перспективе —
и крестьян).
Круг сочинений, распространяемых пропагандистами, был довольно
велик, охватывая ученые и публицистические труды, а также художе­
ственную литературу. Разумеется, большое место отводилось Чернышев­
скому, Добролюбову, Писареву.1 Популярны были сочинения ряда русских
и иностранных историков и социологов (Костомарова — главным образом
«Северно-русские народоправства», Щапова, Мордовцева, Луи Блана,
Бокля, Дрэпера и др.). Широко распространялся первый том сочинений
Лассаля, изданный в 1870 году в переводе В. А. Зайцева.2
Огромное значение (несмотря на всю ограниченность понимания и
истолкования этого великого труда подавляющим большинством тогдаш­
них читателей) имел выход весною 1872 года первого тома «Капитала»
Маркса, перевод которого был выполнен частью Германом Лопатиным,
-а в основном «Николай-оном» (Н. Ф. Даниельсоном).3 Кроме «Капитала»,
изданного в самой России (в Петербурге) легально, однако подвергшегося
скоро преследованию, распространялась вышедшая за границей работа
Маркса о Парижской Коммуне — «Гражданская война во Франции».4
Известностью пользовались «Отщепенцы» бывшего сотрудника «Рус­
ского слова» Н. В. Соколова, книги беллетриста и публициста А. К. Шел­
лера-Михайлова «Пролетариат во Франции» и «Ассоциации». Громадна
была популярность уже упоминавшихся не раз Лавровских «Исторических
писем» (импонировавших едва ли не всей демократической молодежи, без
различия направлений, своими идеями о «цене прогресса», об ответствен­
ности интеллигенции и ее «долге» перед народом) и «Положения рабочего
класса» Флеровского.5 Незадолго уже до большого похода «в народ»,
в конце 1873 года, в России получили распространение некоторые бакунин­
ские книги («Государственность и анархия» в том числе), изданные в Же­
неве его ближайшими единомышленниками. Тогда же в Россию пришел
и первый том Лавровского «Вперед».
1 Добролюбова и Писарева можно было распространять в виде легально изданных
томов их «Сочинений». Чернышевский расходился (не считая вырезок из «Современ­
ника») преимущественно в зарубежных изданиях. Особенно популярны были среди
семидесятников «Что делать?», «Очерки из политической экономии (по Миллю)»,
«Статьи об общинном владении землею» (сборник, изданный в 1872 году в Женеве
при ближайшем участии Петербургской революционной группы).
2 Уничтоженный властями второй том Лассаля ходил по рукам в корректурных
оттисках.
3 Издателем «Капитала», как и ряда других книг революционного и прогрессив­
ного значения, был Н. Поляков, за которым, несомненно, стояла группа передовой ин­
теллигенции (Даниельсон, Н. Любавин и др.). Тесные отношения сложились у Поля­
кова с той Петербургской революционной группой, о которой идет речь.
4 Сравнительно редко встречался в обращении перевод «Манифеста Коммунистиче­
ской партии» Маркса и Энгельса, изданный малым тиражом в Женеве в 1869 году.
5 Под «рабочим классом», как известно, Флеровский разумел всю массу трудя­
щихся. Книга Флеровского, своею правдивостью, искренностью, обличительным пафо­
сом, раскрытием страшной нищеты народа, привлекшая сочувственное внимание Маркса,
вышла в 1869 году. Отпечатанное по инициативе Петербургской революционной группы
в 1872 году второе издание было задержано правительством и уничтожено. Выпу­
щенная (фактически той же группой) в 1871 году «Азбука социальных наук» Флеров­
ского, тоже запрещенная и подлежавшая уничтожению, была, однако, с успехом припря­
тана революционерами и широко разошлась.


С. Л. Перовская.
Фотография. 1870-е годы.


H. A. Морозов.
Фотография A. Рентца и Ф. Шрадера. 1900-е годы.


ВВЕДЕНИЕ

29

Немало произведений худо­
жественной литературы находи­
лось «на вооружении» револю­
ционеров-пропагандистов
70-х
годов. Использование этой ли­
тературы происходило различ­
ными способами. Иногда в
кружках читались те или иные
вещи непосредственно по жур­
нальным публикациям. Шло
распространение отдельных из­
даний, не предназначенных спе­
циально для целей пропаганды.
Наконец, в ряде случаев пред­
принимались именно специаль­
ные
издания,
рассчитанные
прямо
на
пропагандистское
использование.
Достаточно известны инте­
рес и любовь демократического
читателя 70-х годов к Не­
красову, Салтыкову-Щедрину,
Глебу Успенскому. Произведе­
ния их послужили делу рево­
люционной пропаганды. Осо­
бенно в этом отношении исполь­
зовались «Кому на Руси жить
«Из-за решетки». Титульный лист. 1877.
хорошо» Некрасова, щедрин­
ские «Два генерала» («Повесть
о том, как один мужик двух
и т. д. Когда
в 1873 году петербургской организацией Кравчинского—Кропоткина—
Перовской были напечатаны в Женеве революционные «Песенник» и
«Сборник новых песен и стихов», то во второй из них были включены
«Размышления у парадного подъезда», «Железная дорога» Некрасова.1
Большое пропагандистское значение имели произведения Наумова и
Нефедова, изданные для обхода цензуры в виде больших сборников:
Ф. Д. Нефедова «На миру» (1872) и Н. И. Наумова «Сила солому ломит»
(начало 1874 года). В массу читателей были при этом пущены преимуще­
ственно отдельные рассказы и очерки из этих объемистых книг (из Нефе­
дова— «Безоброчный», изданный, впрочем, в 1873 году и отдельно, и
«Крестьянское горе»; из Наумова — «У перевоза», «Юровая», «Крестьян­
ские выборы», «Еж» и др.).2 Для целей пропаганды были переизданы
(из «Недели» за 1870 год) рассказ М. Цебриковой «Дедушка Егор»,
очерк писателя-этнографа В. Майкова «Беспутый»; были перепечатаны
(впервые появившиеся еще в начале 60-х годов) «Очерки фабричной
жизни» .А. Голицынского и пр. Подходящим материалом в руках пропаган­
дистов оказались некоторые из «Сказок Кота-Мурлыки» известного зоолога
и одновременно беллетриста Н. П. Вагнера («Колесо жизни», «Макс и вол1 В «Сборнике» были также опубликованы стихи-песни Синегуба, Клеменца и других.
2 Обеспокоенное широким распространением рассказов Наумова и Нефедова, Глав­
ное управление по делам печати в начале 1875 года предписало губернаторам изымать
из продажи и уничтожать эти рассказы-брошюры (см. циркуляр Главного управления
от 15 февраля 1875 года, за № 821).


30

ВВЕДЕНИЕ

чок» и др.), хотя сам автор был человеком, далеким от демократического
движения. Драматическая поэма тоже далекого от революции А. А. На­
вроцкого «Стенька Разин» (из «Вестника Европы» за 1871 год) представ­
лялась настолько ценной для пропаганды, что группа Кравчинского—Кро­
поткина—Перовской даже перепечатала ее в своей нелегальной типографии
в Швейцарии ( с некоторыми изменениями и под более острым заглавием:
«Вольный атаман Степан Тимофеевич Разин»).1 На службу пропаганде
были поставлены и некоторые произведения западной художественной литературы/
Петербургская революционная группа возникла задолго до оформления
и размежевания отдельных течений революционного народничества; раз­
гром ее правительством произошел весною 1874 года, довольно скоро
после того, как окончательно определились две главные народнические
фракции — бакунистская и лавристская. Свои позиции она вырабатывала
самостоятельно, причем долгое время сравнительно мало внимания уделяла
разрешению чисто программных вопросов, будучи преимущественно за­
нята практической стороной революционной деятельности и допуская
в своей среде различные оттенки взглядов, различные мнения. Считая
важным появление заграничного печатного органа, обслуживающего теоре­
тические и практические нужды русского движения, группа помогла орга­
низации журнала Лаврова «Вперед». Она не стала, однако, на позиции
«лавризма», хотя сама, несомненно, придавала большое значение «подготови­
тельной» пропагандистской и организационной работе. Как целое, организа­
ция не примкнула вполне и к бакунизму, но сторонники бакунизма (пусть не
в наиболее крайних проявлениях последнего) в ее составе имелись; если же
говорить об эволюции настроений и взглядов членов группы, то она
шла именно в направлении умеренного бакунизма (т. е. той формы баку­
низма, которая выработалась в практике революционного движения и
сводилась к соединению элементов бунтарства с признанием пропаганды).
По мере расширения размаха революционного движения в начале
70-х годов и связанного с этим постепенного обострения революционных
чувств среди активных кругов демократической молодежи всё резче про­
являлись стремления скорее перейти «к делу», к более или менее прямым
попыткам возбуждения народных масс к непосредственным революционным
действиям. Эти настроения начинали сказываться внутри той крупной рево­
люционной группы Петербурга и других центров, о которой выше была
речь, но еще сильнее в некоторых интеллигентских кружках, к ней не при­
надлежавших. Одним из таких кружков были так называемые «долгушинцы»,3 решившие не позднее первой половины 1873 года приступить
к таким действиям среди народа, которые вели бы «прямо» к «бунту».
Долгушинский кружок был разгромлен правительством, едва начав свою
работу в народе (распространение прокламаций, беседы с крестьянами
в прилегающих к Москве районах). Это было осенью 1873 года. Тогда же,
1 «Утес Стеньки Разина» того же Навроцкого (впервые напечатан в «Вестнике
Европы» за 1870 год) приобрел исключительную популярность и был положен на
музыку А. Г. Рашевской.
2 В перечнях художественных произведений, распространявшихся в начале 70-х го­
дов, фигурируют сочинения Генриха Гейне, романы Шпильгагена, Швейцера («Эмма»;
его роман «Люцинда», выпущенный в 1872 году, был уничтожен правительством), «на­
родная повесть» Цшокке «Делатели золота». В 1875 году был запрещен «Клод Ге»
Виктора Гюго (еще в издании 1867 года), довольно широко использовавшийся в про­
паганде. Однако, пожалуй, наибольшим успехом пользовалась «История крестьянина»
Эркмана и Шатриана как в полном переводе, так и в сокращенной революционной пе­
ределке, напечатанной в 1873 году в Женеве.
3 По имени А. В. Долгушина, являвшегося в кружке руководящей фигурой.


ВВЕДЕНИЕ

31

П. А. Алексеев.

примерно, был сделан опыт «бродячей» пропаганды по деревням Тверской
губернии Кравчинским и Дмитрием Рогачевым, произведший, как и долгушинское начинание, большое впечатление в среде революционной молодежи.
К концу 1873 года атмосфера среди молодой демократической интеллиген­
ции оказалась уже сильно накаленной. Тут сыграли свою роль продолжав­
шаяся несколько лет пропагандистская и организационная деятельность
различных кружков, воздействие всей легальной демократической литера­
туры и печати, призывы, шедшие из-за рубежа — со стороны литературы
революционной эмиграции. Очень важно было то, что среди молодой де­
мократии все шире распространялись данные о растущем разорении
крестьянских масс; именно 1873 год ознаменовался тяжелым самарским
голодом — тем «страшным бедствием», о котором писал тогда же Лев
Толстой.


32

ВВЕДЕНИЕ

Мысли о необходимости приложить все усилия для реального сближе­
ния с народом, о перенесении в среду самого народа центра деятельности
демократической интеллигенции требовали себе путей к осуществлению.
Весна и лето 1874 года явились временем наиболее широкого распро­
странения попыток «хождения в народ», предпринятых из Петербурга,
Москвы, ряда городов Украины (Киев, Одесса, Харьков), Поволжья
(Самара, Саратов, Нижний Новгород). Записка, разосланная в середине
1875 года министром юстиции графом Паленом и подводившая с жандарм­
ско-прокурорской точки зрения первые итоги результатам «дознаний»,
возбужденных властями по поводу пропаганды в империи, утверждала, что
«дознаниями раскрыта пропаганда в 37 губерниях».1
Следует заметить, что в отношении идейно-тактических установок дви­
жение 1874 года было далеко от однородности. В нем участвовали после­
дователи бакунизма как крайние (которых в это время именовали «вспышкопускателями» или «вспышечниками»), так и более умеренные. Некоторые
из современников потом категорически утверждали, что большинство
участников с самого начала движения в народ хотело «непосредственного
действия», понимая под этим организацию повстанческих действий, «бунтов».
В «хождении в народ», далее, участвовали «чистые» пропагандисты. Нако­
нец, были сторонники «рекогносцировки», разведки народных настроений,
изучения народного быта. По существу задачу ознакомления с народом
ставили себе и те, кто шел к нему для «пропаганды» или «бунта». Из
«бунтовских» проектов ничего не вышло: их сторонники позднее сетовали
на то, что все революционеры — участники хождения в народ — на деле
сбились на роль только пропагандистов.
Хождение в народ 1874 года быстро было задушено правительством.
Было произведено множество арестов. К моменту издания упомянутой
выше «записки Палена» оставалось привлеченных к дознаниям в качестве
обвиняемых 770 человек (612 мужчин и 158 женщин). Круг так или иначе
пострадавших от разных преследований был еще шире.
Но не столько понесенные жертвы, сколько морально-идейные разоча­
рования и испытания повлияли на настроение революционной молодежи.
Известны слова В. И. Ленина о том, что массе «энергичнейших и талантли­
вых работников», которая шла в народ исходя из веры «в коммунистические
инстинкты мужика», на практике пришлось убедиться в наивности такого
представления .2
Не сразу, однако, семидесятники признали свое внутреннее поражение
и примирились с ним.
В 1875 году оформилась и в том же году погибла новая революционная
группа, известная под названием «кружка москвичей» или «Всероссийской
социально-революционной организации». Главной непосредственной целью
организации было создание пропагандистских опорных пунктов в ряде
промышленных центров для подготовки революционных деятелей из среды
рабочих, которые в дальнейшем могли бы перенести распространение «со­
циально-революционных» идей в крестьянскую среду. Новая организация
составилась из ряда студентов, русских и грузин, из группы женщинреволюционерок, бывших цюрихских курсисток, возвратившихся на родину,
из примкнувших к инициаторам передовых рабочих (впрочем, некоторые
рабочие входили в число самих этих инициаторов). Видную роль в органи­
зации играли уже имевший революционный стаж рабочий-ткач Петр
1 «Вперед», двухнедельное обозрение, 1875, № 15, стб. 462.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 259.


ВВЕДЕНИЕ

33

Алексеев, Софья Бардина и Ли­
дия Фигнер, Георгий Зданович,
Иван Джабадари, Михаил Гра­
чевский. Ядро организации со­
средоточилось в Москве; работа
велась или налаживалась в Ива­
ново-Вознесенске, Туле, Киеве,
Одессе. Имелись связи с Петер­
бургом (где вначале были зало­
жены первые основы организа­
ции), с эмиграцией (в Женеве
на средства организации была
основана газета «Работник»).
Одной из особенностей новой
группы было стремление к бо­
лее тесному, организованному
сплочению революционных сил,
к преодолению той распыленно­
сти, которая отличала движение
во время большого похода
«в народ» в 1874 году.
После ряда последовательных
«провалов» организация оказа­
лась разрушенной. Из сотни
привлеченных половина была
предана суду по процессу 50-ти
(в
Петербурге,
в
начале
1877 года). Процесс привлек
большое общественное внимание.
Речь Петра Алексеева. Титульный лист. 1878.
Особенно сильное впечатление
произвели
речи
подсудимых
Петра Алексеева и Софьи Бардиной. В марте 1877 года М. Е. СалтыковЩедрин писал П. В. Анненкову: «Я на процессе не был, а говорят — были
замечательные речи подсудимых. В особенности одного крестьянина Але­
ксеева и... Бардиной. Повидимому, дело идет совсем не о водевиле с пере­
одеваньем, как полагает Ив(ан) Серг(еевич)».1
Громовая речь П. А. Алексеева (с 70-х годов десятки раз издавав­
шаяся) прозвучала как смелый и резкий обвинительный акт против всего
строя угнетения и эксплуатации, против царизма, крепостничества, капи­
талистического хищничества. Яркими красками обрисовал оратор бедствен­
ное положение крестьян и рабочих, несколько раз повторяя, что, несмотря
на «дарованную» реформу 19 февраля, трудящиеся остаются под гнетом,
равнозначным крепостному («Мы — крепостные!»). Алексеев отмечал, что
глубоко ошибочно мнение, будто «рабочий народ» «не чувствителен и ничего
не понимает». Рабочий народ, заявлял Алексеев, смотрит на существующее
1 Намек на тургеневский роман «Новь», незадолго до того опубликованный в «Ве­
стнике Европы» [Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений,
т. XIX, 1939, стр. 91]. Тургенев, находившийся в Париже, сам очень интересовался
процессом, просил сообщить ему из России подробности относительно суда. Некрасов
прислал в тюрьму подсудимым стихотворение «Смолкли честные, доблестно павшие», на­
писанное за несколько лет до того в связи с Парижской Коммуной и теперь как бы
«переадресованное» героям процесса 50-ти. Из других поэтических отзвуков процесса
особенно известны стихи Я. П. Полонского «Узница».
3

Зак. № 719


34

ВВЕДЕНИЕ

положение как на «временное зло», считает таким злом и «правительствен ­
ную власть, временно захваченную силою». Отметив дружбу «русского ра­
бочего народа» с «интеллигентной молодежью», которая «до глубины души
прочувствовала, что значат и отчего это повсюду слышны крестьянские
стоны», Алексеев выразил убеждение в наступлении той поры, когда
«подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма,
огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах». Впоследствии
в руководящей статье «Насущные задачи нашего движения», открывшей
первый номер «Искры», В. И. Ленин оценил последние слова алексеевской
речи как «великое пророчество русского рабочего-революционера».1
Петр Алексеев был самой выдающейся фигурой среди рабочих, судив­
шихся по делу 50-ти. В числе обвиняемых было до 20 процентов рабочих.
Алексеев был уже революционером со стажем, свою деятельность он начал
в тех кружках рабочих Петербурга, среди которых велась пропаганда интел­
лигентами из группы Кравчинского—Кропоткина—Перовской и некоторых
других групп. Одним из его учителей был медик В. С. Ивановский, впо­
следствии близкий к Владимиру Короленко (писатель был, как известно,
женат на одной из представительниц революционной семьи Ивановских).
Будучи сам ткачом, Петр Алексеев в Петербурге в 1873—1874 годы
имел ближайшее отношение и к довольно обширному (распространенному по
нескольким районам) кружку «заводских» рабочих (т. е. рабочих металло­
обрабатывающих заводов и железнодорожных мастерских). Участники
этого кружка отличались уже довольно высоким развитием и жадно впи­
тывали в себя общие и политические знания, сообщаемые им интеллиген­
тами. При этом они не оставались пассивными слушателями и робкими
учениками, но, напротив, начинали кое в чем проявлять критическое отно­
шение к способам и целям деятельности народнической интеллигенции.
Конечно, это не означает, что они уже сумели проложить тогда свои особые
пути, но инстинктивные (пусть слабые) поиски самостоятельного пролетар­
ского пути уже начинались. Кружки «заводских» и «фабричных» рабочих
Петербурга были разгромлены властями весною 1874 года одновременно
с «провалом» Петербургской революционной группы начала 70-х годов.
Революционная деятельность среди петербургских рабочих с этим провалом
не прекратилась. Ее, в частности, продолжали некоторые из членов упомя­
нутого «заводского» кружка, вышедшие после более или менее продолжи­
тельного ареста на волю (или успевшие с самого начала скрыться, как
известный Виктор Обнорский). После ряда организационных превращений
к концу 70-х годов из этого кружка, к которому в середине десятилетия
примкнул Степан Халтурин, выросла организация, вошедшая в историю
под именем «Северного Союза русских рабочих».
Еще за несколько лет до оформления «Северного Союза», в 1875 году,
в Одессе действовала другая из самых ранних рабочих организаций Рос­
сии — «Южнороссийский союз рабочих». Он объединял 50—60 активных
членов (с периферией — до 200 или 300 человек). Был принят «Устав
Южнороссийского союза рабочих», выработанный не без влияния и учета
уставов I Интернационала и Центральной Женевской секции Интернацио­
нала. В уставе «Союза» устанавливалось, что «рабочие могут достигнуть
признания своих прав только посредством насильственного переворота, ко­
торый уничтожит всякие привилегии и преимущества и поставит труд
основою личного и общественного благосостояния». Практическими своими
задачами «Союз» считал: «пропаганду идеи освобождения рабочих из-под
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 4, стр. 346.


ВВЕДЕНИЕ

35

гнета капитала и привилегированных классов»; объединение рабочих Южнороссийского края; в дальнейшем «борьбу с установившимся экономическим
и политическим порядком».1 Несмотря на те или иные слабые стороны
(как в теории, так и в практике), «Южнороссийский союз рабочих» сыграл
почетную роль в истории рабочего движения в России, ознаменовав объек­
тивно некоторый отход от господствовавшего в тогдашнем революционном
движении народничества, отразив тяготение передовых рабочих к созданию
своей классовой организации. После разгрома «Союза» в конце 1875 года
его основные деятели (главный руководитель «Союза» бывший студент
Евгений Заславский и ряд рабочих) в 1877 году судились в Петербурге;
ввиду почти исключительно пролетарского состава обвиняемых правитель­
ство, всегда старавшееся представить революционное движение как чисто
интеллигентское дело, лишенное корней в народе, не решилось опубликовать
данных о процессе. Сведения о нем тем не менее проникли в общество.
Приехавший в то время из-за границы в Петербург И. С. Тургенев, заинте­
ресованный небывалым явлением суда над рабочей организацией, добился
возможности присутствовать на процессе.
Революционная пропаганда и разные организационные попытки в рабо­
чей среде затрагивали пока еще, разумеется, очень узкий (и самый передо­
вой) круг рабочих. Но постепенное пробуждение пролетариата в России
находило выражение и в форме стачечной борьбы, охватывавшей уже — за
70-е годы — десятки и десятки тысяч рабочих. Известно, что между 1870 и
1880 годами имело место, по крайней мере, от 300 до 350 конфликтов
(стачек, волнений и т. д.) на различного рода предприятиях и стройках;
конфликты эти были связаны с вопросами размеров и расчетов заработной
платы, длины рабочего дня, бытовых условий и т. д. Рабочие разных
отраслей промышленности (текстильщики, металлисты и др.) боролись
против попыток со стороны капиталистов ухудшить и без того крайне
тяжелые условия труда, а иногда — при наличии благоприятных обстоя­
тельств— стремились предъявлением требований и забастовками несколько
улучшить эти условия. Масштабы волнений и стачек весьма различны:
иногда речь шла о протесте нескольких десятков тружеников, иногда вы­
ступали тысячи рабочих на крупнейших предприятиях; если в одних слу­
чаях (более часто) стачка или волнение длились день-два (или даже не­
сколько часов), то в других — забастовки продолжались неделями. Большое
впечатление в самом начале 70-х годов произвели стачки на Невской бумагопрядильне в Петербурге и на Кренгольмской мануфактуре под Нарвой.
Невская стачка (1870 года), охватившая около 800 рабочих, стойко сопро­
тивлявшихся несколько дней нажиму со стороны не только фабричной
администрации, но и полицейских властей, заставила о себе много говорить
и послужила материалом для судебного процесса против инициаторов
забастовки. На Кренгольмской мануфактуре в 1872 году волнения 5 тясяч
рабочих (эстонцев и русских, дружно боровшихся вместе) привели к от­
крытому столкновению с войсками, к суду над группой рабочих и каторж­
ным приговорам. Немало было волнений на больших металлообрабатываю­
щих предприятиях Петербурга (Семянниковском, Путиловском и др.), на
текстильных фабриках Москвы и Центрального промышленного района и
в других местностях. В 1878—1879 годах внимание самых широких обще­
ственных кругов было привлечено стачками на некоторых текстильных
фабриках Петербурга, вызвавшими довольно значительное движение со1 Рабочее движение в России в XIX веке, т. II, 1861—1884, ч. II, 1875—1884.
Сборник документов и материалов, под редакцией А. М. Панкратовой, Госполитиздат,
1950, стр. 104—105.

3*


36

ВВЕДЕНИЕ

лидарности среди рабочих и левой интеллигенции столицы. В этих послед­
них стачках немалую роль сыграли уже рабочие революционные кружки
(в 1879 году—«Северный Союз русских рабочих») и организация рево­
люционных народников — «Земля и воля». Но подобное вмешательство
революционеров в ход стачечной борьбы было для описываемого периода
(периода раздельного существования социализма и рабочего движения)
исключением. Как правило же, стачки 70-х годов носили стихийный, неорга­
низованный характер и неоднократно, между прочим, сопровождались
«беспорядками», «буйствами»—разгромом служебных помещений и т. д.
Первые опыты создания революционных организаций самими рабочими,
успех революционной пропаганды демократической интеллигенции среди
десятков и сотен более или менее сознательных рабочих, многократные
стихийные выступления целых коллективов фабрик и заводов являлись
признаками оформления русских рабочих в самостоятельный класс.
Однако революционеры 70-х годов в своей основной массе не смогли
увидеть и понять исторического смысла событий, совершавшихся на их
глазах и подчас даже при близком их участии. С. М. Кравчинский («Степ­
няк», автор «Андрея Кожухова», «Подпольной России» и других произве­
дений) еще в 1878 году продолжал утверждать, что русские революционеры
оставляют «в тени» фабричный вопрос (хотя и считают необходимой
экспроприацию фабрик), потому что «история, поставившая на первый
план в Западной Европе вопрос фабричный, у нас его не выдвинула вовсе,
заменив его вопросом аграрным».1
Разочарование, испытанное революционной интеллигенцией под влия­
нием неудачи движения «в народ» в 1874 году, углублялось дальнейшими
неудачами и потерями. Тот же Кравчинский писал (1878) в письме к Вере
Засулич, что «все почувствовали (почувствовали еще до 1878 года,—Ред.),
что таким путем, каким шли до сих пор, идти дальше нельзя», нельзя
потому, что революционеры прошли в народе «не понятые, не услышанные».2
Но новый путь, который старались после неудач 1874—1875 годов
найти революционеры, не отличался в основных принципиальных
отношениях от прежнего. «Новое» в революционной идеологии и прак­
тике коснулось вопросов более второстепенных, хотя иногда все-таки далеко
не маловажных. Это «новое» определило особенности платформы, вырабо­
танной на протяжении 1876 года (потом уточнявшейся) и легшей в ос­
нование созданного к концу того же года тайного революционного обще­
ства «Земля и воля».3 Платформа эта среди самих современников получила
название «народнической»; термин, задолго до того известный, именно те­
перь получил широкое распространение и наполнен был конкретным обще­
ственным содержанием, характеризовавшим вполне определенное направле­
ние. В объяснение происхождения и значения термина Александр Михайлов
писал (позднее, в конце 1880 года): «Свои теоретические идеалы и симпа­
тии люди этого направления подчиняли насущным, острым потребностям
народа и потому называли себя „народниками“».4 Народники-земле1 Революционная журналистика семидесятых годов. Второе приложение к сборни­
кам «Государственные преступления в России», изд. под редакцией Б. Базилевского
\(В. Богучарского), Ростов-на-Дону, б. г., стр. 72.
2 Из переписки С. М. Кравчинского. «Красный архив», 1926, т. VI (19), стр. 196.
3 Основателями «Земли и воли» и ее главными деятелями были Марк Натансон
'(уже .в 1877 году снова арестованный), Александр Михайлов, Г. В. Плеханов,
А. А. Квятковский, М. Р. Попов, О. В. Аптекман и т. д. Позднее примкнули к «Земле
•и воле» 'С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Вера Фигнер, Н. А. Морозов и другие.
4 А. П. Прибылева-Корба и В. Н. Фигнер. Народоволец Александр
Дмитриевич Михайлов. Л., 1925, стр. 107.


«Земля и воля!», 1879, № 3


38

ВВЕДЕНИЕ

вольцы исходили из убеждения, что (говоря словами того же А. Д. Михай­
лова) зажжет народ революционным пламенем лишь тот, «кто постигнет
душу народа, кто заговорит его языком о предметах, волнующих народную
жизнь изо дня в день, кто поставить на своем знамении: народное движение
во имя народных требований».1
В своей программе землевольцы заявляли, что они считают конечным
идеалом «анархию и коллективизм»; но, с другой стороны, признавая, что
партия не может навязывать народу этого своего идеала, землевольцы
суживали свои требования «до реально-осуществимых в ближайшем буду­
щем, т. е. до народных требований, каковы они есть в данную минуту».2
Такими «суженными» требованиями оказывались: «переход всей земли»
в руки крестьянства и равномерное ее распределение; «перенесение всех
общественных функций в руки общины, т. е. полное ее самоуправл е н и е».3
Кроме такой переформулировки прежних, более далеко шедших, про­
граммных лозунгов, землевольцы признали необходимость замены практи­
ковавшейся раньше особенно широко летучей, бродячей формы деятельности
в народе прочными деревенскими «поселениями», выдвинули на особо вид­
ное место агитацию на почве повседневных нужд и стремлений трудящихся
(агитацию «как путем слова, так и, главным образом, путем дела» —
бунтов, стачек), отстаивали важность создания крепкой и дисциплинирован­
ной организации революционеров. В последнем пункте они достигли серьез­
ных успехов, впоследствии весьма положительно оцененных в «Что делать?»
В. И. Лениным.4
Деятельность «Земли и воли» в значительной мере окрасила собой ту
полосу революционного движения в России, которая приходится на вторую
половину 70-х годов (с конца 1876 до середины 1879 года). Сравнительно
громкой и шумной была она в нескольких крупных городах, особенно
в Петербурге. Совместно с рабочими кружками столицы и частью по их
инициативе «Земля и воля» организовала известную демонстрацию на
площади около Казанского собора 6 декабря 1876 года и потом содейство­
вала проведению ряда других демонстративных выступлений студенчества
и рабочих Петербурга. Она широко поставила дело нелегального издатель­
ства в столице (газета «Земля и воля» и «Листок „Земли и воли“», бро­
шюры на злободневные темы, множество прокламаций). Землевольцы дер­
жали связь с кругом передовых петербургских рабочих и участвовали в про­
паганде и агитации среди рабочих. Постепенно в землевольческой практике
стал занимать заметное место индивидуальный террор, хотя в целом
землевольческая организация еще не носила, как появившаяся после ее
раскола в 1879 году «Народная воля», сознательно террористического
характера. Важнейшей ареной деятельности «Земли и воли», согласно ее
программе, должна была быть деревня. Но именно тут «Земля и воля»
натолкнулась на трудности, которых она не могла, а частью (поскольку
речь идет о последствиях усиливавшегося увлечения части ее членов тер­
рором) собственно и не пыталась с достаточным упорством преодолеть.
Частично деятельность «Земли и воли» (затем ее ликвидация —
разделение на «Народную волю» и «Черный передел») падает уже на
период второй революционной ситуации в России.
1
2
3
4

А. П. Прибы лева-Корба и В. Н. Фигнер, ук. соч., стр. 102.
Архив «Земли и воли» и «Народной воли», М., 1932, стр. 58.
Там же, стр. 53.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 442.


ВВЕДЕНИЕ

39

★
Подъем общественного движения, вылившийся во вторую революцион­
ную ситуацию в России, стал явственно обозначаться приблизительно
с зимы 1877—1878 года. Этот подъем был обусловлен рядом обстоятельств.
В. И. Ленин в статье «Гонители земства и Аннибалы либерализма» отме­
чает особую роль революционной борьбы демократической интеллигенции
этой поры; в свою очередь повышение активности революционной интел­
лигенции зависело от обострения недовольства крестьянских масс. Обни­
щание народа и усиление народной борьбы против феодально-крепостниче­
ских пережитков, против принимавшей всё более невыносимый характер
помещичьей эксплуатации, против страшного податного гнета (резкое
несоответствие между громадными крестьянскими платежами и ничтожной
«доходностью» крестьянской земли служило в 70-х годах предметом
постоянных суждений в печати) 1 являлись тем определяющим социальноэкономическим фоном, на котором разыгрывалась драматическая борьба
разночинно-демократического общественного слоя.
Крестьянские волнения не утихали на всем протяжении 70-х годов,
хотя в общем они не принимали того масштаба и характера, о каких мечтали
революционные народники. Точные цифры крестьянских волнений за
70-е годы до сих пор не установлены. Историк Е. И. Батова насчитала
за 1870—1882 годы по 37 губерниям около 290 волнений крестьян, относя
наибольшее число их к 1870, 1875, 1878—1881 годам. Отдельные волнения
носили очень длительный характер, например, на Чигиринщине (в Киевской
губернии). Не раз крестьянами оказывалось упорное сопротивление вла­
стям, в том числе и военным. Для подавления волнений в двух уездах
Воронежской губернии в 1874—1875 годах потребовалось командирование
«ревизующего» сенатора и целого пехотного полка. Серьезными столкно­
вениями с властями сопровождались также волнения крестьян в Ставро­
польской губернии в 1879 году. Волнения в Уральском казачьем войске
(казачьи волнения этого времени — своеобразная разновидность крестьян­
ского движения) привели к высылке тысяч казачьих семейств в Туркестан­
ский край. Некоторые из крестьянских «историй» привлекли особенно
широкое общественное внимание и вызвали целую литературу. Таково
в особенности дело крестьян села Люторичи Епифанского уезда Тульской
губернии, преданных суду по обвинению в сопротивлении властям при
описи имущества за фиктивные крестьянские «недоимки» помещичьей
экономии графа Бобринского.
Характерным фактом для крестьянских настроений 70-х годов является
распространение слухов о предстоящих переменах и «льготах», прежде
всего о «переделе» земель с целью увеличения крестьянских наделов. Не­
мало случаев распространения таких слухов зарегистрировано уже в первой
половине 70-х годов, в частности в связи с введением в 1874 году всеобщей
воинской повинности. Резкое усиление слухов, не на шутку встревожившее
правительство, стало заметно с зимы 1877—1878 года (несомненно, в связи
с событиями русско-турецкой войны); в 1878—1879 годах слухи о переделе
были широко распространены во многих губерниях. Это вызвало в середине
1879 года специальный циркуляр министра внутренних дел Макова. «Во
исполнение высочайшей воли» Маков предостерегал сельское население «от
злых и коварных внушений», подчеркивая, что «ни теперь, ни в последую­
щее время никаких дополнительных нарезок к крестьянским участкам не
1 Большое впечатление, в частности, произвела вышедшая в 1877 году в Петер­
бурге книга известного статистика Ю. Янсона «Опыт статистического исследования
о крестьянских наделах и платежах».


40

ВВЕДЕНИЕ

будет и быть не может». Печатая в своем первом номере этот, по ее словам,
«знаменитый документ», «Народная воля» характеризовала его как «акт
величайшей правительственной наглости и цинизма».1 Современники неодно­
кратно свидетельствовали, что циркуляр («объявление») Макова не достиг
цели. А. Н. Энгельгардт в своих известных письмах «Из деревни» сооб­
щал: «„Объявление“ вызвало еще большие толки среди мужиков в направ­
лении совершенно обратном. Заметно только стало, что говорят осторожнее,
не при всяком: „приказано не говорить пока о земле, до поры до времени“».2
Энгельгардт отмечает обострение слухов в 1880 году под влиянием не­
достатка хлеба и корма, высоких цен на хлеб. В крестьянстве говорили:
«Хлеба нет, хлеб дорог, мужику податься некуда, а у господ земли пустует
пропасть».
Неурожай и голод в 1879—1880 годах (особенно тяжелый продоволь­
ственный кризис постиг деревню в 1880 году) способствовали осложнению
в это время всего внутреннего политического положения страны. Усиление
нужды и бедствий угнетенных масс, которое В. И. Ленин считает одним из
признаков и условий всякой революционной ситуации, было явно налицо
в России в конце 70-х годов. Весной 1881 года внутренний обозреватель
журнала «Русская мысль» свидетельствовал, что крестьяне «теперь дошли
до последней крайности», и призывал поэтому «спешить облегчением поло­
жения крестьян» во избежание широкого разлива народных волнений.3
Крестьянский вопрос был глубокой подосновой второй революционной
ситуации (как и первой); крестьянское недовольство и движение было
одной из форм ее проявления. Но, в отличие от революционной ситуации
конца 50-х и начала 60-х годов, вторая революционная ситуация, возникшая
на несравненно более высоком уровне капиталистического развития, отме­
чена также ростом экономической и политической борьбы русского пролета­
риата. За 1878—1880 годы произошло не менее 125 стачек и волнений
рабочих. Занявшие почетное место в истории русского рабочего движения
упорные стачки рабочих петербургской «Новой бумагопрядильни» прихо­
дятся на 1878—1879 годы. На время с 1878 до начала 1880 года падает
деятельность «Северного Союза русских рабочих», предистория которого
восходит, как уже отмечалось, к началу и середине 70-х годов, а оформле­
ние состоялось в самом конце 1878 года. Тогда именно, в декабре 1878 года,
была утверждена программа «Северного Союза», опубликованная в начале
1879 года в землевольческой типографии в форме воззвания ко всем рус­
ским рабочим. В истории рабочего и всего революционного движения в Рос­
сии эта программа является знаменательным документом.
В пору, когда отдельные сторонники (или небольшие кружки сторонни­
ков) идеи политической борьбы начинали активно отстаивать эту идею
среди народников, встречая пока сильное сопротивление «староверов», орга­
низация передовых петербургских рабочих, руководимая столяром С. Н. Хал­
туриным и слесарем В. П. Обнорским, в свою программу включила поло­
жение о том, что политической свободой «прежде всего обеспечивается
решение (имелась собственно в виду возможность плодотворной борьбы
за решение, — Р^Д.) социального вопроса», и выдвинула ряд «непосред­
ственных требований» политических и экономических — своего рода про­
грамму-минимум, во главе которой стояли требования свободы слова и
1 Литература партии «Народная воля», стр. 14.
2 А. Н. Энгельгардт. Из деревни. 11 писем (1872—1882). СПб., 1882,
стр. 443.
3С. Пр<иклонский>. Внутреннее обозрение. «Русская мысль», 1881, кн. V,
отд. 2-й, стр. 97.


ВВЕДЕНИЕ

41

печати, права собраний, уничтожения
преследования по политическим делам и
т. д.1 Правда, основатели «Северного
Союза русских рабочих», далеко не до
конца еще изжившие влияние анархиче­
ского народничества, не решились обоб­
щить свои требования в лозунге демо­
кратической республики или вообще пар­
ламентарного строя; но и то, на что они
решились, вызвало критику на страницах
«Земли и воли», вследствие чего они
вторично выступили с более разверну­
тым обоснованием своих взглядов в инте­
ресном и ярком «Письме в редакцию»
«Земли и воли». В программе «Север­
ного Союза русских рабочих» обращало
на себя также большое внимание смелое
по тем временам, когда большинство ре­
волюционеров неприязненно оценивало
платформу и деятельность европейской
социал-демократии, признание близости
«Союза» по задачам к «социально-демо­
кратической партии Запада».2 Известно,
что в формулировке своих непосредствен­
ных требований «Союз» в той или иной
С. Н. Халтурин.
мере следовал образцам, выработанным
Фотография.
западной социал-демократией. Известно
и то, что весь этот сдвиг (пусть отнюдь не полный и не последовательный) в сторону этой социал-демократии, который заметен в принципах
деятельности «Союза», был во многом обусловлен воздействием тех впечат­
лений, которые некоторыми передовыми рабочими (и прежде всего Обнор­
ским) были вынесены из личных наблюдений западноевропейского рабочего
движения.
Выделяя отдельные признаки второй революционной ситуации, необ­
ходимо и в отношении рабочей массы повторить то, что было сказано
о крестьянстве: налицо, особенно в 1880—1881 годы, было резкое обостре­
ние бедственного положения рабочих масс, в большой мере связанное
с голодовкой в деревне (сокращение производства, безработица и пониже­
ние заработной платы).
В сумме тех фактов, которые влияли на складывание революционной
ситуации конца 70-х годов, важным слагаемым явились некоторые события
международной жизни и брожение, вызванное ими в русском обществе.
Мы имеем в виду славянское движение 1875—1876 годов и русско-турецкую
войну 1877—1878 годов. Подъем национально-освободительного движения
на Балканах в 1875 и 1876 годах вызвал живое сочувствие в массе русского
народа и среди передовой русской интеллигенции. Вместе с тем к движению
стремились «пристроиться» общественные верхи, преследовавшие завое­
вательные цели и стремившиеся к упрочению существующего государствен1 Рабочее движение в России в XIX веке, т. II, ч. II, стр. 240—241.
2 В программе даже говорилось, что «Союз» по своим задачам тесно примыкает
к социал-демократии, но на деле в конкретном раскрытии своих позиций «Союз» от
последней еще значительно отличался.


42

ВВЕДЕНИЕ

ного порядка. Возникшее в России добровольческое движение увлекло
на время многих представителей революционного народничества (на
Балканы отправились волонтерами Кравчинский, Клеменц, Сажин и др.).
Агитация в пользу поддержки славян велась со страниц «Отечественных
записок» (статьи Елисеева, Мордовцева и др.). Михайловский тоже горячо
отстаивал справедливость дела славян и в то же время возлагал надежды
на общественное пробуждение в самой России как результат воздействия
совершающихся событий. В качестве корреспондента побывал в Сербии
Глеб Успенский, публиковавший «Письма невоенного человека» в «Отече­
ственных записках», печатавший также корреспонденции в газете «С.-Петер­
бургские ведомости». Однако стремление правительства, славянофильских и
откровенно реакционных кругов овладеть положением, возглавить движе­
ние, с другой стороны, недостойное поведение части добровольцев, принад­
лежавших к привилегированной общественной среде или к совершенно
деклассированным элементам, — всё это настораживало демократическую
и даже часть либеральной общественности.1 Тревогой был охвачен с самого
начала Салтыков-Щедрин, боявшийся укрепления и даже усиления реакции
под прикрытием освободительных лозунгов; под руководством Салтыкова
«Отечественные записки» выравнивали свой курс в восточном вопросе,
проявляя заботу о том, чтобы демократическое движение не сбилось с пути,
не упустило из виду своих основных задач.
Вступление самой России в войну создавало отчасти новую обстановку.
Власть теперь как бы целиком принимала на себя всю ответственность за
дальнейший ход дела. Между тем с первых месяцев войны правительство
столкнулось с рядом трудностей военного и хозяйственного характера.
Сказывались неподготовленность, неумелость высших начальников, адми­
нистративные неурядицы, злоупотребления и произвол. В сентябре
1877 года один из видных сановников (А. А. Половцев) записал в своем
дневнике: «Война затягивается. Русские солдаты мрут бесполезно. Банкрот­
ство политическое и финансовое приближается, а вместе с ним страх о по­
следствиях столь торжественно заявленной несостоятельности правитель­
ства. ..». Уже тогда возникали разговоры о неизбежности внутриполити­
ческих уступок.2 В те же примерно дни Лев Толстой в письме к H. Н. Стра­
хову выражал свое убеждение, что «эта война, кроме обличения, и самого
жестокого и гораздо более яркого, чем в 54 году, не может иметь послед­
ствия».3 Когда мужество русских войск преодолело, наконец, сопротивление
врага, общественная критика нашла себе новую пищу в дипломатических
затруднениях и вынужденных копромиссах царского правительства (Берлин­
ский конгресс 1878 года).
1 Кровавые зверства господствующих сил Турции над мирным болгарским населе­
нием и позиция покровительствовавшего Турции английского правительства, как из­
вестно, побудили И. С. Тургенева написать (летом 1876 года) страстный стихотворный
памфлет «Крокет в Виндзоре». В конце 1876 года Тургенев писал Я. П. Полонскому
(активно участвовавшему в движении помощи славянам), что он «очень многое» готов
был бы дать «за торжество, за победу Сербии», «сам бы туда поехал», будь он молод.
Но в том же письме Тургенева звучали уже и ноты сомнения: «. ..с чего мы все в та­
кой раж пришли? То, что у нас теперь совершается, — тоже крестовый поход. Вещь
огромная, историческая, но всё-таки мои симпатии как сына XIX века направлены не
туда, а к гораздо позднейшим явлениям — хоть бы к революции 89 года. — Востор­
гаться и бить себя в грудь нечего: разумная, действительная свобода ничего у нас от
этого не выигрывает, каков бы ни был исход войны» (И. С. Тургенев. Переписка
с Я. П. Полонским. «Звенья», сб. VIII, М., 1950, стр. 198—199).
2 Из дневника А. А. Половцева (1877—1878 годы). «Красный архив», 1929,
т. II (33), стр. 175.
3 «Литературное наследство», кн. 37—38, 1939, стр. 179.


ВВЕДЕНИЕ

43

Вполне понятно, что условия, соз­
данные в стране ходом русско-турецкой
войны, отнюдь не могли способствовать
(как о том мечтала часть правящих сфер
при начале войны) ослаблению револю­
ционной борьбы разночинно-демократи­
ческой интеллигенции, но, напротив, даже
содействовали усилению этой борьбы.
Это было тем естественнее, что сама
власть нисколько не ослабляла усвоенной
ею системы беспощадного преследования
любых проявлений протеста и недоволь­
ства и не помышляла, конечно, ни о ка­
ком смягчении методов своей борьбы
против революционной молодежи. Боль­
шую роль в поддержании и обострении
возбужденного состояния демократиче­
ской интеллигенции сыграли крупные
политические процессы, один за другим
происходившие на протяжении 1877 года
(и до, и во время войны) и неизменно
заканчивавшиеся самыми
жестокими
приговорами (процесс участников демон­
страции на Казанской площади, про­
цессы 50-ти, «Южнороссийского союза
В. И. Засулич
рабочих»). Особенно большое револю­
Фотография. 1870-е годы.
ционизирующее значение имел грандиоз­
ный процесс 193-х, начавшийся в октябре 1877 года и затянувшийся до ян­
варя 1878 года. Этот процесс (судились участники подготовительных дейст­
вий к походу в народ 1874 года и самого этого похода) превратился, по мет­
кому определению Плеханова, в долгий поединок между правительством и ре­
волюционной партией. Возмущенные бесчеловечным обращением в течение
длительного заключения до суда и грубыми беззакониями на самом суде, об­
виняемые в своем большинстве прибегли к тактике обструкции (отказ давать
объяснения и присутствовать на судебном следствии). Громадное впечатле­
ние произвела речь одного из подсудимых — Ипполита Мышкина (обвиняв­
шегося в организации тайной типографии в Москве и в попытке освободить
из вилюйского острога Н. Г. Чернышевского). Несмотря на всяческие
попытки судебных властей заткнуть ему рот, Мышкин сумел сделать
главное: громко высказать свое презрение и ненависть к самому суду и
стоявшему за ним царскому правительству и определить смысл основных
стремлений тогдашних русских революционеров.
В такой обстановке приобрели особое значение выстрел Веры Засулич
в петербургского градоначальника Трепова 1 (январь 1878 года) и процесс
по делу Засулич (март 1878 года). Суд этот (суд присяжных) дал выход
настроениям недовольства, накопившимся в разнообразных общественных
кругах в первый период русско-турецкой войны, и оппозиции к той системе
неимоверного произвола, страшного гнета над личностью, над обществом,
которые царили в империи.
1 Акт мести за поругание чести революционера-землевольца Боголюбова (Емелья­
нова), сидевшего в петербургской тюрьме.


44

ВВЕДЕНИЕ

В среде самого народничества процесс Засулич, бурная демонстрация
студенчества у здания суда (с участием и рабочих) 1 дали толчок проявле­
нию складывавшихся постепенно, пока еще только у некоторых кругов,
настроений в пользу открытого провозглашения лозунга политической
борьбы. Интересным симптомом в этом отношении следует признать по­
явившийся в апреле 1878 года в Петербурге нелегальный «Летучий листок»
(его автором был Михайловский). Противопоставляя на примере дела
Засулич правительство и общество, листок требовал «передачи обществен­
ных дел в общественные руки». Цель общественных стремлений формули­
ровалась словами: «конституция, земский собор».2 Внутри тай­
ной народнической организации «Земля и воля» примерно в то же время
(и даже уже несколько раньше) сторонником включения «политического
элемента» в программу ее деятельности выступил Валериан Осинский,
нашедший единомышленников, но и встречавший сопротивление со стороны
более влиятельных еще тогда народнических «ортодоксов».
В ближайшие месяцы и годы политическое напряжение в стране не
уменьшается. Слухи о неизбежных переменах непрерывно бродили
в крестьянстве; стачки и волнения рабочих происходили чаще, чем прежде,
и принимали в отдельных случаях сравнительно серьезный характер. На
протяжении нескольких лет подряд почти не утихали студенческие «бес­
порядки» (в Петербурге, Москве, Киеве, Казани, Харькове, Одессе), при­
водя иной раз к уличным столкновениям. В среде активных революционеров
настроение становилось всё более повышенным, выражаясь в вооруженных
сопротивлениях, насильственных попытках освобождения политических за­
ключенных, в покушениях на тайных полицейских агентов и на должностных
лиц, ответственных за те или иные насилия и зверства над революционерами.
С середины 60-х годов, со времени самого решительного утверждения
неприкрытого реакционного курса в правительственной политике, либераль­
ное движение почти не знало каких-либо проявлений, кроме чисто литера­
турных (деятельность легальной печати либерального направления, как тол­
стый журнал «Вестник Европы» Стасюлевича, газета «С.-Петербургские
ведомости», пока она находилась в руках Валентина Корша, московская
«профессорская» газета «Русские ведомости»), причем и либеральные
высказывания в печати носили в это время архиосторожный характер, ста­
рательно обходили, как правило, большие общие проблемы и преимуще­
ственно направлялись в сторону вопросов просветительного, культурного
характера. Характеризуя ретроспективно состояние земской обществен­
ности, являвшейся одним из очагов либерализма, за годы, предшествовав­
шие новому подъёму, «Вестник Европы» в начале 1881 года писал; «Успех
общественного дела измерялся не размером сделанных приобретений, а сте­
пенью умеренности сделанных обществом уступок. Уступать не
слишком быстро — вот к чему сводилась задача всех усилий земского
представительства».3
Либералы стали «шевелиться» со времени балканского кризиса и после­
довавшей за ним русско-турецкой войны, а более заметно после обострения
революционной борьбы около 1878 года. Впоследствии (в начале XX века)
даже либеральное «Освобождение» должно было признать, что именно
1 Описание событий, связанных с делом Засулич, сохранилось в переписке писа­
теля Эртеля, в «Истории моего современника» Короленко. Среди участников событий
был также Каронин.
2 Революционная журналистика семидесятых годов, стр. 66—67.
3 Внутреннее обозрение. «Вестник Европы», 1881, № 3, стр. 339. (Подчеркнуто
нами, — Ред.).


ВВЕДЕНИЕ

45

«героическая „крамола“ 70-х и 80-х гг.» «встряхнула» русское общество
(имеется в виду либеральное общество), «забывшее» о «неразрешенных
исторических задачах устроения страны на началах свободы и законности».1
Надо, однако, сразу подчеркнуть, что лицо русского либерализма по
сравнению с началом 60-х годов, когда либералы своей предательской поли­
тикой «широковещательного краснобайства и позорной дряблости»2 под­
держали пошатнувшуюся власть и весьма реально способствовали подавле­
нию освободительных сил, в существенном нисколько не изменилось. Как
всегда, либералы гораздо больше боялись народного движения, чем реак­
ции; как всегда, они отвергали действительную борьбу даже за свои уме­
ренные буржуазные лозунги, не только уклонялись от поддержки демократически-революционных элементов, но сплошь и рядом демонстративно
отмежевывались от них и не раз заявляли о своем отказе признать за
революционерами право на существование. Поиски соглашения с прави­
тельством крепостников, мечтания об уступках «сверху» и резкое откло­
нение всякой мысли о давлении «снизу» характеризовали и определяли
всю линию поведения либералов.
Первые открытые политические заявления либералов, сидевших в зем­
ских органах, раздались в конце 1878—начале 1879 года в ответ на дву­
кратное обращение власти к обществу (в августе 1878 года — после убий­
ства революционерами шефа жандармов Мезенцова и в ноябре того же года)
с призывом о содействии в борьбе против революционного движения. По­
давляющее большинство земств в своих ответных «всеподданнейших» адре­
сах удовлетворилось выражением полной солидарности с правительством —
это были, по признанию представителей «левого» крыла земцев, адреса
пошлые, униженные, ничтожные. Кое-где тем не менее прозвучали либе­
рально-оппозиционные ноты — наиболее явственно со стороны
Тверского и Черниговского губернских земств, где были сосредоточены наи­
более либеральные земские элементы. Земцы и тут расписывались в своих
«верноподданнических» чувствах, но вместе с тем жаловались на разгул
реакции. Черниговские земцы, ограничившись критическим обзором разных
отраслей управления и общественной жизни, в заключение «с невыразимым
огорчением» признали «свое полное бессилие принять какие-либо практи­
ческие меры в борьбе со злом» (революционной агитации). Тверичи, со­
славшись на то, что царь «даровал» освобожденному от турецкого ига бол­
гарскому народу «истинное самоуправление» (т. е. конституцию), «непри­
косновенность прав личности, независимость суда, свободу печати», выра­
жали надежду, что русский народ воспользуется такими же благами, «ко­
торые одни могут дать ему возможность выйти. .. на путь постепенного,
мирного и законного развития».3
Повышение активности либеральных общественных кругов получило
в начале 1879 года (в феврале—марте) своеобразное и довольно внушитель­
ное выражение в демонстративном чествовании И. С. Тургенева в Москве
и Петербурге. В этот очередной свой приезд из-за границы Тургенев не­
ожиданно для самого себя сделался предметом самых горячих оваций.
1 «Освобождение», 1903, № 10(34), стр. 171.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 33.
3 Землевольцы опубликовали документы тверских и черниговских земцев в особом
прибавлении к № 4 своего нелегального органа (от 8 марта 1879 года). Им пред­
послано было введение, написанное одним из редакторов «Земли и воли» Дмитрием
Клеменцом. В нем отмечались непоследовательность либералов, а также их трусость и
бессилие. Клеменц несколько наивно призывал либеральных земцев «честно перейти на
сторону народной массы»: «Только она одна даст вам свободу, если вы избавите ее
от своего сословного и имущественного гнета».


46

ВВЕДЕНИЕ

В многочисленных приветствиях, обращенных к Тургеневу, в его ответах
достаточно отчетливо проступали чисто политические мотивы. Тургенева,
разумеется, приветствовали и как великого художника. Но выдвигалась и
мысль о том, что за «Тургеневым-литератором стоит Тургенев-деятель».
«Теперь. .. после войны, когда люди становятся восприимчивее к вопросам
общественного строя, мы приветствуем Тургенева и приветствуем его как
деятеля»,— говорилось на одном из банкетов в честь писателя.1 В одном
из студенческих адресов Тургеневу к нему прямо обращена была просьба
«объединить все направления и партии», «оформить» движение, существую­
щее среди интеллигенции, «придать ему силу и прочность».2 Несомненно,
что в этом адресе отразилось известное воздействие на часть студенчества
либеральной идеологии и либеральных иллюзий. Другая часть студенче­
ства, более или менее твердо и сознательно примыкавшая к революционному
движению, отмежевывалась (хотя и в осторожных выражениях, избегая
задеть высоко ценимого писателя) от специфически либеральных тенденций
Тургенева и его политических друзей. Последние же бесспорно хотели
использовать кампанию чествования Тургенева как для увеличения своего
удельного веса в глазах правящей среды и побуждения ее к уступкам, так
и для попытки насколько возможно, так сказать, «прибрать к рукам» осво­
бодительное движение среди молодой интеллигенции.
В конце марта—начале апреля 1879 года наиболее активная и «левая»
часть либералов решилась на такой шаг, как созыв нелегального (первого
в истории либерального движения) «земского» съезда, в котором, впрочем,
участвовали наряду с земцами некоторые литераторы, профессора и др. По
воспоминаниям известного либерального деятеля той эпохи И. И. Петрункевича,3 присутствовавшие единогласно признавали, что «только конститу­
ционный порядок, покоящийся на силе права и закона, может обезоружить
террор и ограничить произвол власти».4 «Ввиду такого единства воззрений
было принято решение организовать на местах распространение конститу­
ционных идей и содействие всяким попыткам предъявления правительству
конституционных требований». Незрелость, непоследовательность, трусость
либералов тут же, однако, ярко сказались в том, что мысль об организации
тайного общества для достижения конституционного строя в России «была
съездом решительно отклонена» (как сообщает В. Я. Богучарский5 со слов
участника съезда 1879 года, будущего кадета Родичева).
Окончание «земского съезда» совпало с новым громким террористиче­
ским актом — покушением (2 апреля 1879 года) А. К. Соловьева на Але­
ксандра II. Покушение было предпринято по личному почину Соловьева
(участника одной из революционно-народнических групп, близких к «Земле
и воле»), но при активном содействии ряда землевольцев. Внутри «Земли
и воли» к этому моменту наметились уже ясно два течения — защитников
продолжения прежней линии (так называемые «деревенщики») и сторонни­
ков перехода к политической борьбе, а для этого — резкого усиления терро­
ристической практики, взгляд на которую теперь решительно пересматри­
вался: из средства мести, «наказания» начальствующих лиц за свирепые
1 «Отечественные записки», 1879, № 4, отд. 2-й, стр. 231.
2 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, Л.—М., 1933, стр. 555.
3 Ив. Петрункевич. Памяти В. А. Гольгева. (Странички из личных воспоми­
наний). Сборник «Памяти Виктора Александровича Гольцева», М., 1910, стр. 109.
4 Следует заметить, что, как и в 60-е годы, в либеральной среде даже конца
70-х годов конституционная идея далеко не встречала еще всеобщего при­
знания; например, противником конституции выступал такой влиятельный представи­
тель либерализма, как К. Д. Кавелин.
6 «Юбилейный земский сборник. 1864—1914». СПб., 1914, стр. 251.


ВВЕДЕНИЕ

47

А. И. Желябов.
Фотография. 1870-е годы.

преследования революционеров террор становился в глазах защитников
новой тактики «орудием борьбы для достижения политического и экономи­
ческого освобождения народа».1 При обсуждении в «Земле и воле» вопроса
о предстоящем покушении Соловьева споры достигли большой остроты. По
свидетельству Плеханова, «народники» (имеются в виду сторонники преж­
них позиций) вынесли из этих споров убеждение, что «старое, некогда об1 См., например, мнение Н. И. Кибальчича.
стр. 297.

«Былое», 1918, № 4—5(10—11),


ВВЕДЕНИЕ

48

разцовое единство общества „Земля и воля“ было разрушено и что теперь
каждое направление пойдет своей дорогой».1 К подобному мнению склоня­
лись и «политики-террористы», которые в мае 1879 года даже создали свою
отдельную, строго законспирированную (не только от властей, но и от
«Земли и воли» как целого) группу «Свобода или смерть». К сторонникам
политической борьбы и террора принадлежали Александр Михайлов, Моро­
зов, Квятковский, Тихомиров, Баранников, Ширяев, Якимова. С ними
в дальнейшем связался и занял среди них ведущее место Желябов. Старые
позиции горячо отстаивали Плеханов, Михаил Попов, Аптекман и другие.
Возникший в марте 1879 года «Листок „Земли и воли«», редактируемый
Николаем Морозовым, фактически стал органом «политиков», в котором
прославлялась идея «политического убийства» как «систематического
приема борьбы», как «одного из лучших агитационных приемов». Морозов
договаривался до утверждений, что «политическое убийство — это осуще­
ствление революции в настоящем».2
Наметившийся новый этап революционного движения таил в себе, таким
образом, глубокое внутреннее противоречие. С одной стороны, всё опреде­
леннее склоняясь к мысли о необходимости выдвинуть в качестве центральной
ближайшей цели движения борьбу против существующего самодержавного
строя, за демократические государственные формы, революционеры делали
серьезный шаг вперед и порывали с народническим анархизмом. С другой
стороны, выбирая в качестве своего важнейшего средства борьбы индиви­
дуальный террор, те же революционеры проявляли, говоря словами Плеха­
нова, «неслыханно-узкое понимание революционного действия».3 Опасность
террористической тактики заключалась в том, что она мешала сосредоточе­
нию сил на организации массового народного движения, отвлекала активные,
революционные элементы из рабочих от агитационно-пропагандистской и ор­
ганизационной деятельности в пролетарской среде. Террор был «единобор­
ством» революционной интеллигенции (участие известного числа рабочих не
меняет дела) с царским самодержавием и исходил из более или менее сознан­
ной (разумеется, крайне ошибочной) уверенности в способности одной интел­
лигенции избавить народ от гнета и бесправия.
Летом 1879 года состоялись два тайных съезда революционеров: Липец­
кий съезд сторонников новой тактики и Воронежский съезд всей «Земли и
воли». На Воронежском съезде была сделана попытка найти компромисс
между двумя течениями в революционном народничестве: «деревенщиками»
и террористами-политиками. При этом из состава «Земли и воли» вышел
Плеханов, наиболее последовательный среди «деревенщиков» противник тер­
рора. Своим выходом он стремился «подтолкнуть народников к более реши­
тельной борьбе с террористами».4 Компромисс не удался, и в августе
1879 года произошел окончательный раскол «Земли и воли», из которой те­
перь возникли две конкурирующие организации — «Черный передел» (Пле­
ханов, Стефанович, Засулич, Аптекман, Попов и др.) и «Народная воля»
(Желябов, Ал. Михайлов, Вера Фигнер, Перовская, Морозов, Квятковский,
Тихомиров и др.).
Начальное «чернопередельчество» не требует в сущности какой-либо осо­
бой характеристики, так как оно старалось удержаться на прежних позициях
землевольчества, о которых была выше речь. Потом внутри «Черного пере­
дела» происходила сложная эволюция, и из него выделились (в начале 80-х
1
2
3
4

Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XXIV, 1927, стр. 306.
Революционная журналистика семидесятых годов, стр. 282—283.
Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XXIV, стр. 307.
Там же, стр. 310.


ВВЕДЕНИЕ

49

В. Н. Фигнер.
Фотография. 1870-е годы.

годов) разнообразные группы. Общим для них было то, что они не могли
не признать необходимости политической борьбы; в остальном пути различ­
ных чернопередельческих элементов значительно разошлись. Наиболее по­
учительной, конечно, является эволюция эмигрировавших в Швейцарию
чернопередельцев — Плеханова, Засулич, Дейча, Аксельрода, Василия Игна­
това. Эта пятерка в результате коренного пересмотра старых взглядов пере­
шла на позиции социал-демократии и в 1883 году образовала социал-демо­
кратическую группу «Освобождение труда».
«Народная воля» вначале сумела повести за собой большинство револю­
ционной интеллигенции, как и значительную часть революционно настроенных
рабочих. Это явилось результатом твердой и решительной постановки ею
задачи политического раскрепощения страны, задачи, к концу 70-х годов бес­
спорно увлекшей очень широкие круги русской демократии.
4

Зак. № 719


50

ВВЕДЕНИЕ

Надо подчеркнуть, что народовольцы продолжали себя считать и народ­
никами, имея для этого достаточно оснований.
Но народовольцев не без основания именовали (в последующей литера­
тур6 русского марксизма) народниками, «изверившимися» в народе как
активной и тем более инициативной революционной силе. По справедливому
замечанию Плеханова (на страницах ленинской «Искры»), «Народная воля»
уже не думала, по примеру прежних лет, чтобы революционная деятельность
могла «искать отправного пункта для себя в деревне и непосредственно опе­
реться на мужика».1 В силу «неверия в восстание»,2 в крестьянское восстание,
народовольцы стали на путь террора, на путь заговорщичества, они, по опре­
делению В. И. Ленина, «суживали политику до одной только заговорщицкой
борьбы».3 При благоприятном течении событий заговорщическо-террористи­
ческая деятельность партии революционной интеллигенции должна была,
по мысли многих народовольцев, увенчаться «захватом власти». Вместе с тем
распространенной была надежда добиться террором серьезных уступок, обуз­
дать правительственный произвол, уничтожить «нахальное вмешательство»
монархического государства в народную жизнь,4 создать предпосылки для
широкой, беспрепятственной работы в народе.
«Народная воля» начала свою деятельность с вынесения «приговора»
Александру II, за которым (приговором) последовало несколько осенних
покушений 1879 года, а затем взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года,
организованный непосредственно Степаном Халтуриным с одобрения и при
содействии Исполнительного комитета «Народной воли». Взрыв послужил
ближайшим поводом для установления так называемой диктатуры ЛорисМеликова.5
До начала 1880 года царское правительство уже успело испытать в борьбе
с революционным движением весь доступный ему арсенал самых диких пре­
следований и репрессий. После убийства Мезенцова, потом еще резче после
соловьевского покушения на Александра II правительство вводило чрезвы­
чайное законодательство, доводившее до крайности произвол полицейских,
судебных и военных властей. 1879 год прошел в бесчисленных гонениях, на­
правленных против демократических, революционных элементов.
Назначение Лорис-Меликова отнюдь не означало прекращения или даже
смягчения принимавшихся властью карательных мер против революционеров.
Но оно было показателем того, что в сознание правящих верхов начинает
проникать мысль о недостаточности только этих мер.
Заигрывание с «обществом», с его либеральной частью наряду с беспо­
щадным подавлением революционного движения — в этом заключалась осо­
бенность лорис-меликовской политики. Передовица «Листка „Народной
воли“», вышедшего в июне 1880 года, отмечала: Лорис «старается разъеди­
нить оппозицию, кокетничать с либералами, с разными земцами и т. п.; кра­
сивыми фразами о будущих вольностях он старается отрезать у конституцио­
налистов всякую связь с радикалами». 6
Конечно, Лорис-Меликов не мог рассчитывать на достижение своих целей,
ограничиваясь исключительно словами и обещаниями; даже либералам тре­
бовались хоть какие-нибудь практические «уступки» со стороны правитель1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XII, 1924, стр. 282.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 99.
3 Там же, т. 4, стр. 342.
4 Литература партии «Народная воля», стр. 4.
5 Видный военный деятель описываемого времени, участник русско-турецкой войны,
уже использованный до своею «диктаторства» и на административных постах (в част­
ности харьковского генерал-губернатора).
6 Литература партии «Народная воля», стр. 71.


*? I.1 ОКТЯБРЯ 1S7O.

ОДЬ ПКРВЫИ.

НАРОДНАЯ ВОЛЯ
СОЩАЛЬНО-РЕВОЛЮЩОННОЕ
ь Петербург*

»■»“-■

'л

'
OTI.

м^Шродаую Вмю* «♦.-

‘’’’^Г"

О Б 0 3 Р Ъ HI Е.
РЕДАКЦН!.

Итакк поел Б нЪеколышхъ месяцев! молчания сво'юднпе слово снова раздается въ Петербург!. Пойи*
шмому, этого не ожидали наши враги и на это мало
надеялись наши друзья. А между т£мъ мы только
исполняем! наше давнымъ давно заявленное нам!рий.
Молчаше революционной прессы обусловливалось
новее, пр разгромом! партш, который существует!
больше вт» воображенш правительства ВъпосдЪднемъ
номер! «Земли и Волн» заранее заявлялось, что на
летнее время нздаше будетт» прекращено и возобно­
вится лишь кг осени. Прекратить его мы рвшили но
тьмъ практическим! соображениям!. которым легко
поймет! каждый издатель: лЫнее время — не время
чтения. Прошлогодней опыта» петербургской свободной
прессы показать намг что въ л!тщй сезонъ палат
вести не стоить. Вообще, наше молча ню нисколько не завис!ло оть репрессивных! м!ръ прави­
тельства
Намь очень хотелось бы теперь выступить снова
подъ старым! назвашемг «Земли и Води», столько
пережившей, столько взволновавшей въ Росси», тать
намозолившей правительству глаза, так! близкой нам!
и но воспоминаниям! и въ смысл! лозунга. Кт» сожалъшю, мы нс имЪемъ на это права. «Земля и Волям
велась известною группою редакторов! и издателей,
въ томъ чнел! и нами. Расходясь теперь между со­
бою во взглядах! на значение борьбы съ правитель­
ством!, мы и остальные наши товарищи по «Золи!
и Вол!» решили прекратить свое старое издийе, я
очевидно, ЧТО НЯ мы, пи они. лт» отдельности взя­
тые, не имБсмъ право присвоивать себ! это налжине.
Такнмъ образом!, редакций «Народной Воли»
составила одна часть старой решети «Земли и
Воли».
Понятно, стало быть, что
«Народная
Воля» впили! солидарна съ принципами, кото­
рые развивала «Земля и Воля». Мы намерены вести
«Народную Волю- въ томъ же дух!, • не копируя,
конечно, своих! старых! статей, л развивая старые
принципы сообразно съ историческими условиями, въ
которых! придется действовать нашему издание, Жур­
нал!, кань и практически! деятель, должен! прини­
мать въ соображение ть безпрерывно (ымъняющйт

комбинации, въ который становятся между собой пра­
вительство, общество, интеллигешй, народъ и сама
парт я, чтоб! среди этих! комбциащй направлять дш
дельность партш цШсообржШо. Практически мЪро
щмяпя партш не могуть быть составлены разъ на
всегда но одному шаблону- Неизменной остается лишь
одна ц!ль, средства необходимо должны изменяться
Сегодня обстоятельства могуть потребовать, чтобы Bet
силы парии направились на борьбу съ правительством!.
завтра можеть быть необходимой усиленная деятель­
ность среди городских! ра&яахъ, среди крестьянства,
въ раскол! и т. и. Журналы накт. и отдельный дея­
тель. se можете не следить за всеми в^нацгчмм об­
щественных! условШ и ад прими нои» ихъ кь сообра­
жение.
Так! понимали мы д!ло, состоя въ редеет и «Земля
и Золи», такь понимаем! его я теперь, и будем! ве­
сти «Народную Волю», как! вели «Землю и Волю»,
насколько это зависало отъ нашить усилий.
Нашим! товарищам! по старому органу мы можем »,
выразить только искреннее увяжете и надежду, чь«Народная Водя« не останется без! ихъ сотрудниче­
ства, насколько это не будет! противор!чить ихъ
взглядам!,

ОТЪ

ИСПОЛНИТЕЛЬНАГО

КОМИТЕТА.

IX’)— Исполнительный Комитет! извЪщаетаъ что
Петр! Иванович! РАЧКОВСКШ (бывший судебный
следователь въ Пинег! а въ настоящее время прикомандированный къ Министерству Юстицш, сотруд­
ник! йюетъ «Новости» и «Руссюй Еврей») состоять
на жалованья въ Ш ОтдЪдснш. Его прнмЬты: роста,
высоюй, т&лосложеже довольно плотное, волоса и глазь
черные, кожа на лиц! б$лая съ румянцем!, черты круп­
ные, нос! довольно толстый и длинный; на вить
л!тъ 28-—29. Усы густые, черные. Породу и баки
въ »стоящее время бреетъ. Осадительный Комитет!
просить остерегаться штопа.
Мстолм« Ком., SO шзгуотп. 1^70 г.

X.«—Во йШжаше недорзвртнй, Исполнительный
Комитета» заявляет!, что онъ никогда не быль учреждешем!, члены котороговыбшжвсь бы всею Сийз.н»
но-Револющояадй Картаж? и wo въ настоящее время
•) Цред£вестж>мш1я з&жмкй сы ю Дяяж* -‘Йаыа » В^иь#

«Народная воля», 1879, № 1.


52

ВВЕДЕНИЕ

ства. И Лорис проявлял кое в чем эту «уступчивость». Немного легче стало
дышать печати, что позволило появиться и нескольким новым органам прессы
(в частности либеральным изданиям «Порядок» М. Стасюлевича, «Земство»
В. Скалона и А. Кошелева). Легче сделалось на время и земству. Для успо­
коения как «отцов», так и «детей» (студенчества) был отставлен «министр
народного помрачения» Дмитрий Толстой.
Опасаясь расширения и обострения крестьянского движения, Лорис-Ме­
ликов и его ближайшие сотрудники проектировали экономические и финан­
совые мероприятия (по существу крайне мелкие, даже ничтожные) для
«облегчения» положения деревни. Сбор на местах сведений об экономическом
состоянии крестьянства и причинах «упадка народного благосостояния» был
возложен на сенаторские ревизии, назначенные в ряде губерний.
С возникновением лорис-меликовской диктатуры («диктатуры сердца»,
как ее прозвали вне демократического круга) оживился либеральный лагерь.
Уже в марте 1880 года Лорис-Меликову была представлена от имени группы
«именитых жителей Москвы» записка о внутреннем состоянии России (ее
авторами являлись либеральный юрист и публицист, будущий кадетский
председатель первой Государственной думы С. А. Муромцев, профессор-эко ­
номист А. И. Чупров, земский деятель В. Ю. Скалой). «Выдающаяся осо­
бенность» современного внутреннего положения заключалась, по утвержде­
нию авторов записки, в «крайнем недовольстве», проникшем собой «всё
русское общество». Записка рекомендовала для устранения недовольства
«общие» меры—«призыв в особое самостоятельное собрание представите­
лей земства к участию в государственной жизни и деятельности, с прочным
обеспечением прав личности на свободу мысли, слова и убеждения». Перед
русско-турецкой войной общество, по словам авторов записки, «инстинк­
тивно ожидало, что великое дело освобождения соплеменных народов
должно будет сопровождаться и внутренним освобождением». «Неужели
же, — восклицали они в заключение своего представления, — нашей стране
суждено обмануться в этих заветных чаяниях?».1
Но, как впоследствии отмечал В. И. Ленин, конституционные стремления,
проявившиеся явственно в это время в обществе, оказались бессйльным
«порывом».2 Либеральное общество доказало свою «неспособность поддер­
жать борцов и оказать настоящее давление на правительство».3 Уже упоми­
навшийся Скалой свидетельствовал потом (в 1882 году), что земцы, «пола­
гаясь на мудрость и благонамеренность власти», «терпеливо» ожидали
«мероприятий со стороны самого правительства».4 Правительство же вовсе
не торопилось с «мероприятиями», ожидаемыми либералами. Напротив,
в сентябре 1880 года Лорис-Меликов, призвав к себе «редакторов большой
прессы», счел необходимым специально предупредить их, чтобы они «не
волновали напрасно общественных умов, настаивая на необходимости при­
влечения общества к участию в законодательстве и управлении». Лорис
оценил подобные мысли как «мечтательные разглагольствования прессы»,
«мечтательные иллюзии».5
Народовольцы указывали (во второй половине 1880 года), что вместо
реформ «по желанию и почину самого общества» последнее имеет только
обещания Лорис-Меликова «сделать ярмо старой системы достаточно удоб1 Сергей Муромцев, Статьи и речи, вып. V, М., 1910, стр. 11—38.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 36.
3 Там же.
4 В. Ю. Скалой. По земским вопросам, 1880—1882. СПб., 1905, стр. 77.
5 Заявление Лорис-Меликова от 6 сентября 1880 года опубликовано в «Отече­
ственных записках», № 9 за тот же год.


ВВЕДЕНИЕ

53

ным для шеи обывателя». Резко высказываясь против «проповедников сми­
рения», рекомендующих России на проявления возмутительнейшего насилия
отвечать «удвоенным холопством и покорностью», народовольцы заявляли:
«Не смирение нужно, нужен протест, отпор».1 Революционная партия, как
они подчеркивали, ставит ребром «вопрос о низвержении существующего
правительства».
В начале 1881 года Лорис-Меликов предложил Александру II что-то
вроде окончательного плана «преобразовательных работ». Он снова отвергал
такую «иллюзию», как введение народного представительства на западный
манер или хотя бы даже предложения ревнителей «старинных форм россий­
ского государства» об образовании «земской думы или земского собора».
Вместо этого он рекомендовал всего только учреждение «временных подгото­
вительных комиссий» (чиновничьих) наподобие редакционных комиссий
конца 50-х годов по крестьянскому делу для рассмотрения в первую очередь
административно-хозяйственных и финансовых вопросов с тем, чтобы ра­
боты этих комиссий были обсуждены потом в «общей комиссии» с участием
представителей от земства и нескольких крупнейших городов. Александр II
примирился с этим планом (невероятно куцым, нисколько не удовлетво­
рявшим даже умеренных либеральных пожеланий и бесконечно далеким
от требований революционно-демократических кругов). После убийства
Александра II, однако, и этот проект был похоронен.
На самом деле, как впоследствии указывалось В. И. Лениным, лорисмеликовские планы свидетельствовали лишь о колебании правительстйа, о наличии в его среде сторонников уступок либерализму, не имевших,
однако, вовсе определенной программы и не возвышавшихся над уровнем
бюрократов-дельцов. Только при условии, если бы давление револю­
ционной партии и либерального общества пересилило «противодействие
очень могущественной, сплоченной и неразборчивой в средствах партии непре­
клонных сторонников самодержавия»,3 лорис-меликовский проект мог бы
стать действительным шагом к конституции.
История тогда этого условия не создала. Революционная партия не имела
опоры в массах. Усвоенная ею террористическая тактика поглощала главные
ее силы, будучи сама по себе бесплодной в смысле политических результатов.
В рабочих массах не было еще твердой организации; в революционное дви­
жение вовлечен был пока лишь узкий круг наиболее передовых представи­
телей пролетариата. О наличии какой-либо организованности в крестьянстве
не приходилось и говорить. Либеральное общество попрежнему не шлс
дальше предъявления осторожных ходатайств или отдельных столь же осто­
рожных выступлений в земских собраниях и в печати. При таких условиях
после совершенного народовольцами 1 марта 1881 года убийства Алексан­
дра II, фактически исчерпавшего лучшие силы самих революционеров, пра1 Призыв к «смирению», как известно, громко прозвучал в июне 1880 года в на­
шумевшей речи Ф. М. Достоевского во время «Пушкинского праздника» в Москве.
Обстановка этого праздника была связана с переживавшимся общественным подъемом;
праздник нельзя по существу не оценивать как проявление этого подъема. Однако
Достоевский решился выступить наперекор преобладавшим тогда даже в умеренных
кругах настроениям, приглашая к решению «проклятых вопросов» жизни якобы по на­
родной правде, путем смирения, отказа от стремлений к общественным преобразованиям
(таков был смысл призыва искать «правду» не вне себя, не «в вещах» и не «за мо­
рем»), путем исключительно внутреннего самосовершенствования («собственного труда
над собою»). См.: Ф. М. Достоевский, Полное собрание сочинений в шести томах,
т. V, СПб., 1886, стр. 770.
2 Литература партии «Народная воля», стр. 76—77.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 39.


54

ВВЕДЕНИЕ

вительству, и именно его самым реакционным, неуступчивым элементам,
удалось не только удержать позиции, но и перейти в контрнаступление
и свести на нет «уступки», добытые в годы революционной ситуации.
Вторая революционная ситуация, подобно первой (конец 50-х и на­
чало 60-х годов), не перешла в революцию. Тем не менее события, свя­
занные с периодом второй революционной ситуации, сыграли выдаю­
щуюся роль в истории России. Они снова показали с не допускающей
сомнений ясностью полную непримиримость, несовместимость существую­
щего режима с потребностями поступательного развития страны. Они
снова обличили иллюзорность всяких надежд на «добрые намерения»
царизма и подтвердили неизбежность и необходимость непреклонной рево­
люционной борьбы против него до его полного и окончательного уничто­
жения. Вместе с тем событиями была вскрыта беспочвенность «революцион­
ного самомнения» интеллигенции и выяснена полная зависимость успеха
революционного движения от активного, решающего участия в нем народ­
ных масс. Революционная ситуация всколыхнула очень широкие круги;
яркие переживания этих лет не были вполне забыты и в наступившую
П0РУ реакции. Последующие революционные поколения помнили не только
схватки эпохи 1861 года, но и бурные события 1878—1881 годов; они
учились на уроках и тех и других. И недаром В. И. Ленин в период дея­
тельности «Искры» и подготовки первой русской революции одну из своих
важнейших работ («Гонители земства и Аннибалы либерализма») посвя­
тил изучению и разъяснению опыта как первой, так и второй революцион­
ных ситуаций.

2
Примерно на 1881—1882 годы падает переход от «семидесятых» к «вось­
мидесятым» годам — периоду исключительно тяжелой реакции, проявив­
шейся не только в ультраретроградном курсе правительства (Але­
ксандра III), но и в понижении общественной активности, в распростране­
нии упадочнических идей и настроений, в растерянности значительной
части даже и демократической среды.
Период этот является сложным и противоречивым. Правительство, опи­
раясь на крепостнические слои дворянства, стало на путь своего рода «ре­
ставрации», перекраивая в реакционном духе реформы Александра II,
стремясь задержать и повернуть вспять социально-политическое развитие
страны. Была провозглашена «дворянская эра», означавшая максимальное
покровительство дворянству в имущественном отношении и направленная
одновременно ко всяческому упрочению и расширению политических пози­
ций помещичьего класса. Но правящие круги не могли остановить экономи­
ческого роста страны, они даже сами естественным ходом вещей вынужда­
лись поддерживать интересы капиталистической промышленности и тор­
говли. От роста промышленного производства неотделим был, разумеется,
рост кадров пролетариата, в лице которого зрела и крепла могучая обще­
ственная сила, коренным образом враждебная существующим порядкам и
грозившая им в будущем неминуемой гибелью. В 80-х годах, как писал по­
том В. И. Ленин, «был „шаг назад“ к дворянству, но это был шаг назад на
ступени пореформенной России, далеко ушедшей от времени николаевской
эпохи, когда дворянин-помещик командовал без «плутократии», без желез­
ных дорог, без растущего третьего элемента».1
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 366.


ВВЕДЕНИЕ

55

Сложным и двойственным был также процесс, происходивший в обще­
ственном сознании. Напомним знаменитое положение Ленина, что «в Рос­
сии не было эпохи, про которую бы до такой степени можно было сказать:
„наступила очередь мысли и разума“, как про эпоху Александра III!».1
Постепенно падало, разлагалось революционное народничество. Зато
в идейном столкновении с народничеством закладывались уже основы но­
вого, марксистского миросозерцания, зарождалась и понемногу завоевывала
позиции русская социал-демократия (это неизбежно вытекало из того роста
пролетариата, о котором выше упоминалось). Да, кроме того, даже из кру­
гов самого народничества, как указывалось Лениным, в 80-е годы всё же
появились исследования экономической действительности России, «обога­
тившие русскую общественную мысль»2 и использованные — можно доба­
вить— марксистами для разъяснения ошибочности народничества.
Отмеченные прогрессивные явления, роль и последствия которых вполне
выявились и были глубоко осознаны передовым общественным мнением
лишь в последующее время, не могут, конечно, вести ни к отрицанию, ни
даже к смягчению оценки в целом 80-х годов как рёакционного периода.
Политическая атмосфера 80-х годов (особенно с середины десятилетия)
была гнетущей. Ростки нового довольно долго оставались недостаточно за­
метными и влиятельными. Крепостники всё выше поднимали голову, дер­
жали себя всё более вызывающе. Представители старших поколений, дожив­
шие до этой эпохи, и люди поколения, тогда именно вступившего на исто­
рическую арену, находились под непосредственным впечатлением усиливаю­
щегося наступления реакционных сил и являлись свидетелями постепенного
угасания революционной энергии недавно еще смело и активно действовав­
ших старых радикальных общественных элементов. Недаром в 1885 году
вырываются у Щедрина жесткие слова: «Поистине, презренное время мы
переживаем, презренное со всех сторон. И нужно большое самообладание,
чтобы не прийти в отчаяние».3 А через 20 лет А. М. Горький, начало созна­
тельной жизни которого относится к 80-м годам, мог в «Заметках о ме­
щанстве» сказать об этом времени: «Тяжелые серые тучи реакции плыли
над страной, гасли яркие звезды надежд, уныние и тоска давили юность,
окровавленные руки темной силы снова быстро плели сети рабства».4

★
Общественный подъем 1878—1881 годов не сразу после мартовских
событий 1881 года сошел на нет. Отзвуки подъема еще давали себя знать
не только на протяжении 1881, но отчасти и в 1882 году. Сами револю­
ционеры далеко не сразу признали свое поражение. В известных кругах
общества, особенно среди молодежи, престиж «Народной воли» после со­
вершенного ею убийства Александра II временно возрос. Факты подтвер­
ждают свидетельство, например, видного народовольческого деятеля (буду­
щего шлиссельбуржца) Сергея Иванова, утверждающего в статье «К харак1 Там же, т. 10, стр. 230.
2 Там же. Ленин, несомненно, имел в виду конкретные исследования преимуще­
ственно по экономике деревни, изучение крестьянского хозяйства; эта заслуга принадле­
жала земской статистике, находившейся в большой мере в руках народников (нередко
в прошлом активных участников революционного движения).
8 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XX, 1937,
стр. 136.
4М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 23, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 353.


56

ВВЕДЕНИЕ

теристике общественных настроений в России в начале 80-х годов»,1 что
«в то полное тревоги и смятения время» еще «вовсе не было очевидно для
всех, в том числе и для самого правительства» падение революционной
волны (по крайней мере, скажем от себя, катастрофическое ее падение).
Этому соответствовало и поведение правительства. Правда, неразборчи­
вая в средствах партия «непреклонных сторонников самодержавия» в бли­
жайшие же после 1 марта дни и недели нанесла смертельный удар лорисмеликовским планам и положению самого «диктатора». Александр III
легко и весьма охотно согласился с мнением таких своих советников, как
Победоносцев, насчет того, что политика «уступок» может повлечь за собой
«конституцию», а конституция — эта «фальшь по иноземному образцу» —
ведет «к нашему несчастью, к нашей погибели».2 По личному внушению
Победоносцева (а в печати — Каткова и др.) Александр III подписал мани­
фест от 29 апреля 1881 года (составленный тем же Победоносцевым), в ко­
тором возвещалось, что новый царь «бодро» становится «на дело правле­
ния», «с верою в силу и истину самодержавной власти», которую он, Але­
ксандр III, призван «утверждать и охранять... от всяких на нее поползно­
вений». Изданием этого манифеста, подготовленного втайне от Лорис-Ме­
ликова, победоносцевская клика спровоцировала уход из правительства как
самого вчерашнего «диктатора», так и его ближайших единомышленников.
Тем не менее после манифеста и отставки Лорис-Меликова правительство,
по справедливому ленинскому замечанию, «не сразу еще стало показывать
все свои когти».3 После Лорис-Меликова в течение года на посту руководи­
теля внутренней политики находился граф Н. П. Игнатьев, известный
своими дипломатическими и демагогическими способностями. Проводя реак­
ционный курс, он одновременно морочил наивных людей лозунгом «народной
политики», разговорами о «живом участии местных деятелей» в исполнении
царских «предначертаний», приглашением безвластных и безответственных
экспертов («сведущих людей») из более или менее высокопоставленных
«общественных деятелей» для обсуждения отдельных финансово-экономи­
ческих и административных вопросов.
Так дело шло до середины 1882 года, когда прикрывать дальше «от­
ступление правительства к прямой реакции» 4 показалось уже излишним и
свергнутого усилиями наиболее «непреклонных» реакционеров Игнатьева
сменил граф Дмитрий Толстой, бывший министр просвещения, удаление
которого в пору лорис-меликовских веяний в обществе готовы были оцени­
вать как «величайшую из реформ» Александра II. Черносотенные «Москов­
ские ведомости», горячо одобряя назначение Д. А. Толстого, писали, что
имя его есть уже само по себе «манифест и программа». Имелась в виду
программа «укрепления» до крайних пределов полицейской власти, пресле­
дования и разгрома всех независимых общественных сил, пересмотра и уни­
чтожения всех неудобных в глазах реакции сторон и последствий «рефор­
маторских» начинаний предшествующего царствования.
В печати и общественном мнении позднейших лет период реакции
80-х годов склонны были обозначать как «победоносцевский». Известны
слова Александра Блока:
1 «Былое», 1907, № 9, стр. 195.
2 Так говорил К. П. Победоносцев на известном заседании, созванном Александ­
ром III 8 марта 1881 года для обсуждения проектов Лорис-Меликова. См.: Дневник
Е. А. Перетца, государственного секретаря (1880—1883). М.—Л., 1927, стр. 38.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 41.
4 Там же, стр. 42.


ВВЕДЕНИЕ

57

В те годы дальние, глухие
В сердцах царили сон и мгла.
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла.

Зловещая фигура Победоносцева, обер-прокурора Синода, одного из
ближайших советников и вдохновителей Александра III, действительно во
многом окрасила собой правление предпоследнего из Романовых. Но не ме­
нее (а по временам даже более) влиятельной была роль «министра борьбы»
(борьбы против всего прогрессивного и светлого) Дмитрия Толстого, с име­
нем которого неразрывно связана большая часть реакционных мероприятий
этого царствования.
Еще при Игнатьеве, в августе 1881 года, было обнародовано «Положе­
ние о мерах к охранению государственного порядка и общественного спо­
койствия», устанавливавшее правила о «чрезвычайной охране» и «усилен­
ной охране». «Положение» наделяло администрацию исключительными пол­
номочиями и подчиняло ее произволу население тех местностей (на прак­
тике— огромной части страны), на которые правительство признавало не­
обходимым распространить его действие. В 1882 году появились «Времен­
ные» (однако действовавшие целую четверть века) правила о печати, резко
ухудшавшие ее положение по сравнению даже с царствованием Але­
ксандра II, когда, как известно, прессе тоже жилось весьма не вольготно.
В 1884 году был издан новый университетский устав, уничтожавший все
допущенные ранее начатки автономии высшей школы и подчинявший уча­
щуюся молодежь бдительной полицейской опеке. Тогда же началось широ­
кое насаждение так называемой церковно-приходской школы, прямым на­
значением которой, по верной оценке даже либеральной печати, было «по­
нижение уровня» начального народного образования. В 1887 году появился
позорный циркуляр министра просвещения Делянова (преданного после­
дователя и сподвижника Д. Толстого и Каткова) о «кухаркиных детях»,
имевший целью «освобождение» средней школы от представителей низших,
демократических слоев населения. В 1889 году была осуществлена одна из
наиболее крепостнических, если не самая крепостническая мера правитель­
ства Александра III: введен институт земских начальников, назначавшихся
из потомственных дворян, поставленных над всей сельской и волостной
администрацией, наделенных очень широкими административными и судеб­
ными правами по отношению к «мужику», над которым земские начальники
потом командовали и издевались десятки лет. Новое земское положение,
опубликованное в 1890 году, вскоре после смерти Д. А. Толстого, вносило
реакционную ломку в прежнее (1864 года) положение о земстве — само по
себе также чрезвычайно далекое от самого скромного демократизма — путем
уничтожения выборного крестьянского представительства в земских орга­
нах и решительного усиления преобладания в земствах землевладельческого
дворянства, путем дальнейшего сужения прав земского самоуправления и
расширения контроля и власти над ним со стороны администрации.
В 1892 году было пересмотрено в реакционном духе положение о городском
самоуправлении.
Реакционные мероприятия правительства Александра III сильно затро­
нули область суда. Одним из существенных проявлений реакции явились
разнообразные преследования национальностей, значительное усиление
национального гнета. Усилились преследования в вероисповедной области.
Лев Толстой, подводя уже после смерти Александра III итоги его прав­
ления, писал, что правительство этого царя «изменило, ограничило суд
присяжных, уничтожило мировой суд, уничтожило университетские права.


58

ВВЕДЕНИЕ

изменило всю систему преподавания в гимназиях, возобновило кадетские
корпуса, даже казенную продажу вина, установило земских начальников,
узаконило розги, уничтожило почти земство, дало бесконтрольную власть
губернаторам, поощряло экзекуции, усилило административные ссылки и
заключения в тюрьмах и казни политических, ввело новые гонения за веру,
довело одурачение народа дикими суевериями православия до последней
степени, узаконило убийство на дуэлях, установило беззаконие в виде
охраны с смертной казнью, как нормальный порядок вещей».1

★
Следует остановиться несколько подробнее на гонениях, которые испы­
тала в период 80-х годов печать. Пресса, кроме открыто реакционной, была
бельмом на глазу у господствующей клики. Победоносцев в самые первые
месяцы царствования Александра III стремился укрепить императора в не­
нависти к печати, доказывая ему «виновность» газет и журналов в том, что
политическими интересами охвачены в стране все — «от государственного
человека до сельского дьячка и до последнего гимназиста». Он якобы не
мог «надивиться слепоте и равнодушию» тех власть имущих, которые «не
решаются на меры к ограничению печати» (как будто печать не была и
раньше предельно ограничена в своих возможностях и правах!). «Я был
всегда того мнения, что с этого следует начать», — писал Победонос­
цев царю.2 Уже за 1881 год зарегистрировано не менее 25 слу­
чаев репрессий против печати. Приход к власти Дмитрия Толстого
сразу же ознаменовался крупным
актом,
направленным
против
прессы, — теми «Временными правилами» о печати (от 27 августа
1882 года), которые отмечены выше. Новые правила предоставляли сове­
щанию в составе трех министров (внутренних дел, просвещения, юстиции)
и обер-прокурора Синода право прекращать и бесцензурные, и подцензур­
ные издания; газетную прессу они ставили в такое положение, что после
временной приостановки, связанной с «третьим предостережением», под­
вергнутая этой мере воздействия газета неизбежно должна была вовсе
закрыться. Правилами были убиты в 1883 году либеральные газеты
«Страна» Леонида Полонского и широко распространенный «Голос»
Краевского—Бильбасова. Раньше, в 1882 году, независимо еще от новых
правил, прекратился выход либеральных газет «Порядок» Стасюлевича
(к ней был близок И. С. Тургенев) и «Земство» Скалона и Кошелева.
Уцелевшие либеральные органы всегда висели на волоске. Редактор «Рус­
ских ведомостей» В. М. Соболевский в конце 80-х годов писал Н. К. Ми­
хайловскому: «Я думаю, существование населяющих „дома терпимости« бо­
лее обеспечено и охранено элементарными требованиями законности, чем
прозябание той жалкой разновидности этого рода заведений, которую из
приличия называют еще до сих пор „либеральной прессой“. Стоять во
главе такого дела становится совсем не под силу ни в каких смыслах».3
Цензурно-полицейские условия, неблагоприятные для либеральных из­
даний, были невыносимы для печати демократической, перед которой,
между тем, складывавшаяся политическая обстановка ставила совершенно
исключительные по важности и ответственности задачи. Два руководящих
1 Гр. Л. Н. Толстой. Письмо к СПб. комитету грамотности. «Наше время. Сбор­
ник свободной печати», изд. Общества народного права, 1897, стр. 79.
2 Письма Победоносцева к Александру III, т. I. М., 1925, стр. 329.
8 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, ф. 181, оп. 1, ед. хр. 660.


ВВЕДЕНИЕ

59

демократических ежемесячника, издававшихся еще со второй половины
60-х годов, — «Отечественные записки» и «Дело» — в труднейших условиях
вели самоотверженную борьбу против натиска реакции. Особенно велика
была роль «Отечественных записок» и в первую голову роль Щедрина;
его «Письма к тетеньке», печатавшиеся в журнале на протяжении 1881—
1882 годов, имели в обществе грандиозный успех и наносили меткие, тя­
желые удары правящей клике, реакционерам-крепостникам и их пособ­
никам.1
В 1884 году правительству удалось задушить «Отечественные записки»
и «Дело». «Дело» не было формально закрыто властями, его фактическая
ликвидация была осуществлена косвенным путем — арестом и высылкой
ведущих деятелей журнала К. М. Станюковича и Н. В. Шелгунова.2 «Оте­
чественные записки» были открыто уничтожены. Закрытие «Отечественных
записок» (постановлением «четырех») весной 1884 года носило вызываю­
щий и демонстративный характер. Оно сопровождалось правительствен­
ным сообщением,3 которое на «некоторые органы» периодической печати
возлагало ответственность за «удручающие общество события последних
лет», а специально «Отечественные записки» обвиняло в том, что они
внесли «немало смуты в сознание известной части общества». Сообщение
ссылалось на сходство многих статей легальной прессы по «тону» и «ма­
нере изложения» с произведениями тайной печати, на близкие связи не­
которых работников «Отечественных записок» с революционным под­
польем. С деланным возмущением авторы сообщения указывали на то, что
статьи самого ответственного редактора (Салтыкова-Щедрина), запрещен­
ные цензурой, появлялись потом в подпольных и эмигрантских изданиях.
Михайловский свидетельствовал через несколько лет: «Душевное состоя­
ние Салтыкова после прекращения „Отечественных записок“ было необык­
новенно тягостно... Погибло дорогое, любимое детище, в которое он всю
душу клал... Оборвалась руководящая нить жизни.. .».4
Эмигрантское «Общее дело» в майском номере 1884 года отмечало, что
«Катковский кружок, правящий... Россией в лице Толстого, уничтожил
„Отечественные записки“, как встарь он с такой же целью, по тем же мо­
тивам и с тою же бесцеремонностью уничтожил „Современник"». «Общее
дело» справедливо указывало, что, удаляясь из литературы, «Отечествен­
ные записки» «оставляют за собой большое пустое место» и что «с их
исчезновением реакционный мрак усиливается в России».5
Несмотря на тяжелую идейно-общественную атмосферу того времени,
удушение «Отечественных записок» вызвало волну протестов, главным об1 В «Письмах к тетеньке» Щедрин, между прочим, разоблачил общество контррево­
люционных «добровольцев» — «Священную дружину», созданную после убийства Але­
ксандра II по инициативе придворных сфер (с согласия самого царя) и соревновав­
шуюся с полицией и жандармерией в организации всевозможных провокаций для под­
рыва освободительного движения. Прямо направленное против «Священной дружины»
третье «Письмо к тетеньке» было вырезано цензурой из сентябрьской книги «Отече­
ственных записок» за 1881 год, но в конце того же года напечатано в зарубежном
«Общем деле», а в самой России неоднократно воспроизводилось в начале 80-х годов
в гекто- и литографированном виде.
2 Предлогом для их ареста послужил факт сотрудничества в «Деле» ряда видных
эмигрантов (Льва Тихомирова, Сергея Кравчинского и др.).
3 «Правительственный вестник», 1884, № 87.
4 Ник. Михайловский. Материалы для литературного портрета М. Е. Салты­
кова. «Русская мысль», 1890, кн. IV, стр. 165. Настроения Щедрина, вызванные за­
крытием «Отечественных записок», ярко отразились во многих его письмах того времени
[Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XX, 1937].
5 Передовая «Реакционный террор». «Общее дело», Женева, 1884, № 61, стр. 1.


60

ВВЕДЕНИЕ

разом со сторонщ демократической молодежи. Они выразились в сочув­
ственных адресах Салтыкову, в появлении нелегальных обращений к об­
ществу. В одном из них, исходившем от подпольного московского «Обще­
студенческого союза», высказывалась надежда, что общество «выразит свое
сочувствие великому писателю-гражданину Салтыкову и его сотрудникам,
свой протест и негодование русскому правительству».1
Чтобы вполне оценить тяжесть условий, в каких принуждена была жить
литература в 80-х годах, надо учесть также практику запрещения и уничто­
жения отдельных книг,2 кроме того, систему изъятия из публичных
библиотек и общественных читален множества выдающихся сочинений
крупнейших русских писателей и критиков. Составленный в Главном управ­
лении по делам печати в 80-х годах, переиздававшийся с дополнениями
в 90-х и начале 900-х годов «Алфавитный указатель произведений печати,
запрещенных к обращению в публичных библиотеках и общественных чи­
тальнях», включал сочинения Чернышевского, Добролюбова, Писарева,
Помяловского, Решетникова, ряд изданий Гаршина, Златовратского, Коро­
ленко, Левитова, Слепцова, отдельные тома Льва Толстого и т. д. Изъяты
были целиком в тех же библиотеках и читальнях такие журналы, как
«Современник», «Русское слово», «Отечественные записки», «Дело»,
«Слово», и даже «Русская мысль» (за 1880—1891 годы).

★
Реакционнейшая практика правительства Александра III нуждалась
в идеологическом «обосновании», которым занимались несколько органов
печати, тесно связанных с правящей бюрократией.
Главным литературно-политическим штабом реакции являлись «Москов­
ские ведомости» М. Н. Каткова. Политическая «система» Каткова была
весьма нехитрой. Злейший враг демократии и даже либерализма, Катков
видел спасительный выход из всех затруднений и кризисов в «сильной»,
ничем не стесняющейся власти. Он объявлял, что в царствование Але­
ксандра II, особенно в самом конце этого царствования, власть будто бы
держалась «доктрины правительственного бездействия».3 Свой положи­
тельный идеал Катков выразил в формуле: «Единая власть (предполага­
лось: власть неограниченно-самодержавная, — Ред.) и никакой иной власти
в стране, и стомиллионный, только ей покорный народ — вот истинное
царство».4 Поворот правительства к политике крайней реакции Катков
приветствовал как наступление «новой эпохи». После принятия универси­
тетского устава 1884 года Катков произнес известные слова: «Господа,
встаньте! Правительство идет, правительство возвращается! . .».5 Катков
требовал утверждения в полной мере «сословного начала» в государствен­
ной жизни России, максимального поднятия удельного веса поместного
дворянства, всемерной поддержки дворянского землевладения. Он доби­
вался уничтожения суда присяжных, беспрерывно поносил земство и по
1 Вас. Г и п п и у с. Салтыков и русская нелегальная печать в 1884 г. «Литератур­
ное наследство», кн. 13—14, 1934, стр. 538.
2 В 1885 году решением совещания «четырех» была уничтожена даже «История
новейшей русской литературы» С. А. Венгерова. Нагло курьезная мотивировка гласила,
что книга лишена «малейших достоинств в научном отношении» и принадлежит «к раз­
ряду весьма вредных по своим тенденциям памфлетов» (Материалы по новейшей исто­
рии русской цензуры. «Освобождение», книга I, Штуттгарт, 1903, стр. 200).
3 «Московские ведомости», 1885, № 80.
4 Там же, 1881, № 114.
5 Там же, 1884, № 278


ВВЕДЕНИЕ

61

существу держал курс на полное его упразднение. Катков изо дня в день
травил инакомыслящую печать, охотно прибегая ко всяким инсинуациям
и клевете, обвиняя неугодных писателей и издателей в «антирусском на­
правлении», в государственной измене. После смерти Каткова (1887)
В. Г. Короленко писал: «Насколько человек может представлять собою
олицетворение всего худшего в наши тяжелые дни, — настолько Катков был
именно таким олицетворением... русская литература потеряла в лице Кат­
кова только главного прокурора от инквизиции, только главного и талант­
ливейшего из доносчиков на всякое честное и свободное слово».1
Влиятельным в реакционных сферах был князь В. П. Мещерский,
публицист и беллетрист (автор хлестких романов из великосветской
жизни). Мещерский был личным другом Александра III. Его газета
«Гражданин», издававшаяся еще с начала 70-х годов (одно время — под
редакцией Ф. М. Достоевского), пользовалась в 80-х годах громадной
правительственной субсидией. Мещерский одним из первых выдвинул ло­
зунг— «поставить точку» к реформам Александра II. При преемнике по­
следнего Мещерский выступал в качестве одного из самых крикливых
и до крайнего абсурда «последовательных» проповедников и вдохновите­
лей ультрареакционного курса. «Гражданин» с особой настойчивостью
оттенял свое дворянское (по сути дела глубоко крепостническое) направ­
ление. Князя Мещерского даже такой типичный охранитель, враг русской
передовой литературы, как Е. М. Феоктистов (начальник Главного
управления по делам печати на протяжении почти всех 80-х и части
90-х годов), наделяет в своих записках характеристиками: «негодяй»,
«наглец», «презренная личность»/
Несколько отличное от «Московских ведомостей» и «Гражданина»
положение в стане реакционной печати занимало «Новое время», для ко­
торого годы реакции были порой наибольшего «расцвета». Отличие
заключалось в стремлении «Нового времени» (газета находилась
с 1876 года в руках А. С. Суворина) овладеть «большой публикой»,
между тем как «Московские ведомости», а тем более «Гражданин» ориен­
тировались почти исключительно на бюрократическую среду и обществен­
ные верхи. Конечно, огромное преувеличение заключено в утверждении
историка литературы С. А. Венгерова, будто «Новое время» в 80-х годах
«почти безраздельно завладело» этой большой публикой. Но несомненен
факт значительной распространенности «Нового времени» в более или
менее широких обывательских кругах. Угодничая перед правящими сфе­
рами, проспособляясь всеми силами к каждому повороту правительствен­
ной политики (газета вполне заслужила щедринскую оценку: «чего изво­
лите»), «Новое время» прибегало для уловления в сети реакции обыва­
тельских умов к более «тонким» и хитрым приемам, нежели «Московские
ведомости». Его орудием являлось, по справедливой на этот раз характе­
ристике Венгерова, глумление. Одним из важнейших объектов травли со
стороны «Нового времени» была русская прогрессивная интеллигенция.
Именно в «Новом времени» на рубеже 70-х и 80-х годов был открыт тот
поход против интеллигенции, который продолжался в правой прессе на
всем протяжении реакционной эпохи.
Реакция 80-х годов имела даже своих «философов» и «теоретиков»
в лице Константина Леонтьева и Победоносцева.
1 В. Г. Короленко, Полное собрание сочинений, посмертное издание, Письма,
т. I, 1879—1887, Госиздат Украины, 1923, стр. 180—181.
2 Е. М. Феоктистов. Воспоминания. За кулисами политики и литературы
1848—1896. Л., 1929, стр. 245, 248.


62

ВВЕДЕНИЕ

К. Н. Леонтьев, горячий почитатель Каткова, которого он находил по­
лезным «заживо политически канонизировать»,1 яростно восставал против
самой идеи прогресса, идеи «улучшения жизни для всех», на­
зывая ее «ложным продуктом демократического разрушения старых евро­
пейских обществ».2 Леонтьеву принадлежит чудовищный афоризм: «надо
подморозить хоть немного Россию, чтобы она не гнила».3
Константин Леонтьев был законченным, нагло воинствующим апологе­
том средневековья, крепостничества, религиозного мракобесия. Черносо­
тенная проповедь его началась еще до обозреваемого нами периода;
в 80-х годах она особенно пришлась ко двору политической реакции.
Такой же законченный круг реакционнейших «теоретических» взгля­
дов проповедывался Победоносцевым. Видное место в них занимало отри­
цание прав человеческого разума (безумной, по его определению, «челове­
ческой мудрости»), враждебное отношение к развитию мысли, к «вере
в общие начала». Он выступал как совершенно открытый враг просвещения.
Победоносцева пугала «непомерная быстрота» течения жизни; он провоз­
глашал «великое значение» инерции, которою «держится человечество».
«Преобразовательное движение», которым «гордится» XIX век, он расце­
нивал как «язву» эпохи. Формулу свободы, равенства и братства он име­
новал «роковым бременем», тяготеющим над «легковерными умами». Де­
мократия со всеобщей подачей голосов была для Победоносцева «одним из
самых поразительных в истории человечества» заблуждений, теорию пар­
ламентаризма он называл «великой ложью нашего времени». С ненавистью
отзывался Победоносцев о печати как выражении общественного мнения.
Всей «лжи» культуры и демократии противопоставлялись им «спаситель­
ная» бесконтрольность и безответственность стоящей над народом и обще­
ством власти и церковь как «корабль спасения».4
Говоря о лагере реакционных «теоретиков» и публицистов 80-х годов,
нельзя обойти Ивана Аксакова с его газетой «Русь», издававшейся
с конца 1880 до 1886 года. На рубеже 70-х и 80-х, особенно в начале
80-х годов заметно некоторое оживление славянофильства. Этому отчасти
способствовал Достоевский своим «Дневником писателя», своей нашумев­
шей «пушкинской» речью. Славянофильство в общем колебалось с начала
своего существования между прямой реакцией и либерализмом. У него был
свой относительно наиболее «либеральный» период в канун крестьянской
реформы.
Потом пошло поправение славянофилов, резко обострившееся к на­
чалу 80-х годов. В первые же месяцы издания «Руси» стало совершенно
ясно, что Аксаков занимает открыто враждебную позицию не только
в отношении демократических и революционных элементов, но и в отноше­
нии умеренных либералов. Таким образом, не только «Отечественные за­
писки» или «Дело», но и «Вестник Европы» был втянут в длительную
полемику с «Русью». Первое марта вызвало у Аксакова настоящий парок­
сизм воинствующей реакционности. Он травил прогрессивную интеллиген ­
цию, настойчиво требовал проявления «твердой, строгой, грозной» власти,
предостерегал против всякой «уступки крамоле или даже требованиям
1 К. Леонтьев. Восток, Россия и славянство. Сборник статей, т. II, М., 1886,
стр. 152. В год открытия памятника Пушкину в Москве Леонтьев серьезно предлагал
воздвигнуть «тут же близко от Пушкина» памятник Каткову.
2 Цитируется из «Гражданина» по: К. К. Арсеньев. За четверть века. Пгр.,
1915, стр. 495.
3К. Леонтьев. Восток, Россия и славянство, т. II, стр. 86.
4 «Московский сборник», изд. К. П. Победоносцева, 1896.


ВВЕДЕНИЕ

63

европейского либерализма».1 «Постоянную борьбу» свою с «конституцион­
ными „веяниями« в русском обществе» Аксаков через три года выдвигал
как заслугу, отмечая с удовлетворением родство своих взглядов на значе­
ние «единодержавия» с позицией «Московских ведомостей».2 Даже в оценке
реформ Александра II Аксаков подавал во многом руку откровенной ре­
акции, говоря, что в них «правда» переплетена с «ложью», причем «ложь»
заключалась в его глазах в «фальшивой окраске, какая придана им примесью
западного либерально-конституционного доктринерства».3 Иногда, осо­
бенно в самом конце жизни (Аксаков умер в 1886 году), когда реставра­
торские устремления правящих верхов обрисовались с достаточной полно­
той, Аксаков выступал и с призывами к большей сдержанности (пора
перестать обрушиваться на реформы Александра II «с ярою до слепоты
ненавистью, громя всё сплошь», — убеждал он самых неистовых реакционе­
ров в начале 1885 года).4 Но общий характер аксаковской политической
линии был отмечен большой близостью, а подчас и полным совпадением
с катковщиной. В частности следует указать на грубые выходки «Руси»
против современной передовой литературы, например, против Щедрина.
Самыми вредными пособниками деспотизма законно считали славяно­
филов 80-х годов все их сколько-нибудь последовательные противники.

В обстановке реакции демократической литературе приходилось вести
борьбу с издававшейся П. А. Гайдебуровым газетой «Неделя», претендо­
вавшей быть выразительницей взглядов и настроений «восьмидесятника»
и действительно отражавшей психологию известных кругов общества реак­
ционной эпохи.
В свое время, до 80-х годов, «Неделя» причислялась с большим или
меньшим основанием к левому флангу русской печати. Впрочем, уже
в 70-е годы она пыталась занять особую, по сравнению с руководящим ор­
ганом демократии — «Отечественными записками», позицию, если позво­
лительно так выразиться, сверхнародничества. Эта позиция ярко сказалась
в нашумевших в свое время статьях «П. Ч.» 5 (1875—1876, особенно статья
«Отчего безжизненна наша литература» в № 44 «Недели» за 1875 год).
Характерной чертой воззрений Червинского, целиком поддержанных ре­
дакцией «Недели», было глубочайшее преклонение, граничащее с идоло­
поклонством, перед так называемым нравственным складом «деревни», при­
знание его превосходства над нравственными идеалами интеллигенции
(хотя бы передовой, демократической и революционной), требование
подъема и обновления литературы на крестьянской «народно-психологиче­
ской» подкладке. В «Отечественных записках» Н. К. Михайловский в це­
лой серии больших статей полемизировал с Червинским и «Неделей».
Соглашаясь с некоторыми общими народническими положениями, лежав­
шими в основе суждений «П. Ч.», Михайловский отвергал то, что считал
у него крайностями. «Оживить нашу литературу, прекратить наше ни­
щенство ожиданием надлежащего слова, которое скажут люди деревни, —
нельзя», — писал Михайловский. «Голос деревни, — согласно его мнению,
1 И. С. Аксаков, Сочинения, т. V, М., 1887, стр. 621—622. Под требованиями
«европейского» либерализма Аксаков здесь разумеет стремления русских либералов.
2 И. С. Аксаков, Сочинения, т. V, стр. 141.
3 Там же, стр. 152.
4 Там же, стр. 569.
5 П. П. Червинский, в дальнейшем видный деятель земской статистики.


64

ВВЕДЕНИЕ

безусловно тут выражавшему точку зрения «Отечественных записок»
в целом, — слишком часто противоречит ее собственным интересам, и
задача состоит в том, чтобы, искренно и честно признав интересы народа
своею целью, сохранить в деревне, как она есть, только то, что действи­
тельно этим интересам соответствует».1
Утверждения о «превосходстве» деревни и требования подчинения ее
«мнениям» и «голосу» оказались затем в условиях реакции 80-х годов
формой и средством прямой антиреволюционной пропаганды со стороны
«Недели», где центральной фигурой на ряд лет стал публицист Юзов
(псевдоним И. И. Каблица).
Юзов был раньше активным деятелем революционного движения, «ба­
кунистом», участником «хождения в народ». В начале 80-х годов он берет
на себя миссию сформулировать и обобщить идейные «Основы народни­
чества» (так называлась книга Юзова, первая часть которой была издана
в 1882 году и составилась преимущественно из переработанных статей
автора в «Неделе»). Однако статьи Юзова и выросшие из них «Основы»
представляли собою невероятное опошление старого, боевого народничества;
в связи с появлением этой книги Тихомиров (тогда еще остававшийся
революционером-народовольцем) опубликовал в «Деле» статью «Шатанье
политической мысли», где открыто заговорил о «народниках», протягиваю­
щих «руку примирения» Каткову.2 Михайловский в «Отечественных за­
писках» охарактеризовал произведение Юзова как вздор с апломбом.3
Но этот «вздор» (это был действительно претенциозный вздор) свидетель­
ствовал о начавшемся вырождении в части народнического лагеря. Из ста­
тей в «Неделе» в значительной мере составился и новый сборник Юзова
«Интеллигенция и народ в общественной жизни России» (издан в конце
1885 года), где автор в отречении от освободительных традиций пошел еще
дальше.
Общим у Юзова со старым народничеством оставалось отрицание ка­
питализма и отстаивание внекапиталистического пути для России, причем
он занимал в этом вопросе особо крайнюю позицию, оставив за собой даже
«оптимистические» прогнозы Воронцова («В. В.»).4 «Специфика» Юзова
заключалась в самом резком подчеркивании «самобытности», принимавшем
характер неприкрытого национализма и шовинизма, во враждебной оценке
роли как радикально-демократической, так и либеральной интеллигенции,
по адресу которых выставлялись им обвинения в игнорировании «мнений»
народа, в намерении командовать над народом и навязать ему силой
«чуждые» России идеалы и учреждения, далее (ив связи с этим) — в не­
прерывных попытках дискредитировать конституционные требования,
в отказе от всякой борьбы с правительством. В 1881—1882 годах Юзов
горячо приветствовал обманную и демагогическую «народную политику»,
провозглашенную министерством Игнатьева, утверждая, что в лице послед­
него «правительство впервые подняло народное знамя во внутренних
делах».5 Много позднее, после выхода второй части юзовской книжки «Ос1 Н. К. Михайловский, Сочинения, т. III, 1897, стб. 701, 707.
2 И. Кольцов (псевдоним Л. Тихомирова). Шатанье политической мысли. «Дело»,
1883, № 3, отд. 2-й, стр. 2.
3Н. К. Михайловский, Сочинения, т. V, 1897, стб. 860.
4 Курьезно, что Юзов даже Михайловского обвинял в стремлении «убедить русскую
интеллигенцию в „исторической необходимости“ капитализма в России» и называл его
«одним из вреднейших марксистов» [И. Каблиц (И. Юзов). Основы народничества,
ч. 1. 2-е изд., СПб., 1888, стр. 54, 361].
6 Передовая «Недели», 1882, № 35, 29 августа, стб. 1105.


ВВЕДЕНИЕ

65

новы народничества» (1893), Михайловский, останавливаясь на претензии
Юзова монополизировать в пользу своих взглядов термин «народни­
чество», признавал, что «никто так не скомпрометировал народничество,
как он».1
Нельзя, однако, не заметить, что такая черта юзовских взглядов,
как апелляция к царизму и бюрократии в надежде обратить их силу и
деятельность «на пользу народа», была характерна для более или менее
широкого круга выродившихся «народников» 90-х годов, с которыми
пришлось воевать русским марксистам.
«Юзовщина» была типична для позиции «Недели» с самого начала
80-х годов. Во второй половине 1882 года «Неделя» выступает против
«воображаемой оппозиции», опирающейся «на публику» (т. е. на обще­
ственные силы), против «бесцельной ворчливости и хныкания» (т. е. про­
тив критики существующих условий), против нападок «на того, перед кем
защищаешь свое дело» (имелось в виду самодержавное правительство).
Она спорит с чисто «отрицательным» воспитанием, считает признаком об­
щественной зрелости «уменье делать дело», каковое «дело» явно противо­
поставляется политической, революционной борьбе.2
Самодовольный «практицизм», исключающий «мечтания», стал знаме­
нем восьмидесятнической «Недели». Не революционная борьба, не «поли­
тика», а культурничество — таков был ее лозунг.
На протяжении второй половины 80-х годов «Неделя» с постоянством
и усердием проповедует отказ от «героизма», поднимает на щит «среднего
человека», не ставящего в жизни «идеальных» задач, довольствующегося
исполнением «малых дел». «Неделя» обрушивается на чрезмерно, в ее гла­
зах, критическое и отрицательное направление части русской печати и
в ряде статей (главного своего сотрудника во второй половине 80-х годов
Я. В. Абрамова, перебежавшего к ней, как и Юзов, из лагеря левой де­
мократии, бывшего сотрудника «Отечественных записок») занимается не­
благодарным делом коллекционирования «отрадных» и «светлых» явлений.3
С комичным самомнением редакция «Недели» в объявлении о подписке на
1887 год, хвастая тем, что «многие» читатели «дорожат нравственным
значением для них» газеты, «ее руководящим влиянием», гордилась своим
«освежающим действием и постоянною бодростью духа».4
В «Неделе» была выдвинута теория «поколений». Она отвергала
«жалобы на наше время» (на 80-е годы), защищала «среднего» человека
реакционной эпохи против обличений со стороны людей, сохранивших вер­
ность революционным заветам 60—70-х годов, объявляла этих людей уста­
ревшими, не понимающими новых условий и требований жизни. «Теория»
поколений была приложена и к литературе, литературной критике (в этой
области на страницах «Недели» подвизались В. Л. Кигн-Дедлов, не только
критик, но и беллетрист и очеркист, автор обратившей на себя внимание
повести «Сашенька», и Р. А. Дистерло).
Манифестом «недельной» критики явилась статья «Р. Д.» (Р. А. Ди­
стерло) «Новое литературное поколение» (1888 год). Дистерло, собственно,
говорил сразу и о «новом поколении» вообще (как он его понимал, ко1Н. К. Михайловский, Полное собрание сочинений, т. VII, СПб., 1909,
стб. 632.
2 «Неделя», 1882, № 41, 10 октября, стб. 1300.
3 См. особенно передовую (Якова Абрамова) «Мрачные и светлые явления». «Не­
деля», 1888, № 29, 17 июля.
4 Цитируется по «Дневнику писателя» Михайловского за ноябрь 1886 года (в «Се­
верном вестнике»), Полное собрание сочинений, т. VI, изд. 2-е, 1909, стр. 469.
5

Зак. № 719


66

ВВЕДЕНИЕ

нечно), и о «новом» писательском поколении как показателе и выразителе
первого. «Новое поколение, — утверждал автор, — родилось скептиком.
Идеалы, которыми жили его отцы и деды, оказались бессильными над
ним». Новое поколение не верит в «идеальных людей», не требует герой­
ства от человека. Оно разочаровано в прежних стремлениях и признало
«необходимость» действительности, «в которой ему суждено жить», оно
«возвратилось к природе», почувствовав ее «всеобъемлющую, абсолютную
власть». «Спокойно и безропотно» оно принимает свою судьбу. Соответ­
ственно этому «новейшая» художественная литература проникнута
стремлением «реабилитировать действительность».1 Н. В. Шелгунов, посвя­
тивший выступлению «Р. Д.» один из ярких «Очерков русской жизни», пи­
сал: «Если всё то, что говорит г. Р. Д., перевести на простой, обыденный
язык, не употребляя маскирующих литературных слов, то получится вот что:
бросьте, господа, все эти завиральные идеи, которые не привели ни к чему,
будьте людьми практическими, сидите каждый под своею смоковницей,
любуйтесь на природу, а там что будет, то и будет».2
Дистерло пришлось, однако, с сожалением констатировать, что «далеко не
всё» в современной литературе проникнуто симпатичным ему духом, которого
он не находил у Надсона и Гаршина; он скорбел о том, что печать «идеаль­
ных стремлений» прежнего времени лежит и на «некоторых» произведениях
Короленко. В сочувственную ему группу Дистерло зачислял Ясинского, Дедлова, Баранцевича, Щеглова, поэта Фофанова; он пытался также и Чехова
«пристроить» к этой группе литераторов, проникнутых, как он говорил, «ду­
хом признания, а не отрицания действительности» (на деле, как известно, всё
творчество Чехова по существу было именно отрицанием позорной и пошлой
«действительности» самодержавной полукрепостнической страны).
С «Неделей» — с Юзовым, Абрамовым, Дистерло и т. д. — боролся
Н. К. Михайловский. Он, между прочим, отмечал родство общественно-эсте­
тических воззрений сотрудников «Недели» с эстетикой «чистого искусства»,
представленной некогда «Библиотекой для чтения» Дружинина.3 В связи
с отвратительными выпадами «Р. Д.» против демократической и реалисти­
ческой критики 60-х годов Михайловский прямо говорил о повторении
задов «Московских ведомостей» и «Гражданина».
Еще упорнее и настойчивее преследовал жалкие «новые слова» «Недели»
старый шестидесятник, бывший сподвижник Чернышевского и Писарева,
Н. В. Шелгунов. Многократно возвращался он в своих «Очерках русской
жизни» к обличению той «популяризации общественного индифферентизма»,
которой занималась «Неделя» и которую Шелгунов признавал настоящей
«школой общественного разврата».4
Шелгунов, в частности, настойчиво бил по тем элементам пропаганды
«Недели», где она смыкалась известным образом с «толстовством». А такие
элементы были налицо: на страницах «Недели» имела место популяризация
слабых, наиболее порочных сторон моральной проповеди Толстого, и Шелгу­
нов в 1890 году даже писал о «Неделе», как «самой преданной почитатель­
нице гр. Толстого».5
Распространение толстовского учения также следует отнести к «призна­
кам времени» обозреваемой эпохи.
1 «Неделя», 1888, № 15, стб. 483—484.
2 Н. В. Ше лгу но в, Сочинения, т. III, изд. 3-е, стб. 565.
3Н. Михайловский. Литература и жизнь. «Русская мысль», 1891, кн. VII,
стр. 196.
4 Н. В. Шелгунов, Сочинения, т. III, стб. 637.
6 Там же, стб. 1045—1046.


ВВЕДЕНИЕ

67

Лев Толстой в 80-х годах горячо и страстно выступил в роли проповед­
ника-моралиста, создателя религиозно-философского учения, которое он
стремился обосновать собственным толкованием старого христианского веро­
учения. В зародышах, подчас весьма явственных, это учение можно просле­
дить у Толстого задолго до известного перелома в его мировоззрении. Но
как раз к 80-м годам элементы учения гораздо яснее определились и были
самим автором уяснены как система, кричащих противоречий которой он не
замечал, которая казалась ему, наоборот, цельной и стройной и которую он
понес в мир.1 Идейная атмосфера восьмидесятых годов оказалась вполне
благоприятной для распространения воззрений Толстого. Да и на Западе,
вследствие обострения социальных противоречий и назревшего духовного
кризиса среди некоторой части мелкобуржуазной интеллигенции, разочаро­
вывавшейся в буржуазной культуре и не умевшей прочно связать себя с но­
вой общественной силой — пролетариатом, взгляды Толстого с самого на­
чала стали встречать сочувственный отклик.
Противоречия мировоззрения и творчества Толстого, столь ярко и резко
обозначившиеся после идейно-нравственного его перелома, зрели давно. На
них обратил внимание Чернышевский в начале 60-х годов. Народническодемократическая критика 70-х годов поставила вопрос о «деснице» и
«шуйце», переплетении правильного и ложного у Толстого, но при идейной
ограниченности этой критики освещение и оценка ею различных сторон тол­
стовских взглядов не могли стать последовательными и полноценными.
Критическая работа по отделению здоровых и ошибочных элементов в воз­
зрениях Толстого приобрела вполне научное направление в позднейшее
время в русской марксистской мысли. Подлинную эпоху в изучении и истол­
ковании Толстого составили работы В. И. Ленина.
Оценивая противоречия во взглядах Толстого как выражение тех про­
тиворечивых условий, в которые поставлена была русская жизнь последней
трети XIX века, Ленин подчеркивал полную несостоятельность Толстого
как «пророка», открывавшего «новые рецепты спасения человечества», и
одновременно его величие как выразителя «тех идей и тех настроений, кото­
рые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления
буржуазной революции в России».2
1 Переход Толстого на позиции патриархального крестьянства приходится на пе­
риод второй революционной ситуации (рубеж 70-х и 80-х годов) и объективно в той
или иной степени связан с нею. Различными составными элементами своего учения
Толстой примыкал к некоторым предшествующим течениям или теченьицам русской
общественной мысли. Н. В. Шелгунов в августовском 1890 года очерке русской жизни
указывал: «... два главные основные догмата учения не принадлежат Толстому. Не­
противление злу было провозглашено больше двадцати лет назад (на самом деле лет
за 17—18, — Ред.) Маликовым, и в то же время раздался голос, призывающий интел­
лигенцию отдать свой долг народу» (Сочинения, т. III, стб. 979). С А. К. Маликовым,
основателем маленькой интеллигентской секты «богочеловеков», привлекшей к себе
в середине 70-х годов ряд участников народнического революционного движения, Тол­
стой был лично знаком. Толстой был особенно близок с В. И. Алексеевым, одним из
сподвижников Маликова. Заметим также, что имеющий ближайшее отношение к тол­
стовскому учению вопрос о сравнительном значении личного нравственного самоусовер­
шенствования и общественных учреждений и условий довольно оживленно дебатировался
в русской печати (отчасти не без влияния споров вокруг «пушкинской» речи Достоев­
ского) в 1880—1881 годах. Тогда же в прессе раздаются призывы к опрощению,
к жизни «своим трудом». Напомним, наконец, о «предтолстовских» типах в «Устоях»
H. Н. Златовратского («Отечественные записки», 1880, № 11. Мы имеем в виду раз­
мышления и речи Пугаева).
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 183.

5*


68

ВВЕДЕНИЕ

Принадлежа по своему положению к высшей помещичьей знати, Толстой
издавна мучился сомнениями о «неправедности» жизни окружающей и при­
вычной для него привилегированной среды и в конце концов, как он писал
в «Исповеди» (1879—1882), отрекся от жизни своего круга, признав, что
«это не есть жизнь, а только подобие жизни». «Для того, чтобы понять
жизнь, — говорил там же Толстой, — я должен понять жизнь не исключе­
ний, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа — того,
который делает жизнь».
Обращение к народу, именно к русскому крестьянству, по-своему сбли­
жало Толстого с народничеством, так же как сознание долга перед этим на­
родом, «вины» перед ним. Толстой разделял с народничеством враждебное
отношение к капиталистическому развитию. Он идеализировал весь строй
деревенской, крестьянской жизни, отстаивая земледельческий труд и «само­
стоятельное» хозяйство мелкого крестьянина как единственно нормальные,
достойные человека. Во всем этом он был еще более крайний и неприми­
римый «народник», чем кто-либо другой, во всяком случае — чем наиболее
авторитетные и руководящие деятели народничества.
Но в отношении к народу Толстого и народников-р еволюционеров
было одно особо существенное различие. Толстой ценил в народе не револю­
ционный инстинкт, на который возлагали надежды левые народники, мечтав­
шие раздуть из искры народного недовольства пламя крестьянского восста­
ния, а, напротив, так называемые христианские добродетели.
С другой стороны, Толстой выступил как великий обличитель, для ко­
торого характерен «замечательно сильный, непосредственный и искренний
протест против общественной лжи и фальши»,1 причем сила и острота, ши­
рота захвата этого протеста с течением времени (90-е годы) не уменьшались,
а значительно увеличивались.
Он дал потрясающую по силе и смелости критику современного ему госу­
дарства, милитаризма, частной поземельной собственности, капиталистиче­
ской эксплуатации. Его беспощадное обличение полицейско-казенной церкви
производило огромное впечатление. «Так нельзя жить, нельзя так жить,
нельзя» — этот громкий клич Толстого, раздавшийся в 80-х годах, не про­
шел бесследно.
Выступая врагом церкви, Толстой сам исходил из начал религии. Тол­
стой имел основание сказать о себе: «... я человек, весь занятый одним
очень определенным вопросом, не имеющим ничего общего с оценкою со­
временных событий: именно вопросом религиозным и его приложением
к жизни».2 Толстой говорил, что истина совпадает для него с христиан­
ством, как он его понимает. Краеугольным камнем его толкования христиан­
ства было учение о «непротивлении злу». Он отвергал путь, которым шла
русская революционная интеллигенция (не в частностях отвергал, а в глав­
ном и основном). Оценивая 20-летний опыт революционной борьбы в Рос­
сии, он признавал, что молодая интеллигенция проявила много истинного
желания добра и готовности к жертвам. «И что же сделано? Ничего! Хуже,
чем ничего. Погубили страшные душевные силы». Толстой призывал
«вместо выстрелов, взрывов, типографий» поверить в «учение Христа»,
признать «христианскую жизнь» единственной разумной жизнью.3
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 180.
2 Письма Л. Н. Толстого 1848—1910 гг., собранные и редактированные П. А. Сер­
геенко. М., 1910, стр. 279. (Письмо от 27 апреля 1903 года).
3 Письмо 1882—1883 гг. к М. А. Энгельгардту, печатавшееся под названием
«О непротивлении злу злом». Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилей­
ное издание, т. 63, М.—Л., 1934, стр. 112—124.


ВВЕДЕНИЕ

69

Христианский путь заключается, учил Толстой, в самоусовершенствова­
нии. «...переустройство отношений человечества возможно только
тогда, когда совершится переустройство условий жизни отдельных лю­
дей»,— писал он в 1886 году одному из «ищущих» интеллигентов,1 разу­
мея внутреннее «переустройство», личное моральное совершенствование.
В обстановке реакции 80-х годов проповедь, начатая Толстым, привлекла
большое внимание со стороны более или менее широких и разнообразных
общественных кругов. Надо, однако, учесть сложность, неоднородность при­
чин, по которым те или иные общественные элементы и отдельные лица
обращались к Толстому. Для одних весь интерес или по крайней мере глав­
ный интерес выступлений Толстого заключался в критических, протестую­
щих, обличительных сторонах этих выступлений. В. И. Ленин вскоре после
смерти Толстого писал: «Четверть века тому назад критические элементы
учения Толстого могли на практике приносить иногда пользу некоторым
слоям населения вопреки реакционным и утопическим чертам толстовства».2
Других (особенно среди наиболее юной молодежи) подкупала уже одна по­
становка в сочинениях популярнейшего писателя больных и жгучих этиче­
ских и общественных проблем; выступления писателя давали немало пово­
дов для оживленных обсуждений, споров. Наконец, началось формирование
«секты» толстовцев, превыше всего ценивших проповедь непротивления злу,
опрощения, жизни «своим трудом», морального «самосовершенствования»
как панацеи от всех личных и общественных неустройств. Правоверные «тол­
стовцы» воспринимали не сильные, а главным образом, если даже не исклю­
чительно, самые слабые, реакционные стороны толстовской проповеди. Их,
этих чистых «толстовцев», было в сущности немного. Но, используя попу­
лярность и обаяние великого имени, они пытались увлечь за собой те или
иные кружки интеллигентной молодежи, иногда проникали даже и в рабо­
чую среду.
В целом пропаганда непротивления, противопоставление морального со­
вершенствования личности борьбе за изменение общественно-политических
условий представляли опасность, с которой не могли не считаться радикаль­
ные элементы общества и демократическая печать. Стремлением разъяснить
читателям вред этой пропаганды проникнуты многие публицистические про­
изведения середины и второй половины 80-х годов.
Еще в 1885—1886 годах в эмиграции была написана П. Л. Лавровым
статья «Старые вопросы», целиком посвященная разбору «учения графа
Л. Н. Толстого» (она была опубликована в «Вестнике „Народной воли“»
в 1886 году). Лавров более чем старательно собирал всё то, что, по его
словам, можно было «извлечь здравого и полезного из противоречивых эле­
ментов, встречающихся в учении нашего великого беллетриста». Вместе
с тем он подробно говорил о тех элементах учения, которые находил вред­
ными. Отвергая мысль о «возможности почерпать истинные руководства
в жизни из элементов христианского предания и из мистического учения
о „непротивлении злу“», Лавров отстаивал «право человека» на революцию
и обязанность его «работать на нее».3
Примерно в одно время со статьей Лаврова в самой России появились
(в трех книжках «Северного вестника» за май—июль 1886 года) и имели
неизмеримо более широкий доступ к читателю и уже поэтому гораздо боль­
ший резонанс направленные против толстовского учения статьи Михай1 Там же, стр. 421. (Письмо к А. Г. Штанге).
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 32.
3 П. Л. Лавров. Социальная революция и задачи нравственности. Старые во­
просы. Пгр., 1921.


70

ВВЕДЕНИЕ

ловского.1 Михайловский, как и Лавров, не мог вскрыть социальные корни
этого учения, не умел противопоставить ему такой целостной системы взгля­
дов, которая была бы основана на подлинно научном понимании обществен­
ных явлений и закономерностей и указывала бы действительно ведущие
к достижению победы над силами прошлого линии борьбы. В воззрениях
самого Михайловского были черты, роднившие его с Толстым: «отрицание»
путей, которыми шел на деле исторический процесс, «отвержение» капита­
лизма, идеализация «самостоятельного» мелкокрестьянского хозяйства и об­
щинного владения землей, в какой-то мере и характер понимания «долга»
перед народом. Но Михайловский не мог принять ни слепого преклонения
перед крестьянским миросозерцанием, ни безразличия к общественно-поли­
тической борьбе, ни учения о непротивлении. В проповеди непротивления
Михайловский видел «возмутительное презрение к жизни». Преувеличивая,
как можно теперь думать, масштабы воздействия толстовства, он находил,
что за Толстым люди «валом валили». Михайловский, отмечая появление
с разных сторон протестов против учения Толстого, радовался тому, что
«жива душа литературы», что «проповедь общественной анестезии и квие­
тизма» встречает по мере возможности отпор.2 Отметим, что борьба Михай­
ловского против толстовского «непротивления» расценивалась в качестве
его заслуги русскими революционерами-марксистами. В известных письмах
H. Е. Федосеева к Михайловскому (1894) устанавливается тот факт, что
марксисты «усердно» рекомендовали рабочим, затронутым влиянием тол­
стовских идей об отказе от насилия, статьи Михайловского о Л. Толстом
и толстовцах.3
Систематическую борьбу против толстовства вел на протяжении 1887—
1891 годов, до своей смерти, Н. В. Шелгунов. Более десяти статей из «Очер­
ков русской жизни», печатавшихся Шелгуновым в журнале «Русская
мысль», целиком или в значительной части были посвящены разъяснению
ошибочности толстовского учения.
Шелгунов в связи с полемикой против Толстого особенно большое вни­
мание уделял вопросу о различии «моралистической» и «общественной»
точек зрения, о теориях «личности» и «среды». Вопрос, заявлял Шелгунов,
заключается в том — развитием ли политических понятий и реформами об­
щественных отношений достигается умственное, экономическое и обществен­
ное улучшение, или же вернее идти обратным путем, от личного к общему.4
Находя, что тут речь идет о двух разных «программах жизни», Шелгунов
упорно и настойчиво на протяжении ряда лет пропагандировал «теорию
среды», отстаивал общественную точку зрения, призывал «бороться против
общественных зол общественными средствами».5
Шелгунов критиковал толстовский подход к проблеме народа, противо­
поставлял ему отношение прежних демократов к вопросу о «мужике».
Прежде, указывал Шелгунов, «о мужике говорилось в интересах его эконо­
мического и общественного развития, в интересах его общественных и гра­
жданских прав». Теперь, в 80-е годы, у Толстого и других явилось противо­
поставление мужика «как идеала» беспомощному и расшатанному интелли­
генту.
1 В июле 1886 г. Н. В. Шелгунов писал С. Н. Кривенко: «...общество ждет, как
манны небесной, живого слова. Посмотрите, как читают Михайловского, хоть бы о Тол­
стом». («Вестник Европы», 1911, кн. 4, стр. 229).
2 Н. К. Михайловский, Полное собрание сочинений, т. VI, стб. 398, 406.
3 «Литературное наследство», кн. 7—8, 1933, стр. 207.
4 Н. В. Шелгунов, Сочинения, т. III, стб. 516—517.
5 Там же, стб. 774.


ВВЕДЕНИЕ

71

Хотя Шелгунов и писал (1888) о том, что за «новым пророком» — Тол­
стым — пошла «толпа» учеников и последователей, но уже тогда он одно­
временно высказывал убеждение, что Толстой с его сторонниками «могут
образовать только секту мечтателей», а «жизнь за ними не пойдет».1
В лице Шелгунова против толстовства выступил видный представитель
демократической литературы 60-х годов. Характерно (иначе, конечно, не
могло и быть), что вождь этой литературы Н. Г. Чернышевский, в разгар
«проповеднической» деятельности Толстого находившийся уже (после ка­
торги и вилюйского острога) в Европейской России, относился, по свиде­
тельству Короленко, к этой деятельности и ко всему «движению, обозна­
ченному Толстым», «очень насмешливо», говорил о них с особенной рез­
костью.2 Хорошо известны также сугубо критическое отношение СалтыковаЩедрина к толстовскому учению и неудача, постигшая попытку привлечения
Щедрина к участию в толстовском издательстве «Посредник», вызванная
именно резким расхождением между целями издательства и всем направле­
нием литературной деятельности великого сатирика.
Отметим в заключение серьезную и поучительную критику толстовства,
толстовского учения о «непротивлении злу» — критику средствами худо­
жественной литературы — в творчестве Владимира Короленко 80-х годов.
В особенности следует вспомнить в этой связи короленковское «Сказание
о Флоре» 1886 года.

Непосредственно после 1 марта 1881 года руководители либерального
общественного мнения оказались в состоянии замешательства и растерян­
ности, не проявили способности и желания осуществить какую-либо серьез­
ную мобилизацию общественных сил для предъявления настоящих требова­
ний правящим верхам, не обнаружили никакой готовности поддержать
борьбу демократических элементов. В то же время в очень осторожной и
«скромной» форме, часто в замысловатых и завуалированных выражениях
либералы давали понять, что они осуждают стремления к «повороту назад»
или «остановке на одном месте», призывали считаться с происшедшим
ростом общественности и указывали на вытекающую отсюда возможность
«таких приемов разработки и подготовки реформ» и «таких размеров самого
преобразования, о которых трудно было даже мечтать четверть века тому
назад»,3 т. е. в начале царствования Александра II. Указывалось на то, что
чаемые мероприятия должны коснуться «области коренных основ государ­
ственного управления», что «параллельно с потребностью в реформах растет
потребность в гарантиях, в гарантиях для лиц и для учреждений».4 Во всем
этом содержался намек на желательность какой-либо формы представитель­
ства и более ясно выражалась мысль о насущной необходимости граждан­
ских свобод.
Под давлением усиливающейся правительственной реакции, под жесто­
ким обстрелом Каткова, Аксакова либералы всё больше отступали, урезы­
вали свою программу. В начале 1882 года «Вестник Европы», отвечая на
выпады аксаковской «Руси», готов был объявить чуть ли не выдумкой об1 Там же, стб. 501—520.
2 В. Г. Короленко, Полное собрание сочинений, посмертное издание, т. XXIV,
Госиздат Украины, 1927, стр. 130—131.
* Мы пользуемся для освещения либеральных позиций выступлением «Вестника
Европы» в кн. 4-й за 1881 год («Внутреннее обозрение», программного значения,—
стр. 774, 775; автором был К. К. Арсеньев).
4 Там же, стр. 778, 782.


12

ВВЕДЕНИЕ

винения по адресу либеральной интеллигенции в конституционных по­
ползновениях. «Именно русский либерализм и не отличается особенным
стремлением к конституции по иностранному образцу», — утверждал жур­
нал.1 Всё же в течение «переходного» года, разделявшего министерства
Лорис-Меликова и Дмитрия Толстого, тот же, например, «Вестник
Европы» еще не отрекался от мечтаний о «правовом порядке» и созна­
тельно принимал аксаковские упреки в стремлении к «сочинительству».
«Сочинительство, понимаемое в смысле приискания новых форм для но­
вого содержания, новых средств для новых задач — необходимый элемент
государственной жизни», — писал К. К. Арсеньев во «Внутреннем обозре­
нии» «Вестника Европы».2 Комментируя впоследствии эту свою давнюю
статью, Арсеньев заверял, что сочинить «надлежало, очевидно, способ пе­
рехода от абсолютизма к народному представительству».3
Конечно, такая относительная «устойчивость» (оказавшаяся тоже
весьма недолговечной) отличала лишь «цвет» либеральной интеллигенции,
прежде всего ее главных идеологов; либеральная толпа, либеральные обы­
ватели уже и тогда были охвачены паникой и совсем капитулировали перед
реакцией. Чем решительнее становился реакционный натиск, тем глубже
отступал либеральный лагерь.
В конце 80-х годов Плеханов отмечал, что тогдашний русский либерал
давно уже перестал говорить об «увенчании здания» и «единственное, чего
он хочет теперь, — это отстоять те учреждения Александра II, которые он
сам находил когда-то неполными и непоследовательными».4 Отстаивая те­
перь против наступающей крепостнической реакции местное самоуправле­
ние, либералы стремились убедить правящие сферы в полной совместимости
широкого самоуправления с неограниченным самодержавием. Даже у той
части бывших революционеров-семидесятников, которые сами укорачивали
свое знамя и больше всего заботились о тесном сближении с теми же ли­
бералами, подобные выступления последних вызывали досаду, признава­
лись реакционными, вредными, рабьими.5
Либералы 80-х годов выставляли себя защитниками идейно-политиче­
ского «наследия» 60-х годов, спорили против раздававшихся в части лите­
ратуры призывов к отказу от преемственности с 60-ми годами; но они это
«наследие» истолковывали в узко-реформистском духе и при этом естественно
представляли его как нечто единое, стирая все грани между либераламиреформистами и демократами-революционерами 60-х годов.
Несмотря на крайнюю политическую ограниченность либерализма
80-х годов, на убогий и куцый характер его оппозиции, либеральная печать
этого времени не могла не быть сравнительно заметным фактором оскудев­
шей тогда общественной жизни. Дело в том, что после окончательной
расправы правительства над левой демократической прессой крупные либе­
ральные издания оказались в монопольном положении. Как бы осторожно
и умеренно ни звучали высказывания против крепостнических контрреформ,
зверского национализма, преследований науки и просвещения, которые раз1 Арс. Введенский. Литературные мечтания и действительность. «Вестник
Европы», 1882, кн. 2, стр. 732.
2 «Вестник Европы», 1882, кн. 4, стр. 805, 807.
3К. Арсеньев. Пятидесятилетие «Вестника Европы» (1866—1915). «Вестник
Европы», 1915, кн. 12, стр. V.
4 «Внутреннее обозрение» книги 2-й «Социал-демократа» (август 1890 года):
Г. В. Плеханов, Сочинения, т. III, 1923, стр. 242.
5 И. Добровольский. Совместимо ли самодержавие с местным самоуправле­
нием? (По поводу одного «Внутреннего обозрения»). «Свободная Россия», Женева,
1889, № 1, февраль, стр. 31.


ВВЕДЕНИЕ

73

давались в либеральной печати, это была по существу единственная легаль­
ная трибуна для критики.
И этой трибуной не могли не воспользоваться в условиях реакции также
демократические силы русской литературы и публицистики. Три органа
либеральной печати следует преимущественно иметь при этом в виду: еже­
месячники «Русская мысль» (Москва) и «Вестник Европы» (Петербург),
ежедневную газету «Русские ведомости» (Москва).
«Русская мысль» родилась в 1880 году, как говорили, «в пеленках славяно­
фильства»; ее редактором до 1885 года был публицист, переводчик, театраль­
ный деятель С. А. Юрьев, связанный так или иначе со славянофильскими кру­
гами. Но с самого начала мотивы «левого» славянофильства (единственным
в своем роде представителем которого был Юрьев, старый друг Салтыкова)
смешивались в «Русской мысли» с либеральными и даже народническими. По­
том (особенно после перехода редакции в 1885 году в руки В. А. Гольцева, уже
и раньше работавшего в журнале) «Русская мысль» была в целом одним из
основных органов либерализма. Роль «Русской мысли» очень возросла после
закрытия «Отечественных записок» и «Дела». При существовании этих изда­
ний некоторые из их сотрудников печатались иногда также в «Русской
мысли» (Глеб Успенский, Златовратский, Мамин-Сибиряк и др.). С удуше­
нием «Отечественных записок» участие ряда их бывших деятелей в «Русской
мысли» стало активнее, а вместе с тем понемногу в ней начали появляться и
работы других участников салтыковского органа. Власти подозрительно
смотрели на «Русскую мысль», московский обер-полицмейстер в начале
1886 года выражал пожелание о прекращении «этого вредного журнала».1
Но мнение администрации, что «Русская мысль» сменила «Отечественные
записки» в качестве «нового революционного центра», было продиктовано
лишь неосновательными, крайне гипертрофированными страхами. Тем не
менее журнал (в значительнейшей мере благодаря сотрудничеству демократи­
ческих литераторов) привлекал большое внимание прогрессивной публики.
В. Г. Короленко, сам принимавший в 80-х годах близкое участие в журнале,2
считает, что в описываемое время «как по числу подписчиков, так и по лите­
ратурному и моральному влиянию он занимал первое место в русской ежеме­
сячной журналистике».3 Из беллетристов видное место в «Русской мысли»
несколько позднее занял А. П. Чехов.
В научно-публицистической части журнала среди представителей его де­
мократического сектора наиболее активная роль принадлежала Н. В. Шелгу­
нову.
Шелгунов стал сотрудником «Русской мысли» в 1885—1886 годах.
В числе первых работ, помещенных им здесь, находилось начало его воспо­
минаний (продолжение оказалось тогда невозможным по цензурным усло­
виям). Шелгуновские воспоминания имели важное общественное назначение:
речь шла о том, чтобы в меру возможности восстановить подлинную кар­
тину умственного и политического движения 60-х годов в противовес тем
клеветам и искажениям, которые распространялись о нем известной частью
печати. С 1886 года на протяжении целого пятилетия в «Русской мысли»
помещались шелгуновские «Очерки руской жизни». В начале своей работы
для «Русской мысли» Шелгунов указывал (в частной переписке), что «сов­
сем не компания» ему этот журнал, что «не тут и не с теми» нужно бы
1 Редакция и сотрудники «Русской мысли». «Былое», 1917, № 4 (26), стр. 101.
2 Здесь появились его «Сон Макара» (1885), «Лес шумит» (1886), «Прохор и сту­
денты» (1887), «Павловские очерки» (1890) и т. д,
8 Вл. Короленко. Несколько слов памяти В. А. Гольцева. Сборник «Памяти
Виктора Александровича Гольцева», стр. 116.


74

ВВЕДЕНИЕ

«жить и работать». Он рад был, однако, и тому, что «хоть немножко»
удается таким образом дышать.1 Постепенно Шелгунов втянулся в эту ра­
боту, которая оказалась исключительно нужной передовым общественным
кругам и придала автору такой вес и такое значение, каких, пожалуй, у него
не было никогда прежде.
В «Очерках» Шелгунов, как уже приходилось отмечать, воевал с идео­
логией и психологией «восьмидесятничества» в различных их формах и
проявлениях. Он доказывал, что определенная часть публицистов 80-х го­
дов забыла «азбуку общественности».
Несмотря на тяжесть окружающих условий, Шелгунов сохранял веру
в неизбежность подъема общественной мысли, коренной перемены к луч­
шему. На пороге 90-х годов он уже улавливал признаки близящегося пере­
лома.
Надо вместе с тем оговорить, что какой-либо отчетливой и конкретной
положительной программы действий для передовых элементов русского об­
щества «Очерки» Шелгунова не содержали. Это было трудно ему сделать
и по условиям цензуры внешней, и в силу существования известной «цен­
зуры» внутриредакционной: на попытке сформулировать такую программу
Шелгунов легко мог бы непримиримым образом столкнуться с руководите­
лями «Русской мысли». Нельзя упускать из виду и того, что Шелгунов в по­
следний период жизни едва ли сам располагал такой программой или хотя
бы существенными ее элементами. Попытки доказать, что Шелгунов в пору
писания «Очерков русской жизни» уже стоял на позициях, близких к кон­
цепциям русского марксизма, лишены почвы.
Сказанное только что по вопросу о формулировании программы относится
и к другому видному сотруднику «Русской мысли», тоже пришедшему в нее
из лагеря левой, демократической журналистики — Н. К. Михайловскому.
Михайловский, после закрытия «Отечественных записок» мечтавший
о возрождении для себя хотя бы подобия такого «литературного отечества»,
каким был для него этот журнал, и одно время возлагавший в этом смысле
серьезные надежды на новый петербургский ежемесячник «Северный вест­
ник» (куда и он и Короленко вошли было в качестве членов редакции),
после крушения этих надежд пошел (в конце 1880-х годов) в «Русскую
мысль», где в течение нескольких лет печатал литературно-общественные
очерки. «... признать „Русскую мысль“ чем-нибудь родным, к сожалению,
не могу», — писал он в начале своего сотрудничества в этом издании его
редактору В. А. Гольцеву. Взятые в целом, публикации Михайловского
в «Русской мысли» уступали по своему значению, по целеустремленности не
только его работе в «Отечественных записках», но и ряду его статей середины
80-х годов из «Северного вестника».
Интересную страницу в ранней истории «Русской мысли» составляет
участие в ней вернувшегося из Сибири Н. Г. Чернышевского. Между 1885
и 1889 годами ему удалось поместить в журнале несколько вещей. Но ра­
бота великого революционера-просветителя для «Русской мысли» по обстоя­
тельствам, в которых он не был властен, не могла быть связана со злобо­
дневными темами политической и литературной жизни. В переписке с Гольцевым Чернышевский относил тогдашнюю «Русскую мысль» к «честным»
журналам, однако одновременно он предъявлял ей серьезные упреки в недо­
статочной определенности, в «шаткости» ее программы.2 Можно предполо1 Письма Н. В. Шелгунова к С. Н. Кривенко. «Вестник Европы», 1911, кн. 4,
стр. 228.
2 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XV, М., 1950,стр. 739.


ВВЕДЕНИЕ

75

жить, что Чернышевский, стоявший вдалеке от редакционной «кухни» жур­
нала, в конце 80-х годов не исключал возможности превращения «Русской
мысли» в последовательный демократический орган и готов был бы содей­
ствовать этому.1 История московской легальной прессы 80-х годов ознаме­
нована также появлением знаменитой философской работы Чернышевского
«Характер человеческого знания» («Русские ведомости», 1885).
Газета «Русские ведомости» (либеральный орган группы московских про­
фессоров и литераторов, имевший в то же время заметный уклон к мирному,
легальному народничеству) в 80-х годах была довольно широко использо­
вана писателями и публицистами разных оттенков демократической мысли.
Глеб Успенский, эпизодически помещавший свои произведения в газете
еще в 70-е годы, в период 1885—1890 годов был активным сотрудником
«Русских ведомостей». К деятельным сотрудникам газеты принадлежал
с 1885 года В. Г. Короленко, из крупных произведений которого здесь были
опубликованы «Слепой музыкант» (1886) и цикл очерков «В голодный год»
(1891). Каронин-Петропавловский, Мамин-Сибиряк и другие беллетристы
демократического направления писали для «Русских ведомостей». В 1884—
1887 годах на столбцах этой же газеты появились многие «Сказки» Салты­
кова-Щедрина.
В «Русских ведомостях» между 1885 и 1893 годами был опубликован
длинный ряд публицистических и критических статей Михайловского. Из
эмиграции в газету деятельно корреспондировал (конечно, совершенно тайно
и для властей и для публики) П. Л. Лавров. Среди местных, русских, кор­
респондентов находился П. Г. Заичневский.
Относительно «Вестника Европы», общего направления которого мы уже
касались выше, в интересующем нас в данный момент смысле (т. е. с точки
зрения использования демократической литературой той трибуны, которую
могла еще представлять либеральная пресса) наибольшее значение имело со­
трудничество М. Е. Салтыкова-Щедрина. Щедрин уклонился от участия
в «Русской мысли»; «Русские ведомости», которые представлялись ему на
общем фоне тогдашней печати порядочной газетой и которые он как-то даже
называл симпатичными ему, не могли вместить всего того, что создавалось
им в те годы. Скрепя сердце Щедрин пошел в конце 1884 года в «Вестник
Европы», издававшийся М. М. Стасюлевичем (при ближайшем участии
К. К. Арсеньева и А. Н. Пыпина). В 1885 году он писал одному из дру­
зей: «Вам, быть может, известно, что я с конца прошлого года печатаюсь
в „Вестнике Европы“. Из этого многие заключают, что я перешел в „Вест­
ник Европы“. Но уверяю вас, что я никуда не переходил и остаюсь на
прежней квартире, хотя она и разорена... В „Вестнике Европы“ я нахожусь
на положении иногороднего сотрудника».2 Оставаясь до конца «чужаком»
в журнале, Щедрин всё же смог провести через «Вестник Европы» свои
«Пестрые письма» (1884—1886), «Мелочи жизни» (1886—1887) и «Поше­
хонскую старину» (1887—1889)—произведения огромной художественной
и публицистической силы. Они имели исключительно важное значение, как и
печатавшиеся в Москве «Сказки», в борьбе с темными силами реакции, с от­
ступничеством и трусостью, в укреплении воли лучших общественных эле­
ментов к борьбе за освобождение родины. Творчество Щедрина 80-х годов,
1 В воспоминаниях тогдашнего близкого знакомого Чернышевского А. А. Токарского утверждается, что перед смертью Чернышевский мечтал «переехать на жительство
в Москву, взять в свои руки „Русскую мысль“». («Русская мысль», 1909, кн. II,
стр. 53).
2Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XX,
1937, стр. 146.


76

ВВЕДЕНИЕ

достойнейшим образом продолжавшее и завершавшее его долголетнее литера­
турное служение, открывшее новые стороны его гениального дарования (см.
специальную главу о писателе в настоящем томе), усилило его и раньше вы­
дающийся авторитет и влияние среди передового общества. Современники
единодушно свидетельствуют о том, что последнее десятилетие жизненного
пути Щедрина явилось порой его наивысшей популярности, говорят о бук­
вально потрясающем впечатлении, производимом на сколько-нибудь чутких
читателей этого времени его глубокими и грозными общественными сати­
рами.

★
Нам необходимо вернуться к вопросу о судьбах русского народниче­
ства — в широком смысле, обнимающем и народовольчество, и различные
пережитки и трансформации чернопередельчества, и легальную народниче­
скую публицистику. Картина здесь была сложной и очень пестрой.
По прошествии нескольких лет после 1 марта 1881 года довольно широ­
кое распространение получила мысль о том, что в этот день смертельный
удар нанесен был не только Александру II, но и самой организации «На­
родной воли». Но сразу после событий начала 1881 года разобраться в по­
ложении дано было лишь немногим. Среди этих немногих находился
Г. В. Плеханов. По его позднейшим воспоминаниям, он в то время говорил
товарищам, что партия «Народной воли» «достигла своего апогея, после ко­
торого она неизбежно пойдет под гору... Для меня было ясно уже тогда,
что партия „Народной воли“ не повалит деспотизма».1 Но сами уцелевшие
народовольцы прилагали пока всевозможные усилия для восстановления и
укрепления своего центра. Приток революционной молодежи в партийные
группы еще не прекращался. Широкое общественное мнение, не зная реаль­
ного положения партии, преувеличивало ее силы и возможности. Даже такой
не склонный к увлечениям человек, как Елисеев, в начале 1882 года за гра­
ницей требовал от Лаврова известий из «той лаборатории, которая приго­
товляет epochenmachende (делающие эпоху) события», жаждал узнать, «ка­
кие в сей лаборатории идут работы».2
Планы в этой «лаборатории», действительно, разрабатывались еще смелые
и решительные, но неизбежно обреченные на неудачу. Именно в 1881—
1882 годах сравнительно широкое развитие получила военная (офицерская)
организация «Народной воли», с которой связывались надежды на возмож­
ность подготовить попытку «инсуррекции» и хотя бы временного «захвата
власти». Утопические планы захвата власти небольшой заговорщической
организацией вообще усиленно подогревались и пропагандировались в это
время, несмотря на начавшийся фактически упадок «Народной воли». Идея
захвата власти для осуществления сразу политического и экономического
переворота подробно обосновывалась в № 8—9 «Народной воли», издан­
ном в феврале 1882 года.
Однако крепнущая реакция наносила один за другим тяжелые удары по
главным силам народовольцев. К зиме 1882—1883 года был окончательно
сметен с лица земли весь старый Исполнительный комитет «Народной
воли», уничтожена была и военная организация.
«Народная воля» не располагала никогда сколько-нибудь цельной и
стройной, притом единой для всех ее участников теорией. Различные, подчас
1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XIX, 1927, стр. 240.
2 Из неизданной переписки Лаврова и Елисеева. «Литературное
кн. 19—21, 1935, стр. 267.

наследство »,


ВВЕДЕНИЕ

77

противоречивые тенденции уживались в ней рядом или довольно быстро
сменяли одна другую. Так и теперь, после новых и новых ударов надежды
на «захват власти» и одновременный политический и экономический пере­
ворот отступают назад, а на поверхность всплывают и приобретают влияние
иные настроения и тенденции.
В частности, дает себя знать стремление к самоограничению в области
ближайших программных требований и вместе с тем к установлению взаимо­
понимания с либеральными элементами общества. Эта тенденция не была
новой для «Народной воли». В некоторых кругах партии такие идеи и
раньше пользовались успехом, а тотчас после 1 марта они получили даже
общепартийную санкцию в известном «Письме» Исполнительного комитета
к Александру III. Теперь, с 1883—1884 годов, идеи «Письма», притом
сплошь и рядом в сильно заостренной форме, неоднократно и настойчиво
выдвигаются на первый план. Показательны в этом отношении уже речи
подсудимых на народовольческом процессе 17-ти, слушавшемся весною
1883 года, в том числе, например, речь видного члена Исполнительного ко­
митета Анны Корба, которая сослалась в доказательство «совершенно ми­
ролюбивых» целей партии на старое письмо к Александру III и утверждала,
что «Народная воля» стремится только к «искренним» и «жизненным» ре­
формам.1 О впечатлении «какого-то крайнего компромисса», оставляемом
речами на процессе 17-ти, должен был в том же году сказать основанный
за границей «Вестник „Народной воли«».2
Ноты компромисса заметно звучат в «Листке „Народной воли«», вышед­
шем во второй половине 1883 года и руководимом литератором (из «Отече­
ственных записок», впоследствии одним из главных столпов либерального
народничества) С. Н. Кривенко. Кривенко обращался к либералам, взывал
к их оппозиционным «преданиям», возлагал на них ответственность за то,
что народовольцы вынуждены прибегать к насилию, доказывал тожде­
ственность ближайших целей либералов и народовольцев.3
В конце 1884 года, после долгого перерыва, появился новый (10-й) но­
мер подпольного органа «Народная воля». Выпуск его был связан с пред­
принятой в 1884 году попыткой (довольно быстро провалившейся)
восстановления центральной организации «Народной воли», которую возгла­
вил на этот раз один из старейших и авторитетнейших революционеров
Герман Лопатин. В руководящей статье «Вместо внутреннего обозрения»
Лопатин, указывая на недовольство в массах и высказывая уверенность,
что всякий призыв к народу «поговорить по душе» о его нуждах встретит
в нем горячий отклик, подчеркивал: «Раздастся ли этот призыв с высоты
трона, поколебленного ударами революционеров, или же он будет сделан
самой партией, захватившей на момент в свои руки правительственную
власть,—это все равно».4 Трудно сомневаться в том, что автор в этой
альтернативе реальное значение придавал именно первой «возможности».
Политический курс, намечавшийся в этих народовольческих докумен­
тах 1883—1884 годов, не был, впрочем, в то время единственным. Разочаро­
вание в прежних путях вызывало идейные поиски в разных направлениях.
Наряду со сдвигами вправо, с усиливавшимися надеждами на сотрудниче­
ство с либеральным обществом (которое между тем само в это время со­
знавало себя более бессильным, чем когда-либо) у некоторой части народо­
вольцев росло сознание губительных последствий той оторванности от масс,
1
2
3
4

См. отчет о процессе 17-ти. «Былое», 1906, № 12.
«Вестник „Народной воли«», 1883, № 1, стр. 135.
Литература партии «Народная воля», стр. 205.
Там же, стр. 226.


78

ВВЕДЕНИЕ

которая типична была для народничества и народовольчества. Поскольку
при этом в народовольческой среде сохранялся прежний скептицизм отно­
сительно возможностей широкой революционной деятельности в крестьян­
стве, усиление работы в массах мыслилось как расширение организационной
и пропагандистской деятельности в среде городских рабочих.
Таким образом, происходит оживление деятельности так называемых
«рабочих групп» «Народной воли». Различия в оценке этой работы явились
одной из причин того разделения, которое обнаружилось в «Народной
воле» (особенно в 1884 году) и даже привело к временному отколу «Мо­
лодой партии „Народной воли“». Другие поводы к разногласиям были
связаны с разоблачением «дегаевщины»,1 послужившим основанием для
требования «молодыми» организационных преобразований в партии (де­
централизации, выборного начала и т. д.). Для привлечения симпатий масс
«молодые» выдвинули полуанархические лозунги фабричного и аграрного
террора.
«Молодая партия „Народной воли“» (ее вождем был народоволец —
поэт Якубович) просуществовала отдельно очень недолго и вскоре «капи­
тулировала» перед «стариками». Но брожение умов в народовольческой
среде отнюдь не было приостановлено происшедшим воссоединением. Раз­
брод в «Народной воле» продолжался и в идейной, и в организационной
сфере. Среди тех, кого тянуло к революционной деятельности в рабочей
среде, заметно росли симпатии к марксизму, из этих кругов вышел в буду­
щем не один десяток активных социал-демократов. В другой части народо­
вольцев (как и среди части бывших революционных народников, не связан­
ных никогда с «Народной волей») заметно определялся уклон к сбли­
жению и даже иногда к смешению и слиянию с либерализмом.
Встречались различные попытки соединения традиционных на­
родовольческих взглядов с социал-демократическими. Заслуживает внима­
ния одна из таких попыток, связанная с именем Александра Ильича
Ульянова, старшего брата В. И. Ленина.
Вместе с П. Шевыревым, С. Никоновым, И. Лукашевичем и другими
А. И. Ульянов входил в образовавшуюся в конце 1886 года студенческую
революционную группу в Петербурге, назвавшую себя «Террористической
фракцией партии „Народная воля“». Непосредственной задачей группы
была подготовка покушения на жизнь Александра III. Попытка покушения^
предпринятая 1 марта 1887 года, не имела успеха. Группа была разгром­
лена. Пять человек, в том числе Ульянов и Шевырев, были повешены.
Выступая под знаменем «Народной воли», группа в то же время считала
необходимым формулировать в особой программе свое понимание револю­
ционных задач. Прежняя программа «Народной воли», — писал Ульянов
после ареста, — по недостатку научного обоснования «и некоторой неопре­
деленности своих положений не вполне удовлетворяет революционные
кружки, и мы думали, что, исправляя эти ее недостатки и сделав в ней
некоторые изменения, можно устранить все существенные причины разно­
гласий и послужить делу объединения революционных сил».2 В послед­
них словах бесспорно имелось в виду в первую очередь объединение
с социал-демократами.
1 Сергей Дегаев, привлеченный к руководящей работе в «Народной воле», стал
после ареста злостным предателем-провокатором и нанес страшный удар организации
партии и ее престижу.
2 Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г. Сборник, составленный
А. И. Ульяновой-Елизаровой. М.—Л., 1927, стр. 375.


А. И. Ульянов.
Фотография. 1880-е годы.


80

ВВЕДЕНИЕ

Группа Ульянова еще держалась так или иначе народнической веры
в возможность особого пути экономического развития для России. Это
с достаточной определенностью выражено в разделе программы, посвящен­
ном крестьянству: «Несмотря на значительное развитие в его среде мелкой
буржуазии, крестьянство еще прочно держится общинного владения зем­
лей, а его несомненная привычка к коллективному труду дает возможность
надеяться на непосредственный переход крестьянского хозяйства в форму,
близкую к социалистической». Но, цепляясь за эту народническую утопию,
группа относила особую роль крестьянства к «социальной борьбе буду­
щего», выдвигая в настоящем на передний план пролетариат, рассматри­
ваемый уже не как часть крестьянства, а как отдельный общественный
класс, хотя и тесно связанный с крестьянством. Помимо общетеоретиче­
ской, социально-экономической стороны программы, верность народоволь­
ческому знамени особенно резко сказалась во взгляде на террор, которому
программа приписывала исключительно большую роль.
Ранняя социал-демократическая печать отнеслась с серьезным вниманием
к выступлению ульяновской группы (причем надо, однако, иметь в виду,
что программные установки этой группы в то время были еще недостаточно
известны вне ее рядов). Плеханов в заграничном «литературно-политиче­
ском обозрении» «Социал-демократ» писал, что «мужество людей вроде
Ульянова и его товарищей напоминает нам мужество древних стоиков».
Вместе с тем Плеханов считал его «мужеством отчаяния», имея в виду их
ставку на террор.
Но среди «террористов» были и такие, которые не шли дальше разго­
воров о терроре. Так было, например, с группой, издававшей в конце
80-х годов журнал «Самоуправление».1 Эта группа, именуя себя «социали­
стами-федералистами»,
«социалистами-революционерами»
и принимая
в качестве общих целей движения и представительное правление на основе
всеобщего голосования, и национализацию земли, и переход фабрик в руки
рабочих или государства, одновременно совсем отвергала путь как крестьян­
ской, так и «городской» революции; она апеллировала только к буржуаз­
ному обществу, возлагала огромные надежды на организацию «легальных
общественных протестов», «легального давления на правительство», что
в сочетании с возведенным в «систему» террором и должно было повести
к прекращению сопротивления правительства и установлению политической
свободы. Такие тенденции не без основания характеризовались потом как
«либерализм с бомбой».
Уже в «Самоуправлении», несмотря на провозглашенные им конечные
цели в известной мере утопически-социалистического характера, раздался
призыв забыть «на время», что «мы — социалисты». По пути «снятия»
социалистических вывесок и максимального сближения с либерализмом
еще дальше пошел издававшийся в 1889 году в Женеве журнал «Свободная
Россия», который предлагал отказаться от давно устаревшего, по его мне­
нию, деления на революционеров и либералов.2 «Свободная Россия» не
верила в революционные возможности ни крестьянства, ни рабочих. «Сво­
бодная Россия», не доверяя народу, отказывалась даже от принципа все­
общих прямых выборов при избрании проектируемого парламента (Зем­
ского собора), предлагая составить такой собор из представителей
1 Журнал печатался за границей, хотя группа, руководившая его изданием, находи­
лась в России.
2 Программа «Свободной России» (1889, № 1, февраль, стр. 1—2) провозглашала:
«Теперь мы все либералы, теперь мы все революционеры, и никто не имеет права
отказываться от долга и чести быть либералом и революционером».


Г. В. Плеханов.
Фотография. 1880-е годы


Ш1ТШ.
КРИТИКА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИ!
СОЧИ HEB1Е

КАРЛА МАРКСА.

П Е P Е В ОЛ“Ь

С"Ъ

H TS> М Е U К А ГО,

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

КНИГА I. ПРОЦЕССА ПРОИЗВОДСТВА КАПИТАЛА.

С.-ПЕТЕРБУРГА
ИЗДАШЕ и. П. ПОЛЯКОВА.

«Капитал» К. Маркса. Титульный лист первого издания на русском
языке. 1872.


82

ВВЕДЕНИЕ

обновленных органов местного самоуправления и высших учебных заве­
дений.
В силу своей исключительной прямолинейности «Свободная Россия»
многих оттолкнула и не могла иметь широкого успеха. Но по справедливому
замечанию, которое тогда же было сделано Верой Засулич в известной
статье «Революционеры из буржуазной среды» (в «Социал-демократе»
1890 года), по сути дела к программе «Свободной России» вела прямым
путем вся логика «пробравшихся в революционные круги антиреволюционных расчетов не на силу своих идей, не на народное восстание, а на уступ­
чивость врага и силу общества».1
«Самоуправление», «Свободная Россия» издавались не одними выход­
цами из «Народной воли» (или сторонниками ее). Тем не менее они
интересны прежде всего как показатель одного из тех путей, на которые
сбилась ко второй половине 80-х годов именно часть народовольчески
настроенной интеллигентской среды. Если одни народовольцы (преимуще­
ственно молодежь) в поисках решения революционных задач на путях
расширения «рабочего дела» шли на сближение с ранними социал-демокра­
тами, то другие, напротив, отрицали значение рабочих в освободительном
движении и искали возможно более тесного сближения или соединения
с либералами, становясь сами в большей или меньшей степени на леволи­
беральные позиции. Были, конечно, и такие, кто во что бы то ни стало
пытался удержаться на «ортодоксально» народовольческих позициях. На­
конец, немало было и таких, которые разочаровывались во всякой борьбе,
вовсе отстранились от какого-либо участия в политическом движении, рас­
творясь в обывательском болоте.
Кризисом охвачены были в неменьшей степени те элементы интеллиген­
ции, которые после раскола в русском революционном движении в конце
70-х годов стали на сторону не «Народной воли», а ее идейных противни­
ков, группировавшихся вокруг знамени «Черного передела». Широко
известна эволюция в сторону марксизма той пятерки из числа основателей
«Черного передела», которая непосредственно возглавлялась Плехановым.2
По такому же пути (хотя и сохраняя в своих взглядах довольно долго
больше элементов старого мировоззрения) пошли в 80-х годах некоторые
из народников-чернопередельцев в самой России, прежде всего в Петербурге,
где они приняли близкое участие в создании первой петербургской социалдемократической организации (так называемой группы Благоева).
Но было бы ошибочно считать, что народничество чернопередельческого
типа эволюционировало как целое к марксизму.
Авторитетный народник, издавший зимой 1883—1884 года под псевдо­
нимом «Алексеев»3 нелегальную брошюру «Несколько слов о прошлом
русского социализма и о задачах интеллигенции», с полным основанием
подчеркивал господствовавший тогда в жизни революционных кружков
«хаос». Этот хаос, вызванный разочарованием в прежних путях и неспо­
собностью выйти на настоящую дорогу, чувствовался продолжительное
время (многими вообще не был изжит). Через четыре года народническая
группа, выпустившая в провинции сборник статей (тоже нелегальный)
«Социальный вопрос»,4 в предисловии «От издателей» писала, как о ши1 В. И. Засулич, Сборник статей, т. II, СПб., 1907, стр. 43.
2 См. следующий раздел настоящего обзора.
3 Это был, судя по всем данным, Юлий Бунин, брат известного писателя, литератор
и педагогический деятель, игравший впоследствии заметную роль в московских лите­
ратурных кружках.
4 В числе авторов сборника находился В. Г. Короленко.


«Манифест Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса.
Титульный лист издания на русском языке 1882 г.


84

ВВЕДЕНИЕ

роко распространенном явлении, о «сознании бессилия» ответить, поль­
зуясь прежним «кругом идей», на вопросы, поставленные «жизнью и теориею». Брошюра Алексеева-Бунина, сборник «Социальный вопрос» и
другие нелегальные документы теоретического и программного характера,
исходившие от народников, считавших себя сторонниками и продолжате­
лями чернопередельческого народничества, свидетельствовали о разброде,
идейной нерешительности, глубоких противоречиях во взглядах. В боль­
шей или меньшей степени подпольная народническая литература отразила
и то «понижение тона» революционных программ, о котором писал загра­
ничный «Социал-демократ» и которое подчас, как мы уже знаем, доходило
по существу до полного отказа от революционной постановки вопросов.
Поздние народнические литературные документы (мы говорим пока
о нелегальном народничестве) не могли пройти мимо работ Плеханова,
изданий «благоевцев» и т. д. В них встречаются даже те или иные компли­
менты по адресу Плеханова (наряду с жалобами на резкость его «полеми­
ческих приемов»). Но если под влиянием до некоторой степени именно
Плеханова поздние нелегальные народники и шли на признание успехов
капиталистического развития в России, частичного разрушения общинных
форм, образования, несмотря на существование общины, безземельного
слоя крестьян и так далее, то они, однако же, в большей своей части отво­
дили капиталистической форме хозяйства значение «второго плана», от­
вергали социал-демократический взгляд на роль пролетариата в России,
отказывались от признания несостоятельности основных принципов,
«сущности» народнической идеи.
Нелегальные народники 80-х годов всё более утрачивали прежнюю
веру в возможность быстрой ликвидации существующего общественного и
даже государственного строя, с большим или меньшим скептицизмом от­
зывались о перспективах и темпах возможного «перехода» от наличных
форм крестьянского общинного уклада к «высшим формам» общественности.
Всё сильнее звучали ноты «культурничества», в экономической части про­
граммы центр тяжести преимущественно усматривали теперь в «охранении
и развитии» так называемой экономической «самостоятельности» кре­
стьянства.
Как уже указывалось выше, народники чернопередельческого склада
не могли устоять против политических тенденций, внесенных в движение
«Народной волей»; но те или иные сомнения у части из них на этот счет
оставались, цели политической борьбы подчас очень суживались. АлексеевБунин выдвигал положение о том, что борьба за «политические гарантии»
явится «лишь эпизодом на общем фоне народнической деятельности», бли­
жайшей задачей которой объявлялось «общение» с крестьянством, «попу­
ляризация интеллигенции среди народа».
Если на общем фоне растерянности народничества 80-х годов, разброда
и шатаний в его широкой среде, даже в подпольной его части проявлялись
серьезные симптомы оппортунистического перерождения, то в неизмеримо
более резкой и отчетливой форме процесс разложения и вырождения ска­
зывался в значительной части легальной литературы, говорившей именем
народничества.
Еще в 1888 году Короленко писал о «теперешнем жалком и захудалом
народничестве».1 Непосредственно при этом он имел в виду В. В. (В. П. Во­
ронцова), С. Н. Южакова, «Русское богатство» редакции Леонида Оболен1 Владимир Короленко. Дневник (1881—1893 гг.), т. I. Госиздат Украины,
1925, стр. 172.


ВВЕДЕНИЕ

85

ского, «каблицевскую» «Неделю», даже в известной мере и тогдашнего
Златовратского, приглашавшего, как писал Короленко, «рыдать в народе».
Короленко с особенным недоумением останавливался перед вышедшей
в том же году книгой Виктора Пругавина «Русская земельная община
в трудах ее местных исследователей», проникнутой самой неумеренной идеа­
лизацией сельской общины, а также — будто бы полностью выросшего из
нее крестьянского миросозерцания, говорившей о несравненном превосход­
стве крестьянства над интеллигенцией, утверждавшей, что строй народной
жизни «определяет собою и формы государственности», т. е. самодержавие.1
Несколько более сдержанный, но еще более опасный с точки зрения
интересов освободительной борьбы вариант подобного типа народничества
попрежнему представлен был плодовитым писателем-экономистом В. В. (Во­
ронцовым), который из идеализации основанной на общине и «народном
производстве» самобытной «социальной организации» России выводил за­
ключение, что «ни под каким видом, даже под условием широкой свободы,
не должна Россия расставаться со своей экономической организацией»,
«обеспечивающей», якобы, трудящемуся «самостоятельное положение в про­
изводстве».2 Это было напечатано в книге В. В. «Наши направления»,
изданной в 1893 году, т. е. уже после страшного голода 1891—1892 годов,
вскрывшего с неслыханной силой разорение трудящихся масс деревни и
содействовавшего повороту от реакции к новому подъему (вначале, правда,
постепенному) революционной борьбы. Мечтая о появлении реформатора,
готового «на существенные изменения в общественном быту», В. В. выска­
зывался в том смысле, что «нужны никак не политические реформы» (ибо
«привлечение общества к участию в управлении равносильно передаче по­
следнего в руки буржуазии»), а «систематические, планомерно проведенные
экономические мероприятия».3
Политическая позиция В. В. ставила его во главе тех «отвратительней­
ших реакционеров народничества», о которых писал В. И. Ленин в «Зада­
чах русских социал-демократов».4 В то же время сама «планомерная»
система экономических мероприятий, о которой хлопотали В. В. и родствен­
ные ему круги легального народничества, на деле сводилась преимущественно
к содействию развитию благосостояния «крепкого» крестьянства. Еще
в 1884 году Плеханов в «Наших разногласиях» высказал положение, что
народники-легалисты, столь плодовитые на всякого рода рецепты для под­
держания и упрочения «вековых устоев русского народного быта», факти­
чески «всё более и более становятся выразителями интересов той части
крестьянства, которая является представительницей индивидуалистического
принципа и кулацкой наживы».5
По мере углубления дифференциации, разложения крестьянства, выде­
лявшего на одном полюсе кулацкую верхушку, а на другом — пролетариат
и полупролетарские слои, процесс превращения на деле определенных,
влиятельных в печати элементов народничества в идеологов и защитников
интересов зажиточного крестьянства усиливался и становился более явным.
В 90-е годы (в работе «Что такое „друзья народа« и как они воюют против
социал-демократов?» и в последующих трудах) В. И. Ленин блестяще
вскрыл этот процесс и показал его тесную связь с развитием социально1 Виктор Пругавин. Русская земельная община в трудах ее местных исследова•
телей. М., 1888.
2 В. В. Наши направления. СПб., 1893, стр. 143.
3 Там же, стр. 104—105.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 320.
6 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. II, стр. 255.


86

ВВЕДЕНИЕ

экономических отношений в деревне. Напомним известные ленинские слова:
«... деревня давно уже совершенно раскололась. Вместе с ней раскололся
и старый русский крестьянский социализм, уступив место, с одной стороны,
рабочему социализму; с другой — выродившись в пошлый мещанский ра­
дикализм».1
Установки В. В. и всего близкого ему круга встречали отпор со сто­
роны некоторых других элементов народничества. Народников, готовых
предпочесть самодержавный режим свободным (т. е. буржуазно-демокра ­
тическим) учреждениям, резко критиковала, например, организация, дей­
ствовавшая в 1893—1894 годах под названием «партии Народного права»,
состоявшая из ряда бывших землевольцев, народовольцев и т. д. (с нею,
особенно с ее лидером М. А. Натансоном, имел связь Михайловский, уча­
ствовавший в редактировании программных документов «народоправцев»).
Ленин несколько раз с одобрением отзывался об этой стороне пропаганды
«народоправцев».2
Стремление отмежеваться от реакционных политических выводов В. В.
и его единомышленников, а частью также от их националистической «ми­
стики», от нападок на революционную интеллигенцию, от сверхоптимисти­
ческой оценки положения наличной общины проявлялось и в сфере легаль­
ной публицистики. «Русское богатство» в начале 1893 года даже заявило
в очередном литературно-политическом обозрении Михайловского об отказе
от клички «народников». Михайловский при этом говорил за себя, за
Короленко и Глеба Успенского . Из позднейшей переписки Короленко
известно, что первоначальная инициатива такого выступления, направлен­
ного к тому, чтобы отказаться от ответственности за, говоря словами Ко­
роленко, «благоглупости „правого крыла« народничества», принадлежала
именно ему.3
Но частичное отмежевание Михайловского от воззрений народников
типа В. В.,4 касаясь, правда, некоторых немаловажных общественных во­
просов, не затрагивало ряда существеннейших основ народничества в целом,
остававшихся общими, скажем, для Михайловского и того же В. В. В конце
90-х годов В. И. Ленин указывал на различия «народников в тесном
смысле слова» (разумелись В. В., Юзов и др.) от народников вообще.
Юзовы, В. В. и тому подобные, как отмечал Ленин, к общим «отрицатель­
ным» (т. е. ошибочным) воззрениям народников «присоединяют еще другие
отрицательные черты, которых, напр., нет ни в г-не Михайловском, ни
в других сотрудниках теперешнего „Русского богатства“». Но Ленин тут же
подчеркивал, что «основные социально-экономические взгляды» общи на­
родникам. При этом Ленин имел в виду наиболее существенные черты
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 246.
2 В брошюре «Насущный вопрос», изданной «партией Народного права» (автор —
литературный критик А. И. Богданович), например, говорилось: «Пора стряхнуть с себя
гнет обветшалых идей народничества, культурничества, проповеди малых дел. Пора
также отрешиться от благоговейного преклонения пред мифическим „богоносительным“
народом, с его какой-то никому неведомой особливой правдой, якобы отличной от обще­
человеческой. Пора стать, наконец, на почву действительности. Ведь это абсурд — ожи­
дать, что разные архаические формы народной жизни, навеявшие нам это мифическое
представление о народе, скорее процветут под охраною чиновников самодержавия, чем
под щитом свободных учреждений». Цитируется по заграничной перепечатке брошюры:
Насущный вопрос. Лондон, 1895, стр. 30 (вып. 17-й изданий «Фонда вольной русской
прессы»),
3 Г. А. Бялый. В. Г. Короленко. М.—Л., 1949, стр. 249. Ср.: Н. К. Михай­
ловский, Полное собрание сочинений, т. VII, 1909, стб. 541.
4 В октябрьской книге «Русского богатства» за 1893 год появилась даже обстоя­
тельная статья Михайловского, специально посвященная полемике с В. В.


ВВЕДЕНИЕ

87

народнической теоретической доктрины: признание капитализма в России
регрессом и стремление «задержать» его развитие, идеализация «устоев»
и признание самобытности русского экономического строя, отсутствие ма­
териалистического объяснения социальных явлений и в связи с этим игно­
рирование связи «интеллигенции» и политических институтов страны
с материальными интересами определенных общественных классов.1
Характерно, действительно, что, полемизируя с В. В., Михайловский
признавал за ним заслуги в деле экономического обоснования народниче­
ства и снова повторял многократно на протяжении десятилетий поднимав­
шийся им самим вопрос о возможности, «опираясь» на своеобразие условий
русской жизни, избежать «изъянов европейской цивилизации», т. е. ши­
рокого развития капитализма.2 Несколько раньше (в 1892 году) Михай­
ловский прямо утверждал, что Россия находится еще будто бы «в самом
начале» процесса капиталистического развития и старание «поддержать»
старые «формы труда» является в ней уместным и целесообразным.3 Вейлу
этих обстоятельств не может показаться странным, что Михайловский,
споря с В. В., не упустил случая выразить свою солидарность с ним
в борьбе против общего для них противника — против русских марксистов.
В задачи этой работы не входит освещение знаменитого спора между
народниками и марксистами в 90-х годах, в победоносном для марксистов
исходе которого первейшее значение имело руководящее участие В. И. Ле­
нина. Отметим лишь, что именно Михайловский (а не только В. В., Кри­
венко, Южаков и др.) играл со стороны народников одну из главных
ролей, а в известном смысле даже ведущую роль в этой борьбе, и что
в своей кампании против русских марксистов он проявил большее непони­
мание теоретических основ учения Маркса, давал гораздо более ложное
их истолкование, нежели в 70-е годы, в чем, как показал Ленин, нашел одно
из своих ярких выражений процесс идейного упадка и вырождения старого
боевого народничества, сползание с революционных на народническо-ли­
беральные и полулиберальные позиции. Надо также учитывать, что
в 70-е годы Михайловский еще не допускал возможности возникновения
сколько-нибудь значительного движения «русских учеников» Маркса;
в 90-е годы такое движение уже было в его глазах реальной (и растущей)
«опасностью». Подрыв этим движением прежде более или менее монополь­
ного влияния народничества на умы молодой демократической молодежи,
подрыв влияния учений самого Михайловского вызывал у него озлоблен­
ную реакцию.4

★

Восьмидесятые годы занимают довольно значительное место в истории
массового народного движения в России.5 Это в особенности относится
1 См. В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 481—482.
2Н. К. Михайловский, Полное собрание сочинений, т. VII, стб. 668.
3 Там же, стб. 326—327.
4 Поскольку упоминалось о «Русском богатстве» и о той или иной степени соли­
дарности между Михайловским и Короленко, следует здесь оговорить, что по вопросу
об отношении к русскому марксизму Короленко внутри редакции этого журнала занимал
во многих отношениях особую позицию. Во второй половине 90-х годов Короленко
прямо указывал, что он составляет (вместе с Н. Ф. Анненским) «некоторый оттенок»
в редакции; Короленко тогда оценивал русский марксизм как явление «живое и инте­
ресное», заставляющее «многое пересмотреть заново» (Г. А. Вялый. В'. Г. Короленко,
стр. 250).
5 В течение 80-х годов не прекращалось и то своеобразно «массовое» движение
интеллигентской молодежи, каким являлись так называемые студенческие беспорядки.
На фоне упадка открытых проявлений общественного движения в целом студенческие


88

ВВЕДЕНИЕ

к движению пролетариата. Но и крестьянское движение в этот период
отнюдь не замирало — по числу учтенных правительственными инстан­
циями крестьянских волнений 80-е годы опередили, видимо, предшествую­
щее десятилетие.
По официальным данным, которые сами власти признавали заведомо
неполными, за 1883—1890 годы имело место более 500 крестьянских вол­
нений, т. е. свыше 60 в среднем в год. Больше всего волнений было
в 1888 и 1889 годах — около ста в год.1 Крестьяне обращались к помещи­
кам с требованиями, касавшимися уступки тех или иных земельных угодий,
и сплошь да рядом приступали явочным порядком, «самовольно» к реали­
зации этих требований. Волнения возникали при исполнении судебных
решений и административных распоряжений «по восстановлению нарушен­
ного владения», при взыскании с крестьян штрафов и «убытков» в пользу
помещиков за потравы, порубки, при взыскании податей, недоимок, выкуп­
ных платежей, при описи и продаже крестьянского имущества. Происходили
столкновения между крестьянами и администрацией по вопросам, относив­
шимся к общинному управлению, например, к выбору мирских властей.
Неоднократно крестьяне с большим упорством отстаивали свои права и
интересы, оказывали сопротивление властям, пуская в ход камни, палки,
мотыги, иногда и огнестрельное оружие. За семь с половиной лет (с 1881
до середины 1888 года) было около 50 случаев командирования воинских
отрядов для подавления волнений.2 Крестьянские волнения 80-х годов, ра­
зумеется, еще не принимали таких размеров и таких острых форм, чтобы
ими могла быть создана непосредственная угроза существующему порядку.
Но они свидетельствовали о росте недовольства в деревне, о нежелании
крестьян мириться со своим нищенским, бесправным, полурабским
положением.
В развитии русского рабочего движения 80-е годы играют важную
роль. Тут существенны не только количественные показатели, но и даль­
нейший, в сравнении с 70-ми годами, рост элементов организованности и
сознательности в массовом движении. Впрочем, в рамках самого обозре­
ваемого десятилетия движение первых лет (до 1885 года, ознаменованного
исторической Морозовской стачкой) было еще значительно слабее, чем
в последующие годы. По опубликованным до сих пор (и, конечно, далеко
не исчерпывающим) данным, на 1881—1884 годы приходится около 110 ста­
чек, волнений и иных протестов рабочих (около 28 за год), на 1885—
1890 годы — около 300 фактов рабочего движения, т. е. примерно 50 в год.
На таком же уровне движение держалось и в начале 90-х годов (около
200 случаев за четыре года).
Наиболее выделяются по числу рабочих выступлений 1885, 1887,
1894 годы.3
волнения привлекали даже иногда большее внимание, чем в 70-х годах. Интересной
чертой студенческих волнений являлось быстрое распространение их из одной местности
на другие. Таким образом, приобрели общерусский характер известные волнения
1887 года, начавшиеся в Москве. Широкий размах получило движение 1890 года.
Студенческие волнения были формой борьбы с реакцией в области культурной и прежде
всего академической жизни, а в известной мере и в общеполитической сфере.
1 H. С. Ю ф е р е в. Крестьянское движение в России в конце 70-х и в 80-е годы
XIX века. «Ученые записки Свердловского Государственного педагогического института»,
вып. II, 1939, стр. 115—116.
2 Крестьянское движение в конце XIX века. «Красный архив», 1938, № 4—5
(89—90), стр. 215—222.
3 Рабочее движение в России в XIX веке, т. II, ч. II, стр. 56; т. III, ч. I, 1952,
стр. 72, 79.


ВВЕДЕНИЕ

89

Конфликты между рабочими и предпринимателями возникали в пер­
вую очередь на почве вопросов заработной платы (борьба против сниже­
ния расценок и т. д.), из-за произвольных и непомерных штрафов; стачки
и волнения вспыхивали также из-за массовых увольнений рабочих, в связи
с чрезмерной продолжительностью рабочего дня, в знак протеста против
грубого обращения фабричного начальства и обмана рабочих в фабричных
лавках и вообще против всевозможных прижимок, насилий, произвола
в отношении пролетарской массы со стороны фабрикантов и их агентов.
Громадное впечатление и на рабочих, и на другие общественные слои,
а вместе с тем и на правящие сферы произвела уже упомянутая Морозовская стачка (на мануфактуре Морозова в местечке Никольском Владимир­
ской губернии) в начале 1885 года. Стачка была вызвана грабительскими
штрафами и систематическим снижением ‘заработной платы. В ходе под­
готовки и проведения стачки выделилась группа более передовых и актив­
ных рабочих; во главе их находились Петр Моисеенко (еще в 70-х годах
игравший заметную роль среди организованных рабочих Петербурга, от­
бывший ссылку), Лука Иванов (тоже имевший революционный стаж),
Василий Волков. Были заранее сформулированы от имени всей многотысяч­
ной рабочей массы мануфактуры требования, намечена по возможности
тактика борьбы. Власти произвели многочисленные аресты и высылки;
большая группа забастовщиков была предана суду. Однако правительство,
испуганное масштабом движения (за Морозовской последовал ряд других
крупных стачек в Центральном промышленном районе) было вынуждено
издать закон о штрафах.
Морозовская стачка и вызванный ею судебный процесс (точнее — два
процесса) привлекли внимание не только внутри страны, но и за ее преде­
лами. Плеханов в статье, опубликованной в 1886 году в органе француз­
ской рабочей партии, высказал мысль, что процесс морозовских стачеч­
ников «несомненно явится исходным пунктом нового фазиса рабочего
движения».1 Ленин потом на примере Морозовской стачки учил пролета­
риат тому, «какая громадная сила заключается в соединенном протесте
рабочих».2
В 80-е годы продолжался тот рост культурного уровня и политического
сознания рабочих, который наметился раньше, в 70-х годах. Уже т<огда
сильно проявлявшаяся среди передовиков рабочего класса жажда просве­
щения, большая тяга к знанию теперь, в 80-е годы, сказывалась еще силь­
нее и. успела охватить более широкий слой пролетариата. Существенную
роль играли в этом отношении нелегальные рабочие кружки, которые всегда
были в той или иной мере и кружками образовательными, ставившими
себе одной из целей распространение среди лучшей части пролетариата
основных знаний в области естественных и общественных наук. Тайные,
подпольные библиотеки имели серьезное значение в жизни и деятельности
рабочих кружков и организаций. Специальные кассы создавались посред­
ством отчислений из скудных заработков рабочих на организацию и веде­
ние библиотек. Так было уже в тех рабочих кружках, которые в первой
половине 70-х годов образовались в Петербурге и некоторых других про­
мышленных центрах. О библиотеке «Северного Союза русских рабочих»
известно, что она считалась руководителями «Союза» его самым ценным
достоянием, что ею «Союз» особенно дорожил и гордился. Подобная же
картина наблюдается в рабочих кружках и группах 80-х годов.
1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. II, стр. 391.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 25.


90

ВВЕДЕНИЕ

Среди рабочих встречались такие ревнители знания, как Иван Павлов,
после смерти которого в конце 80-х годов осталась личная библиотека
в тысячу названий, собиравшаяся им в течение многих лет. Этот любитель
чтения научился грамоте уже взрослым (в Петербурге).
Нарождение нового типа интеллигентного рабочего неоднократно отме­
чалось в легальной печати 80-х и начала 90-х годов (собственно, это был
уже не вполне новый тип, но существование его сделалось гораздо замет­
нее к этому времени, вследствие чего он попал в поле зрения даже легаль­
ных газет).
В самом начале 90-х годов Плеханов писал: «Можно сказать без пре­
увеличения, что рабочий класс — это тот класс, который всего прилежнее
учится в современной России».1
В то же время он справедливо отмечал, что жажда знания нераздельна
у русского пролетариата с жаждой борьбы2 (речь шла в первую очередь
об авангарде рабочего класса).
С 70-х и до начала 90-х годов имел место ряд симптоматичных вы­
ступлений отдельных групп рабочих, приобретших одновременно политиче­
ское и общекультурное значение, свидетельствовавших, в частности, о жи­
вом интересе передовых рабочих к литературе и ее лучшим деятелям.
Напомним хотя бы об активном участии рабочих, связанных с петербург­
скими революционными кругами, в похоронах Некрасова и Тургенева, по­
хоронах, превратившихся, как известно, во внушительные манифестации
гражданских чувств прогрессивного общества. В конце 80-х годов провин­
циальная рабочая группа обратилась с приветствием к Глебу Успенскому
по случаю его литературного юбилея (25-летия деятельности). В письме
рабочие рассказывали, как «своим умом и желанием к развитию, да иногда
с помощью добрых людей» они «добрались до хороших книг», открывших
им глаза, как они «научились думать о своей жизни и о своих товарищах
и о жизни разных людей», как «научились отличать добро от зла, правду
от лжи».3 На Успенского рабочее приветствие произвело сильнейшее впе­
чатление, он подчеркивал значение появления этого «нового, свежего
любителя словесности». Менее чем через два года та же группа откликну­
лась на смерть Щедрина знаменательным адресом его вдове. В 1891 году
петербургские передовые рабочие (на этот раз уже социал-демократы)
поднесли адрес умирающему Шелгунову, а на похороны заслуженного
писателя-публициста пришла организованная рабочая делегация с венком
от пролетариев столицы, представлявшая эту же группу рабочих социалдемократов.
Развитие капитализма, рост пролетариата, всё более заметные успехи
массового рабочего движения создавали ту почву, на которой зародилось
в России социал-демократическое движение, руководимое марксистской
теорией. Неудачи народников и народовольцев, начавшееся разочарование
в прежних революционных путях также толкали мысль особенно пытливых
и чутких, теоретически наиболее требовательных и подготовленных эле­
ментов старого революционного движения в сторону марксизма. В среде
деятельных участников революционной борьбы 70-х и начала 80-х годов
появились теперь (в первой половине 80-х годов) первые русские социалдемократические группы, из которых исключительно важную роль сыграла
группа «Освобождение труда» во главе с Г. В. Плехановым.
1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. IV, 1923, стр. 118.
2 Там же, т. III, 1923, стр. 383.
3 Глеб Успенский, Материалы и исследования, т. I. М.—Л., 1938, стр. 367.


ВВЕДЕНИЕ

91

Плеханов был одним из главных деятелей народнического тайного об­
щества второй половины 70-х годов «Земля и воля». Принимая участие
почти во всех отраслях его практической революционной деятельности, он
вместе с тем был одним из теоретиков организации. Упорнее других он
сначала держался за принятые взгляды, энергично сопротивляясь новше­
ствам, которые принесли с собой народовольцы. Положительная сторона
его позиции заключалась в предвидении опасных для движения послед­
ствий увлечения террористической тактикой, опасности тенденции к почти
полной подмене героическими поступками изолированной от народа группы
революционеров-интеллигентов массовой борьбы против существующего
строя. Но сам Плеханов вначале оставался на ошибочных позициях кре­
стьянского утопического социализма; глубоко ошибочным было тогда его
отрицание политической борьбы. Раньше всего под влиянием уже самой
логики революционной борьбы на родине (Плеханов с начала 1880 года
находился в эмиграции) он уступил в последнем пункте. Пересмотром
взгляда на «политику» дело, однако, не ограничилось. Начало 80-х годов
было для Плеханова (и его ближайших друзей-единомышленников) време­
нем внимательного и углубленного изучения научного социализма. Это
изучение, несомненно, должно было по-новому осветить для Плеханова и
его собственный опыт участия в петербургском рабочем движении конца
70-х годов. Вскоре он перешел на марксистские позиции. В связи с под­
готовкой к изданию за границей «Вестника „Народной воли“», в редакцию
которого он был приглашен, Плеханов в 1882 году писал Лаврову, что он
готов создать из «Капитала» Маркса прокрустово ложе для всех участников
этого журнала.1
Пересмотр воззрений на политическую борьбу сделал для Плеханова
и его товарищей возможными сотрудничество с «Народной волей» и помощь
ей. На этой почве и состоялось приглашение Плеханова в редакцию народо­
вольческого эмигрантского органа. Велись и прямо переговоры о вступлении
в партию «Народная воля». При этом Плеханов и другие вновь самоопре­
делившиеся социал-демократы рассчитывали использовать популярное
тогда среди русской левой интеллигенции знамя «Народной воли» для
пропаганды марксистских идей. Препятствия идейного и организационного
характера, созданные руководителями народовольческой эмиграции, обусло­
вили неудачу этих планов, чем было ускорено выступление Плеханова и
других в качестве самостоятельной социал-демократической группы «Осво­
бождение труда» (1883).
Молодые социал-демократы в течение нескольких лет не теряли надежды
повернуть на путь марксизма более или менее широкие круги народоволь­
цев и революционных народников. Эти расчеты оказывали влияние на неко­
торые моменты пропаганды группы.
Первым манифестом нового для России направления общественной
мысли2 явилась работа Плеханова «Социализм и политическая борьба»,
1 «Дела и дни», кн. 2, Пгр., 1921, стр. 91.
2 Не в том смысл нового, что в России о марксизме не знали: напротив, про­
изведения Маркса и Энгельса известны были давно (первое с ними знакомство в Рос­
сии восходит еще к 40-м годам). Но до 1883 года не было в стране направления или
группы, которые бы сколько-нибудь последовательно руководились учением Маркса—
Энгельса и успешно стремились приложить его к условиям русской действительности.
Фактов распространения и издания марксистской литературы в России до 80-х годов
мы уже касались в VIII томе настоящего издания и в первой части настоящего обзора.
Для характеристики взглядов Маркса и Энгельса на положение России и задачи рус­
ского революционного движения, а вместе с тем для освещения отношения к осново-


92

ВВЕДЕНИЕ

изданная в 1883 году. За нею последовала еще более важная плехановская
работа «Наши разногласия», написанная в 1884 и вышедшая в свет
в 1885 году.
Непосредственная цель этих первых книг Плеханова заключалась
в разъяснении ошибочности народнического мировоззрения. Критика на­
родничества с точки зрения научного социализма была неразрывно связана
с задачами положительной пропаганды основ марксистского учения и при­
ложения его к русской общественной жизни. Обе эти стороны деятельности
Плеханова получили дальнейшее развитие в ряде его последующих трудов;
среди них особенно выделяется вышедшая легально в Петербурге к началу
1895 года книга «К вопросу о развитии монистического взгляда на исто­
рию», на которой, по словам Ленина, воспиталось целое поколение русских
марксистов.1
Плеханов много и плодотворно разрабатывал различные стороны фи­
лософии марксизма. Он внимательно изучал историю философии с точки
зрения марксизма, прослеживая историческое подготовление последнего.
Он применил метод Маркса к изучению широкой области явлений литера­
туры и искусства.2
При всех серьезных ошибках, встречающихся в трудах Плеханова,
труды эти явились ценным вкладом в марксистскую науку и имели крупное
значение не только в русском, но и во всеевропейском масштабе.
Особенно много сделал Плеханов в деле разработки вопросов историче­
ского материализма — марксистского учения о законах исторической жизни
человечества.
Следуя за Марксом, изгнавшим, по словам Плеханова, идеализм из
его последнего убежища — социологии, Плеханов поставил себе задачей
изгнать идеализм и субъективизм из социологических воззрений русских
революционеров. Плеханов призывал их познать открытые Марксом и
Энгельсом законы истории и «направить сообразно с ними свою револю­
ционную деятельность».3 Плехановская критика субъективистских и идеали­
стических воззрений народников вскрывала несостоятельность той, как он
писал, «узкой и безнадежной философии русской истории»,4 которая при­
водила народников к выводу, будто экономическая отсталость России яв­
ляется надежным союзником революции. Не экономический застой, а эко­
номическое движение подготовит торжество революционной партии, гово­
рил он.5
Плеханов разъяснял, что трезвое постижение социально-экономической
действительности нисколько не ведет к фатализму и квиетизму, к филосо­
фии «примирения» с действительностью. Он доказывал, что, наоборот,
именно отстаиваемое им марксистское мировоззрение впервые создает для
русских революционеров вполне прочную основу целесообразной обществен­
ной деятельности.
Плеханов отмечал нелепость обвинений по адресу марксистов в игнори­
ровании значения идей, в отрицании всего, лежащего за пределами «эконо­
мической стороны» исторического движения человечества.
положникам научного социализма со стороны русской общественности большое значе­
ние имеет двукратно ( 1947 и 1951) изданная ИМЭЛ «Переписка К. Маркса и
Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями».
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 243.
2 Плеханову как теоретику искусства, критику и литературоведу посвящена спе­
циальная глава в X томе настоящего издания.
3 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. II, стр. 103.
4 Там же, стр. 37.
6 Там же, т. IX, 1925, стр. 22.


NOS CONTROVERSES, par G. Plechanoff
БИВЛЮТЕКА СОВРЕМЕННАГО СОЩАЛИЗМА
Выпускъ Трешй

АШИ РАЖОПАСК
Г. Плеханова

ц$на

2 руб.

ЖЕНЕВА
Типограф^ группы „Освобождено Труда“

1885

«Наши разногласия» Г. В. Плеханова. Титульный лист первого
издания. 1885.


94

ВВЕДЕНИЕ

Вопрос о роли личности в истории, так сильно занимавший умы русской
интеллигенции, получал в свете нового учения свое правильное разрешение.
С точки зрения исторического материализма Маркса—Энгельса Плеха­
нов отвергал и опровергал веру в возможность решающего и всеобъемлю­
щего влияния интеллигенции на судьбы народа. Царство свободы и разума,
доказывал Плеханов, перестанет быть только красивой мечтой интеллиген­
ции и начнет быстро приближаться, когда героем исторического действия
станет сама масса, когда в н е й разовьется соответствующее самосознание.
Массой, на самодеятельность которой Плеханов ориентировал рево­
люционную интеллигенцию, была в первую очередь и главным образом
масса пролетариата. «Революционное движение в России может восторже­
ствовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода
у нас нет и быть не может!», — такими словами заключил Плеханов свою
известную речь на первом конгрессе II Интернационала (в 1889 году).1
Метод Маркса повелительно требовал глубокого и реалистического под­
хода к действительности, тщательного и трезвого ее изучения. Анализи­
руя в «Наших разногласиях» накопленные русской наукой данные об эко­
номике страны, Плеханов пришел к выводам, опрокидывавшим народниче­
ские тезисы о хилости и даже — по мнению значительной части
народников — полной бесперспективности русского капитализма. «Если...
мы... спросим себя — пройдет ли Россия через школу капитализма, то, не
колеблясь, можем ответить новым вопросом — почему же бы ей и не окон­
чить той школы, в которую она уже поступила?».2
Развитие капитализма и неразрывно с ним связанное развитие проле­
тариата создавали в глазах Плеханова необходимую почву для успешной
деятельности в пользу создания в России рабочей социалистической пар­
тии. Не только будущая пролетарская революция, но и плодотворная
борьба за уничтожение невыносимого гнета абсолютизма требовали, как
учил Плеханов, разрешения этой важнейшей задачи.
Плеханов отказывался видеть в социалистическом перевороте ближай­
шую цель революционного движения в России. «Связывать в одно два
таких существенно-различных дела, как низвержение абсолютизма и социа­
листическая революция, вести революционную борьбу с расчетом на то, что
эти моменты общественного развития совпадут в истории нашего отече­
ства— значит отдалять наступление и того и другого»,—
писал Плеханов в 1883 году в работе «Социализм и политическая
борьба».3 Этот вывод группа «Освобождение труда» противопоставляла
как старым народникам 70-х годов (бакунистам, лавристам и ткачевцам),
так в известной мере и народовольцам. Вместе с тем Плеханов в своих
ранних марксистских работах высказывал надежду на то, что существо­
вание капитализма в России окажется не очень долговечным.
Упования части народовольцев на одновременный политический и эко­
номический переворот были связаны в значительной степени с идеей «за­
хвата власти». Плеханов решительно отрицал эту идею. Разногласие с «На­
родной волей» «по вопросу о так называемом захвате власти» подчерки­
валось уже в первом официальном выступлении группы «Освобождение
труда», отмечаемое в качестве одной из основных причин, помешавших
соединению с народовольцами. Вместе с тем Плеханов разъяснял, что он
и его товарищи вовсе не принадлежат к «числу принципиальных против­
ников такого акта, как захват власти революционной партией». Но речь
1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. IV, стр. 54.
2 Там же, т. II, стр. 270.
8 Там же, стр. 86.


ВВЕДЕНИЕ

95

должна идти, указывал он, о диктатуре класса, которая «как небо от земли»
далека от диктатуры группы революционеров-разночинцев.
В идейных позициях Плеханова и группы «Освобождение труда» были
свои слабые стороны, ими выдвигались ошибочные положения. Частью
это были временные ошибки, зависевшие иногда от готовности приспосо­
биться к тем или иным предрассудкам окружающей революционной среды.
Частью же имели место такие ошибки или колебания, которые фактически
оказались зародышами более крупных и прочных уклонений от пути ре­
волюционного марксизма в будущем, зародышами будущих меньшевист­
ских ошибок Плеханова и его соратников по группе «Освобождение
труда». В первой программе группы говорилось, что она (группа), по­
свящая все свои силы пропаганде современного социализма и подготовке
рабочего класса к сознательному социально-политическому движению,
«в то же время признает необходимость террористической борьбы против
абсолютного правительства».1 В «Наших разногласиях» Плеханов допу­
скал, что пропаганда в рабочей среде не устраняет необходимости терро­
ристической борьбы, создавая ей «небывалые до сих пор шансы».2 Даже
еще в докладе, представленном за подписями Плеханова и Веры Засулич
Международному социалистическому конгрессу 1891 года, отмечалось, что
социал-демократы, от имени которых они выступали, никогда не были
«в принципе» против террористической борьбы; правда, тут же оговари­
валось, что террор свидетельствовал о слабости революционной партии,
что он был опасен лишь для «личностей» и не подрывал «системы», что
революционеры больше тратили сил, чем приобретали.3
Слабые стороны группы «Освобождение труда» связаны больше всего
с трактовкой аграрно-крестьянского вопроса. Выйдя из кругов активных
народников, переоценивавших роль крестьянства, видевших в нем главную
и решающую массовую революционную силу, деятели группы «Освобожде­
ние труда» теперь не могли найти действительно устойчивой и вполне
последовательной марксистской линии в крестьянском вопросе. И в про­
граммах группы, и не раз в книгах и статьях Плеханова отмечалось, что
русская социал-демократия не должна игнорировать крестьянства, что она
обязана в меру своих сил заботиться о внесении в крестьянство револю­
ционного сознания. В первом варианте программы Плеханов считался с тем,
что в крестьянстве может возникнуть «самостоятельное революционное
движение»,4 Во второй половине 80-х годов он обращал внимание на увели­
чение недовольства в деревне и предсказывал неизбежность возрастания
столкновений крестьян с властями.5 Через несколько лет в предисловии
к «Четырем речам рабочих» Плеханов упоминал об усиливающемся среди
крестьян недовольстве как об «очень много» обещающем.6 В обеих про­
граммах группы «Освобождение труда» содержалось утверждение относи­
тельно необходимости «радикального пересмотра» русских аграрных отно­
шений. Плеханову случалось в 80-х и начале 90-х годов писать и о целе­
сообразности требования полной экспроприации крупных землевладель­
цев и о сочувствии, с которым, как он ожидал тогда, встретило бы
крестьянство лозунг национализации земли.7 Всё же Плеханову уже и
1
2
3
4
6
6
7

Г. В. Плеханов, Сочинения, т. II, стр. 361.
Там же, стр. 350.
Там же, т. IX, стр. 344, 345.
Там же, т. II, стр. 362.
Там же, т. III, стр. 29.
Там же, стр. 207.
Там же, т. II, стр. 87; т. III, стр. 411.


96

ВВЕДЕНИЕ

в ту пору очень не хватало ясности и отчетливости в постановке крестьян­
ской проблемы. Он настойчиво подчеркивал мысль, что именно «в поли­
тическом безразличии и умственной отсталости» крестьян заключается
будто бы «главнейшая опора абсолютизма».1 Он выдвинул глубоко
ошибочное положение о пролетарии и «мужичке» как «политических антиподах»/
В 1890 году в статье «Еще раз о принципах и тактике русских социа­
листов», напечатанной в немецком социал-демократическом органе, Пле­
ханов выразил мнение, перекликающееся с позднейшими меньшевистскими
установками, будто в России не видно, «кроме буржуазии и пролета­
риата», других общественных сил, на которые могли бы «опираться оппо­
зиционные или революционные комбинации».3 Следует, в конечном итоге,
признать, что Плеханову не удалось четко сформулировать и обосновать
положения о союзе пролетариата и крестьянства в русской буржуазно-де­
мократической революции, он не ставил (или почти не ставил) вопроса
об этом союзе, о руководстве со стороны пролетариата крестьянской борь­
бой как о необходимых и обязательных условиях полной победы над ца­
ризмом. Ему чуждо было выдвинутое позднее В. И. Лениным громадной
теоретической и политической важности положение об особом характере
буржуазной революции в России как крестьянской буржуазной революции.
Высоко оценивая, несмотря на ошибки, заслуги группы «Освобождение
труда», В. И. Ленин в то же время указывал, что она «лишь теоретически
основала социал-демократию и сделала первый шаг навстречу рабочему
движению».4 Годы возникновения и развертывания деятельности группы
«Освобождение труда» Ленин относил к периоду, когда русская социалдемократия «существовала без рабочего движения, переживая, как поли­
тическая партия, процесс утробного развития».5 Ленин имел в виду тот
факт, что от начала 80-х до середины 90-х годов не было еще связи между
социал-демократией и массовым рабочим движением. Это относится и
к заграничной представительнице русского марксизма, какой была плеха­
новская группа, и к тем социал-демократическим группам и кружкам, ко­
торые существовали параллельно с группой «Освобождение труда» в Рос­
сии.
История этих кружков представляет большой самостоятельный интерес.
Но мы должны здесь ограничиться самыми беглыми о них данными.
Во главе начинавшегося в пределах самой России социал-демократи­
ческого движения шел Петербург. Здесь первая социал-демократическая
группа (известная по имени одного из своих руководителей как «группа
Благоева») возникла почти одновременно с заграничной плехановской груп­
пой. «Благоевцы» вели значительную практическую революционную ра­
боту (пропаганда в рабочих кружках, организация тайного печатания и
выпуск двух номеров первого русского социал-демократического периодиче­
ского органа «Рабочий» и т. д.). Они разрабатывали свой проект про­
граммы, потом, установив связь с группой «Освобождение труда», вели
с нею переговоры относительно общей программы. На первых порах во
взглядах «благоевцев» были серьезные пережитки народничества (в част­
ности лавризма), сказывалось и влияние лассальянства. Воздействие
1
т. II,
2
3
4
5

Вторая программа группы «Освобождения труда» (Г. В. Плеханов, Сочинения,
стр. 402).
Г. В. Плеханов, Сочинения, т. III, стр. 382.
Там же, стр. 119.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 255.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 483.


ВВЕДЕНИЕ

97

Дм. Б л а г о е в.

группы «Освобождение труда» способствовало выпрямлению теоретиче­
ской линии «благоевцев», частичному освобождению их от остатков влия­
ния домарксистских идей. Имеются, с другой стороны, основания предпо­
лагать и некоторое влияние самих «благоевцев» на деятельность плеханов­
ской группы. Группа Благоева просуществовала несколько лет. Еще до ее
окончательного разгрома возникла в Петербурге другая социал-демокра­
тическая группа во главе с Павлом Точиским, объединившая вокруг
себя несколько десятков передовых рабочих. Некоторые из них потом
примкнули к наиболее крупной из ранних социал-демократических групп
столицы — так называемой группе Бруснева, действовавшей на рубеже
80-х и 90-х годов, составленной из значительного числа рабочих кружков
7

Зак. № 719


98

ВВЕДЕНИЕ

имевшей и довольно сильную интеллигентскую (студенческую в основном)
часть. В «брусневской» группе были предприняты первые попытки вмеша­
тельства социал-демократов в стачечную борьбу рабочих. С этой группой
связано участие рабочих в так называемой Шелгуновской демонстрации.
Группой Бруснева была организована историческая маевка петербургских
рабочих 1891 года.
В Москве до конца 80-х годов нам неизвестно существование оформлен­
ных и выдержанных марксистских кружков; но еще в первой половине
80-х годов здесь действовала организация переходного от народничества
к марксизму типа («Общество переводчиков и издателей»), наладившая
широкую по тому времени работу издания и распространения (в литогра­
фированном виде) марксистской литературы. С конца 80-х и начала 90-х
годов Москве принадлежит одно из ведущих мест в раннем русском социалдемократическом движении.
В конце 80-х годов в Казани работают марксистские кружки, в центре
которых находится небольшая группа во главе с H. Е. Федосеевым.
Тогда же начинается формирование марксистских кружков на Украине
(Киев, Одесса и т. д.). Заметное место в раннем социал-демократиче­
ском движении принадлежало и промышленным городам западных губер­
ний (литовско-белорусских и др.). К началу и первой половине 90-х годов
сфера деятельности марксистских кружков значительно расширяется (Са­
мара, Нижний Новгород, Иваново-Вознесенск, Владимир и т. д.).
В марте 1894 года находившийся в вологодской ссылке Федосеев писал
Михайловскому: «Я не встречал такой страстной жажды знаний, такой
энергии критической мысли и такой отзывчивости к злобам дня, какие
господствуют в марксистских кружках. Идеалы этих кружков горят ярко;
стремление к практической деятельности очень велико».1
В марксистских кружках Поволжья (Казань, Самара) на рубеже 80-х
и 90-х годов начиналась славная революционная деятельное!ь великого
В. И. Ленина. В 1893 году Ленин свою теоретическую и практическую
работу перенес в Петербург — главнейший центр русского революционного
движения. В течение 1894—1895 годов под руководством Ленина сплачи­
ваются силы петербургских социал-демократов, возникает знаменитый ле­
нинский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Это были годы
перелома в русском освободительном движении, когда оно вступало в свой
завершающий фазис — пролетарского революционного движения, нераз­
рывно связанный с именем гениального вождя революции Владимира
Ильича Ленина.
В области просвещения, как и во всех других сферах жизни, период
70-х—первой половины 90-х годов характеризуется в целом наступлением
правительственной реакции. Самодержавие стремилось и здесь отнять или
урезать те крайне половинчатые и непоследовательные реформы, которые
были вырваны у него общественным подъемом 60-х годов. Назначенный
в 1866 году, после выстрела Каракозова, министром народного просвещения
реакционер Д. А. Толстой (занимавший одновременно с 1865 года пост
обер-прокурора Синода), а впоследствии его преемник с 1882 года
И. Д. Делянов всеми силами пытались восстановить сословный характер
средней и высшей школы, затруднить в них доступ демократическим слоям
населения, превратить их в орудие борьбы с революционным движением.
Лишь в конце 1870-х—начале 1880-х годов, в период второй революцион1 «Литературное наследство», кн. 7—8, 1933, стр. 189.


ВВЕДЕНИЕ

99

ной ситуации, волна общественного подъема заставляет правительство
пойти на ряд уступок, но после 1881 года реакция в области просвещения
снова усиливается.
Политика самодержавия в области просвещения заключалась во все­
мерном
ограничении распространения подлинной науки в стране.
В. И. Ленин писал: «... наше министерство народного просвещения есть
министерство полицейского сыска, глумления над молодежью, надругатель­
ства над народным стремлением к знанию».1
Устав гимназий, утвержденный в 1864 году, предусматривал существо­
вание гимназий двух типов: классических (с преподаванием древних язы­
ков) и реальных. В последних математика и естествознание преподавались
по расширенной сравнительно с классическими программе. Русская сред­
няя школа из сословной становилась классовой; формально доступ в гим­
назию был открыт для детей всех сословий, без различия звания и веро­
исповедания, хотя высокая плата за обучение практически закрывала до­
ступ в гимназию детям трудящихся.
Вступив на пост министра народного просвещения, Д. А. Толстой не­
медленно приступил к пересмотру гимназического устава 1864 года. При
этом правительство ставило своей задачей направить преподавание «в духе
истин религии», уважения к правам частной собственности и соблюдения
«коренных начал» существующего порядка.
В 1871 году министерством был утвержден новый гимназический устав,
получивший в обществе название «толстовского». Вдохновителями этого
устава были редакторы «Московских ведомостей» реакционеры М. Н. Кат­
ков и П. М. Леонтьев.
Устав 1871 года признавал только один тип гимназий — классические
гимназии, в которых изучение древних языков, рассматривавшееся прави­
тельством как средство борьбы с влиянием революционных идей, состав­
ляло основу всего обучения. Кроме часов, посвященных преподаванию древ­
них языков (задачей которого была признана «гимнастика ума» — разви­
тие формального мышления учащихся, а не сообщение новых знаний), было
значительно увеличено число часов, отведенных для преподавания закона
божьего. Гимназии превращались в схоластические учебные заведения
с казарменной дисциплиной, предназначенные для воспитания верноподдан­
ных чиновников. Рядом с гимназиями признавалось существование ше­
стиклассных реальных училищ, но лишь в качестве учебных заведений для
детей «среднего промышленного класса», дающих узко практическое образо­
вание, без достаточной общей подготовки. Только для окончивших гимна­
зический курс были открыты двери университетов. Таким образом, тол­
стовский устав в замаскированном виде воскрешал сословный принцип,
лежавший в основе средней школы времен Николая I.
В гимназиях по уставу 1871 года были учреждены должности классных
наставников и их помощников, в обязанность которых входило наблюдение
за учениками не только в гимназии, но и вне ее. В мае 1874 года мини­
стром были изданы правила о надзоре за учениками, строго регламентиро ­
вавшие каждый их шаг. Эти меры возлагали на учителей полицейские
функции. В 1877 году попечителям было предписано назначать учителей
лишь после проверки их политической благонадежности.
Обскурантскую политику Толстого в области народного образования
продолжал Делянов, при котором были приняты еще более откровенные
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 122.
2 С. В. Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства
народного просвещения. СПб., 1901, стр. 483.

7*


100

ВВЕДЕНИЕ

меры, направленные к возрождению сословности средней и высшей школы.
Чтобы отвлечь от гимназии таких учеников, «которым по условиям быта
их родителей совершенно не следовало стремиться к среднему гимназиче­
скому, а затем и к высшему университетскому образованию»,1 в 1887 году
по распоряжению Делянова были закрыты приготовительные классы при
гимназиях, увеличена плата за обучение и опубликован знаменитый позор­
ный циркуляр о «кухаркиных детях», закрывший детям из малосостоя­
тельных семей двери гимназий. Если в 1880 году дети дворян и чиновни­
ков составляли 47.6 процента общего числа учащихся в гимназиях, то
в 1892 году их стало — 56.2. Приводя эти цифры, В. И. Ленин писал
в 1897 году: «...сословность и теперь преобладает в наших средних школах».
Реакционная толстовско-деляновская классическая гимназия получила
широкое критическое отражение в русской литературе 80—90-х годов, осо­
бенно в многочисленных рассказах Чехова («Учитель словесности», «Чело­
век в футляре» и др.).
Толстой стремился подвергнуть пересмотру и университетский устав
1863 года, но из-за сопротивления передовой университетской обществен­
ности успел осуществить лишь ряд частичных мероприятий по усилению
надзора за студентами и их «политической благонадежностью». Подго­
товленный при нем новый реакционный университетский устав был при­
нят в августе 1884 года. Устав этот полностью уничтожил автономию,
которой университеты пользовались по уставу 1863 года. Высшая школа
была отдана во власть попечителя и министра. В 1887 году была значи­
тельно повышена плата за обучение с целью не допустить в универси­
теты лиц «низших и неимущих классов». Прием студентов запрещался,
если средняя школа не давала положительной характеристики их «образа
мыслей и направления».3
Одним из вопросов, поднятых передовой русской общественностью
в 60-е годы, был вопрос о высшем женском образовании. Начавшаяся
в 60-е годы упорная борьба женщин за открытие им доступа к высшему
образованию продолжалась в 70-е годы. Правительство крайне отрица­
тельно относилось к требованиям женщин. Когда в 1867—1868 годах
I съезд русских естествоиспытателей и группа передовых ученых Петербург­
ского университета, в которую входили А. Н. Бекетов, Д. И. Менделеев,
И. М. Сеченов и другие, поддержали ходатайство об открытии высшего
учебного заведения для женщин, министр Д. А. Толстой встретил явив­
шуюся к нему по этому поводу делегацию оскорбительными и пренебрежи­
тельными замечаниями.4
Однако самодержавие вынуждено было всё же пойти на некоторые
уступки. Отчаявшись добиться разрешения на высшее образование в Рос­
сии, молодые женщины уезжали за границу, в особенности в Швейцарию,
которая была главным центром русской политической эмиграции. Многие
из студенток завязывали здесь связи с эмигрантскими кружками, станови­
лись участницами революционного движения. Это заставило Толстого раз­
решить в 1869 году в Москве открытие женских курсов, а в Петербурге
1 С. В. Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства
народного просвещения, стр. 640.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 435.
8 С. В. Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства
народного просвещения, стр. 619.
4 Владимир Стасов. Н. В. Стасова. Воспоминания и очерки, СПб., 1899,
стр. 169—187.


ВВЕДЕНИЕ

101

чтение при университете с 1870 года публичных курсов, предназначавшихся
для совместного посещения мужчин и женщин. Вскоре эти публичные курсы
были преобразованы в высшие женские курсы.1 В 1872 году в Москве
были открыты вторые высшие курсы для женщин — курсы профессора
В. И. Герье. Еще через четыре года женские курсы были открыты в Ка­
зани, а в 1878 году — в Киеве. Все эти курсы были частными. Хотя прави­
тельство стремилось ограничить их программу, а высокая плата за обуче­
ние делала их доступными преимущественно для женщин из материально
обеспеченных семей, женские курсы все же сыграли важную роль в истории
русской общественной жизни 70—80-х годов. Тип демократически на­
строенной «курсистки» стал одним из популярных типов в реалистической
литературе и живописи этой эпохи (картина Н. А. Ярошенко «Курсистка»,
1883, и др.).
В 1886 году правительство, вступившее в первые годы царствования
Александра III на путь прямой и открытой реакции и напуганное участием:
«курсисток» в революционном движении, закрыло все существовавшие
тогда женские курсы, кроме Петербургских, которым удалось добиться
возобновления приема, но в сокращенном объеме. Еще раньше, в 1882 году,,
были закрыты начавшие свою работу в 1872 году в Петербурге при Нико­
лаевском военном госпитале женские врачебные курсы.
Огромная жажда знаний, охватившая широкие массы народа, пробивала
себе дорогу, несмотря на препятствия, которые создавали на ее пути реак­
ционные царские чиновники. В течение 70—90-х годов продолжался подъем
передовой русской национальной культуры, увеличивалось стремление
масс к знанию и науке, росли революционные настроения среди учащейся
молодежи.
Результатом инициативы крестьянских обществ и демократической интел­
лигенции было появление и развитие с конца 60-х годов земской начальной
школы в деревне. Разночинная интеллигенция дала для этой школы сотни
и тысячи самоотверженных сельских учителей, тяжелая жизнь и подвижни­
ческий труд которых нашли яркое отражение в очерках Г. И. Успенского
и других писателей-демократов 70—90-х годов.
Победоносцев питал намерение ликвидировать земскую школу и подчи­
нить всё дело начального образования церкви. Однако ему не удалось до­
биться осуществления этого реакционного мероприятия (хотя под давлением
правящих сфер в 1884 году церковно-приходские школы, а в 1891 году и
школы грамотности были переданы в ведение Синода).
Со второй половины 80-х годов и особенно в 90-х годах в связи с ро­
стом промышленного пролетариата и усилением крестьянского движения на­
чалась новая волна просветительного движения. В деревнях в это время
растет число вольных крестьянских школ, созданных по почину крестьян.
В городах вновь оживляется деятельность воскресных школ, способство­
вавших распространению грамотности среди рабочих и явившихся важ­
ными каналами революционной пропаганды. В библиотеках и читальнях
с каждым годом увеличивается выдача книг, растет число читателей
из рабочих.
К началу 60-х годов, по подсчетам Чернышевского, грамотные состав­
ляли лишь 6 процентов населения, а в 1897 году — уже 20. Число уча­
щихся в университетах за это время увеличилось в четыре раза, а число
1 Закрытые в 1875 году Петербургские высшие женские курсы были вновь открыты
в преобразованном виде в 1878 году. С этого времени во главе их стал проф. К. Н. Бе­
стужев-Рюмин и в обществе они получили наименование «Бестужевских».


102

ВВЕДЕНИЕ

учащихся в гимназиях (мужских и женских) — в три с половиной раза.
Несмотря на противодействие правительства, удельный вес демократических
элементов в средней и высшей школе возрастал. Многочисленные гимнази­
ческие и студенческие кружки помогали учащимся восполнять пробелы ка­
зенного образования и приобщали их к передовой науке. Значительную
роль в просвещении молодежи играли революционные кружки. Никакие
циркуляры и экстренные меры министерства по борьбе с «революционной
заразой» не могли помешать влиянию революционной пропаганды на уча­
щуюся молодежь. По данным официальной статистики, воспитанники выс­
ших и средних учебных заведений составляли в 1873—1877 годах 50 про­
центов общего числа лиц, «прикосновенных к противогосударственной про­
паганде».1 В 80-е годы в обстановке глубокой реакции, идейного кризиса
народничества и буржуазной интеллигенции часть студенчества отошла от
освободительного движения, однако наиболее передовой его отряд не пре­
кращал революционной борьбы. С конца 60-х до 90-х годов в университе­
тах и других высших учебных заведениях неоднократно возникали студен­
ческие «беспорядки», происходили столкновения студентов с бюрократиче­
ским начальством и реакционной профессурой.
В упорной борьбе с правительственной реакцией, опиравшейся на реак­
ционную часть академической и университетской профессуры, продолжала
развиваться в 70—90-е годы передовая русская наука. Начавшийся в 60-е
годы подъем естествознания продолжался в последующие годы. 70—80-е
годы были временем расцвета деятельности Д. И. Менделеева, А. М. Бут­
лерова, И. М. Сеченова и К. А. Тимирязева, А. Г. Столетова и П. Л. Че­
бышева, И. И. Мечникова, А. О. Ковалевского и других замечательных
русских ученых. Большинство из них продолжало свою работу и в следую­
щее десятилетие. В 80—90-е годы начало свою научную деятельность более
молодое поколение великих русских ученых-естествоиспытателей конца
XIX—начала XX века, взгляды которых, как и взгляды их учителей —
ученых 60—80-х годов, — были проникнуты страстным патриотизмом и
глубоким материалистическим духом. К 80-м и 90-м годам относятся клас­
сические работы И. П. Павлова в области физиологии кровообращения и
пищеварения, завершением которых явилось его учение о высшей нервной
деятельности, создавшее прочную материалистическую основу для разви­
тия физиологической науки. Великий русский физик П. Н. Лебедев начал
в 90-е годы ряд своих исследований, которые привели его к открытию
давления света на твердые тела и газы и к разработке методики измерения
этого давления. В 1889 году А. С. Попов впервые указал на возможность
применения электромагнитных волн для беспроволочной передачи сигналов
на расстояние, а 25 апреля (7 мая) 1895 года продемонстрировал на засе­
дании физического отделения Русского физико-химического общества
в Петербурге «грозоотметчик», явившийся первой приемной радиостанцией.
В 1885—1893 годах появились работы Е. С. Федорова, посвященные тео­
рии строения кристаллов. Значительного подъема достигают и Другие
области естествознания, математики, астрономии, медицины. Возникающие
новые научные общества — не только столичные, но и провинциальные, —
всероссийские съезды естествоиспытателей, натуралистов, врачей (перио­
дически созываемые с 60-х годов) способствуют обмену мнений и делают
передовые научные открытия достоянием более широких кругов специали­
стов и практиков науки. Созданный в 1882 году Геологический комитет,
1 С. В. Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства
народного просвещения, стр. 501.


ВВЕДЕНИЕ

103

К. А. Тимирязев.
Фотография.

Русское географическое общество, председателем которого с 1873 года стал
П. П. Семенов-Тян-Шанский, с его многочисленными отделениями органи­
зуют широкую сеть экспедиций, способствующих всестороннему изучению
недр, природы, климата, условий жизни, населения различных краев и
областей России, а также исследованию сопредельных с нею стран — Мон­
голии, Китая и других. Ряд замечательных трудов по геологии России
создают А. А. Иностранцев, А. П. Карпинский, И. В. Мушкетов. В 1867—
1888 годах развертывается деятельность H. М. Пржевальского, исследо­
вания которого в области изучения Центральной Азии продолжают после


104

ВВЕДЕНИЕ

его смерти Г. Н. Потанин (Монголия, Северный Китай), В. И. Роборовский и П. К. Козлов (Тибет, Монголия), В. А. Обручев и другие.
С 1871 по 1883 год продолжаются замечательные исследования H. Н. Мик­
лухо-Маклаем Новой Гвинени и островов Тихого океана. В 1872—1876 го­
дах А. И. Воейков совершил большое путешествие по Азии, Северной и
Южной Америке и собрал много ценнейших климатологических наблю­
дений, положенных в основу его классического труда «Климаты земного
шара, в особенности России» (СПб., 1884), ставшего исходной точкой
научной климатологии.
Труды В. В. Докучаева и П. А. Костычева положили в 80-е годы на­
чало научного почвоведения, изучения русских почв. Вместе с трудами рус­
ских ботаников они заложили основы сельскохозяйственной науки, практи­
ческое применение которой, тормозившееся при царизме из-за отсталости
страны и условий мелкого крестьянского хозяйства, получило широкое раз­
витие после Великой Октябрьской социалистической революции. В конце
1880-х годов начал свои первые селекционные опыты И. В. Мичурин.
Ряд блестящих открытий и изобретений делает в 70—80-е годы и русская
техническая мысль в лице создателя первого в мире самолета А. Ф. Мо­
жайского, электротехников А. Н. Лодыгина и П. Н. Яблочкова, Д. К. Чер­
нова, осуществившего в 1868—1878 годах переворот в области металлургии,
создателя теории автоматического регулирования И. А. Вышнеградского.
Если в области естествознания в русской науке 70—80-х годов продол­
жали господствовать материалистические традиции 60-х годов, опиравшиеся
на стихийное тяготение естествоиспытателей к материализму, то в области
общественных наук дело обстояло иначе. Здесь господствующее место при­
надлежало позитивизму и различным откровенно идеалистическим взгля­
дам. Особенно заметное усиление идеалистических течений в области фило­
софской мысли и общественных наук произошло в 80-е и 90-е годы в усло­
виях усиливавшейся политической реакции.
Позитивизм в сочетании с влиянием неокантианства составлял
в 70—90-е годы наиболее влиятельное течение философской мысли рус­
ского либерализма. Рядом с позитивизмом в 80-е годы активизируется и
приобретает более широкое влияние реакционно-идеалистическое течение
дворянско-буржуазной философской мысли, главными представителями
которого были поздние славянофилы — Н. Я. Данилевский, H. Н. Стра­
хов и другие, боровшиеся против материализма, против дарвинизма в об­
ласти естествознания, отвергавшие теорию исторического прогресса, кото­
рой Данилевский в своей книге «Россия и Европа» (1869) противопоста­
вил теорию замкнутого и отъединенного развития различных культур. Тя­
готение философской реакции к иррационализму и возрождению религиоз­
ной веры получило свое наиболее яркое выражение в сочинениях Владимира
Соловьева, проповедника всемирной теократии на основе монархического
принципа, осуществляемого русским самодержавием. Соловьев, критико­
вавший в своих сочинениях научное познание и требовавший «пополнения»
его мистической верой в трансцендентальный мир, в существование сверхъ­
естественных сил, стал одним из духовных отцов идеалистической реакции
в русской буржуазной философии начала XX века и оказал сильное влия­
ние на русское декадентство и символизм.
С 1889 года идеалистически настроенная профессура группируется
вокруг журнала «Вопросы философии и психологии», издававшегося
Московским психологическим обществом. Одним из оплотов идеалистиче­
ской реакции в области философии и эстетики с 1891 года становится и
журнал «Северный вестник», в котором критик-декадент А. Л. Волынский


ВВЕДЕНИЕ

10$

начинает поход против наследия русских революционных демократов, про­
долженный впоследствии, после революции 1905 года, авторами известного
кадетского сборника «Вехи». Реакционно-идеалистические взгляды пропа­
гандируют также В. В. Розанов, Д. С. Мережковский и другие представи­
тели русского декадентства, начинающие свою литературную и публицисти­
ческую деятельность в 90-е годы.
70—90-е годы были временем усиленной разработки русской истории.
Работа С. М. Соловьева, собравшего и систематизировавшего громадный
фактический материал на страницах «Истории России» (1851—1879),
нашла свое продолжение в исследованиях целого поколения буржуазных
историков, много сделавших для разработки частных проблем русской
истории, хотя и не способных в силу своего либерально-буржуазного миро­
воззрения подняться до понимания ее основных движущих сил. Наиболее
выдающимся из учеников Соловьева был В. О. Ключевский. Последний
не смог создать единой цельной концепции русского исторического про­
цесса, который он освещал в либеральном духе, как мирное сотрудничество
различных сословий в едином государственном строительстве. Однако era
многолетние курсы лекций в Московском университете, в которых он про­
явил выдающуюся способность художественной характеристики отдельных
эпох и исторических деятелей, и специальные исследования (по истории
боярской думы, крестьянства, истории крепостного права и т. д.) имели
большую ценность. Господство позитивизма и других идеалистических
течений, либерально-дворянская и буржуазная идеология ограничивали
горизонт большей части даже выдающихся представителей русской обще­
ственной науки конца XIX века. Однако, несмотря на это, русская истори­
ческая, юридическая, филологическая наука дала в 70—90-е годы в лице
лучших ученых ряд значительных специальных исследований в различных
областях. Некоторые из русских ученых — историки и экономисты, стати­
стики 70—90-х годов — были высоко оценены Марксом и Энгельсом, вни­
мательно следившими за русской наукой и изучавшими труды русских
ученых, особенно в области аграрных отношений. Основоположники
марксизма положительно отметили исследование историка Н. И. Кареева,
посвященное положению крестьян во Франции перед буржуазной револю­
цией 1789 года, труды либерального социолога и правоведа М. М. Кова­
левского о первобытном праве и развитии форм семьи. Исследования
Кареева и Ковалевского, работы П. Г. Виноградова по истории английского
феодализма, И. В. Лучицкого по истории реформации и религиозных войн
во Франции и по истории ее аграрных отношений, В. Г. Васильевского и
Ф. И. Успенского по истории Византии, работы русских ученых-славистов
и востоковедов обогащали существенными сведениями ряд разделов исто­
рической науки, несмотря на сказавшуюся в них классовую ограниченность
авторов этих работ. Либеральную сущность политических взглядов бур­
жуазных ученых-историков (Кареева, Виноградова, Ковалевского) вскрыли
В. И. Ленин, Г. В. Плеханов и другие русские марксисты.
Огромный материал для изучения русской пореформенной действитель­
ности, аграрных отношений, экономического развития России накопили
труды русских земских статистиков, принадлежавших в своей подавляющей
части к демократически настроенной интеллигенции и нередко связанных
с освободительным движением. Эти труды ценили и внимательно изучали
Маркс и Ленин, беспощадно критиковавшие в то же время земских стати­
стиков за либеральные и народнические иллюзии, за стремление затушевать,
разложение общины и классовую борьбу в деревне, за непонимание бур­
жуазной природы мелкого крестьянского хозяйства.


Юб

ВВЕДЕНИЕ

Значительный подъем в 70—90-е годы XIX века переживала не только
русская буржуазная историческая наука, но и языкознание, этнография и
фольклористика, историко-литературная наука. Труды Ф. И. Буслаева по
истории древней русской литературы, народной словесности и искусства
дали толчок самостоятельному развитию каждой из этих областей. Боль­
шой новый фактический материал из рукописной литературы древней Руси
и русской литературы XVIII века был извлечен и опубликован H. С. Ти­
хонравовым, продемонстрировавшим в своих работах высокую технику
научного издания текстов и подготовившим многочисленную плеяду уче­
ников. Важное значение для изучения истории русской общественной
мысли XVIII—XIX веков имели работы А. Н. Пыпина, одновременно вы­
дающегося популяризатора, создавшего — хотя и на основе методов либе­
ральной «культурно-исторической» школы—обширные сводные обзоры
истории русской литературы и этнографии, а также литератур славянских
народов. Крупным представителем русской либерально-буржуазной исто­
рико-литературной науки XIX века был Александр Веселовский, спе­
циалист по истории литературы западноевропейского средневековья и
Возрождения, пытавшийся построить на основе идей буржуазного эволю­
ционизма и сравнительно-исторического изучения широкого литературного
материала «историческую поэтику», задуманную в духе позитивизма и
противопоставленную, по мысли ее создателя, как идеалистической эстетике
начала XIX века, так и материалистическим идеям Белинского и Черны­
шевского. Труды этих буржуазных ученых носили на себе печать историче­
ской и классовой ограниченности. Особенно серьезным недостатком их
было характерное для многих буржуазных ученых одностороннее увлечение
теорией заимствования, которое привело Александра Веселовского к стира­
нию национального своеобразия отдельных литератур, к ложной попытке
свести всё многообразие литературного развития к истории «бродячих
•сюжетов» и абстрактных поэтических формул, имеющих будто бы вне­
национальный, международный характер. Однако при всех своих теорети­
ческих недостатках лучшие историко-литературные исследования предста­
вителей русской университетской и академической науки 70—90-х годов
сыграли для своего времени всё же прогрессивную роль. Они не только
впервые ввели в научный оборот большое количество ценного фактического
материала, но и в противовес реакционно-славянофильским взглядам
утвердили идею о внецерковном, светском характере многих жанров древ­
ней русской литературы, осветили ряд этапов идейной борьбы в русской
литературе XVIII и XIX веков (хотя и не могли вскрыть ее классовых
истоков), показали внутреннее единство между тенденциями развития
русской литературы и литератур других народов, их историческое взаимо­
действие на протяжении веков. Большое значение имели труды крупнейших
русских лингвистов второй половины XIX века — Ф. Ф. Фортунатова,
И. А. Бодуэна де Куртенэ, Ф. Е. Корша, А. А. Потебни (который был
одновременно выдающимся исследователем народной поэзии и создателем
психологически-лингвистической теории поэзии) и других, — а также
плеяды этнографов и фольклористов 70—90-х годов (начиная с А. Ф. Гиль•фердинга, сборник которого «Онежские былины» вышел посмертно
в 1873 году, до В. Ф. Миллера).

4
Прогрессивное движение в искусстве, ярко определившееся в 50—
60-х годах XIX века, продолжалось и углублялось в 70-х и в значительной
;мере в 80-х годах.


ВВЕДЕНИЕ

107

Главной социально-политической основой роста передового искусства
оставались освободительные стремления угнетенных народных масс и ре­
волюционная борьба многочисленного демократического отряда интелли­
генции, выражавшего интересы и чаяния этих масс. Громадный толчок,
который был дан культурному и художественному развитию страны рево­
люционной ситуацией конца 50-х и начала 60-х годов, деятельностью
демократов-шестидесятников во главе с Герценом, Чернышевским, Добро^
любовым, Писаревым, продолжал оказывать свое действие после спада пер-/
вой общественной волны. Оживление демократического движения на рубеже
60-х и 70-х годов и последовавшее затем широкое возрождение революцион­
ного движения на протяжении 70-х годов, завершившееся новой револю­
ционной ситуацией в исходе этого десятилетия, не могли не оказать
благотворного влияния на жизнь русского искусства. Связь освободитель­
ной борьбы 70-х годов с идеологией революционного народничества не дает
оснований для преуменьшения и недооценки этого влияния. Движение
70-х годов оказывало глубокое воздействие на искусство прежде всего
такими своими сторонами, как интерес к жизни и настроениям крестьянства,
преданность народным интересам, самоотверженная борьба против царизма
и господствующих социальных сил, ненависть к угнетателям и притесни­
телям масс.
Центральным фактом эпохи в области изобразительного искусства было
возникновение и деятельность «Товарищества передвижных художественных
выставок».
Основанное в 1870 году (первая выставка открылась
в 1871 году), «Товарищество» просуществовало до первых лет советской
власти, являясь в течение десятилетий главным представителем реалисти­
ческого прогрессивного искусства в России. Пора наибольшего расцвета и
влияния передвижников относится к 70—80-м годам XIX века.
Деятельность передвижников была закономерным продолжением прак­
тической и теоретической работы художников-реалистов и передовых
искусствоведов 60-х годов. Вожди художественного движения 60-х годов —
Крамской, Стасов — были также крупнейшими идеологами передвижни­
чества. Вместе с тем появление «Товарищества», творчество его членов (как
и ряда художественных деятелей, не входивших в его состав, но фактически
разделявших его принципы) были в целом значительным шагом вперед
после 60-х годов.
Сами организационные формы движения на его новом этапе знамено­
вали большой прогресс. Важное значение имело содание прочного, сравни­
тельно широкого, вполне независимого по отношению к официальным
кругам, преследующего самые серьезные общественно-эстетические цели
художественного объединения. Задачи планомерной и систематической
организации выставок и «передвижения» их из столиц в крупные провин­
циальные центры (причем масштабы «передвижения» всё расширялись:
1-я выставка побывала в четырех городах, а 15-я — в четырнадцати) сви­
детельствовали о сознательном и действенном стремлении художников
к всемерной популяризации искусства, установлению возможно более тес­
ных и близких отношений между искусством и обществом.
Идейно-эстетическим знаменем передвижничества являлись те принципы
народности и патриотизма искусства, критического реализма, которые были
обоснованы Белинским, Чернышевским, Добролюбовым и поддерживались
в меру ее теоретического понимания демократической эстетической и крити­
ческой мыслью 70-х годов.
Передвижники широко развили народный социальный и бытовой жанр,
к которому уже привлечено было в сильной степени внимание художников


108

ВВЕДЕНИЕ

60-х годов. Тематические рамки жанровой живописи теперь значительно
раздвинулись, существенные черты общественного быта, народной жизни
получили в искусстве еще более углубленное выражение, чем прежде. В пе­
редвижничестве с замечательной силой расцвели портретная живопись,
реалистический, подлинно национальный пейзаж и глубоко национальная
историческая живопись. Ценной отличительной чертой передвижничества
явилось стремление к прямому и непосредственному отражению в искусстве
освободительной борьбы передовых сил народа. С этим в большой мере
были связаны плодотворные поиски решения проблемы положительного
героя в изобразительном искусстве.1
Передвижничество находилось в ближайшем духовном родстве с пере­
довой литературой. Своими особыми средствами в живописи, скульптуре и
графике художники-передвижники шли к разрешению тех же задач, что и
лучшие представители литературы. Недаром так часто искусствоведческая
и педагогическая мысль обращается к теме «Некрасов и передвижники»,
в частности в связи с изучением творчества художников Перова, Репина,
Савицкого и других. Но не одни некрасовские мотивы близки передвижни­
кам, их волновали те же проблемы, какие ставились Тургеневым, Л. Тол­
стым, Успенским, Гаршиным, Чеховым. Идейная связь с передовой литера­
турой всегда была одним из главных пунктов «обвинений» по адресу пере­
движничества со стороны противников народно-демократического, проник­
нутого живыми общественными интересами искусства; эти противники
(например, П. Д. Боборыкин) даже именовали его «литературным направ­
лением» в живописи. Напротив, друзья и защитники передвижников за­
конно гордились этой связью, видели в ней проявление и один из источни­
ков силы и могущества демократической и реалистической живописи.
В числе лучших друзей передвижничества находился Салтыков-Щед­
рин. В статье о первой передвижной выставке, помещенной в конце
1871 года в «Отечественных записках», Щедрин называл образование
«Товарищества» замечательным для русского искусства явлением. «Искус­
ство,— писал Щедрин, — перестает быть секретом, перестает отличать
званных от незванных, всех призывает и за всеми признает право судить
о совершенных им подвигах». С огромным сочувствием писатель анализи­
ровал и оценивал картины основоположников «Товарищества» передвиж­
ников— Ге, Перова, Крамского, Мясоедова, Прянишникова, Саврасова.
Щедрин одобрял «Товарищество» за то, что оно отстаивает в искусстве
«идею трезвости, простоты и естественности». Проявляя заботу о жизне­
способности «Товарищества» как выдержанного идейно-творческого объеди­
нения, он предостерегал против проникновения в его среду чуждых элемен­
тов, доказывал необходимость
«полного единодушия»
вступающих
в «Товарищество» художников.2 «Салтыков — первый из крупных рус­
ских писателей с истинной симпатией отнесся к новой русской художествен­
ной школе», — отметил впоследствии Стасов (1888).3
Особенности передвижнического этапа в развитии русского искусства
(даже больше — искусства народов России, ибо под влиянием русских
1 Д. Сарабьянов. Положительный образ в русской живописи второй половины
XIX века. «Искусство», 1953, № 5. Подробнее тема трактована в только что вышед­
шей книге того же автора: Народно-освободительные идеи русской живописи второй
половины XIX века. М., 1955.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, 1937,
стр. 272—280.
8 В. В. Стасов. Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним. «Северный
вестник», 1888, № 10.


ВВЕДЕНИЕ

109

«Бурлаки». Картина И. Е. Репина. 1870—1873.

художников-передвижников развилось аналогичное направление в искусстве
Закавказья, Украины, Прибалтики) наиболее всеобъемлющим образом
выразились в творчестве И. Е. Репина. Гений Репина проявился и в жан­
ровой, и в портретной, и в исторической, и — по-своему — в пейзажной
живописи. В его многочисленных картинах, этюдах, рисунках полно и
с редкой глубиной отразились важнейшие черты русской действительности
с ее сложными противоречиями, противостоящими друг другу классами,
с подавленностью низов и их порывом к свободе и правде. Появление зна­
менитых репинских произведений («Бурлаки на Волге», 1873; «Крестный
ход в Курской губернии», 1883; «Иван Грозный», 1885; «Запорожцы»,
1891) каждый раз воспринималось как выдающееся событие в художествен­
ной и общественной жизни. Весьма существенное место в творчестве Репина
заняла серия картин на темы революционного движения («Под конвоем»,
1876; «Сходка нигилистов», 1883; «Арест пропагандиста», 1880—1892;
«Отказ от исповеди», 1880—1885; «Не ждали», 1884). В этих произведе­
ниях, представляющих — одни в большей, другие в меньшей степени —
революционно-героическое начало в русской жизни и русском искусстве,
вызывали особую признательность к Репину со стороны активных демокра­
тических кругов общества, в наиболее передовой части народа. Это был
прямой вклад художника-патриота в освободительную борьбу разночинной
демократии. Выходец из народа, испытавший большое влияние револю­
ционно-демократической литературы и публицистики, называвший себя по
праву «человеком 60-х годов»,1 всегда сохранявший благодарную память
о Чернышевском, Репин знал и любил массу, крестьянство и с большим
сочувствием следил, особенно в 70-х и первой половине 80-х годов, за раз­
витием революционной борьбы. В современной литературе можно встретить
справедливые оценки Репина как самого талантливого «выразителя и тол­
кователя» в искусстве своего революционного поколения.2
1 В 80-е годы, в пору борьбы определенных кругов против «наследия» 60—70-х го­
дов, Репин писал: «Нет, я человек 60-х годов, отсталый человек, для меня еще не
умерли идеалы Гоголя, Белинского, Тургенева, Толстого и других идеалистов».
(И. Е. Репин. Письма к художникам и художественным деятелям. М., 1952, стр. 53).
2 Так писал, например, о Репине Н. Минский, ушедший с 80—90-х годов в мистику
и символизм, но в свое время принадлежавший к представителям левой гражданской
поэзии и вдохновивший отчасти Репина на создание картины «Отказ от исповеди» своей


110

ВВЕДЕНИЕ

Будучи величайшим русским портретистом XIX века, Репин оставил
ряд портретов выдающихся русских писателей — Льва Толстого (целая
серия портретов), Писемского, Тургенева, Гаршина, Горького, Короленко,
Фета, А. К. Толстого. Репин принадлежит к тем деятелям русской худо­
жественной культуры, которые поддерживали особенно тесные отношения
с литературным миром. В свои молодые годы Репин был близко знаком
с Тургеневым. 80-е годы ознаменованы большой дружбой Репина с Всево­
лодом Гаршиным, оказавшим известное влияние на репинское творчество
периода создания «Ивана Грозного», «Не ждали» — произведений, в ко­
торых Гаршин видел вершины русской живописи.1
В течение тридцати лет Репин был связан с Л. Толстым, которым он
неизменно восхищался как гениальнейшим художником слова, но с которым
он расходился в ряде общественно-этических воззрений. (Другой характер
имели взаимоотношения Л. Толстого с H. Н. Ге, являвшимся в конце своей
жизни, в 80—90-х годах, последователем толстовской общественной и мо­
ральной философии и творившим тогда в немалой мере в духе идей тол­
стовства). Последний (в рамках дореволюционного времени) период жизни,
и деятельности Репина характерен близостью с А. М. Горьким, для кото­
рого Репин (вместе с В. À. Серовым) был любимейшим художником.
Жанровая живопись передвижников выдвинула наряду с Репиным имена
Г. Г. Мясоедова, В. Е. Маковского, И. М. Прянишникова, К. А. Савиц­
кого, В. М. Максимова и других. Большое место в передвижническом
«жанре» заняла крестьянская тема. Некоторые художники, например,
Мясоедов и Максимов, почти целиком отдали свой талант изображению
жизни крестьянства. Владимир Маяковский стал художественным быто­
писателем мелкого городского люда. Эта же среда привлекала внимание
раннего Виктора Васнецова, потом оставившего «жанр» и посвятившего
себя темам русского народного эпоса. Константин Савицкий, автор извест­
ных картин «Встреча иконы», «На войну», связанных с крестьянской
темой, одним из первых обратился к теме рабочей («Ремонтные работы
на железной дороге», 1874). Пионером в художественной разработке рабо­
чей темы выступил и Николай Ярошенко («Кочегар», 1878).
В портретной живописи, кроме Репина, прославили себя Перов, Крам­
ской, Ге, Ярошенко. О Перове-жанристе была речь в предыдущем томе
данного издания. В творчестве Перова 70-х годов именно портреты
составляют особенно ценную часть. При этом самое значительное место
принадлежит группе портретов деятелей русской литературы. Лучшим из
них является знаменитый портрет Ф. М. Достоевского (1872), в котором
правдивость и выразительность перовского творчества, способность худож­
ника к проникновенной и углубленной психологической характеристике ска­
зались с наибольшей силой. Выдающимися являются написанные В. Г. Пе­
ровым портреты А. Н. Островского, А. Н. Майкова, В. И. Даля. Замеча­
тельным портретистом-психологом (преимущественно, но не исключительно
портретистом) был И. Н. Крамской — боевой вождь передовой художепоэтической драматической сценой «Последняя исповедь», опубликованной в подполь­
ном органе «Народная воля» в 1879 году. (И. С. Зильберштейн. Работа Репина
над картиной «Отказ от исповеди перед казнью». Сборник докладов и материалов
«И. Е. Репин», М., 1952, стр. 47—90).
1 Как известно, Репин писал с Гаршина царевича в картине «Иван Грозный и сын
его Иван 16 ноября 1581 года». В феврале 1885 года в частном письме, давая востор­
женную оценку этой картине, Гаршин писал: «Я рад, что живу, когда живет Илья
Ефимович Репин». (В. М. Гаршин, Полное собрание сочинений, т. Ill, М.—Л., 1934,
стр. 353).


ВВЕДЕНИЕ

Ш

ственной молодежи 60-х годов, идеолог передвижников.1 И он крепко
связал свое имя с историей русской литературной жизни, запечатлев
образы Некрасова (на двух известных портретах — погрудном и портретекартине «Некрасов в период последних песен»), Салтыкова-Щедрина, Льва
Толстого, Гончарова, Григоровича, Аполлона Майкова. Николай Ге,
в конце 60-х годов уже давший превосходный портрет Герцена, в 70-х го­
дах обогатил русскую живопись портретами Салтыкова-Щедрина, Некра­
сова, Потехина. К 1884 году относится весьма известный и ценный портрет
Льва Толстого за работой (по словам Ге, над рукописью «В чем моя
вера?»).
Глубиной характеристик, строгой правдивостью, живым общественным
чувством были проникнуты портреты Н. А. Ярошенко, среди которых
наряду с известными изображениями Стрепетовой, Менделеева видное и
почетное место заняли портреты литераторов — Глеба Успенского, Салты­
кова-Щедрина, Михайловского, Плещеева, Л. Толстого, Короленко. Яро­
шенко был ярким выразителем лучших тенденций передвижничества. Он
был в «Товариществе» одним из главных идеологов-мыслителей, твердо и
последовательно отстаивавшим принципы идейного, воинствующего искус­
ства. После смерти Ярошенко (1898) Михайловский отмечал, что художник
«вел неустанную борьбу сначала с академической эстетикой, а затем и
с нахлынувшей в последнее время декадентской волной».2 Непоколебимым
в своих общественно-эстетических убеждениях оставался Ярошенко и в то
время, когда среди самих передвижников стали обнаруживаться признаки
некоторого кризиса, когда стала слабеть боевая гражданская направлен­
ность творчества ряда из них. Ярошенко вместе с Репиным стоял особенно
близко к идейно-политическим стремлениям демократической интеллиген­
ции. Картины его «Заключенный», «У Литовского замка», «Студент»,
«Курсистка» и другие отразили период подъема революционной борьбы
разночинной молодежи, запечатлели типы молодой интеллигенции. Худож­
ник поддерживал тесную связь со средой демократических литераторов,
в том числе с Успенским,3 Гаршиным. С уже упомянутым «Кочегаром»
Ярошенко прямо перекликается рассказ Гаршина «Художники», созданный
вскоре же после этой картины.
В общем русле передвижнических начал развивалось творчество пере­
движников-пейзажистов во главе с И. И. Шишкиным, А. К. Саврасовым,.
В. Д. Поленовым, А. И. Куинджи. К поколению передвижников, высту­
пившему на рубеже 70—80-х годов, принадлежал гениальный пейзажистлирик, вдохновенный певец русской природы И. И. Левитан, художествен ­
ная индивидуальность которого столь во многом близка была идейно-твор­
ческому облику его друга Чехова.
Историческая живопись передвижников достигла вершины в творениях
В. И. Сурикова. Три шедевра Сурикова — «Утро стрелецкой казни»,
«Меншиков в Березове», «Боярыня Морозова» — появились на передвиж­
ных выставках последовательно в 1881, 1883 и 1887 годах. Беспочвенны
были бы попытки истолкования суриковских полотен как непосредственных
откликов на события революционной жизни его времени. Но внутренняя
связь с общим течением передовой мысли эпохи заключена уже в смелом и
суровом реализме Сурикова, в страстном интересе художника к народу,
1 См. т. VIII, настоящего издания.
2Н. К. Михайловский, Полное собрание сочинений, т. VIII, 1914, стб. 882.
3 С Глеба Успенского Ярошенко, согласно некоторым данным, писал «Заключен­
ного». Известен горячий отклик Успенского на «Курсистку» Ярошенко («Отечественные^
записки», 1883, № 2).


112

ВВЕДЕНИЕ

в стремлений постигнуть его исторические судьбы. Было много поучитель­
ного для современности в творениях великого исторического живописца.
Недаром два чутких писателя-демократа — Гаршин и Короленко — посвя­
тили статьи «Боярыне Морозовой» Сурикова (и выставленной одновременно
картине Поленова «Христос и грешница»). Короленко писал: «Могучая
фигура строптивой боярыни в одно и то же время приковывает внимание
и возбуждает смутную тревогу... Есть нечто великое в человеке, идущем
-сознательно на гибель за то, что он считает истиной. Такие примеры про­
буждают веру в человеческую природу, подымают душу». Однако «убогая,
бедная мысль» вдохновила Морозову на подвиг. Суриков, по словам Коро­
ленко, «показал нам нашу действительность. Можно ли сказать, что мы
уже вышли из этого мрака?». Писатель призывал к гармонии чувства и
мысли, к борьбе, к подвигу во имя светлых, прогрессивных, человеческих
идеалов.1
Обозреваемый период двинул далеко вперед батальную живопись.
В. В. Верещагин, не принадлежавший к членам Товарищества передвижни­
ков, но делавший с ними общее дело, сказал тут новое, замечательное
«слово. Творчество Верещагина означало полный разрыв с казенщиной и
парадностью в батальной живописи, переход к народности, к трезвому реа­
лизму. Верещагин выступил как мужественный патриот-обличитель, про­
тестовавший и негодовавший, по словам Стасова, «против безобразий и
варварства, на каждом шагу кишащих в истории и жизни».2 Верещагин
своею кистью боролся против насильнических, захватнических войн — он
хотел «бить» войну «с размаха и без пощады».3 Презрение и недоверие
к верхам сочеталось у художника с интересом и вниманием к рядовой массе.
Творчество Верещагина приобрело широкую популярность не только в Рос­
сии, но и далеко за ее пределами. Заботу о популяризации Верещагина за
рубежом — именно в Париже — проявлял Тургенев, высоко ценивший
художника, признававший его картины поразительными по правдивости и
точности воспроизведения типов. «Верещагин бесспорно самая интересная
артистическая личность, какая имеется сейчас в России», — писал в начале
30-х годов Тургенев.4
Имя Тургенева связано и с популяризацией творчества другого боль­
шого мастера русского изобразительного искусства — скульптора М. М. Ан­
токольского. В лице Антокольского русская скульптура вполне примкнула
к тому реалистическому и демократическому движению, которое в живописи
представлено было Репиным, Перовым, Крамским. В течение 70—90-х годов
Антокольский создал ряд скульптурных произведений, посвященных
прошлому России: «Иван Грозный», «Петр I», «Ярослав Мудрый», «Не­
стор-летописец», «Ермак». «Не я ли воспевал и воспеваю русских
героев?» — писал в 1892 году Антокольский. Но, обращаясь к деятелям
прошлого, скульптор думал и о будущем, даже прежде всего о будущем. Он
сам подчеркивал, что в лице Петра, Ярослава, Нестора, Ермака «воспевал
^будущность России».5 Другую группу произведений Антокольского
1В. Г. Короленко, Полное собрание сочинений, т. V, СПб., 1914, стр. 324,
328 (статья «Две картины. Размышления литератора»).
2 В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. I, СПб., 1894, отд. 2-й, стб. 485.
3 Переписка В. В. Верещагина и В. В. Стасова, т. II, 1879—1883. М., 1951,
стр. 4.
4 «Тургенев и его время». Первый сборник под редакцией Н. Л. Бродского,
М.—Пгр., 1923, стр. 308.
5 Марк Матвеевич Антокольский, его жизнь, творения, письма и статьи, под ред.
В; В. Стасова, СПб., М., 1905. стр. 712, 715.


ВВЕДЕНИЕ

113

М. П. Мусоргский
Фотография А. Лоренса. 1873.

составляют «Сократ», «Христос», «Спиноза», «Мефистофель». В первых
трех он воспевал «мучеников за идею». Скульптор глубоко верил в Рос­
сию, верил в русское искусство, в то, что оно старается понять дух, настрое­
ния, стремления народа, хочет понять человеческую душу, «ищет твор­
чества души». Он придавал огромное значение воплощению в искусстве
«положительных типов», призывая искать их в народе, показать в «мужич­
ках» их «особенную стихийную силу», поэзию, могущество, ширину и
глубину, «как это, — добавлял он,—понял Кольцов».1 В 90-х годах в связи
с ростом декадентских тенденций Антокольский выражал скорбь по поводу
того, что художники (конечно, часть художников) пошли назад, погнались
за «искусством для искусства», достигая, однако, лишь «искусства без
искусства».2
1 Там же, стр. 487, 488.
2М. Антокольский. Заметки об искусстве. «Вестник Европы», 1897, кн. 2,
стр. 563.
8

Зак. № 719


114

ВВЕДЕНИЕ

Крупную художественную величину представлял скульптор А. М. Опе­
кушин. Он создал знаменитый московский памятник Пушкину (1880),
памятник Лермонтову в Пятигорске.
В конце XIX века, как уже отмечено, начинает обозначаться некоторый
кризис в изобразительном искусстве. Он захватывает в известной мере
часть передвижников, сказываясь в изменении тематики, мельчании тем,
частичном вытеснении жанра, в том или ином сближении с академическим
искусством. Однако прогрессивные тенденции не глохнут; у ряда предста­
вителей младшего поколения передвижников заметно даже, наоборот, обо­
гащение тематики, рост интереса к пролетарской теме (Касаткин, Архи­
пов и др.). К концу столетия относятся творчество Левитана и первый
период деятельности Валентина Серова.
Не менее чем для истории русского изобразительного искусства, важна
обозреваемая эпоха для судеб русской музыки. Деятельность русских му­
зыкантов 70—80-х годов необычайно обогатила музыкальную культуру
России и всего человечества.
Музыкальная жизнь 70-х годов неотделима от тех процессов в области
композиторского творчества, музыкального исполнительства и музыкально­
эстетической мысли, которые наметились в предшествующем десятилетии
и охарактеризованы были в предыдущем томе настоящего издания. Там
были кратко освещены идейно-творческие основы деятельности «могучей
кучки». Следует добавить, что реализация многих идей и планов «кучки»
приходится преимущественно именно на 70-е годы. Правда, как нечто ор­
ганизованное и сплоченное «могучая кучка» существовала только примерно
до середины 70-х годов (да и то уже без Балакирева, отошедшего от своих
товарищей в самом начале 70-х годов). В конце 1874 года Стасов в статье
«Современные русские композиторы» писал о прекращении «совместной
деятельности» прежних членов Балакиревского кружка — «могучей кучки».
Люди, входившие в состав кружка, по словам Стасова, шли «нераздельной
группой, пока совершался процесс их роста и развития, пока необходимы
были сплоченные их усилия, чтобы стоять за общее дело и проводить но­
вые взгляды в массу, чуждую или даже враждебную». Отмечая, что теперь
и сами члены кружка «возмужали и выросли» и, благодаря им, публика тоже
выросла, противодействие ретроградов ослабло, Стасов подчеркивал, что
для них («бывших членов кружка») пришла пора «деятельности в оди­
ночку, совершенно самостоятельно», у каждого выработалась «своя музы­
кальная физиономия, свой особенный взгляд и направление».1 Но самые
главные, наиболее значимые принципы «кучкизма» сохранились в деятель­
ности Мусоргского, Бородина, Римского-Корсакова, да и личные отношения,
та или иная степень взаимной помощи и поддержки отнюдь не прекра­
тились.
У Мусоргского на конец 60-х и 70-е годы приходятся крупнейшие до­
стижения. В 1868—1869 годах он работал над оперой «Борис Годунов».
В первой редакции опера была отвергнута императорскими театрами.
В 1872 году композитором была закончена новая редакция «Бориса Го­
дунова». В начале следующего года удалось в Мариинском театре пока­
зать несколько картин из «Бориса», а в 1874 году опера впервые была по­
ставлена на той же сцене уже целиком. Вдохновленный гениальным тво­
рением Пушкина, Мусоргский создал произведение, явившееся великим
вкладом в русскую и мировую оперную драматургию. По справедливому
1 «Русская музыкальная газета», 1906, № 51—52, стб. 1222.


H. A. Римский-Корсаков.
Фотография К. А. Шапиро. С дарственной надписью В. В. Стасову
2 января 1892 года


116

ВВЕДЕНИЕ

замечанию советского композитора-музыковеда Б. Асафьева, сущность всех
воззрений Мусоргского составляло его «глубокое убеждение в том, что
жизнь народа — единственная опора подлинного искусства».1 Это убежде­
ние определило характер «Бориса Годунова», первой «народной музыкаль­
ной драмы» Мусоргского, яркой, смелой и самобытной по музыкальным
формам, соответствующим основным стремлениям Мусоргского — пока­
зать народ как могучую, хотя еще угнетаемую и страдающую силу, пока­
зать со всей правдивостью и психологической глубиной героев исторической
драмы, разыгрывавшейся в один из переломных моментов прошлого России.
Мысль о судьбах народа, былых и настоящих, определила также замысел
и содержание второй народной музыкальной драмы Мусоргского — «Хо­
ванщина», над которой композитор работал в течение всех 70-х годов, до
своей смерти (1881). Именно тогда, когда Мусоргский приступал к сочи­
нению «Хованщины», он выразил (в переписке с Репиным) свою страст­
ную мечту — «народ сделать», сделать таким, каким он представлялся ком­
позитору, «цельный, большой, неподкрашенный и без сусального».2
Музыкальные драмы (или даже трагедии) Мусоргского были знаме­
нательными явлениями эпохи, когда дума о народе, о его освобождении
проникала собой всю передовую литературу и публицистику, поднимала на
борьбу немалую часть интеллигенции. В журнальной полемике, возбужден­
ной творчеством Мусоргского, поставлены были вопросы о задачах искус­
ства, об отношении искусства к народу. «Московские ведомости» недо­
вольны были тем, что в «Борисе Годунове» «нам показывают бедствия и
страдания народа, пред громадностью которых мельчают и исчезают от­
дельные исторические фигуры с их судьбой и характерами». Газета Кат­
кова констатировала «вторжение» в музыку «гражданского плача», «столь
обыкновенного в русской литературе». Выступлению «Московских ведомо­
стей» был дан отпор в «Отечественных записках» Михайловским. Весною
1874 года в одном из своих наиболее содержательных обзоров «Литера­
турные и журнальные заметки» (кстати, посвященном в основном выяс­
нению роли разночинца в русской литературе) Михайловский писал:
«... музыканты наши до сих пор так много получали от народа, он дал
им столько чудных мотивов, что пора бы уж и расплатиться с ним...
Пора, наконец, вывести его в опере не только в стереотипной форме:
„воины, девы, народ“. Г. Мусоргский сделал этот шаг. .. Честь и слава
г. Мусоргскому.. .».3
Мусоргский работал не только в области музыкальной трагедии, но и
бытовой комической оперы. Два его крупных замысла в этой сфере не были
завершены. Оба они связаны с именем Гоголя. В конце 60-х годов Мусорг­
ский создавал по комедии Гоголя «Женитьбу». В 70-х годах композитор
писал «Сорочинскую ярмарку». Великого музыкального реалиста особенно
влекло к основоположнику и главе реалистической «натуральной школы».
В 1872 году Мусоргский писал Стасову с гордостью о таких колоссах рус­
ской литературы и музыки, как «Глинка и Даргомыжский, Пушкин и Лер­
монтов, Гоголь и Гоголь и опять-таки Гоголь», которые «вели свои худо­
жественные армии к завоеванию хороших стран».4
Созданиями Пушкина, Гоголя, Островского, Лермонтова, наконец Мея
и других вдохновлялось оперное творчество видных композиторов эпохи.
1 Б. В. Асафьев, Избранные труды, т. III. М., 1954, стр. 22.
2М. П. Мусоргский. Письма и документы. Собрал и приготовил к печати
А. Н. Римский-Корсаков, М.—Л., 1932, стр. 23.
3 Н. К. Михайловский, Сочинения, т. II, 1896, стб. 613.
4 М. П. Мусоргский. Письма и документы, стр. 233.


ВВЕДЕНИЕ

117

П. И. Чайковский.
Фотография К. А. Шапиро. 1880-е годы.

В 1873 году выступил с первой из своих опер Н. А. Римский-Корса­
ков— это была «Псковитянка» (по драме поэта Л. А. Мея). Опера была
задумана в 1868 году, и работа над нею велась в течение четырех лет;
впоследствии композитор еще дважды перерабатывал свое первое оперное
детище. «Псковитянка» явилась одним из особенно характерных образцов
оперного творчества кучкистов и по музыкальному языку, и по содержа­
нию. Она ставила на материале сложной и драматичной исторической
эпохи проблемы народа и государства, показывала народ как действенную
силу исторического процесса. Оттолкнув, подобно «Борису Годунову»,
ретроградную публику и критику, «Псковитянка» — опять-таки подобно
тому же «Борису» — привлекла симпатии прогрессивных элементов.


118

ВВЕДЕНИЕ

В автобиографической книге «Летопись моей музыкальной жизни» Рим­
ский-Корсаков особо отмечает, что «элемент псковской вольницы» по
сердцу пришелся студенчеству.
Еще во время первой переработки «Псковитянки», в середине 70-х го­
дов, Римского-Корсакова всё сильнее стала увлекать мысль о сочинении
оперы на сюжет гоголевской «Майской ночи». «Я с детства своего обожал
„Вечера на хуторе“ и „Майская ночь“ нравилась мне чуть ли не преиму­
щественно перед всеми повестями этого цикла», — писал впоследствии Рим­
ский-Корсаков.1 Основная работа над «Майской ночью» была выполнена
в 1878 году, в 1879 году уже вышло из печати либретто этой «волшебно­
комической» оперы «из повести Гоголя», оперы, положившей начало всему
большому сказочно-фантастическому циклу музыкально-драматургических
произведений композитора. В первые дни 1880 года «Майская ночь» была
дана в Мариинском театре.2 Непосредственно за «Майской ночью»в 1880—1881 годах Римским-Корсаковым была создана по пьесе Остров­
ского «весенняя сказка» — «Снегурочка» — этот, по проникновенной харак­
теристике Асафьева, нежный цвет русской оперы.3 Уже в раннем оперном
творчестве Римского-Корсакова определились некоторые важнейшие его
черты как оперного композитора — глубокая народность, искренность
чувств и правда характеров, гуманистическая направленность, оптимистич­
ность, богатство музыкальных мыслей и их исключительно яркое, красоч­
ное оформление.
На протяжении 70-х и 80-х годов создавалась единственная опера
А. П. Бородина «Князь Игорь», замысел которой относится к 1869 году.
Заветной мечтой Бородина, как он сам писал в 70-х годах, было «написать
эпическую русскую оперу». Бородин сознавал близость своих творческих
планов к традициям, идущим от глинкинского «Руслана». Он писал оперу
«крупными штрихами, ясно, ярко», тяготея к формам «законченным»,
«круглым», «широким».4 Опера с неповторимой силой и глубиной запе­
чатлела богатырский образ русского народа, отстаивающего независимость
и свободу Родины. Проникнутая духом русской народной песенности, она
в то же время гениально воплотила музыкальную стихию Востока. Внезап­
ная смерть А. П. Бородина в 1887 году оборвала его работу над «Князем
Игорем», который, однако, был завершен Римским-Корсаковым и Глазу­
новым и в 1890 году появился на сцене.
Крупный вклад в развитие русской оперы был внесен также компо­
зиторами, стоявшими вне «могучей кучки».
В первой половине 70-х годов была написана и поставлена опера Ан­
тона Рубинштейна «Демон» (либретто П. А. Висковатого по поэме Лер­
монтова), ставшая навсегда одним из любимых произведений русского ли­
рического оперного репертуара. Рубинштейн создал и другую «лермонтов­
скую» оперу—«Купец Калашников», впервые поставленную в 1880 году,
но снятую тогда (как и при повторной попытке ее постановки в 1889 году)
по требованию властей.
Громадное значение имело и имеет оперное творчество П. И. Чайков­
ского. Уже отмечалось при характеристике музыкальной культуры 60-х
1Н. А. Римский-Корсаков. Летопись моей музыкальной жизни. М., 1955,
стр. 109.
2 В 1894 году Римский-Корсаков написал свою вторую «гоголевскую» оперу —
«Ночь перед Рождеством».
8 Игорь Глебов. Симфонические этюды. П., 1922, стр. 6. В начале 1882 года
«Снегуоочка» была поставлена в Мариинском театре.
4 Письма А. П. Бородина. Редакция, комментарии и примечания С. Дианина
вып. II (1872—1877), М., 1936, стр. 108—109.


ВВЕДЕНИЕ

119

годов, что Чайковский вырос из той же эпохи, которая породила и «мо­
гучую кучку», и что при тех или иных разногласиях Чайковский сходился
с «кучкой» в ряде очень существенных черт своего мировоззрения и твор­
чества. Чайковский был подлинно народным композитором, непримиримым
противником «бесцельной игры в звуки», поборником высокого обще­
ственно-культурного призвания музыкальных деятелей, сторонником идей­
ности в искусстве, беспредельно правдивым и искренним художником-реа­
листом. Оперному творчеству Чайковский отдал значительную долю своих
сил: им было создано одиннадцать опер (две из них — «Кузнец Вакула»
и «Черевички» — являются различными вариантами одного в основе своей
произведения, написанного на либретто Я. П. Полонского по «Ночи перед
Рождеством» Гоголя). Литературными источниками для опер Чайковского,
кроме названного творения Гоголя, послужили произведения Островского
(«Воевода»), де-ла-Мот-Фуке— Жуковского («Ундина»), Лажечникова
(«Опричник»), Пушкина («Евгений Онегин», «Мазепа», «Пиковая дама»),
Шиллера—Жуковского («Орлеанская дева»), Шпажинского («Чаро­
дейка»), Герца («Иоланта»). Чайковский высоко ценил оперу как сред­
ство «сообщаться с массами публики», сделать музыку достоянием
«всего народа».1 Тонкий психолог, чуткий знаток человеческой души, неж­
ный и страстный лирик, тяготевший в то же время к изображению глубо­
ких и сильных драматических положений, Чайковский, особенно в свои
наиболее зрелые годы, искал таких сюжетов, которые способны были бы
задеть его за живое, «согреть» его, в которых действовали бы «настоящие
живые люди», где проявилось бы «живое, теплое» чувство.2 Реалистиче­
ский лирико-драматический стиль Чайковского с наибольшей силой ска­
зался в двух его гениальных «пушкинских» операх — «Евгений Онегин»
(сочинена в 1877—1878 годах, впервые исполнена в 1879 году, на большой
сцене—в 1881 году) и «Пиковая дама» (сочинена и впервые поставлена
в 1890 году).
Не только в историю оперы, но и в развитие русского и мирового сим­
фонизма в России были вписаны блистательные страницы в 70-е и 80-е
годы.
Исключительно велико значение лирико-драматического и философского
симфонизма Чайковского. Из всех композиторов эпохи Чайковский работал
в области симфонической музыки наиболее интенсивно. Во второй половине
60-х годов Чайковский создал свою первую симфонию. В 70-х годах по­
явились следующие три его симфонии, в 80-е годы — пятая симфония и
симфония «Манфред», в 1893 году, накануне смерти композитора, — ше­
стая («Патетическая») симфония. Параллельно Чайковский создал ряд
симфонических поэм и увертюр — «Ромео и Джульетта», «Буря», «Гамлет»
(по Шекспиру), «Франческа да Римини» (по Данте), «Воевода» (бал­
лада по Мицкевичу—Пушкину), а также четыре сюиты и другие симфони­
ческие произведения.3 Многие из симфонических сочинений Чайковского
принадлежат к высшим достижениям музыкальной культуры. Это место
им обеспечено идейной глубиной и эмоциональной содержательностью,
стройностью формы, неиссякаемым мелодическим богатством, совершен­
ством инструментовки. Замечательным свойством симфонизма Чайковского
1 П. И. Чайковский. Переписка с Н. Ф. фон Мекк, т. II. М.—Л., 1936,
стр. 381.
2П. И. Чайковский, С. И. Танеев. Письма. Составитель и редактор
В. А. Жданов. М., 1951, стр. 24, 169.
8 Своеобразный раздел симфонического творчества Чайковского составляет музыка
его гениальных балетов — «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Щелкунчик».


120

ВВЕДЕНИЕ

является сочетание высокой серьезности, философского пафоса с крайней
доходчивостью, доступностью самым широким массам слушателей. Благо­
даря этому симфонические произведения Чайковского сравнительно быстро
завоевали популярность, что сыграло важную роль в деле приобщения ши­
роких кругов общества к симфонической культуре.
Сочинения Чайковского проникнуты трагическими нотами; это особенно
относится к произведениям второй половины его творческой жизни, при­
мерно с конца 70-х годов. Трагизм, продиктованный скорбью о судьбе
человеческой личности в современном композитору мире, давал не раз по­
вод к оценке мироощущения композитора как пессимистического. Однако
творчество Чайковского отнюдь не отличалось пассивностью, примирением
со злом. Оно пропитано мотивами борьбы, неустанно зовет к преодолению
препятствий, стоящих на пути человеческого счастья. А. В. Луначарский
в статье о Чехове, проводя параллель между Чайковским и Чеховым,1 от­
мечал с полным основанием, что в музыке Чайковского «есть очень много
прославления жизни», хотя прославляет он жизнь (не всегда, но часто —
добавили бы мы) через «какой-то грустный флер».
Творчество Чайковского представляло не единственное направление,
по которому развивалась симфоническая музыка в России. Еще в 60-е
годы формировался лирико-эпический симфонизм А. П. Бородина.
В 1869—1876 годах Бородин написал вторую симфонию, известную под
названием «Богатырской» (Мусоргский называл ее еще «героической сла­
вянской симфонией»). Симфония является родной сестрой оперы «Князь
Игорь». Она проникнута тем же народно-патриотическим духом, так же
претворяет в прекрасной музыкальной форме, яркой и величественной,
народнопоэтические образы. Бородин приступил в 1886—1887 годах к со­
чинению третьей симфонии, но не окончил ее.
Рядом с творчеством Бородина развивалось симфоническое творчество
Н. А. Римского-Корсакова, светлое, живописное, опиравшееся на народную
музыку русской и других славянских и неславянских наций. Две симфонии
Римского-Корсакова появились еще в 60-е годы. В 1873 году была напи­
сана, а в 1884 году значительно переработана третья симфония РимскогоКорсакова. Представляющая вершину симфонического творчества компо­
зитора сюита (по «1001 ночи») «Шехеразада», пленительная по своим
темам и их блестящему развитию, по мастерству оркестровки, появилась
в 1888 году. За год до этого Римский-Корсаков ошеломил любителей му­
зыки своим «Испанским каприччио», по поводу которого критика удостоила
композитора звания первого «инструментатора» в Европе. Как и другие
великие современники, Римский-Корсаков в своем симфоническом творче­
стве проявил себя гуманистом, влюбленным в человека, в природу, в на­
род, в народную культуру.
Музыкально-общественная деятельность Н. А. Римского-Корсакова
в 80-х годах во многом связана с жизнью так называемого Беляевского
кружка — довольно большой группы музыкантов, собиравшейся вокруг из­
вестного мецената М. П. Беляева в Петербурге. Душою кружка был сам
Римский-Корсаков, рядом с которым всё более выдвигались А. К. Лядов
и совсем еще юный А. К. Глазунов. Беляевский кружок, взятый в целом
(т. е. не только Корсаков, Глазунов, Лядов, но и ряд более второстепен1 Отметим, что Чайковский говорил о себе как о «пламенном почитателе» Чехова.
С своей стороны Чехов писал, что он отдает Чайковскому второе место в современном
русском искусстве — после Льва Толстого. Чайковскому Чехов посвятил сборник своих
рассказов «Хмурые люди» (1890). См.: И. Э й г е с. Музыка в жизни и творчестве
Чехова. М., 1953.


ВВЕДЕНИЕ

121

ных деятелей), отразил некоторые сдвиги, которые стали намечаться в рус­
ской музыкальной жизни с 80-х годов. С одной стороны, «беляевцы» были
преемственно связаны с «могучей кучкой» и так или иначе продолжали ее
традиции, причем Римский-Корсаков являлся среди них наиболее верным
хранителем этих традиций. Но вместе с тем среди части «беляевцев» (как,
надо заметить, вообще среди части композиторов 80-х и 90-х годов) на­
чинает проявляться оскудение боевых общественных интересов, сужение
идейно-эстетических задач музыкального искусства, отражавшееся и в из­
менении удельного веса отдельных музыкальных жанров, в частности
в сокращении оперного творчества и особом тяготении к камерной му­
зыке. Впоследствии Римский-Корсаков, сравнивая кружки Балакирева
(«могучую кучку») и Беляева, писал: «...кружок Балакирева соответство­
вал периоду бури и натиска в развитии русской музыки, кружок Бе­
ляева— периоду спокойного шествия вперед, балакиревский был револю­
ционный, беляевский же—прогрессивный».1
При всем том обогащение русской музыкальной культуры продолжа­
лось в 80-х годах. Не считая Чайковского и Римского-Корсакова, Боро­
дина и возвратившегося к музыкальному творчеству Балакирева, Антона
Рубинштейна, развивалось творчество Лядова, начиналась и всё шире раз­
вертывалась деятельность таких крупнейших русских композиторов, как
Глазунов и С. И. Танеев, как А. С. Аренский, С. М. Ляпунов, М. М. Ип­
политов-Иванов и другие.
Если учесть, кроме отмеченного выше, широкое развитие в 70—80-х
годах вокальной лирики и различных форм камерного инструментального
творчества, то нельзя не признать огромных завоеваний русского музыкаль­
ного мира во всех сферах творчества.

Подъем передовой русской культуры, достижения русской науки, лите­
ратуры, искусства во второй половине XIX века обусловили их всемирное
значение и глубокое влияние на культуру других народов. Это всемирное
значение русской национальной культуры, как показал В. И. Ленин, было
неразрывно связано с мировым значением русского освободительного дви­
жения и русской революции. Деятельность лучших представителей рус­
ской культуры XIX века создала великие исторические традиции, ставшие
неотъемлемым достоянием социалистического периода русской культуры.

1 Н. А. Римский-Корсаков. Летопись моей музыкальной жизни, стр. 163.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ
ПРОЗЫ 70-80-х ГОДОВ


се... переворотилось, и только еще укладывается» — эту фразу
из «Анны Карениной» В. И. Ленин назвал меткой характери­
стикой периода 1861—1905 годов.1 Через десять-пятнадцать лет
после реформы 1861 года отчетливо вырисовались контуры
нового, капиталистического порядка, но еще не для всех были ясны его
ближайшие, а тем более отдаленные перспективы.
Вопросы, порожденные капиталистическим развитием России, неотступно
стояли и перед Львом Толстым, и перед хранителями революционно-демо­
кратических заветов шестидесятых годов, и перед новым поколением бел­
летристов-народников. Эти вопросы легли в основу творчества Глеба
Успенского, над. разрешением их бился Всеволод Гаршин, подавленный
повседневными ужасами капиталистического строя; эти вопросы исследовал
Щедрин, рисуя в своих сатирах эпоху чумазовского торжества; разгул
капиталистического хищничества глубоко волновал Некрасова, воскликнув­
шего в поэме «Современники»: «Горе! Горе! хищник смелый ворвался
в толпу! Где же Руси неумелой выдержать борьбу?».2 В гениальных статьях
о Л. Толстом В. И. Ленин показал, что именно острая ломка всех устоев
дореформенной России обострила внимание Толстого ко всему происходя­
щему и вызвала коренной перелом в его мировоззрении, приведший вели­
кого писателя к полному разрыву со своим классом, к окончательному и
прочному усвоению взглядов и настроений многомиллионной массы патриар­
хального крестьянства. В преддверии идейного кризиса, пережитого Тол­
стым в конце 70-х годов, стоит «Анна Каренина», где основные вопросы
и тревоги пореформенной поры выражены писателем с классической пол­
нотой.
Пораженный внезапно раскрывшимися перед ним сложностями поре­
форменной эпохи, когда отношения помещиков с крестьянами стали запу­
танными и трудными, толстовский Левин, привыкший считать себя есте­
ственным покровителем своих крестьян, все более и более убеждается,
что «интересы его были им не только чужды и непонятны, но фатально
противоположны их самым справедливым интересам». 3 Иллюзия единства
интересов помещика и крестьянина, которая владела сознанием не только
Левина, но и Толстого, разрушалась самой жизнью, и всяческие утопии
разлетались в прах. Одна из таких утопий была дорога и сердцу толстов­
ского Левина. «Всё хозяйство, — мечтал он, — главное — положение всего
народа, совершенно должно измениться. Вместо бедности — общее богат-

В

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 29.
2 Н. А. Некрасов, Полное собрание сочинений и писем, т. III. Гослитиздат,
М., 1949, стр. 145.
8 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 18, Гос­
литиздат, М.—Л., 1934, стр. 340. В дальнейшем цитируется это издание (тт. 1—87
и сл., 1928—1954 и сл.).


126

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

ство, довольство; вместо вражды — согласие и связь интересов. Одним
словом, революция бескровная, но величайшая революция, сначала в маленьком кругу нашего уезда, потом губернии, России, всего мира» (т. 18,
стр. 363). Словом, Левину хочется добиться всеобщего довольства и гар­
монии интересов в духе утопического социализма, оставаясь при этом по­
мещиком. Недаром брат его Николай чувствовал противоречивость его по­
зиции и объяснял ему, что он, Левин, хочет «балансировать между комму­
низмом и определенными формами... не просто эксплуатировать мужиков,
а с идеею» (т. 18, 370). И Левин должен был признать его правоту.
В романе Толстой изобрел для своего героя ложный выход, и Левин еще
не порывает со своим классом, хотя и находится на последнем этапе к раз­
рыву. Этот решительный шаг еще не был сделан Толстым в жизни, но
в романе он был уже намечен, подготовлен и предсказан.
Естественно, что в эту пору жизнь господствующих классов с ее лжи­
выми понятиями, низменными интересами, привычным лицемерием и офи­
циальной моралью должна была представиться особенно ненавистной и
нестерпимой писателю, охваченному страстным желанием решить все дела
жизни по чистой совести, «по-дурацки, по-мужицки, по-крестьянски, похристиански» (т. 25, стр. 181), «дойти до корня» в критике жизни господ­
ствующих классов.
Вот почему Анна Каренина, наделенная автором живой душой, в по­
следние часы своей жизни ясно видит «в том пронзительном свете, который
открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений», что во всех про­
явлениях житейского обихода людей ее круга «всё неправда, всё ложь,
всё обман, всё зло» (т. 19, стр. 347).
Сразу после опубликования «Анны Карениной» Толстой решительно
и навсегда порвал связи с господствующими классами и с необыкно­
венной силой ощутил то, что открывалось уже Левину — невозможность
чувствовать себя справедливым, оставаясь помещиком. Единственно спра­
ведливым и естественным признал Толстой положение крестьянства и
стал выразителем его протеста и его слабости, его разума и его предрас­
судков.
Всё, что угнетает крестьянство, стало в глазах Толстого противоесте­
ственным и несправедливым: помещичье землевладение, капиталистический
порядок, помещичье-буржуазное государство и весь аппарат государствен­
ного насилия — суд, чиновничество, официальная церковь и т. д. В борьбе
со всеми этими институтами Толстой проявил и величайшую страстность,
и величайшую наивность, и стихийный мужицкий демократизм, и «поли­
тическую невоспитанность», незнание путей борьбы, отчаяние и бессилие
патриархального крестьянства.
В повестях и пьесах Толстого, написанных после кризиса, звучит мотив
преступности господствующих классов: преступны ложь, бездушие и авто­
матизм того круга, к которому принадлежит Иван Ильич, только перед
смертью постигший весь ужас того, что людьми comme il faut почитается
«приятным и приличным» («Смерть Ивана Ильича»). Преступна выра­
стающая на почве паразитической жизни семья («Крейцерова соната»);
преступление, кровь и грязь несет в деревню созданный господствующими
сословиями строй жизненных отношений и та мораль, которою праздные
преступные люди развращают соприкасающихся с ними людей из народа
(«Власть тьмы»).
К народу Толстой обращается непосредственно и прямо в целой серии
рассказов и сказок; характерно, однако, что в этих произведениях, в ко-


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

127

торых писатель претендует на роль учителя жизни, вопиющие слабости его
учения и творчества выразились с особенной очевидностью. Недаром
именно эти произведения с их реакционной моралью вызвали решительный
отпор со стороны демократической критики.
Повести, пьесы и рассказы Толстого 80-х годов послужили своеобраз­
ной творческой прелюдией для обобщающего произведения, где суровое
осуждение жизни господствующих классов и созданного ими порядка
соединялось с широким изображением жизни социальных низов, жертв
бесчисленных преступлений, совершаемых людьми из праздных сословий
ежедневно и ежечасно самым фактом своего существования. В конце
80-х годов уже началась работа над «Воскресением», в котором подведены
итоги всего передуманного Толстым об условиях жизни народа в порефор­
менную эпоху, о социальных противоречиях этого времени.
Когда речь шла о новом укладе жизни в пореформенной России,
прежде всего имелось в виду положение деревни, тяжело страдающей и от
пережитков крепостничества, и от буржуазных отношений. Бытописате­
лями пореформенной деревни в русской литературе 70—90-х годов высту­
пили беллетристы-народники, образовавшие своеобразную писательскую
плеяду, новое демократическое поколение, продолжавшее во многом дело
таких писателей 60-х годов, как Решетников, Н. Успенский, Слепцов и
Другие.
Если демократы-шестидесятники стремились показать без прикрас ра­
зорение крестьянства, то беллетристов-народников, кроме этого, прежде
всего волновало его расслоение. Об этом ясно говорят произведения
H. Н. Златовратского, П. В. Засодимского, отчасти Н. И. Наумова и дру­
гих. Предметом ненависти этих писателей становится уже не столько поме­
щик, сколько деревенский торговец, кабатчик, скупщик, кулак. Эти «новые
люди» деревни, получившие силу и власть в новых условиях, резко проти­
вопоставлены в народнической литературе всему крестьянству. Писателинародники не видели корней капитализма в крестьянском хозяйстве и изо­
бражали капиталистические элементы в деревне как нечто чуждое крестьян­
ской жизни, враждебное ей, случайное и наносное. Считая русское
крестьянство по природе своей враждебным капитализму, писатели-народ­
ники создавали идеализированные образы крестьян. Вместо художествен ­
ного анализа власти капитала в деревне читатель чаще всего находил
в произведениях беллетристов-народников 70—80-х годов наивное морали­
стическое обличение этой новой, неизвестно откуда взявшейся, таинствен­
ной и загадочной власти.
Не понимая исторической неизбежности появления капитализма в Рос­
сии, писатели-народники с фанатическим упорством отстаивали артельно­
общинные принципы, видя в них залог спасения России от капиталистиче­
ского зла.
В то же время они не могли не видеть и не отразить в своих произве­
дениях распад этих мнимых «оплотов» и «устоев», призванных будто бы
оградить крестьянскую «самобытность». Естественно, что народники вно­
сили в такого рода картины чувство растерянности, недоумения, обречен­
ности.
Нередко их беллетристические зарисовки, более или менее правдиво
схватывавшие реальные черты эпохи, противоречили их субъективным
оценкам, прогнозам и выводам.
Отстаивая на деле буржуазно-демократический путь развития, писателинародники считали себя борцами против капитализма и утопически мечтали
спасти народ от ужасов надвигающегося и крепнущего капиталистического


128

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

строя. В этом они видели миссию демократической интеллигенции. Вопрос
об интеллигенции, о ее социальной роли, о ее значении в жизни страны
и прежде всего о ее «путях к народу», к народному сознанию и сердцу
занимал значительное место в произведениях писателей этой школы. Он
был для них как бы другой стороной «народного вопроса», а по мере того,
как жизнь опрокидывала их утопические расчеты на «общинный дух»
крестьянства, вопрос об интеллигенции всё более и более выдвигался на
передний план. С конца 70-х годов тема интеллигенции в народнической
беллетристике начала приобретать мрачный, скорбный колорит, что явля­
лось выражением трагической бесплодности народнических попыток про­
тивостоять объективному ходу исторического развития.
Несмотря на реакционно-утопические иллюзии, отразившиеся в произ­
ведениях беллетристов-народников, их произведения богаты реалистиче­
скими зарисовками быта пореформенной деревни. Иногда и субъективные
стремления писателей народнического направления выражали общедемо­
кратические требования в большей степени, чем специально народнические
утопии. Однако догматическая предвзятость в подходе к жизни крестьян­
ства, стремление подчинить изображение деревни заранее заданной схеме
объединяют писателей-народников и противопоставляют их тем литера­
торам 60-х годов, чей трезвый реализм и умение писать о народе без
прикрас приветствовал в свое время Чернышевский.
Отсюда, разумеется, не следует, что традиции демократов-шестидесят­
ников в изображении деревни окончательно заглохли в 70—80-х годах.
Они продолжали развиваться.
Хранители демократических традиций 60-х годов в пореформенный
период выступали против народнической догматики, против идеализации
крестьян, против выдуманных образов «мирских людей». Они стремились
отразить сложные и трудные вопросы времени без схематизации, не навя­
зывая готовых решений, если их не было, не скрывая от читателя тех не­
доумений, которые порождала в них русская жизнь пореформенной поры.
В борьбе против народнического догматизма громадная роль принад­
лежала Глебу Успенскому. Правда, в своем глубоком демократическом не­
годовании против бездушного «купонного» строя, в желании оградить
русский народ от господства «чумазого» Успенский сам нередко высказы­
вал взгляды народнические или близкие к народническим. Таково его по­
нимание «власти земли», будто бы спасительной для крестьянина, такова
его апология «аристократически-крестьянского типа» и другие аналогичные
взгляды, дававшие народникам возможность причислять Успенского
к своему направлению.
По самому же существу своего творчества Успенский во многом резко
противоречил народникам. Крестьяне в изображении Успенского лишены
столь любезного народникам и выдуманного ими «общинного духа», они
вовсе не коллективисты.
Как ни благодетельна, по уверению самого Успенского, «власть земли»,
реально, он сам это показывает, ее не существует. Крестьянские очерки
Успенского ясно и неопровержимо говорили о том, что крестьяне всем хо­
дом общественного развития отрываются от земли, что новые буржуазные
отношения стали фактом в русской деревне и что на место «власти земли»
и в городе, и в деревне укрепилась «власть капитала». Так должен был
называться цикл очерков Успенского, который ему не удалось закончить,
но и в том, что осталось от него, уже не было места для народнических
иллюзий. «Проделки господина Купона» сплели нерасторжимую цепь,
опутавшую народ, превратили человека в полтину («Книжка чеков»),


Руководящая группа сотрудников журнала «Отечественные записки»:
Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. 3. Елисеев, Г. И. Успенский.
Гравюра на дереве В. В. Матэ.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

129

в человекодробь («Четверть лошади», «Квитанция»), наложили неизглади­
мую печать на весь строй современной жизни и образовали особый обще­
ственный порядок, с которым, хочешь не хочешь, приходится считаться.
У Успенского это начинают понимать сами крестьяне, опутанные цепями
новых отношений. «Запутывался он, — говорит Успенский об одном крестья­
нине, одном из многих, — каждую минуту, но по капельке, по копеечке, пола­
гая что это — что-то временное, случайное, тяготился этим по-детски, наивно,
скучал и вдруг очнулся, потерял наивность неопытного ребенка и понял,
что это—не случай и не на время, а что это — такой порядок» («Власть
земли»).1
Итак, Успенский заставляет крестьян понимать то, чего не понимали
народники. Подобно народникам, Успенский и сам иной раз думал, что
было такое время («было, да сплыло»), когда капиталистический порядок
еще можно было предотвратить («Горький упрек»), но во всяком случае
он понимал, что теперь дело обстоит не так, что речь идет именно о целом
общественном порядке, укоренившемся и прочном, а не о чем-то случай­
ном, временном и легко устранимом.
В качестве трудолюбивого исследователя народной жизни и разруши­
теля народнических иллюзий к Успенскому примыкал его младший совре­
менник H. Е. Каронин-Петропавловский. Участник революционного движе­
ния 70-х годов, Петропавловский сумел взять от народничества преимуще­
ственно его прогрессивные черты, почти вовсе оставив в стороне общинные
теории и утопии.
«Недостаточно одобрять общину в принципе, нужно спросить себя,
каково живется современным русским общинникам в современной русской
общине и не лучше ли было бы, если бы эта современная община со всеми
ее современными, действительными, а не вымышленными условиями —
перестала существовать?».2 Этот вопрос задал Г. В. Плеханов в статье
о Каронине-Петропавловском и в произведениях писателя нашел ответ, да­
лекий от народнической предвзятости.
Представитель младшего поколения писателей-народников, Каронин
вошел в литературу уже в 80-х годах, т. е. в пору кризиса народнического
движения, когда многие народнические догматы уже подвергались пере­
смотру.
Он участвовал в «хождении в народ», вел пропагандистскую работу
среди крестьянства, неоднократно сидел в тюрьме и отбыл пятилетнюю
ссылку в Западной Сибири. Известно, что народники-революционеры,
близко сталкивавшиеся в своей работе с крестьянством, часто были менее
склонны к идеализации общинного строя, чем их легальные собратья. Это
можно сказать и о Каронине.
Современное состояние деревни Каронин изображает с суровым реа­
лизмом и на вопрос о том, «каково живется современным общинникам
в современной русской общине», дает правдивые ответы, далекие от на­
роднического оптимизма. В ряде своих рассказов Каронин показывает
страшное разорение пореформенной деревни, безвыходное положение кре­
стьян-общинников, задавленных голодом и нищетой в результате «осво­
бождения» без земли. В серии «Рассказы о парашкинцах» (1879—1880)

1 Г. И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. VIII, Изд. Академии Наук
СССР, 1949, стр. 63. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XIV, 1940—1954).
2 Г. В. Плеханов. Искусство и литература. Гослитиздат, М., 1948, стр. 570—571.
9

Зак. № 719


130

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

и «Рассказы о пустяках» (1881—1883) Каронин констатирует безнадеж­
ный распад общинных «устоев», которые уже не могут удержать крестья­
нина в разоренной деревне и привязать его к земледельческому труду,
не обеспечивающему сколько-нибудь сносного человеческого существо­
вания.
«От прежней деревни... остался один труп. Много к этому времени
разбежалось народу, который редко показывался домой, и деревня испод­
воль, но непрерывно пустела» («Как и куда они переселились»).1 Многие
крестьяне покидают насиженные места и бегут из деревни. Крестьянский
сход уже не раз сталкивался с такими случаями, когда тот или иной
крестьянин упрямо отказывался платить подати и с мрачной решимостью
заявляет о своем желании покинуть «общество». Те, кто еще не ушел из
деревни, чувствуют, что они близки к этому.
Оставшиеся в деревне крестьяне притерпелись к своему разорению
до такой степени, что разрушение их хозяйства не способно вызвать у них
даже отчаяние. Они относятся ко всему происходящему с поражающей
пассивностью, а к своей жизни с полным равнодушием. Уровень жизнен­
ных требований с каждым днем понижается, в деревне царит апатичное
спокойствие, парашкинцы приспособляются к самым тяжелым условиям
существования и, наконец, начинают «приспособляться уже не к сей
жизни, а к будущей, доведя до нуля признаки, по которым можно
было бы догадаться, что они еще живут».2
В этой обстановке власть денег сказывается с особенной жестокостью и
грубой силой. Кулачество распускается махровым цветом на почве крестьян­
ского разорения, и не одна крестьянская изба переходит за бесценок в цеп­
кие лапы кулака Епишки Колупаева.
В том процессе бегства из деревни, который показывает Каронин, по­
винно не одно только разорение крестьянства, вызывающее тупое отчаяние
и желание «уйти, провалиться», но и рост в крестьянской среде новых за­
просов, стремление освободиться от обязательных в «мирской» жизни по­
рок, растущее чувство собственного достоинства. В повести Каронина
«Снизу вверх» (1886) рассказана история молодого крестьянина, порвав­
шего с деревенской жизнью и ушедшего в город именно в результате стрем­
ления не только к более сытой, но и к более разумной жизни. В нем просы­
пается стыд за недостойное человека существование, которое вынужден вла­
чить современный крестьянин. В городе ему удалось в конце концов вы­
биться в люди, обеспечить себе безбедное существование и даже получить
некоторые знания. Он работает помощником машиниста, живет в культур­
ной обстановке и располагает некоторым досугом для умственных занятий.
Таким образом, город перевоспитывает крестьянина и превращает угрю­
мого, озлобленного обитателя голодной Ямы в грамотного рабочего.
Так, борясь против «купонного строя», против пережитков крепостниче­
ства, Каронин, как и Глеб Успенский, разрушал народнические утопии
и иллюзии.
Народнической литературе противостояло и творчество Д. Н. МаминаСибиряка, для которого развитие капитализма в России, в частности на
Урале, было одной из главных тем.
Рисуя рост капиталистических отношений, Мамин-Сибиряк показывал
естественность, неизбежность и, следовательно, закономерность этого про1 С. Каронин (H.
стр. 232.
2 Там же, стр. 239.

Е. Петропавловский),

Сочинения,

М.—Л.,

1932„


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

131

цесса. В романах «Приваловские
миллионы» (1883), «Горное гнез­
до» (1884) и других он сумел
показать ломку старых устоев
жизни, обезземеление крестьян,
неисчислимые бедствия, которые
несет народу капитализм, его хищ­
нический характер. Вместе с тем,
в отличие от народников, МаминСибиряк говорит о том, что оста­
новить развитие капиталистиче­
ских отношений невозможно. Уто­
пические стремления Привалова
оживить общину и укрепить сель­
ское хозяйство в противовес про­
мышленности терпят крах. Жизнь
идет своим чередом, промышлен­
ность
развивается,
совершен­
ствуется, прогрессирует техника, и
в самой промышленности, в завод­
ском производстве есть что-то
«хорошее, новое, сильное». Однако
это «хорошее» и «сильное» не
идет на пользу народу. Как блага
материальной цивилизации сде­
Г. И. Успенский.
лать народным достоянием, Ма­
Фотография Н. Абрагамсона. 1868.
мин-Сибиряк не знал, но зато он
не предлагал утопических решений; больше того, его произведения ясно
говорили, что народнические рецепты спасения России от капитализма
безжизненны и примитивны.
Руководителем всей демократической литературы, ее бесспорным главой
^Л на^я^ с Некрасовым М. Е. Салтыков-ЦДедрин. В качестве редактора
«Отечественных записок» он неизменно стремился к тому, чтобы обще­
демократическая точка зрения в журнале господствовала над специфически
народнической. Во имя этого он подвергал суровой критике не только писа­
телей и публицистов народнического направления, но и самого Успенского,
порою предостерегал его против невольных уступок Н. К. Михайловскому*
В своем творчестве 70 80-х годов Щедрин создал гениальное художе­
ственное обобщение пореформенной России, одно из самых мощных и глун?ИХ В РУсскои литературе. Пореформенная Россия в изображении
Щедрина
это не обновленное «великими реформами» государство, как
пытались изобразить дело разного рода либеральные хвалители; напротив,
под пером Щедрина пореформенная Россия выступала как мир безудержной
реакции, в фантастическом разгуле своем дошедшей до неизреченного бесстыжества. Пореформенная Россия Салтыкова — это Угрюм-Бурчеев, мрач­
ный идиот, фанатик непреклонности, глядя на которого его подданные побе­
левшими губами шептали: «Сатана!». Это другой сатана, в его самом низ­
менном и пакостном обличье вырождающегося помещика, лицемера и крово­
пийцы Иудушка Головлев. Это, далее, добровольные холопы реакции, охра­
нители литературные и внелитературные, шпионы и соглядатаи всех мастей,
от которых можно спастись только благодаря их адскому корыстолюбию.
Щедрин понимал, что пореформенная Россия — это не только государ­
ство крепостнической и полицейской реакции, но что это в то же время


132

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

арена для подвигов чумазого, для кровопийства и хищничества капита­
листического. Поэтому в нарисованной Щедриным картине рядом с пом­
падурами, органчиками и Угрюм-Бурчеевыми в качестве новых хозяев
русской жизни становятся Колупаевы и Разуваевы с их девизом: «„Йен
доста-а-а-нит!“. Просто, глупо и, между тем, изумительно глубоко...,—
говорит Щедрин об этой фразе, — ибо, в сущности, на ней одной издревле
все экономисты и финансисты висят».1 За Колупаевыми, Разуваевыми и
Деруновыми следуют всевозможные хищники новейшей формации, без
стыда, чести и совести, а рядом с ними становятся их тихо курлыкающие
панегиристы, либеральные пенкосниматели, верные слуги новой русской
буржуазии, охотно пресмыкающиеся перед старой зарубежной буржуа­
зией и пребывающие в вечном трепете перед каждым царским Держи­
мордой.
В гигантском сатирическом синтезе охватывает Щедрин всё здание
пореформенного русского строя, устанавливая внутреннее родство новей­
шей буржуазии и старых сил помещичьего режима, показывая единство
либерализма и реакции, разоблачая все виды реакции и все формы созна­
тельного и бессознательного приспособления к ней — от холопского усер­
дия верного Трезора до блудливой повадливости «тетеньки» из интелли­
гентного болота, от корыстных действий записных либералов до беско­
рыстных мечтаний карасей-идеалистов.
Революционная ярость против врагов трудового народа давала страш­
ную силу обличающему голосу Щедрина и необыкновенную зоркость его
взгляду, проникавшему в самую сердцевину явлений. Перед взором
Щедрина падали все внешние покровы, и сущность созданных хищни­
ками и пенкоснимателями общественных отношений, социальных обычаев
и норм, идеологических систем обнажалась в ее чудовищном безобразии
и уродстве.
Художественный метод Щедрина был создан для разрушения мира,
в фантастической несообразности своей потерявшего право на суще­
ствование. В этом была его революционная сила. Что касается будущего
России, то, не зная пути к нему, Щедрин провидел, однако, его самые
общие контуры. Он был убежден, что в новой России прекратится гос­
подство хищников и возобладают народные массы, что явится в ней
правда, единая и для всех обязательная, «придет и весь мир осияет»
(XVI, 243). Во имя этого будущего Щедрин и вел свою неустанную
борьбу против страшных призраков и непогребенных мертвецов крепостни­
ческой и буржуазной реакции в России и за рубежом.
Он вел ее с силой и страстностью, недоступной писателям, которые
хотя и враждебно относились к реакции, но не были участниками и сто­
ронниками революционно-демократического движения. Среди таких писа­
телей, прогрессивных по общему смыслу творчества, но не примыкавших
к революционной демократии, одно из первых мест принадлежало
И. С. Тургеневу.
Чутье действительности, столь ярко проявившееся в его деятельности,
начиная с «Записок охотника», не покинуло его и в 70—80-х годах, хотя
разрыв с «Современником» бесспорно отрицательно сказался в его твор­
честве. В частности, отход от передового движения времени выразился
у Тургенева в группе его «таинственных» повестей, в которых присталь1Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIII,
Гослитиздат, М., стр. 135. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XX,
1933—1941).


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

133

H. С. Лесков.
Фотография К. А. Шапиро. 1880-е годы.

ный интерес писателя к «загадочным» явлениям природы, интерес, как
думалось автору, трезво эмпирический, приобретал явно выраженный ми­
стический оттенок. Далекие от социальной злобы дня, повести эти на пер­
вый взгляд свидетельствовали об отдалении автора от коренных вопросов
русской жизни. На самом деле и в этих повестях, как и в других его произ­
ведениях конца 60-х—начала 70-х годов, накапливались разнообразные
наблюдения и материалы для большого романа, в котором Тургенев задался
целью отразить новый период в жизни России. Действие последнего
романа Тургенева отнесено к 1868 году, но события, в нем изображенные,
более характерны для 70-х годов, чем для конца 60-х. Народническое
революционное движение, начальная фаза которого отразилась в «Нови»,
к моменту выхода романа (1877) было еще в полном расцвете. Сделав
это движение главной темой романа, Тургенев вскрыл те жизненные
условия, которые его питали и делали неизбежным его появление.
Нищета пореформенной деревни, голод в нескольких губерниях, спаи­
вание крестьянства и его ограбление, превращение помещика в буржуа-


134

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

фабриканта (Сипягин) и ростовщика (Калломейцев), полицейские пре­
следования учащейся молодежи, начинающееся брожение в рабочей среде —
TàKOBa историческая обстановка в «Нови», таков фон, на котором развер­
тывается в романе народническое движение. Это движение, хочет показать
Тургенев, обречено на неудачу. Его чистые и честные, мужественные и
самоотверженные деятели горячо любят народ, но почти совсем не знают
его, это не реальные политики, а всего лишь донкихоты революции, «ро­
мантики реализма». В этом трагизм их положения, они смутно чувствуют
его сами, и это вносит в их внутренний мир надломленность и нервоз­
ность, неуверенность и рефлексию — качества, мало пригодные для суро­
вого дела революции. Показывая историческую обреченность народников,
их оторванность от крестьянской массы, утопический характер их народолюбия, противоречия их психического склада, Тургенев отражал реальные
факты русской жизни и не грешил против исторической правды. Вместе
с тем критика народничества порождалась у Тургенева не столько его
пониманием исторически обусловленных слабостей данной формы рево­
люционного движения, сколько его скептическим отношением к револю­
ционной борьбе вообще, его неверием в плодотворность революционных
методов и его утопической верой в спасительность медленных, постепенных
изменений.
Эта сторона романа была сразу же замечена современниками. И рево­
люционные народники, и революционные просветители старой школы со­
шлись в резко отрицательной оценке антиреволюционной тенденции «Нови».
Характерно, что Щедрин, не раз выступавший против народничества,
резче всех оценил «Новь». Суровый критик народнических утопий, теорий,
Салтыков с глубочайшим уважением, можно сказать с благоговением
относился к той бесстрашной борьбе против самодержавия, которую вели
революционеры-разночинцы 70-х годов, даже если они опирались при этом
на ложную теорию. Вот почему Щедрин осудил «Новь» безоговорочно,
не оценив ее прогрессивного смысла, выраженного прежде всего в том,
что Тургенев, верный жизненной правде, показал живые корни революцион­
ного движения 70-х годов и ясно дал почувствовать, что деятельность но­
вого революционного поколения, пусть осужденная на неудачу, всё-таки
не пройдет бесследно для России. Революционеры 70-х годов, как бы скеп­
тически ни относился Тургенев к эффективности их борьбы, были для
него детьми России, а не посторонними и враждебными ей людьми, как
пыталась представить дело реакционная литература. В этом отношении
«Новь» противостояла последней.
Реакционной литературе противостояли и многие произведения
H. С. Лескова, писателя, казалось бы, неразрывно связавшего свою судьбу
с реакционным миром. После статей о петербургских пожарах, после
«Некуда» (1864) от Лескова было почти невозможно ожидать скольконибудь объективного освещения основных вопросов современности. В самом
деле, когда Лесков прямо подходил к вопросу о революции и ее деятелях,
то из-под его пера не выходило ничего, кроме грубо реакционных изделий.
Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить его роман «На ножах»
(1870—1871). На этот раз революционные деятели были изображены
просто шайкой уголовных преступников. Такой же грубоклеветнический
и антихудожественный характер имели направленные против «нигилизма»
эпизоды в «Соборянах» (1872). Но вместе с тем творчество Лескова
в 70-х и 80-х годах не исчерпывалось одной только реакционностью и не
сводилось к ней. Как отметил М. Горький, Лесков отличался «широтою
охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок ее, тонким


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

135

знанием великорусского языка».1 Эти черты дарования Лескова и дали
возможность логике самой жизни пробиться в его произведениях сквозь
реакционную тенденцию автора. «Широта охвата явлений жизни» выра­
зилась у Лескова прежде всего в превосходном знании труда и быта раз­
ных сословий России. Лесков изучил простого русского человека, виртуоза
и мастера различных промыслов и ремесел, доведенных им до степени
художественного совершенства. Лесков был достаточно объективным наблю­
дателем и истинным художником и не мог не отдать должное простому
рабочему человеку, не оценить безграничные силы и возможности его ума
и дарований. В простом человеке сумел увидеть Лесков основные черты
и свойства русского национального характера. Герои Лескова из народной
среды наделены богатой и сложной натурой, неисчерпаемо разнообразными
способностями и страстями, духом противоборства, горячей любовью
к родной земле.
К ремеслу, к труду эти люди относятся вдохновенно, как к мастерству,
к художеству, и достигают, вопреки всем неблагоприятным условиям, такого
высокого совершенства в труде, которое делает его достойным эпического
изображения. Лесков не скрывает и того, что эти люди, богатыри и ху­
дожники по натуре, угнетены и подавлены разного рода пигмеями и бездарностями и что жизнь их полна тяжестей, горя и бед. «... никогда не
выдавай простых людей,—говорил Лесков в «Тупейном художнике»
устами одной из своих многострадальных героинь, — потому что простых
людей ведь надо беречь, простые люди все ведь страдатели».2
Характерно, однако, что Лесков не поэтизирует народных страданий,
нет у него и славянофильского культа кротости и смирения. Напротив,
Лесков любит людей буйных, строптивых, смелых до дерзости, умеющих
постоять за себя, способных бороться, если нужно, на смерть. Он любит
также речь этих людей и разнообразно воспроизводит ее, демонстрируя
«искусным плетением нервного кружева разговорной речи» 3 неисчерпаемые
возможности народного языка.
«.. . в каждом рассказе Лескова, — говорит Горький,—вы чувствуете,
что его основная дума — дума не о судьбе лица, а о судьбе России»,4 и
эту судьбу Лесков связывает именно с простыми людьми, а не с предста­
вителями господствующих классов. В этом внутренняя близость лучших
произведений Лескова к демократической литературе 70—80-х годов.
Разумеется, даже и приближаясь к демократическому флангу литера­
туры, Лесков был очень далек и от революционного демократизма Салты­
кова и Некрасова, и от стихийного демократизма Льва Толстого, и от
других течений крестьянской демократии. Дело заключалось в том, что,
помимо крестьянства, были и другие слои населения, враждебные кре­
постничеству и его пережиткам: передовые круги буржуазии, служилое
дворянство, не связанное с крепостным строем, буржуазная интеллигенция
(адвокаты, инженеры и т. д.). Весь этот слой общества негодовал против
крепостнических пережитков, против попыток царского правительства
свести на нет все результаты реформы; люди этого круга стояли за даль­
нейшее проведение реформ, за просвещение, за конституционные преобра­
зования, за «увенчание здания». В своих оппозиционных стремлениях они
соприкасались естественно и с демократическими кругами. Однако эти
1
1953,
2
3
4

М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, Гослитиздат, Мч
стр. 235.
H. С. Лесков, Полное собрание сочинений, т. XV, СПб., 1903, стр. 147.
М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 236.
М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 276.


136

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

сближения не могли быть прочными и устойчивыми, так как, негодуя
против реакции, люди этого социального круга смертельно боялись народ*
ной революции. Вот почему в политической биографии таких людей периоды
сближения с реакцией, разного рода перебежки, метания, колебания были
совершенно неизбежны. Так было и с Лесковым.
Реакция старалась не выпускать его из своих цепких рук, в угоду
Каткову он портил лучшие свои произведения, возмущаясь и негодуя
против реакционной среды, на сближение с которой сам же шел, и только
громадный талант художника, превосходное знание народной жизни и лич­
ное общение с народом предохранили Лескова от окончательного погруже­
ния в реакционное болото.
Глубоко противоречивой была в 70-х годах и позиция Ф. М. Достоев­
ского. Как и прежде, Достоевский находился в самой гуще литера-.
турной борьбы. Он не сторонился острых вопросов и тем; проблемы,
которые он разрабатывал, были жгуче злободневны; вопрос о рево­
люции и революционерах всегда стоял в центре его творчества, но попрежнему Достоевский решал его в антиреволюционном духе. Взлет :
новой революционной волны в конце 60-х и начале 70-х годов Достоев­
ский встретил романом «Бесы», открыто реакционным по своей основной
направленности.
В последующих своих произведениях («Подросток», «Братья Карама­
зовы» и др.) Достоевский также выступал против идеи революции и
социализма.
Вместе с тем он поднимался в них на огромную художественную высоту,
давал изумительные картины русской жизни, проникнутые глубоким со­
чувствием к угнетенным и обездоленным и потрясающие своей правди-.
востью. Вот почему произведения Достоевского заняли одно из первых
мест в мировой литературе.
В 70—80-е годы на литературной арене подвизалось немало писателей,
так называемого охранительного направления, типичным представителем:
которого был Болеслав Маркевич (1822—1884), еще в 60-х годах высту­
пивший с горькими сетованиями по поводу «новой жизни», сметающей
с дороги «минувшее». В защиту «минувшего» направлены основные произ­
ведения Маркевича 70—80-х годов: «Марина из Алого Рога» (1873)
и трилогия «Четверть века назад» (1878), «Перелом» (1880) и «Бездна»
(1883—1884). В этих реакционных романах возвеличивалось «благородное
дворянское сословие», образованное и будто бы гуманное, ниспровергался
«нигилизм», а господство помещиков над народом рассматривалось, «как
долг старшего брата учить младшего» («Марина из Алого Рога»). В споре
«отцов и детей» Маркевич безоговорочно становится на сторону «отцов»,
он стремится украсить их всяческими добродетелями как хранителей
благородных дворянских традиций, «детей» считает погибшим поколением
и возлагает надежды на «внуков». Такова убогая идейная схема реакцион­
ного романиста, лежащая в основе его произведений. Впрочем, даже не эта
схема была важна Маркевичу. Его привлекала сама «великосветскость»,
к которой он относился с восторженным умилением, всячески размале­
вывал адюльтерные истории, происходящие в «лучшем» светском кругу.
При этом нигилисты обвинялись в разврате и подрыве семейных основ,
а аристократы изображались естественными защитниками этих же «основ»
и «устоев».
На подобных же позициях стоял и другой реакционный литератор
В. Г. Авсеенко (1842—1913). Он выступал как критик и беллетрист.
В своих критических работах Авсеенко преследовал передовую литературу.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

137

Ф. М. Достоевский.
Фотография. 1872.

а в беллетристических произведениях идеализировал пустоту великосвет­
ского общества. Маркевич и Авсеенко были уже реакционные подонки
литературы, возбуждавшие презрение даже у писателей, далеких от рево­
люционного лагеря. Маркевича, например, Тургенев заклеймил в «Нови»,
где он упоминается под именем беллетриста Ladislas, едкой кличкой
«клеврет ренегата» (т. е. клеврет Каткова), а лакейское умиление Авсеенко
перед «большим светом» зло высмеял в «Дневнике писателя» Достоевский.
В 80-е годы к реакции примкнули некоторые ренегаты народничества,


138

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

как, например, Лев Тихомиров, некогда член исполнительного комитета
«Народной воли» и редактор ее «Вестника».
Вслед за Тихомировым пошел и другой бывший деятель народнического
движения Ю. Н. Говорухо-Отрок. Руководитель подпольного кружка и
участник процесса 193-х в 70-х годах, он с начала 80-х годов нашел себе
пристанище в «Московских ведомостях», где до конца жизни (1896) вы­
ступал в качестве литературного критика и руководил литературным и
театральным отделом, работая в полном единодушии с Л. Тихомировым.
Еще до открытого перехода к реакции Говорухо-Отрок усердно проводил
реакционные взгляды в беллетристических произведениях. Герои его расска­
зов неизменно разочаровываются в передовых убеждениях, отходят от ре­
волюционной деятельности, а ренегат-автор изображает эту измену как
нравственное «возрождение». Иногда это «возрождение» открывает новый
этап в жизни такого человека («Эпизод из незаконченного романа», 1880),
иногда оно приходит слишком поздно: «отрезвившийся» герой, измученный
своим прошлым, уже не в состоянии вступить на «правый» путь («Раз­
вязка», 1882), но всегда эти люди освещаются у Говорухи-Отрока траги­
ческим светом и характеризуются как сложные натуры гамлетического
склада.
«Гамлетизированные поросята» — так назвал Н. К. Михайловский
в одноименной статье героев Говорухи-Отройд. Срывая с этих ренегатов
эффектную трагическую маску, критик писал: «Единственная трагическая
черта, которою можно, не изменяя художественной правде, осложнить их
смерть, это дегамлетизация, сознание в торжественную минуту смерти, что
Гамлет сам по себе, а поросенок сам по себе».1
Михайловский недаром ополчился против ренегатской литературы:
судьба писателей, подобных
Говорухе-Отроку,
наглядно показала,
к какому страшному тупику приводит отказ от наследства революционных
демократов, а, как известно, только немногие из народников способны были
в условиях 80-х годов хранить это наследство. Более чем характерно, что
питательной почвой для примирения с ренегатством/ для морального оправ­
дания политических перерожденцев служила и либерально-народническая
среда. Литераторы, близкие, например, к «Неделе», охотно изображали
людей безнадежно усталых, разочарованных, изверившихся. Так, К. С. Баранцевич (1851—1927) в повести «Чужак» (1884) изобразил деятеля
революционной партии, который за стремление «поучать» народ расплачи­
вается глубокой тоской, нервозностью, тягостным разочарованием, в отли­
чие от своего более умеренного друга, ограничившегося «малыми делами»
и потому сохранившего бодрость духа и жизненную устойчивость. Этот
человек и есть, по мысли автора, подлинный герой современности: он по­
селяется в деревне, сживается с крестьянами и преуспевает там в каче­
стве... мельника-арендатора. Такова беллетристическая иллюстрация к ли­
берально-народнической программе, к пресловутой «теории малых дел».
С совершенно неприкрытой враждебностью выступали литераторы,
близкие к «Неделе», против революционных демократов 60-х годов. Так
В. Л. Кигн (1856—1908), беллетрист и критик «Недели», писавший под
псевдонимом Дедлов, в повести «Сашенька» (1892) пытался представить
шестидесятников людьми мелкими, узкими, смешными в своем доктринер­
стве, прикрывающими свою пустоту фразами о «разумном» поведении,
о «принципиальности». В его повести представители молодого поколения
порывают с идейными традициями «отцов». Не зная другого пути, они,
1 Н. К. Михайловский, Сочинегия, т. V, СПб., 1897, стр. 703—704.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

139

как главный герой повести, тянутся порою к сильным мира сего, иной
раз попадают в омут разгула и разврата; «отцы» же в своем отношении
к ним обнаруживают лишь тупое непонимание и доктринерскую ненависть.
Помощь приходит со стороны. Мыслители, которых Дедлов наделяет
чертами реакционных взглядов Л. Толстого и Достоевского, начинают
привлекать к себе молодое поколение, и новая молодежь находит в их
проповеди путь к нравственному возрождению.
Пересмотр наследства революционных просветителей заметен и в произ­
ведениях А. И. Эртеля 80—90-х годов, писателя в общем прогрессивного.
Герой повести «Волхонская барышня» (1883) с благословения автора
произносит такие проповеди: «Мое дело жизни требует, а не смерти. Самой
что ни на есть прозаической жизни. Без барабанов... Глупо делали и
прежде, что барабанили. . . Христос без барабанов победил мир». «Но он
умер на кресте», — возражает ему собеседница и слышит в ответ: «Не сле­
довало».1 В романе «Смена» (1891) в качестве героя, в котором нуждается
теперь Россия, представлен скромный деятель земской статистики; автор
с полным одобрением аттестует его как «горячего почитателя мирных форм
борьбы», который «в непрерывной, закономерной „эволюции“ видел не­
сомненный признак победы».2 Другого героя этого романа автор отправляет
за границу и заставляет его вывезти оттуда убеждение в том, что преслову­
тая «эволюция» в духе буржуазного парламентаризма «куда значительнее
прежних героически-нарядных форм борьбы».3
К теории «малых дел», к отказу от наследия революционных просве­
тителей звал в 80—90-е годы и Петр Дмитриевич Боборыкин (1836—1921),
всегда отличавшийся крайне умеренным либерализмом. Своим произведе­
ниям к тому же он стремился придать вид полного беспристрастия и со­
вершенной бестенденциозности, что не мешало либерально-консервативным
взглядам отражаться в них очень ярко. Сторонник натурализма в искусстве,
Боборыкин считал своей задачей эмпирически точное изображение жизни
русского общества, изображение спокойное, без тени авторской взволно­
ванности, приближающееся по методу и тону к естественно-научному трак­
тату. Однако что считать в общественной жизни естественным и законо­
мерным, что случайным или отжившим — это зависело уже от мировоз­
зрения и общественных симпатий автора.
Для Боборыкина развитие по пути буржуазного прогресса и было един­
ственно закономерным. Столь же закономерным явлением Боборыкину как
буржуазному либералу представлялось то попятное движение, которое
характерно было для некоторой части интеллигенции, поникшей под
натиском реакции 80-х годов. Романы Боборыкина, посвященные русской
буржуазии («Дельцы», «Китай-город», «Перевал», «Василий Теркин»),
проникнуты апологетическим отношением к капитализму при всем внешнем
«беспристрастии» автора. То же можно сказать о тех его произведениях,
где изображается распространение разного рода ренегатских «веяний».
Характерна в этом отношении повесть «Поумнел» (1890), герой которой,
за радикальный образ мыслей некогда попавший даже под надзор поли­
ции, затем «умнеет», отказывается от прежних «порываний и сочувствий»
и начинает расчетливо, умело и беззастенчиво делать карьеру. Рисуя этого
карьериста и ренегата, Боборыкин настойчиво и тенденциозно подчер­
кивает, что у его героя «всё это сделалось исподволь, без скачков, без
всяких интриг, без ухаживаний», и хочет представить его путь как «есте1 А. И. Эрте ль, Собрание сочинений в семи томах, т. Ill, М., 1909, стр. 128.
2 Там же, т. VII, стр. 360.
3 Там же, стр. 321.


140

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

ственный ход развития сильной и своеобразной личности, который на
философском языке называется „эволюцией“».1 Жена боборыкинского
героя, соединившая с ним свою судьбу из идейного сочувствия его былым
взглядам, вначале возмущается направлением его «эволюции», а потом
смиряется и видит новую свою задачу в том, чтобы, используя поло­
жение жены влиятельного человека, помогать, когда представится воз­
можность, несчастным «горюнам» и делать таким образом «будничное
добро». Эту мысль внушает ей некий политический ссыльный, которого
Боборыкин хочет представить революционером; к этому же склоняет ге­
роиню и ее «поумневший» муж. Все дороги ведут к одному: к отказу от
наследства 60-х годов, к мирному преуспеванию и к пресловутой практике
«малых дел».
В 80—90-е годы выдвинулась целая плеяда писателей, поднявших ме­
щанское знамя простых, незаметных дел, мирной неторопливой жизни,—
А. Луговой, В. Тихонов, И. Щеглов, В. Бибиков и другие. Чехов ирони­
чески называл их «артелью восьмидесятников». Они все с любовью разра­
батывали в своих рассказах образ доброго обывателя, наделяя его солид­
ными добродетелями, дававшими, ему цену в глазах трезвого буржуа. По
поводу одного из рассказов этого рода А. П. Чехов в 1883 году писал своему
брату Александру, беллетристу той поры: «Есть у тебя рассказ, где моло­
дые супруги весь обед целуются, ноют, толкут воду... Ни одного дельного
слова, а одно только благодушие]. ..». Зато, отмечал дальше Чехов, в этом
рассказе не видно, «как пошл.. герой, довольный своим ленивым счастьем,
как пошла... героиня, как она смешна в своей любви к этому подвязан­
ному салфеткой, сытому, объевшемуся гусю.. .».2 В критическом отзыве
Чехова указано на характерные черты «артельной» беллетристики 80—
90-х годов, рассчитанной на невзыскательные вкусы среднего обывателя.
Наиболее популярным представителем этой мещанской беллетристики
был И. Н. Потапенко (1856—1929). Его многочисленные романы, повести
и рассказы имели большой и прочный успех у буржуазных читателей конца
XIX века. Широкую известность приобрела его повесть «На действитель­
ной службе» (1890), которая может служить типическим образцом этого
рода литературы. Герой повести — сын дьякона Кирилл Обновленский,
окончив первым магистрантом духовную академию, к удивлению одних и
негодованию других, отказывается от блестящей карьеры, открывавшейся
перед ним, и отправляется настоятелем в далекое село, так как он хочет
«послужить» «меньшому брату», «темному человеку», «единому от малых
сих». Служение его начинается тем, что, только появившись в селе, он
сразу же производит важное новшество: отказывается брать деньги с кре­
стьян и довольствуется скромным жалованием, которое соглашается выпла­
чивать ему и его причту молодая помещица, воодушевленная евангельским
примером необыкновенного священника, наделенного к тому же по воле
автора привлекательной наружностью. Исподволь внушает отец Кирилл
добрые понятия и крестьянам, и те всё больше и больше начинают уважать
своего пастыря. Во время неурожая и связанной с ним эпидемии идеальный
священник вместе с идеальной помещицей и не менее идеальным врачом
организует помощь крестьянам и самоотверженно ухаживает за больными.
Тогда любовь крестьян к нему и его помощникам переходит в патетическое
обожание. В церкви разыгрываются трогательные сцены. Старый дед1П. Д. Боборыкин, Полное собрание сочинений, т. X, СПб., 1897, стр. 17,
18—19.
2 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XIII, Гослитиздат, М.,
1948, стр. 48.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

141

крестьянин говорит о батюшке: «... млад, а какие подвиги подеял...
Ах-ах-ах! Восемь десятков на свете живу, миленький, а такого не видал.
Истинно посланец божий!.. И опять же, барынька и лекарь как трудятся...
Ангелы, а не человеки!. .»J
Идиллия омрачается семейными неприятностями: жена не понимает
своего возвышенного мужа, а решительная теща увозит от него свою дочьпопадью вместе с младенцем-сыном. Однако молодой священник остается
верен своему долгу — надев рясу и прихватив палку, он твердой походкой
отправляется переменить компресс больной крестьянке. Мораль этой сла­
щавой истории выражена самим героем Потапенко: «У каждого найдется
где-нибудь маленький уголок, где он может принести пользу. Нет надоб­
ности стремиться во что бы то ни стало сделать грандиозное дело: чтонибудь полезное сделай, и уже в твоем существовании есть плюс».2
Эта же мещанская мораль сказывается и в последующих произведениях
Потапенко, в которых герои обыденности возвеличиваются за стремление
к несложным делам и легко достижимым целям. Наделенные «ясным
взглядом» на жизнь, они преуспевают на своем пути, распространяя вокруг
себя атмосферу непритязательного довольства и бодрости. Автор входит
во все подробности их жизни, любовно описывает их бытовую среду и
обстановку, детали и мелочи их жизни; в качестве бытописателя среднего
сословия он представляет некоторый интерес. Это не исключает того бес­
спорного факта, что по общему направлению произведения Потапенко и
ему подобных беллетристов вливались в мутный поток литературы, при­
способлявшейся к реакции, к буржуазным требованиям, к узеньким запро­
сам и интересам бескрылой, мещанской среды.
В. И. Ленин подчеркивал, что реакционные периоды не бывают сплошь
реакционны. Рассматривая идейное движение и общественную борьбу эпохи
Александра III, В. И. Ленин писал: «Да, мы, революционеры, далеки от
мысли отрицать революционную роль реакционных периодов».3
В русской литературе 70—90-х годов борьба с реакцией не прекращалась
ни на день. В последние годы царствования Александра II реакционный
курс обозначился совершенно ясно, после 1 марта 1881 года реакция стала
особенно беззастенчивой, тупой и зверской. Несмотря на это, в русской
демократической литературе борьба с реакцией не ослабла, а усилилась.
Как говорилось выше, могучее творчество Салтыкова-Щедрина наносило
удары реакции с неудержимой силой, несмотря на увеличение цензурных
рогаток. «Письма к тетеньке», «За рубежом», «Современная идиллия» —
эти сатиры разоблачали реакцию в ее существе и в каждодневных прояв­
лениях, в ее явных действиях и в скрытых помыслах. В борьбе с реакцией
выковывался эзопов язык Щедрина, в котором вызванные горькой необ­
ходимостью иносказания и намеки превращены были в новое средство
художественной выразительности и сатирического разоблачения, в своеоб­
разный метод борьбы с реакцией, метод острый и сильный. В этой борьбе
рядом с Щедриным появились новые писатели, воспитанные на традициях
^Современника» и «Отечественных записок», прошедшие школу Некрасова,
Салтыкова, Успенского.
В качестве прямого ученика Щедрина вошел в эти годы в литературу
А. О. Осипович-Новодворский. Создатель образа «ни павы, ни вороны»,
человека демократических стремлений, не дошедшего еще, однако, до ре­
волюционной борьбы, Осипович показал, что движение к активной рево1 И. Н. Потапенко, Сочинения, т. II, изд. 2-е, СПб., 1895, стр. 158.
2 Там же, стр. 119.
8 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 230.


142

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

люционности представляет собою единственно надежную и правильную
перспективу развития для демократической интеллигенции. Как стремился
показать Осипович, умело используя приемы эзоповских иносказаний, раз­
ночинная интеллигенция живет и работает в неимоверно тяжелых условиях,
изнемогая от материальных лишений и полицейских преследований, но
и в этих условиях демократическая молодежь, много пережившая и
передумавшая, скептически настроенная по отношению к разного рода
иллюзиям, в том числе и народническим, не отказывается от борьбы; она
вновь ищет путей к народу и стремится помочь ему правдивым словом и
революционным делом.
В это же время Глеб Успенский разрабатывал в разных вариациях
характерный для 1870—1880-х годов образ человека, страдающего под
бременем трудных вопросов и тяжких впечатлений эпохи, но не способного
примириться с повседневными безобразиями господина Купона и наглым
разгулом реакционных держиморд. Людей, неудовлетворенных, беспокой­
ных, тревожных становится всё больше и больше, и в этом Успенский
видит характерный признак пореформенной эпохи, сразу предъявившей
громадные запросы уму и совести множества людей, ранее пребывавших
в состоянии обывательского нерассуждающего покоя. «О-ох! странное
дело — совесть!.. И сколько она теперешнее время народу ест!.
Страсть!.. — говорит герой рассказа Успенского «Неизлечимый».—Нет,
уж это, надо думать, время такое настало, что совесть начала просыпаться
даже и совсем в непоказанных местах...» (IV, 191, 214).
Тема потревоженной совести, просыпающейся под влиянием пореформен­
ных противоречий и переворачивающей всю жизнь человека, характерна и
для творчества В. М. Гаршина. Герой Гаршина—«смирный, добродушный
молодой человек, знавший до сих пор только свои книги, да аудиторию, да
семью»,1 внезапно сталкивается с самым обыденным фактом капиталисти­
ческой действительности и вдруг под влиянием нравственного толчка
с поразительной ясностью видит чудовищную несправедливость всего
строя общественных отношений, с ужасом ощущает одновременно и невоз­
можность оставаться равнодушным зрителем этого зла и неспособность
искоренить его. «Такое время... судебное...», — говорит о пореформенной
поре Глеб Успенский в рассказе «Неизлечимый» (IV, 214). Именно в это
«судебное время» молодой чиновник Никитин в рассказе Гаршина «Проис­
шествие» понял свою неспособность спасти любимого человека, нравственно
растоптанного буржуазным строем, осуждает себя на самоистребление.
Художник Рябинин, увидев бессилие искусства перед злом буржуазного
строя, бросает свое искусство и становится сельским учителем. Герой рас­
сказа «Ночь» осуждает всю свою недолгую жизнь, наполненную страда­
ниями в одиночку, и приходит к неизбежности выбора: либо «идти туда,
в это горе, взять на свою долю часть его»,2 либо перестать жить. Так
непосредственно и даже наивно, но вместе с тем сильно и страстно проте­
стовал Гаршин против социального зла пореформенной поры. Он не знал,
как возникло это вопиющее зло, так тяжко поразившее сознание его демо­
кратических современников, не знал он также, как и в результате чего оно
может исчезнуть, но он знал и показывал каждой строчкой своих сочине­
ний, что, раз ощутив это зло, нормальный человек не может оставаться его
безучастным зрителем. Он с неизбежностью должен искать путей выхода,
пусть наивных, пусть даже бесплодных, как путь героя «Красного цветка».
1 В. М. Г аршин, Сочинения, Гослитиздат, М., 1955, стр. 33.
2 Там же, стр. 116.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

143

В. М. Гаршин.
Фотография К. А. Шапиро. 1883.

Так же отнесся Гаршин и к войне, участником и бытописателем кото­
рой он был. Русско-турецкая война 1877 года породила немало трудностей
и недоумений в демократических кругах. Эта война велась во имя освобо­
ждения братских славянских народов, жестоко порабощенных турецким
деспотизмом. Народные массы и широкие круги демократической интел­
лигенции с полной готовностью поддерживали освободительную борьбу
славянских народов и участием в добровольческом движении в 1876 году,
и участием в регулярных войсках после начала русско-турецкой кампании.
В то же время демократическая молодежь столкнулась с затруднением,
которое многим казалось совершенно непреодолимым. Войну вело царское
правительство, а в его бескорыстие, разумеется, никто верить не мог;
было ясно, что царизм и поддерживающие его элементы на деле заинте­
ресованы не в освобождении, а в угнетении и балканских славян, и рус­
ского народа.
Подводя итоги добровольческому движению после окончания сербскотурецкой войны, Глеб Успенский, с горячим сочувствием относившийся


144

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

к идее славянского освобождения, поставил серию не менее жгучих вопро­
сов о классовом антагонизме внутри славянского общества, о сербской
буржуазии, которая использует народное освободительное движение
в своих целях. Герой рассказа «Не воскрес» (1877), участник добро­
вольческого движения, приходит к выводу, что реально он воевал не
ради освобождения славян, не ради Сербии, а ради «свинины», ради ба­
рышей сербских торговцев, которые хотят оружием приобрести себе право
«продавать свинью, которая теперь продается только сырая и продается
крайне дешево, — продавать ее копченою и получать дороже» (IV, 227).
Этот же герой, став свидетелем водворения силой мальчика-серба на «уче­
ние» к сербу-хозяину, убеждается, что воевать следовало именно за
этого мальчика, а не за «свинину», но как отделить одну борьбу от другой,
на это он не мог бы ответить. Отыскать правильную линию можно было
только с помощью научно обоснованной революционной теории справед­
ливых и несправедливых войн. В распоряжении революционеров и демо­
кратов 70-х годов такой теории не было, и им приходилось подвигаться
ощупью. В этих условиях самая постановка сложных вопросов, связанных
с войной и освободительным движением, была большой заслугой.
Именно так и понимали демократические читатели военные рассказы
Гаршина, в которых было много раздумий, недоумений, вопросов, но почти
совсем не было ответов в точном смысле слова. Война выступает в рас­
сказах Гаршина даже не как общественное явление, а как загадочная и
посторонняя человеку сила, неизбежно увлекающая его в свой поток.
Участие в войне томит душу нравственно сложными вопросами, но вместе
с тем только участие в войне, раз она возникла, может дать герою Гар­
шина душевное спокойствие и мир с самим собою. Применительно к войне
1877 года это значило, что нельзя не прийти на помощь угнетенным сла­
вянам, какие бы душевные тревоги и трагические недоумения с этим ни
были связаны. К тому же раз идет на войну народ, то у демократически
настроенного человека возникает потребность, пусть не мотивированная,
но неистребимая — разделить общую участь с народом, с тем самым мужи­
ком, который, как сказал Щедрин в одном из военных очерков, «не долгоязычничает, сидя на печи, не критикует, не побеждает, а прямо несет свою
голову навстречу смерти» (XII, 452). Естественно, что изображение на­
рода на войне заняло большое место в военных рассказах Гаршина.
В этих рассказах видна горячая любовь к народу, к простым солда­
там, воодушевляющая и автора, и его героев, для которых участие в войне
прежде всего тем и ценно, что открывает возможности сближения с наро­
дом. Вместе с этим в рассказах Гаршина много наивности и отчаяния,
много противоречий. В самом деле, герой Гаршина — сторонник защиты
угнетенных, и он же противник всякой войны, раз она несет за собой стра­
дания, кровь и смерть. Он воодушевлен активным гуманизмом, идеей осво­
бодительной борьбы, и у него же начинают зарождаться непротивленче­
ские и пацифистские настроения в духе Льва Толстого.
При всех идейных слабостях военные рассказы Гаршина, отразившие
настроения широких демократических кругов, резко выделялись среди мно­
гочисленных повестей, очерков и рассказов 70—80-х годов, посвященных
русско-турецкой войне. Реакционные беллетристы, как С. Окрейц («На
войне и дома», 1880) или Вс. Крестовский («Тамара Бендавид», 1889)
использовали войну для казенных деклараций, для бульварных эффектов
и для испытанной «антинигилистической» клеветы на революционную мо­
лодежь, добровольно участвующую в войне. Литераторы либерального
направления, как, например В. И. Немирович-Данченко, тоже не гнуша-


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

145

лись бульварными повествованиями, слегка сдобренными, в отличие от
беллетристов типа Крестовского, либеральной тенденцией («Под грозою»,
«Гроза», «Плевна и Шипка», «Вперед» и др.). От постановки сложных
вопросов, вызванных войной, далек был И. Щеглов (1856—1911), чьи
военные рассказы 80-х годов («Первое сражение», «Поручик Поспелов»,
«Неудачный герой» и др.) пользовались популярностью у широкого чи­
тателя. Щеглов ограничивался изображением молодых офицеров, «птен­
чиков», «свободных» от каких бы то ни было общественных настроений,
случайно оказавшихся на войне. Вопрос о народе на войне, так характер­
ный для Гаршина, так же не волновал Щеглова, как не волновала его и
идея славянского освобождения.
В этом отношении близок к Щеглову и А. Н. Бежецкий (Маслов),
в рассказах которого, объединенных в сборник «Военные на войне», чувстововалось перо профессионала-военного, далекого от передовых кругов.
Бежецкий был военным инженером, впоследствии он стал генерал-лейте­
нантом и профессором фортификации. Его интересовали не цели войны,
а сама война, военное дело и типы военных. Никакие общественно-полити­
ческие и нравственные вопросы в связи с войной у него не возникали.
Солдат для него не мужик, одетый в солдатскую шинель, а боевая единица,
не более; освободительные задачи войны были безразличны и ему, и его
героям. Военные эпизоды, батальные сцены, жанровые картинки из воен­
ного быта — вот всё, что получал читатель от рассказов Бежецкого и Щег­
лова. Отчужденность этих беллетристов от народа, от интересов и настрое­
ний демократической интеллигенции бросалась в глаза, и она оказалась
не случайной — оба писателя впоследствии нашли себе место в реакцион­
ном лагере.
Не только военные рассказы Гаршина, но и всё его творчество противо­
стояло мещанской литературе 80-х годов, бедной содержанием, иной раз
примитивно тенденциозной, иной раз вовсе безидейной.
«.. .взойдет солнце, еще нам неизвестное, и всякие натурализмы, боборыкизмы и прочая чепуха сгинет»,1—писал Гаршин о литературе этого
типа. Как на одну из ярких полосок на небе, предвещающих восход лите­
ратурного светлого будущего, Гаршин указывал на Короленко после выхода
первого сборника его рассказов в 1886 году. В этих рассказах и в после­
дующих произведениях Короленко говорил о неизбежности пробуждения
темного и забитого Макара, о стремлении к «вольной волюшке», которое не
глохнет в душе сибирского бродяги, о неистребимой потребности бороться
за счастье даже в таких условиях, которые, казалось бы, не оставляют
возможности для борьбы («Слепой музыкант»), о поэзии «гневной чести»
и вооруженного сопротивления насилию, о будущих далеких временах,
когда «народы сойдутся на праздник братства и никогда уже не потечет
кровь человека от руки человека» («Сказание о Флоре»).2
Это была не наивная народническая вера в общинный дух и социалисти­
ческие инстинкты крестьянства, которой в молодости отдал дань и Короленко,
а твердое убеждение, что как бы темен и забит ни был народ, в нем нельзя
истребить стремления к свободе, даже если добиваться этого при помощи
систематического и организованного «мужиконенавистничества», как называл
Короленко официальный курс правительственной политики Александра III.
1 В. М. Гаршин, Полное собрание сочинений, т. III (письма), изд. «Academia»,
М—Л., 1934, стр. 375.
2 В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. II, изд. «Правда», М., 1953,
стр. 197.
10

Зак. № 719


146

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

В рассказах и очерках Короленко 90-х годов всё сильнее звучала мысль
о том, что русский крестьянин начинает расставаться с привычной апатией
и активно проявляет себя («Река играет»). Короленко показывал, что
стремление к свободе у простого русского человека хотя пока еще стихийно,
но сильно и ярко. Понимая преимущества буржуазно-демократических по­
рядков перед самодержавным деспотизмом, Короленко видел в то же время
лживость пресловутых буржуазных «свобод» в такой типично капитали­
стической стране, как Соединенные Штаты Америки. Характерно, что
в повести «Без языка» (1895) русский человек из народа, попавший
в Америку, с горячим негодованием воспринимает такие привычные для
американцев факты, как скупка голосов во время выборов. Вообще в своих
еще стихийных и темных стремлениях к свободе герой Короленко идет
гораздо дальше того, что может ему дать буржуазный строй. «. . .только
здесь, — писал Короленко, находясь в Америке в 1893 году, — чувствуешь
всем сердцем и сознаешь умом, что наш народ, темный и несвободный —
всё-таки лучший по натуре из всех народов! Это не фраза и не славяно­
фильство. Нам недостает свободы, и мы ее достойны».1 Каковы пути
к свободе — на этот вопрос Короленко не всегда отвечал правильно. В его
публицистике временами давали себя знать либерально-народнические тен­
денции. Это было закономерно, поскольку Короленко стоял в стороне от
рабочего движения, развернувшегося в 90-х годах. При всем том общий
демократический характер его творчества не подлежит сомнению. В борьбе
против реакционных сил в жизни и литературе 80-х и 90-х годов произве­
дения Короленко сыграли выдающуюся роль.
Не менее велико было в условиях литературной борьбы того времени
прогрессивное значение творчества А. П. Чехова. Юмористические рас­
сказы, которыми начал свою деятельность Чехов, сразу же показали его
глубокую враждебность мещанскому строю жизни. Жизнь, серая и тусклая,
лишенная достойных человека интересов и страстей, заполненная мелкой
суетой и низменными дрязгами, жизнь, унылая, оскорбительно непорядоч­
ная, удручающе однообразная вставала перед читателем со страниц ранних
рассказов Чехова. Этот жизненный уклад, созданный сытыми мещанами,
в изображении Чехова одновременно смешон и печален. Рассказы Чехова
говорили о том, что не ужасы, не трагедии, не катастрофы составляют зло
современного общества. Страшнее всяких трагедий его мирный бытовой
уклад, его будни, его установившийся порядок, в котором, казалось бы,
ничего страшного нет. Такое восприятие русской действительности харак­
терно было для того периода, когда всё, переворотившееся в 1861 году,
стало «укладываться», когда буржуазный порядок утвердился, упрочился
и вступил в длительную полосу относительно мирного развития. «Ко­
нечно, — писал В. И. Ленин, — ив эту эпоху, приблизительно, отмечаемую
годами 1871—1914, „мирный“ капитализм создавал условия жизни, весьма
и весьма далекие от настоящего „мира“ как в военном, так и в общеклас­
совом смысле. Для 9/ю населения передовых стран, для сотен миллионов
населения колоний и отсталых стран эта эпоха была не „миром“, а гнетом,
мучением, ужасом, который был, пожалуй, тем ужаснее, что казался „ужа­
сом без конца“».2
В творчестве Чехова отразились те повседневные мучения, которые испы­
тывали широкие слои русского народа под гнетом «мирного» капитализма,
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. I, изд. «Мир», М., 1932, стр. 109.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 22, стр. 91.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

147

В. Г. Короленко.
Фотография С. Л. Левицкого. 1890-е годы.

то ощущение «ужаса без конца», которое было свойственно людям, не
искушенным в политике и не знавшим путей к изменению жизни.
На всем протяжении своей деятельности Чехов был совершенно свобо­
ден от влияния защитников строя жизни, созданного «мирным» капита­
лизмом. В его глазах были равны консерваторы и либералы, он видел
ложь и фразу в их программах, самый их культурно-психологический облик
возбуждал в нем чувство, близкое к презрению.
10*


148

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

Так же чужды были Чехову утопические рецепты спасения человече­
ства, рецепты народнические, толстовские и всякие иные. Внутренняя
свобода Чехова от либеральных и народнических программ, от всяческой
догматики дала враждебной критике повод обвинять его в безидейности.
Напряженное внимание писателя к бытовому строю жизни, к ее повсе­
дневному ходу, к будничным проявлениям социального зла, к «трагедии
мелочей» (Горький) — всё это не раз навлекало на Чехова обвинение
в узости кругозора, а полное отсутствие в его произведениях догматизма
порою воспринималось не только врагами, но и некоторыми доброже­
лательными, хотя и недальновидными критиками и читателями, как прояв­
ление холодности и безразличия. На самом же деле в свободе Чехова от
восьмидесятнических программ была своя программа, хотя и несформулиро­
ванная, хотя и негативная, но зато бесспорно ценная своей трезвостью и
реализмом.
«Никто не знает настоящей правды»,1—сказал Чехов в повести
«Дуэль» и всем своим творчеством настойчиво звал искать эту правду,
изучать русскую жизнь, отказавшись от наивного доверия к легкомыслен­
ным вещаниям либеральных и народнических всезнаек. В своем законном
и глубоко прогрессивном недоверии к господствовавшим в то время поли­
тическим программам консервативного, либерального и либерально-народ­
нического толка Чехов доходил, однако, до недоверия к политике вообще,
до стремления решать основные вопросы жизни, минуя политические пути.
Это была оборотная сторона медали, в этом была слабость Чехова, его поли­
тическая невоспитанность, роднившая его с Толстым и в 80-х годах привед­
шая его на некоторое время к толстовским настроениям отчуждения от
политики. Однако чем дальше, тем больше под влиянием самой жизни,
неуклонно шедшей к революции, Чехов приучал себя и своих читателей
к мысли, что «больше так жить невозможно» («Человек в футляре»), что
«готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка» («Три
сестры») и что «главное — перевернуть жизнь» («Невеста»).
Какие силы должны будут «перевернуть жизнь» России — этого Чехов
не знал до конца своих дней, но что жизнь должна быть решительно из­
менена целесообразными усилиями людей, путем политической борьбы —
это становилось всё более и более ясно Чехову накануне революции
1905 года. Эта мысль звучала в «Человеке в футляре», в «Крыжовнике»,
в «Моей жизни», она сквозила и во многих других произведениях, где
непосредственно и прямо о социально-политических переменах не было речи.
Чехову было ясно, что безвозвратно уходит в прошлое время Раневской
и Гаевых, что и новый хозяин положения — купец Лопахин — тоже при­
надлежит старому, уходящему миру, вместе с теми, кто Лопахина и ему
подобных «обличает» поверхностно и говорливо, вроде вечного сту­
дента, «облезлого барина» и «недотепы» Трофимова. Чехов говорил о том,
что для коренного обновления жизни нужны новые силы. Между тем
будущее, приход которого предчувствовали (каждый по-своему) демократи­
ческие писатели конца XIX века, уже стучалось в двери. Оно принадлежало
революционному рабочему классу России, который громко заявлял о себе
в жизни и литературе. В 90-х годах кончился разночинно-демократический
период русского освободительного движения и начался новый — пролетар­
ский период борьбы. В это время вступил в литературу М. Горький. На­
зревала новая эпоха в художественном развитии человечества.
1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. VI, 1947, стр. 429.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

149

★
Семидесятые — девяностые годы были временем наибольшего расцвета
русского критического реализма. «Острая ломка всех „старых устоев“ дере-*
венской России» 1 обострила внимание писателей-реалистов к происходя­
щему вокруг них и привела к образованию новых качеств в их методе.
Эти новые качества критического реализма с особенной ясностью и силой
сказались в творчестве Л. Н. Толстого.
Уже в 50-х годах Чернышевский говорил о непосредственности нрав­
ственного чувства и методе «диалектики души», как об отличительных
чертах толстовского реализма, которые, как был уверен Чернышевский, со­
хранятся у Толстого навсегда, каким бы изменениям ни подвергалось
в дальнейшем его творчество, в какие бы новые фазы развития оно ни
вступало. Чернышевский не ошибся: отмеченные им свойства реализма
Толстого не только не пропали, а, напротив, перешли в новую, высшую
ступень. Непосредственность и чистота нравственного чувства под влиянием
острой ломки старых устоев привела Толстого к разрыву со своим классом.
Это позволило Толстому взглянуть на жизнь господствующих классов со
стороны, суровым и строгим взглядом человека из народа, остро ощущаю­
щего грубую несправедливость хозяев этой жизни. Метод «диалектики
души» вполне слился теперь у Толстого с методом «срывания всех и вся­
ческих масок», беспощадного обличения лжи, лицемерия, преступности бо­
гатых и знатных. О жизни господствующих классов Толстой заговорил
тоном прокурора, осуждающего не только прямые преступления власть
имущих, но всю их жизнь, которая преступна сама по себе, в самом своем
существе и в любом проявлении.
Когда в «Воскресении» князь Нехлюдов курит свою первую утреннюю
папироску, он так же преступен, как и в то время, когда в качестве при­
сяжного заседателя судит жертву своего преступления — Маслову. Тоном
обвинения рассказывает Толстой о том, что Нехлюдов мыл руки «душистым
мылом», надевал «чистое выглаженное белье» и что «все вещи, которые он
употреблял, — принадлежности туалета: белье, одежда, обувь, галстуки,
булавки, запонки, — были самого первого, дорогого сорта...» (т. 32, стр. 12).
Толстой нарочито подчеркивал: «самого первого, дорогого сорта», как мог
бы сказать простой крестьянин, презрительно осуждающий жизнь бездель­
ника-барина.
Толстой рассказывает, что Нехлюдов, закончив свой туалет, вошел
в столовую «с натертым вчера тремя мужиками паркетом». Сказать, что
паркет был натерт полотерами, — это значило бы сказать нечто привыч­
ное и успокоительное. Толстому важно назвать именно мужиков, тех са­
мых мужиков, которые вынуждены в поте лица работать на преступников
и тунеядцев. Взглядом этих мужиков смотрит теперь Толстой на жизнь,
от их лица с* сознанием силы и права обличает он временных хозяев
жизни. Так, вооруженный методом «срывания всех и всяческих масок»,
Толстой настигает своих противников и поражает их всюду: в семье, в кругу
друзей, за чайным столом, наедине с самим собой и, разумеется, прежде
всего в общественных учреждениях, созданных ими для поддержания
власти над народом, в таких, например, как суд. Нехлюдов после духов­
ного кризиса так думает о суде: «Суд. . . есть только административное
орудие для поддержания существующего порядка вещей, выгодного на­
шему сословию» (т. 32, стр. 323). О высшей правящей бюрократии он
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 301.


250

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

говорит: «Я просто боюсь их. И действительно, люди эти страшны. Страш­
нее разбойников. Разбойник всё-таки может пожалеть — эти же не могут
пожалеть: они застрахованы от жалости, как эти камни от растительности.
Вот этим-то они ужасны. Говорят, ужасны Пугачевы, Разины. Эти в тысячу
раз ужаснее» (т. 32, стр. 351). Прямое обличение классового господства,
искренний протест против него — всё это отражается в каждой черте тол­
стовского повествования, в идейном содержании произведения, в сюжете,
в характеристике персонажей, в авторском тоне, в самом языке и стиле.
Художественный метод Толстого был прост иной раз до наивности, и
в этом заключалась своеобразная сила его критического реализма.
«Наивность» как характерную черту толстовского протеста против новых
порядков отмечал В. И. Ленин, увидев в этой черте выражение стихийного
крестьянского возмущения. Будучи по происхождению своему бессознатель­
ным отражением крестьянской психологии, эта «наивность» становилась
в то время сознательным принципом изображения пореформенных поряд­
ков. Это был своеобразный угол зрения, дававший возможность изображать
и рассказывать, не впадая в апологетику буржуазного строя и даже из­
бегая объяснить его конкретно-исторически.
В. Г. Короленко в 1908 году проницательно отметил эту «наивность»
Толстого как форму беспощадной критики современного строя и как особую
черту художественного метода Толстого. «Толстой, — пишет Короленко,—
смотрит на нашу действительность и в изумлении протирает глаза.. . Как?
Так это христианство? Как? Это — общество, основанное на заветах
Христа! . .». Толстой «изумлен, а всякая изумленная фигура среди сутолоки
будничной жизни невольно привлекает общее внимание, возбуждает и
заражает». «Отсюда, — говорит
Короленко, — изумительное искусство
Толстого говорить общеизвестные истины. Да, именно общеизвестные истины
говорить очень трудно, т. е. говорить так, чтобы они приобретали свежесть,
оригинальность и жизнь.. .»J Общеизвестные истины о преступности совре­
менного помещичье-буржуазного строя Толстой говорил от имени много­
миллионных масс народа, это придавало реализму Толстого «свежесть,
оригинальность и жизнь».
Сокрушительной силы достигает в 70-е и 80-е годы критический реализм
в творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина. Еще в 1909 году М. Горький
указал на особую широту обобщений в сатире Щедрина, представляющую
собою высокую ступень даже по сравнению с сатирой Гоголя. «Щедрин
шел в ногу с жизнью, ни на шаг не отставая от нее, он пристально смотрел
в лицо ей и — горько пророчески хохотал надо всеми и всем. Это не смех
Гоголя, а нечто гораздо более оглушительно-правдивое, более глубокое и
могучее».2 Правда, глубина и мощь щедринской сатиры определились
прежде всего тем, что в каждом проявлении уродства, несправедливости и
лжи Щедрин видел общие причины, их порождающие. Его сатира была
сознательно направлена на весь самодержавно-капиталистический строй,
представший перед его взором в ужасающем своем безобразии и циниче­
ской наготе. Сатирический гротеск Щедрина рассчитан был на раскрытие
перед читателем самой сущности общественно-политических учреждений,
институтов, нравов, на разоблачение сокровенных помыслов и потаенных
вожделений хозяев современной политической жизни. Исследовать природу
общественно-политической реакции, ее единую сущность и бесконечно раз1 В. Г. Короленко, Полное собрание сочинений, т. I, изд.
СПб., 1914, стр. 315, 316.
2 М. Горький. История русской литературы, стр. 270.

А. Ф. Маркса,


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

151

нообразные формы — от самых диких и злобных до самых «мирных» и
цивилизованных, — вскрывая при этом историческую обреченность всех
форм реакции и безжизненность ее основ, — такова была задача щедрин­
ского творчества. Мысль Щедрина заключалась в том, что мир реак­
ции есть мир призраков и непогребенных мертвецов, мир манекенов
и кукол, совершающих свои движения с механической бессмысленностью
и механической непреклонностью. «Может быть, в тех бесчисленных при­
нудительных сферах, которые со всех сторон сторожат человека, совсем не
в редкость те потрясающие „кукольные комедии“, в которых живая кукла
попирает своей пятой живого человека?.. — писал Щедрин. — Кто возьмет
на себя смелость утверждать, что это не так? И кто не согласится, что
у всех тайн, раскрытие которых наиболее интересует человеческое существо­
вание, тайна куклы есть самая существенная, самая захватывающая?»
(«Игрушечного дела людишки», 1880). «Живая кукла попирает своей пя­
той живого человека» — в этом обобщении выражалась у Щедрина самая
суть реакции, а «тайна куклы», которую надлежало разоблачить, — это
была скрытая пружина поведения вдохновителей и устроителей фанатиче­
ского реакционного мира. Разоблачая «самую существенную, самую захва­
тывающую» тайну этого мира, представлявшего собой систематический
организованный бред, Щедрин воочию показывал, что в сердцевине его лежит
грубый примитивизм и мертвая механичность, а в действиях его людей
проявляется чаще всего «голая решимость и ничего более». Эта «голая ре­
шимость» составляет, например, существо Угрюм-Бурчеева, самого страш­
ного из всех механических существ, нарисованных Щедриным.
Запустение и смерть — таковы «идеалы» человекоподобных кукол и
живых манекенов реакции. Естественно поэтому, что механические образы
в художественном мире Щедрина переплетаются с образами смерти и пе­
реходят в них. В виде мертвецов и одновременно манекенов представлены
в «Убежище Монрепо» рыцари реакции, русские иезуиты, которые «мерт­
выми дланями стучат в мертвые перси, которые суконным языком выкли­
кают „звон победы раздавайся“ и зияющими впадинами, вместо глаз,
выглядывают окрест: кто не стучит... с ними?». Подобно Угрюм-Бурчеевым, они стремятся уничтожить жизнь на земле; подобно Угрюм-Бурчеевым, они вызывают представление о сатане. «... если они с адской
злобой соединяют и адское бескорыстие, и ежели при этом свою адскую
ограниченность возводят на степень адского убеждения — тогда это уже
совершенные исчадия сатаны. Они настроят мертвыми руками бесчислен­
ные ряды костров и будут бессмысленными, пустыми глазами следить за
предсмертными конвульсиями жертвы, которая, подобно им, не стучала
в пустые перси...» (XIII, 97—98).
Такое понимание и воплощение реакционного мира характерно не только
для гротескных построений Щедрина. Бытовое повествование и бытовые
образы имеют у него ту же природу, если они говорят о явлениях, отжив­
ших и отживающих, враждебных людям. Бытовая фигура Иудушки Го­
ловлева приобретает характер зловещей механичности и окружается обра­
зами смерти. «Пустомыслие, пустословие и пустоутробие», составляющие
основу его характера, придают всему его существованию отпечаток пустоты,
мертвенности и призрачности.
Капиталистические хищники, порожденные пореформенной эпохой, и
их либеральные панегиристы были в глазах Щедрина явлением вполне
реальным, требующим внимания. Щедрин ясно видел и крепостнические
пережитки в пореформенных условиях, и крепостнические повадки хищни­
ков капиталистического накопления, и их рабскую угодливость по отноше-


152

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

нию к Угрюм-Бурчеевым разных мастей. Поэтому общие черты художе­
ственного метода Щедрина оставались неизменными, говорил ли он
о фанатическом идиотизме слуг самодержавия или о «неизреченной бесстыжести» чумазых. В глазах Щедрина и то, и другое составляло в сово­
купности своей призрачный, злобно фантастический мир, опасный для
людей и подлежащий немедленному уничтожению ради спасения жизни
в родной стране, которую Щедрин любил «до боли сердечной». Реализм
Щедрина был активен по своей природе, и революционные предпосылки
лежали в основе его художественной системы, рассчитанной на сокру­
шение устоев самодержавного, реакционного, помещичье-капиталистического режима.
Художественный метод Щедрина ломал все узаконенные нормы старой
теории словесности: его сатиры выходили за рамки привычных жанров. Он
писал не рассказы, не повести, не романы, не публицистические статьи,
а такие прозаические произведения, в которых все эти жанры органически
соединялись. Создавалась новаторская форма повествования, свободного
от каких бы то ни было канонов, облегчавшая непосредственное общение
автора с читателем, который выступал то как рассказчик, то как публицист,
то как лирик, знакомящий читателя со своими душевными скорбями и
страданиями, порожденными разгулом «торжествующей свиньи».
Эти черты художественного метода были характерны не для одного
Щедрина, а для всей демократической прозы пореформенной, но предре­
волюционной поры. Как реформатор прозы рядом с Салтыковым стоял
Глеб Успенский, который возвел в художественное достоинство исследова­
ние народной жизни и для которого искусство не существовало, если это
не была «сущая правда», обладающая научной достоверностью. В свою
очередь наука была приемлема для Успенского лишь тогда, когда она теряла
свой кабинетный, отвлеченный характер и наполнялась страстным отно­
шением к предмету изучения, к человеку, к человеческой нужде. Эту нужду
следовало обнаружить во всех ее проявлениях, скрытых и явных, о ней нужно
было писать тотчас же, даже если исследователь-художник не пришел
к вполне определенным выводам. В этом случае писатель выступал перед
аудиторией не с готовыми результатами своих наблюдений, а с самым про­
цессом изучения и наблюдения.
В реалистическом искусстве Глеба Успенского соединились исследование
и публицистика, эпические образы и лирика «больной совести». Ограничи­
ваться одним языком образов писатель считал невозможным. В этом случае
нужно было бы оставить читателя без руководства, предоставить ему самому
делать выводы и обобщения. Но эти выводы не настолько были ясны самому
автору, чтобы читатель мог прийти к ним на основании одной логики образов.
Автор лишь ощупью подходил к своим выводам, это были даже не выводы,
а скорее сомнения, недоумения, размышления. Поделиться этими размыш­
лениями с читателем, ознакомить его с предварительными итогами своих
наблюдений — в этом Успенский видел главную свою задачу как писателяреалиста. Он рассматривал себя не как проповедника, внушающего читателю
готовые результаты своих наблюдений, а как вдумчивого наблюдателя,
пораженного трудностью вставших перед ним вопросов и разбирающегося
в них на глазах у читателя. Он охотно вступал поэтому на путь автокоммен­
тариев, вел читателя за собой в лабиринт запутанных и неразрешимых жи­
тейских загадок, с полным доверием вводил его в самый процесс поисков и
размышлений. «... я расскажу процесс моего мышления в данном деле без
всякой утайки», — писал Успенский в рассказе «Квитанция» (X, кн. 2, 171),
определяя тем самым одну из существенных сторон своего художественного


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

153

метода. Говоря о процессе собственной мысли, Успенский имел в виду, ра­
зумеется, и процесс мысли, и ее объект одновременно. Кроме того, речь шла
не о каких-либо узко субъективных раздумьях автора, а о том, что в его
мысли было типично для всей демократической интеллигенции пореформен­
ной поры.
Иногда процесс мышления передавался в прямой и непосредственной
форме, тогда получалась публицистическая статья. Иной раз публицистиче­
ское рассуждение подкреплялось художественным портретом, поясняющим
мысль автора. Таков, например, очерк «Буржуй». Он начинается с рассужде­
ний автора о русской «буржуйкой орде», тупой, безинициативной, прожор­
ливой, знающей только два побуждения: «жрать» и «купить». Затем в ходе
этих рассуждений у автора возникает образ одного из представителей этой
«буржуйной орды», тогда рассуждения прекращаются и уступают место
характеристике этого «буржуя», с которым случай свел автора. У Успенского
рассуждения иногда переходят в повествование о каком-либо житейском
эпизоде, связанном с темой этого рассуждения, потом ход мысли возобнов­
ляется опять-таки в прямой публицистической форме. Характерен в этом
отношении очерк 5-й из цикла «Скучающая публика», называющийся «Меч­
тания». Вначале следуют рассуждения автора о стремлении многих совре­
менных людей пожить «трудами рук своих», о трудностях осуществить это
стремление и в то же время о нравственной необходимости, даже неизбеж­
ности стремиться к этому («не попробовать ли?»). Вслед за тем автор
переходит к рассказу об одном житейском случае, а потом к разбору трех
литературных произведений—всё для того, чтобы подтвердить неистреби­
мость «мечтаний» о честной трудовой жизни. В результате получается не­
обыкновенно характерный для Успенского тип повествования — это одно­
временно и публицистическая статья, и рассказ, и критический этюд. Очерк
«Не случись» включает в себя три повествования, совершенно не связанных
одно с другим сюжетно и объединенных только общностью темы. Для этих
рассказов характерна одна и та же основная мысль: отрыв от земли гибелен
для крестьянина. Поэтому для Успенского все эти три очерка не что иное,
как главы единого рассказа о процессе его собственной мысли.
Неудивительно, что иногда рассказ Успенского превращается в повество­
вание о том, как он работает над этим рассказом. Такова, например, его
знаменитая «Квитанция», где речь идет о том, что натолкнуло автора на
мысль о рассказе, как он знакомился с материалом, как искал героя (в дан­
ном случае — героиню) рассказа и как, наконец, нашел его. На этом рас­
сказ кончается, хотя по обычным понятиям тут-то ему и следовало начаться.
Но для Успенского такой финал совершенно органичен: здесь завершение
того процесса мысли, с которым он хотел познакомить читателя.
Процесс собственной мысли Успенский считал важным для читателя и
придавал ему широкое общественное значение потому, что его мысль направ­
лена была на выяснение самых насущных вопросов народной жизни, народ­
ных бед пореформенной поры. Это была притом не его личная только
мысль, а мысль передовых людей революционно-демократического склада.
Повествование Успенского — это не рассказ о самом себе. Образ автора
в произведениях Успенского воплощает типические черты русского демократа
70—80-х годов, это образ горячего патриота, беспрерывно и неотступно
занятого судьбой своей Родины и опиравшегося в своих исканиях на кре­
стьянскую массу.
Успенский как бы пишет дневник этого героя и излагает его самые заду­
шевные исповеди. А так как герой этот с головою ушел в социальные
тревоги текущего дня и часа, погружен в самые будничные, прозаические


154

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

дела, в хозяйственные расчеты, в статистические таблицы, то в результате
получается исповедь особого рода, неожиданная до парадоксальности. Это
исповедь, в которой душевные терзания, патетические слова, горькие воз­
гласы соединяются с цифрами, с газетными сообщениями, с деловой инфор­
мацией. Это совершенно своеобразная поэзия, в основе которой лежит
исследование народной жизни, доведенное до поэзии. Обращаясь к читателю
с рассказом о процессе собственной мысли, чаще всего огорченной и встре­
воженной, автор повествует нередко о страданиях, вызванных этим процес­
сом, и в итоге «преподносит нам целый воз, тяжело нагруженный камнями
горя человеческого, и неопровержимо доказывает, что нам надобно сдвинуть
с места этот непосильный, тяжелый груз» («Волей-неволей», VIII, 370).
Ради того, чтобы этот «груз» был, наконец, сдвинут с места, Успенский
и решался каждым своим рассказом «омрачать душу» читателя, говоря ему
при этом: «. . .пусть читатель знает, что я делаю это, во-первых, с невероят­
ными усилиями, что я должен руку с пером удерживать другою рукою,
чтобы она писала, не ушла от бумаги и чернильницы, и, во-вторых, делая
это, терзаюсь и мучаюсь и хочу терзать и мучить читателя потому, что эта
решимость дает мне со временем право говорить о насущнейших и величай­
ших муках, переживаемых этим самым читателем...» (VIII, 373).
В этом стремлении «терзать и мучить» читателя картинами непереноси­
мых страданий народа при капитализме Успенский был не одинок. Рядом
с ним стоял его младший современник — В. М. Гаршин, который сам оха­
рактеризовал свои произведения, как «страшные отрывочные вопли», а свою
эстетику кратко выразил словами художника Рябинина, обращенными
к нарисованной им фигуре замученного рабочего: «Я вызвал тебя... из
душного, темного котла, чтобы ты ужаснул своим видом эту чистую, прили­
занную ненавистную толпу... Ударь их в сердце, лиши их сна, стань перед
их глазами призраком! Убей их спокойствие, как ты убил мое...»? Таковы,
по Гаршину, задачи подлинного искусства, враждебного капиталистическому
строю. Стремясь потрясти читателя сознанием вопиющих несправедливостей,
будничных и примелькавшихся, ставших обыденными и привычными, Гаршин
старался держать читателя в напряжении, будить его мысль, тревожить со­
весть, выводить его из состояния обывательского прекраснодушия. В его
коротком рассказе все повествовательные средства были направлены на то,
чтобы «убить спокойствие» читателя, вновь и вновь ставя перед ним один
и тот же вопрос — о социальном зле, о бесчеловечности современного строя.
«Ты скажешь, что вопрос уже поставлен? Верно! Но этого мало. Нужно
задавать его каждый день, каждый час, каждое мгновение. Нужно, чтобы
он не давал людям покоя» («Надежда Николаевна»).2
Изображение жизни без прикрас было одной из главных традиций рус­
ского критического реализма. Эта традиция еще более обострилась в условиях
80—90-х годов. Далекий от пессимизма Щедрин так говорил в это время:
«Я все письма получаю с упреками, зачем стал мрачно писать. Это меня
радует, что начинают чувствовать. .. Настоящее бы теперь время такую тра­
гедию написать, чтобы после первого акта у зрителей аневризм сделался,
а по окончании пьесы все сердца бы лопнули. Истинно Вам говорю: не­
счастные люди мы, дожившие до этой страшной эпохи» (XIX, 177).
В создании такого беспокойного искусства видел Щедрин долг писа­
теля-демократа. В сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым»
1 В. М. Г аршин, Сочинения, стр. 83
2 Там же, стр. 276.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

155

Л. Н. Толстой.
Фотография В. Г. Черткова. 1909.

(1886) Щедрин, рисуя образ литератора, близкого себе по духу и стремле­
ниям, писал: «Крамольников горячо и страстно был предан своей стране и
отлично знал как прошедшее, так и настоящее ее. Но это знание повлияло
на него совершенно особым образом. Оно было живым источником болей,
которые, непрерывно возобновляясь, сделались, наконец, главным содержа­
нием его жизни, дали направление и окраску его деятельности. И он не
только не старался утишить эти боли, а, напротив, работал над ними и ожив­
лял их в своем сердце. Живость боли и непрерывное ее ощущение служили
источником живых образов, при посредстве которых боль передавалась в со­
знание других» (XVI, 225).
«Живые образы», созданные таким искусством, должны были, по мысли
Щедрина, говорить читателю о необходимости коренного изменения жизни,
которая общим строем своим вызывает неизбежную боль в сознании людей,
преданных своей стране. Такое искусство было враждебно бесперспектив­
ному натурализму, пессимистическому и бездейственному по своей природе.
Вся передовая литература 80—90-х годов боролась с натуралистическими
тенденциями, которые появились в то время у писателей, противостоящих
демократическому движению или отошедших от него (Боборыкин, Ясинский,
Потапенко и др.).
Лев Толстой и Щедрин, Успенский и Гаршин, Короленко и Чехов —
каждый по-своему — отстаивали принципы критического реализма от
«модных» веяний натуралистического и символического толка.


156

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

Толстой в натурализме и символизме видел подделку под искусство, харак­
терное для той поры, когда искусство господствующих классов, оторвавшись
от народных корней, становилось всё более и более бедным по содержанию и
вычурным по форме. В этом 1 олстой видел падение искусства, падение, которое
должно продолжаться до той поры, пока хозяином жизни и ценителем искус­
ства не станет простой народ, пока искусству не будет возвращено великое
свойство всенародности. Щедрин беспощадно высмеивал французских нату­
ралистов (а тем самым и их русских подражателей), видя в их искусстве
выражение буржуазной безидейной сытости, в их романах «обнаженных
торсов» — принижение человека. Гаршин предсказывал неизбежную гибель
«натурализмов, боборыкизмов и прочей чепухи»,1 мечтая о создании новых,
высших форм реалистического искусства, искусства беспокойного, актив­
ного, такого, которое «каждый день, каждый час, каждое мгновение»2
задавало бы людям самые насущные вопросы времени.
К развитию реалистического метода стремился и Короленко. Задачу пе­
редовой литературы он видел в том, чтобы в условиях реакционного периода
противостоять господствующему унынию и пассивной скорби, возбуждая
в людях чувства «бодрости, веры, призыва».3 Натурализм знает только
эмпирические факты действительности, и если они безрадостны, то писа­
тель натуралистического толка должен будет стать проповедником песси­
мизма, проводимого под флагом «беспощадной правды». Короленко считал,
что писатель, верный реалистическому принципу, сумеет отразить надежды
и предчувствия неизбежного обновления, надежды, не беспочвенные, а опи­
рающиеся на «возможную реальность».4
Современное искусство, заполненное картинами жизненного зла, должно
в то же время включать в себя поэзию надежды, предчувствие неизбежных
и, быть может, близких перемен, несущих с собой высший тип жизни и
красоты.
Точно так же и Глеб Успенский считал современное искусство, отражаю­
щее по неизбежности прежде всего беды и скорби людей, их трудовые будни,
унылые и безрадостные, «черной работой литературы», которую нужно де­
лать ради ускорения будущего. Придет время, мечтал Успенский, когда
кончится современная мода «удалять радость из всякого рассказа», «когда
в поэзию снова станут заносить неоцененные моменты радости, часы счастия»;
в новом обществе, освобожденном навсегда от власти господина Купона,
«искусство. . . будет служить оправой для этих моментов, как бы бриллиан­
тов, и тогда они будут издали ярко сверкать как в книгах, так и в жизни»
(XII, 488).
Не только прямыми предчувствиями грядущего обновления жизни н
искусства противостояла передовая реалистическая литература 80—90-х го­
дов плоскому, бесперспективному натурализму и антисоциальным декадент­
ским течениям, но и страстными обличениями мерзостей самодержавно-капи­
талистического строя, духом беспокойства за человека, превращенного*
купонным порядком жизни в смятую перчатку, ощущением коренной испор­
ченности человеческих отношений, которые не исправить полумерами. Испор­
ченность жизни, как показывали писатели-реалисты, сказывается во всем —
в крупном и малом, в личном и общественном, в трагическом и комическом,
в резких нарушениях нормального порядка вещей и в самой жизненной норме,
ничем на первый взгляд не нарушенной.
1 В. М. Г аршин, Полное собрание сочинений, т. III (письма), стр. 375.
2 В. М. Гаршин, Сочинения, стр. 276.
3В. Г. Короленко. Дневник, т. I. Госиздат Украины, 1925, стр. 129.
4 Там же, стр. 100.


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

157

А. П. Чехов.
Фотография. 1901.

Обличающая сила русского критического реализма в конце XIX века,
в годы непосредственной подготовки первой революции, достигла такой сте­
пени, что не только крупные события в жизни людей, но и мельчайшие быто­
вые факты стали выступать как симптомы совершенного неблагополучия
общественных порядков.
Это свойство русского критического реализма в 90-х годах ярко сказалось
в творчестве Чехова. Развивая коренные традиции русского реализма, Чехов
сделал трагизм мелочей главной темой своего творчества, причем самое по­
нятие житейской мелочи настолько обобщилось в его сознании, что именно


158

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РУССКОЙ ПРОЗЫ

в «мелочах», «пустяках», «недоразумениях» он увидел причину человеческих
бедствий. Мелочи, пронизывающие все поры жизни и искажающие ее облик,
составляли в совокупности своей самый общественный порядок, сущность
и природа которого просвечивали в любых, даже микроскопических его эле­
ментах. Устранить этого рода мелочи, «мелочи» в чеховском универсальном
и глубоком смысле—это значило «перевернуть жизнь». К этому выводу
подводило не только творчество Чехова, но и всё развитие критического
реализма конца XIX века.
За теми высотами, которых достиг русский критический реализм в это
время, открывались уже горизонты нового реалистического искусства —
искусства социалистического реализма, основы которого закладывались
в творчестве Горького в начале пролетарского периода русского освободи­
тельного движения.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН


М. Е. Салтыков-Щедрин.
Офорт В. В. Матэ с фотографии 1889 г.


1
TT TF лассик русской и мировой сатиры, один из величайших русских
I
писателей, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин родился
I
15 (27) января 1826 года в селе Спас-Угол Калязинского уезда
Тверской губернии.
Семья, в которой он рос, весьма полно отразила в своем быту условия
и процессы русской жизни того времени.
Отец писателя, Евграф Васильевич Салтыков, происходивший из старин­
ного дворянского рода, женился на дочери богатого купца. Мать Салтыкова,
Ольга Михайловна, внесла в обломовскую атмосферу скудеющего дворян­
ского поместья дух приобретательства и предпринимательства. Она была
помещицей-купчихой, у которой крепостнический деспотизм соединялся
с крепкой хваткой буржуа-накопителя. Надо добавить, что для применения
этих качеств Ольга Михайловна, удесятерившая состояние семьи, нашла
простор в своем уезде, где нарождающиеся капиталистические отношения
были уже достаточно сильно выражены. В рамках крепостнической системы
эти отношения приводили к усиленной эксплуатации крестьянства, выжима­
нию из него не только средств к привольной дворянской жизни, но и для
коммерческих операций. По воспоминанию современников, крепостное право
доходило здесь «до ужаса». Все «прелести» крепостной кабалы Салтыков
«видел в их наготе».
Отец сатирика, человек по тому времени довольно образованный, был
ханжой и крепостником. В мир низменных интересов семьи он не внес ника­
кого облагораживающего начала. Дом Салтыковых не знал ни той внеш­
ней культурности, особенно в быту, ни эстетических интересов, которые
были свойственны другим помещичьим семьям и не свободной от позора
крепостничества. Чуткой юной душе и быстро развивающемуся уму буду­
щего писателя ничто не мешало осознать страшную неправду окружающей
жизни. О своем детстве сатирик вспоминал как о безрадостном и лишен­
ном поэзии: суровая и жадная рука матери ощущалась непрестанно и, ко­
нечно, больше всего «повинными работе» крепостными людьми.
«Я слишком близко видел крепостное право, — писал Салтыков впослед­
ствии, — чтобы иметь возможность забыть его. Картины того времени до того
присущи моему воображению, что я не могу скрыться от них никуда...»?
Крепостнические нравы давали себя чувствовать и внутри семьи Салты­
кова: «А знаете, с какого момента началась моя память?» — говорил Щед­
рин С. Н. Кривенко. — Помню, что меня секут, кто именно не помню, но
секут как следует, розгою.. .».2
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VII, Гос­
литиздат, М., 1935, стр. 147. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XX,
1933—1941).
2 С. Н. К р и в е н к о. М. Е. Салтыков, его жизнь и литературная деятельность.
Пгр., 1914, стр. 3.


162

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

В родительском доме Салтыков был одинок. Он не любил своей семьи и
ее быта и всецело был на стороне крепостных.
В 1836 году, десяти лет от роду, Салтыков поступает в Московский дво­
рянский институт, в который был преобразован Московский университет­
ский пансион. Славные вольнолюбивые традиции этого учебного заведе­
ния, из которого вышло столько крупных деятелей русской культуры, еще
были живы в Дворянском институте, когда там учился Салтыков, и ока­
зали свое влияние на его развитие. Здесь открылся ему новый мир — мир
русской поэзии, литературы, и он навсегда полюбил этот мир, столь про­
тивоположный тому, что окружало его в детстве.
Через два года Салтыков как один из лучших учеников был переведен
в Царскосельский лицей (в 1844 году переименованный в Александровский),
где некогда учился величайший русский поэт А. С. Пушкин. Салтыков не­
охотно отправлялся в это привилегированное учебное заведение, хотя попасть
туда считалось большой удачей. Но уже в Дворянском институте юный Сал­
тыков думал не о карьере сановника, а об университете и просил мать оста­
вить его в институте, на что она, разумеется, не согласилась.
Шесть лет провел Салтыков в лицее. Здесь его развитие пошло быстро
вперед. Недаром он прослыл среди своих товарищей-аристократов «умни­
ком», далеким от них по своим интересам и способностям. В стенах лицея он
встретился со своими будущими врагами — будущими министрами, губерна­
торами, дипломатами. Но здесь же возникли у него связи, имевшие боль­
шое значение для его идейного роста. Салтыков сблизился с учившимся тогда
в старших классах Буташевичем-Петрашевским. В лицее же испытал буду­
щий писатель влияние «пламенного слова» Белинского, духовным воспитан­
ником которого считал себя всю жизнь. Здесь же стал он писать. Традиции
стихотворства были очень сильны в учебном заведении, прославленном Пуш­
киным. Каждый класс имел своего преемника великого поэта; одним из таких
преемников считался и Салтыков.
Дошедшие до нас стихи Салтыкова отмечены сильным влиянием Лермон­
това и других поэтов той эпохи и свидетельствуют о большой начитан­
ности юного автора в русской и зарубежной литературе. Колорит этих стихов
мрачен, и вряд ли можно считать эту мрачность напускной или только на­
веянной литературными образцами. Рано ознакомился Салтыков с темными
сторонами русской действительности своего времени. Такие стихи, например,
как «Младенческие грезы какой-то тайной грустию полны», выражали
подлинные переживания молодого поэта.
Стихотворения Салтыкова печатались в солидных журналах (первое его
стихотворение «Лира» появилось в 1841 году в «Библиотеке для чтения».
Большая часть опубликованных стихов печаталась в плетневском «Современ­
нике» за 1844—1845 годы). Однако по выходе из лицея Салтыков пере­
стал писать стихи. Очень строгий к себе, он не любил вспоминать о них
впоследствии, а если и вспоминал, то как о ребячестве.
По окончании лицея Салтыков поступает в 1844 году на службу в канце­
лярию Военного министерства. Служба тяготит его. Теперь ничто уже не ме­
шало более полному сближению его с той революционно настроенной моло­
дежью, которая, воспитавшись, как и он, на статьях Белинского, жила наибо­
лее передовыми идеями современности. На склоне дней Щедрин вспоминал,
что идеи эти — идеи утопического социализма — внушили ему уверенность,
что «золотой век» не позади, а впереди. Уверенность в достойном человече­
ства будущем заставляет думать о том, как его приблизить. Работать для
такого будущего он считает долгом всякого мыслящего человека. В условиях
русской действительности это означало борьбу с крепостничеством.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

163

М. Е. Салтыков-Щедрин.
Литография Дейнерта с портрета 1850-х годов.

Салтыков входит в круг Петрашевского, своего старшего товарища по
лицею, жадно поглощает сочинения утопистов: Сен-Симона, Фурье, Кабе,
Консидерана и других, изучает политическую экономию. За четыре года
жизни в Петербурге он приобрел солидные знания в области общественных
наук. Его мысль, всегда самостоятельная и независимо критическая, окрепла.
В кругу передовой молодежи он скоро определяет свою собственную позицию.
Он расходится с Петрашевским и сближается с подававшим большие на­
дежды критиком В. Майковым и столь же молодым и одаренным экономистом
В. Милютиным. Разногласия с Петрашевским, которому был столь многим обя­
зан в своем развитии, повидимому объясняются весьма рано обозначившимся
критическим отношением молодого Салтыкова к утопистам, в особенности
к фурьеризму. Отрицание исторической роли масс и революционных методов
И*


164

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

борьбы за новое общественное устройство, характерное для утопистов, не
могло звучать убедительно даже для молодого Салтыкова. В то же время
Салтыков был далек, как показывает его советский биограф С. А. Макашин,
от либерально-реформистских иллюзий. Салтыков прошел ту школу, которую
с 1848 года начал проходить Чернышевский.
Оставив стихи, Салтыков обратился к прозе и на первых порах —
к прозе самой «смиренной» — к рецензированию книг, главным образом
имеющих отношение к воспитанию, которым всегда особенно интересовались
просветители.
Лейтмотив этих рецензий — отрицание воспитания, оторванного от жизни,
культивирующего нездоровую мечтательность, предрасполагающего к тому,
что позже получило наименование обломовщины. Автор имеет в виду дворян­
ское воспитание, готовящее «лишних людей».
Рецензии молодого Салтыкову отличаются зрелостью мысли и стиля.
Даже в их лексике встречаются уже обороты, которые впоследствии будут
названы «щедринизмами». Враг бесплодной мечтательности и эстетического
дилетантизма, рецензент высоко ценит подлинное искусство, восстает против
его вульгаризации, проявляет тонкий вкус и высокую культуру. В этом отно­
шении любопытна рецензия на «Рассказы детям из древнего мира» Ф. Бек­
кера. Она свидетельствует о серьезных размышлениях ее автора об искус­
стве и его задачах. Отвергая эстетизм сторонников «чистого искусства»,
молодой Салтыков чужд и узко утилитаристского подхода к поэзии: «... нет
более просветляющего, — пишет он, — очищающего душу чувства, как то,
которое ощущает человек при знакомстве с великим художественным произ­
ведением. Разумеется, осязательной, непосредственной пользы от этого зна­
комства не может быть, но и смешно было бы под словом „польза“
разуметь исключительно один материальный, наглядный результат. Разве не
великая для человека польза в том, что художественное произведение при­
водит его к сознанию собственных его сил, что оно вызывает их, воз­
буждает к деятельности и открывает ему новый, необъятный мир, который
до того времени оставался незатронутым, незамеченным...» (I, 353).
Будущий великий писатель отчетливо сознает большое значение худо­
жественной формы как необходимого условия идейного воздействия литера­
туры.
В ноябрьской книжке «Отечественных записок» за 1847 год печатается
первая повесть Салтыкова «Противоречия» под псевдонимом М Непанов.
В марте 1848 года в том же журнале появилась его новая повесть «Запу­
танное дело» под инициалами М. С.; эта повесть привлекла внимание пере­
довой молодежи своей идейной направленностью. Ее заметили, по-своему,
представители правительства и даже сам царь. Опубликование «Запутан­
ного дела» совпало с революцией 1848 года на Западе, сильно испугавшей
Николая I и тех, кто его поддерживал. Произведение, столь ярко отразив­
шее и выразившее возбуждение умов, вызванное как событиями в Европе,
так и крестьянскими волнениями в самой России, было признано секретным
комитетом «по ревизии литературы» (слова Салтыкова) наиболее резким
проявлением пагубного вольномыслия. Салтыкову грозила солдатчина.
Военный министр Чернышев был взбешен, что такой крамольник служил
в его канцелярии. Дело кончилось ссылкой в Вятку за «вредный образ мыс­
лей и пагубное стремление к распрост ранению идей, потрясших уже всю За­
падную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие».1 Эта
1 С. Макашин. Салтыков-Щедрин. Биография, ч. I, изд. 2-е, Гослитиздат, М.,
1951, стр. 293.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

165

мотивировка принадлежит самому Николаю и, как свидетельствует приве­
денный С. А. Макашиным документ, относится не только к «Запутанному
делу», но и к «Противоречиям». Самодержавие обнаружило здесь верное
чутье: вступал в литературу действительно опасный его враг. Отправляя
Салтыкова в Вятку «для службы», царь и его сатрапы отнюдь не намерева­
лись когда-либо вернуть его оттуда. Лишь после смерти Николая I явилась
для Салтыкова возможность освобождения. Ему пришлось провести в Вятке
без малого восемь лет, самых тяжелых в его жизни.
Но Салтыков не стал одним из тех «лишних людей», которых изобразил
в своих «Талантливых натурах». Его молодая, жаждавшая деятельности
натура, его страстное желание принести пользу своему народу не могли не
проявить себя и в тех условиях. Очень характерна для служебной деятель­
ности Салтыкова в ту пору история с так называемой «Камской оброчной
статьей», иначе говоря, государственным земельным участком в Вятской
губернии. Он пересдавался малоземельным государственным крестьянам
частными арендаторами, захватывавшими путем подкупа чиновников эту
землю в свои руки. Границы ее не были установлены, чем пользовались
в своих интересах купцы и кулаки, снимавшие ее у казны: они взыски­
вали с крестьян плату и за исконные участки последних, как за якобы при­
надлежавшие к «Камской статье». Вследствие этого возникали постоянные
тяжбы с крестьянами, которые обычно решались не в их пользу. Недо­
вольство нещадно эксплуатируемых крестьян перешло наконец в открытый
протест. Когда истек срок аренды, они отказались уйти с «Камской
статьи», к которой обычно причисляли и часть крестьянской земли.
Для ликвидации «беспорядков» был отправлен с воинской командой
Салтыков. Благодаря ему дело обошлось без кровопролития. Салтыков
встал на сторону крестьян. В своем рапорте он доказывал их право на «Кам­
скую оброчную статью», которую они в течение десятков лет очищали от
леса. Начальство, конечно, не согласилось с Салтыковым.
Как показывает типичный для того времени исход этого и других дел,
существенных результатов в пользу крестьян Салтыков не достиг и достичь
не мог, что скоро понял и сам. Но тысячи верст, которые он исколесил «по
казенной надобности», дали ему громадный и драгоценный для писателяреалиста опыт. Салтыков, пожалуй, один во всей русской литературе своего
времени изучил так основательно и широко, на самой непосредственной прак­
тике, взаимоотношения бюрократического аппарата с народом. Плодом мно­
голетних наблюдений, накопившихся за время ссылки, и явились «Губерн­
ские очерки», задуманные, а может быть, как предполагают, вчерне набро­
санные еще в Вятке.
«Губернские очерки» выдвинули М. Е. Салтыкова-Щедрина в первые
ряды русских писателей. Хотя они и печатались в умеренно-либеральном
«Русском вестнике» за 1856—1857 годы, но когда вышли отдельной кни­
гой, не осталось никаких сомнений, что новая крупная сила появилась на
левом фланге русской общественности. Правда, Щедрину предстояло еще
пройти через период изживания иллюзий. Таким периодом явились годы
подготовки к реформе и самой реформы. Это годы созревания Щедрина
как революционно-демократического сатирика.
После неудачной для царизма Крымской войны казалось, что растеряв­
шееся на первых порах правительство не будет противиться прогрессивным
стремлениям. В связи с подобными ожиданиями, естественно, ожили иллю­
зии служения народу во враждебном народу лагере, в которых Щедрину
пришлось разочароваться на своей вятской службе. Эти утопические иллю­
зии поддерживались тем, что правительство Александра II не только вер-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

166

нуло Салтыкова из ссылки, но привлекло его к государственной работе,
вплоть до назначения вице-губернатором сперва в Рязани (1858), затем
в Твери (1860). Назначение передового писателя, бывшего ссыльного, на
ответственные административные посты свидетельствовало и об испуге, и
о попытке власть имущих обмануть общественное мнение.
Салтыков развил энергичную деятельность администратора, отстаиваю­
щего интересы закрепощенных масс. «Я не дам в обиду мужика! Будет с него,
господа. Очень, слишком даже будет!» 1 — заявил он подчиненным. С при­
сущей ему настойчивостью борется он со всякими злоупотреблениями поме­
щичьей власти. Однако скоро на горьком опыте он убедился, что никакие
чины, звания и должности не помогут администратору в его деятельности,
если она направлена в пользу народа. Салтыков встретил противодействие
и сверху — от высшего начальства, и снизу — от своих же подчиненных.
Встревоженные помещики стали сплошной стеной против беспокойного
вице-губернатора, которого они прозвали вице-Робеспьером, в Петербург по­
сылались доносы и протесты. Для Салтыкова создалась невыносимая об­
становка, и в 1862 году он оставил службу и вошел в редакцию «Современ­
ника» в самый критический для органа революционной демократии момент:
«Современник» был приостановлен на восемь месяцев, Чернышевский зато­
чен в Петропавловскую крепость, либералы объединялись с крепостниками,
реакция перешла в наступление по всему фронту. В это время под влиянием
происходящих событий Щедрин преодолевает иллюзии о возможности мир­
ного устранения общественного зла и убеждается в неизбежности револю­
ционного способа общественных преобразований.
После ареста и ссылки Чернышевского «Современник» стал подвергаться
еще более тяжелым цензурным гонениям. Внутри редакции отношения ос­
ложнились (разногласия между Антоновичем и Жуковским, с одной сто­
роны, и Щедриным — с другой). В 1864 году Щедрин снова поступает на
государственную службу, но уже по другому ведомству — Министерству
финансов, где, ему казалось, честные и добросовестные люди нужны при
любой политике. Но и эта иллюзия скоро рассеялась. Начиная с 1864 года,
когда Салтыков был назначен председателем пензенской казенной палаты,
по 1868 год он находится в состоянии непрерывной войны с реакционной
администрацией, пытающейся всячески дискредитировать его как лицо
«неблагонадежное». В 1866 году его переводят в Тулу, в 1867 году —
в Рязань. В результате ряда конфликтов с высшей губернской властью он
в 1868 году вынужден оставить службу, на этот раз навсегда.
Выйдя в отставку, Салтыков вступил в редакцию «Отечественных
записок», только что перешедших к Некрасову. С 1878 года, после смерти
Некрасова, Салтыков становится ответственным редактором этого журнала.

★
В 1884 году правительство нашло подходящий момент для осуществле­
ния своего давнего желания: оно закрыло «Отечественные записки». В атмо­
сфере предательства либералов, морального разложения буржуазно-дворян­
ской интеллигенции это легко было сделать. Щедрин горько жаловался, что
не раздалось ни одного слова сочувствия со стороны тех, кто причислял себя
к прогрессивному лагерю. С закрытием «Отечественных записок» закончи­
лась редакторская деятельность Салтыкова, чрезвычайно значительная
1 Г. А. Ma чтет.
№ 16—17.

М. Е.

Салтыков

в Рязани.

«Газета

А. Гатцука»,

1890


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

167

в истории русской журналистики и являющаяся также одной
из наиболее важных областей
громадного жизненного труда
писателя.
Салтыков был идеальным
руководителем журнала. Инте­
ресы последнего ставил он на
первый план, жертвуя порою
своим писательским делом. Та­
кая
необыкновенная предан­
ность журналу объясняется тем,
что он смотрел на «Отечествен­
ные записки» как на единствен­
ную
легальную возможность
деятельности в интересах рево­
люции, орудие посильного в дан«ных условиях воздействия на об­
щество, орган пропаганды до­
рогих Щедрину идей. Салты­
ков — крупнейшая наряду с Не­
красовым
литературная сила
«Отечественных
записок» —
проводил в них линию Черны­
шевского и Добролюбова и
сдерживал, насколько мог, на­
роднические тенденции своих
сотрудников.
Деятельность
Салтыкова-Щедрина как редак­
тора имела две стороны: одна
Доклад министра внутренних дел о прекращении
из них — непосредственная ра­
журнала «Отечественные записки».
бота с авторами, другая —
борьба с цензурой: непрестанное лавирование между расставленными ею
повсюду подводными камнями и открытая борьба с ней, конечно, неравная.
Салтыков являлся замечательным редактором потому, что был перво­
классным писателем. Корифей и признанный вождь демократической лите­
ратуры не брезгал никакой «черной работой», никому не поручал правки
рукописей своего отдела.
«Он сильно марал и исправлял рукописи..., — рассказывает один из
работников редакции «Отечественных записок», — иные страницы и совсем
вновь бывали переписаны на полях его рукою».1 Иногда он изымал то или
другое действующее лицо и соответственно изменял всё произведение. Не
удивительно, что одни и те же авторы в «Отечественных записках» писали
хорошо, а в других журналах — дурно.
Но исключительная редакторская активность сочеталась у Щедрина
с необычайным тактом. При энергичнейшем вмешательстве в работу авто­
ров, начинающих или не определившихся настолько, чтобы самим отвечать
за себя, Салтыков был весьма осторожен, когда имел дело с писателями
опытными. Здесь вопрос ставился так: соответствует ли произведение на­
правлению «Отечественных записок», и если он решался утвердительно, то
редактор не становился между автором и читателем.
1 С. Н. Кривенко. М. Е. Салтыков, стр. 53.


168

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Салтыков-редактор не ограничивался беллетристическим отделом. Он
читал всю корректуру журнала, но не посягал на самостоятельность редак­
торов других отделов. Вмешательство Салтыкова ограничивалось здесь лишь
теми случаями, когда журналу грозила опасность со стороны цензуры или
когда допускалось отклонение от принципиальной линии журнала.
Он умел доверять людям, — писал сотрудник «Отечественных записок»
С. Н. Кривенко, — « и не только доверять, но и уступать».1 Он был терпим
и внимателен к критике своей собственной работы.
Авторитет Салтыкова как редактора был чрезвычайно высок. С полным
правом мог он писать Анненкову вскоре после закрытия журнала: «Наибо­
лее талантливые люди шли в „Отечественные записки“ как в свой дом, не­
смотря на мою нелюдимость и отсутствие обворожительных манер. Мне —
доверяли, моему такту и смыслу и никто не роптал, ежели я изменял и ис­
правлял. В „Отечественных записках“ бывали слабые вещи, но глупых —
не бывало. . . Я Вам скажу прямо: большинство новых литературных деяте­
лей, участвовавшее в других журналах, только о том и думало, чтобы в „Оте­
чественные записки“ попасть. Вот Вам характеристика журнала, и позво­
ляю себе думать, что в этой характеристике я занимал свое место» (XX, 56).
Больше всего отягощала Салтыкова, можно сказать без преувеличения —
сокращала его жизнь, борьба с цензурой. Но как ни изнурительна была эта
борьба, Салтыков вел ее с удивительной настойчивостью и выдержкой. По­
терпев неудачу один раз со своим или чужим произведением, Салтыков под
тем или иным видом, отводившим глаза цензоров, возобновлял свои
попытки. То же относится к местам, зачеркнутым красным карандашом цен­
зора. Такие места писатель вставлял в другое произведение или проводил
изъятое из журнала в отдельном издании, если не в первом, то в какомнибудь последующем.
Сильнейшим оружием писателя в борьбе с цензурой был щедринский
эзопов язык, форма столь же неуязвимая, сколько прозрачная. Благодаря
эзопову языку сатира Щедрина не только не притуплялась, но приобретала
особую остроту. И это усиливало злобу палачей слова. Взбешенные мастер­
ством эзопова языка, который мешал им придраться непосредственно к Сал­
тыкову, цензоры мстили за свое бессилие журналу, запрещая, вырезывая
из отпечатанных книжек другие статьи или объявляя страшные для перио­
дического издания «предостережения». Вот один из примеров.
«Повелось думать, — пишет В. Е. Евгеньев-Максимов, — что предосте­
режение <полученное журналом в 1883 году> было вызвано именно статьей
Николадзе, так как только о ней упоминалось в тексте его».2 На самом
деле причиной его была XXII глава «Современной идиллии» — глава
о политическом процессе в Кашинском суде.
Каково было знать Салтыкову, что он своими произведениями навлекает
кару на «Отечественные записки»! . .
Но разъяренные ударами своего гениального противника представители
власти переходили от обычных «законных» мер к методу «чтения в сердцах»,
осужденному их же цензурным уставом.
За шестилетие — с 1874 по 1879 год—на каждые десять выступлений
Салтыкова в журнале приходилось, по данным Евгеньева-Максимова, четыре
цензурных инцидента. Но такими цифрами число изъятий далеко не огра­
ничивается. Многое еще изымалось самой редакцией после просмотра зна1 С. Н. К р и в е н к о. М. Е. Салтыков, стр. 55.
2 В. Е. Евгеньев-Максимов. В тисках реакции. Госиздат, М.—Л.,
стр. 105.

1926,


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

169

комыми цензорами, в частном порядке сигнализировавшими о неизбеж­
ности кары при напечатании той или иной статьи.
После 1 марта всё внимание цензуры было направлено на Салтыкова.
Особенно любопытна цензурная история третьего письма «К тетеньке»,
в котором писатель выступил с разоблачением «Священной дружины».
Сознавая большое общественное значение этого письма, Салтыков-Щед­
рин потратил много усилий, чтобы провести его через цензурные пре­
поны. Он использовал трения между департаментом полиции (Мини­
стерство внутренних дел), с одной стороны, и «Священной дружиной», охра­
нительной организацией, в которую входили члены царского дома, — с дру­
гой. Борьба шла с переменным успехом. Но общественное значение письма
сознавал не только автор, сознавала это и цензура. Представитель послед­
ней, приставленный к «Отечественным запискам», обвинил автора письма
в том, что он изобразил «не только со смешной, но и с ненавистной сто­
роны стремления охранительной партии к водворению спокойствия и нор­
мального положения в нашем отечестве.. . Не подлежит сомнению, что
статья Щедрина, будучи дозволена, сделается достоянием всей нашей
периодической печати».1 Заключение цензора решило вопрос.
В сообщении о закрытии «Отечественных записок» правительство рас­
сматривает их как революционный орган. Указав на участие сотрудников
журнала в тайных организациях, оно делает такой вывод: «Нет ничего стран­
ного, что статьи самого ответственного редактора, которые по цензурным
условиям не могли быть напечатаны в журнале, появлялись в подпольных
изданиях у нас и за границей. Присутствие значительного числа лиц с пре­
ступными намерениями и в редакции „Отечественных записок“ не пока­
жется случайным ни для кого, кто следил за направлением этого журнала,
внесшего немало смуты в сознание известной части общества».2
Закрытие «Отечественных записок» нанесло страшный удар по всему
освободительному движению, лишившемуся своего передового печатного
органа.
Характеризуя свое состояние после закрытия журнала в «Приключении
с Крамольниковым», Щедрин говорит, что «душа его была запечатана», «от­
нято главное, что составляло основу и сущность.. . жизни». Никогда не
представлял себе Крамольников «даже в воображении.. . несчастия столь
глубокого... Разверзлась темная пропасть и поглотила то „единственное“,
которое давало жизни смысл» (XVI, 224). Такой смысл давало СалтыковуЩедрину постоянное общение с читателем, олицетворявшим для него все те
слои русского общества, на которые распространялось благотворное дейст­
вие литературы. Сатирик лишился, как он говорил, «употребления языка»,
потерял свою многолетнюю трибуну, с которой по всей России разносилось
его пророчески обличительное слово. Всё же он не сдался и с присущей ему
энергией продолжал бороться, воспользовавшись тем, что либеральные из­
дания, учитывая выгоду сотрудничества знаменитого писателя, открывали
ему свои страницы. Он пишет такие произведения, как «Мелочи жизни»
(1886—1887), «Сказки» (1886), «Пестрые письма» (1884—1886) и «По­
шехонскую старину» (1887—1889). Все они политически актуальны, не ис­
ключая «Пошехонской старины».
«Пошехонской стариной» закончилось непрестанное ратование автора за
то, чтобы «восстановлять в душах своих присных представление о свете и
правде и поддерживать в их сердцах веру, что свет придет и мрак его не
1 В. Е. Евгеньев-Максимов. В тисках реакции, стр. 88, 89.
2 Там же, стр. 119.


170

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

обнимет» (XVI, 226), ратование, которым являлась вся сорокалетняя лите­
ратурная деятельность Салтыкова. Эта деятельность была поистине великим
подвигом. Последние пятнадцать лет ее — годы самого напряженного и пло­
дотворного творчества — писатель был настолько тяжело болен, что лучшие
врачи того времени (Боткин, Белоголовый) удивлялись тому, как Салтыков
мог жить с такими недугами.
Салтыков-Щедрин останется классическим примером того, какую стой­
кость и силу в борьбе дает человеку великая общественная идея, если он пре­
дан ей, и глубокое сознание ответственности перед будущими судьбами
своего народа.
До последних дней жизни (Щедрин умер 28 апреля 1889 года) он не
переставал работать, не выпускал из рук своего острого боевого оружия,
несмотря на горькое чувство «оброшенности», пережитое им в 80-х годах.
После смерти Некрасова он продолжал в народнических «Отечественных
записках» дело «Современника».
Вера в конечное торжество дорогих ему идеалов социально-справедли­
вого общества не покидала сатирика, хотя перспективы близкого будущего
казались ему мрачными. Эти идеалы Щедрин называл на своем языке «уто­
пиями», чтобы не употреблять одиозного для известных кругов слова «социа­
лизм», а с другой стороны, чтобы выразить свое отношение к наиболее
популярным в его время социалистическим учениям. Бесспорно, он созна­
вал их утопический характер, но столь же несомненно, что утопичными
считал он не основные их положения, которые называл «неумирающими»,
а предложенные донаучным социализмом пути к их осуществлению. Таково
было отношение Салтыкова к утопическому социализму, начиная с первых
повестей до конца его пути, когда в «Мелочах жизни» он выразил тот же
взгляд, но определил притом причину слабости домарксовского социа­
лизма.
«Ошибка утопистов заключалась в том, — говорит сатирик-мыслитель, —
что они, так сказать, усчитывали будущее, уснащая его малейшими подроб­
ностями. Стоя почти исключительно на почве психологической, они думали,
что человек сам собой, независимо от внешней природы и ее тайн, при по­
мощи одной доброй воли может создать свое конечное благополучие. . . Тем
не менее..., идея освобождения жизни. .. от мелочей... продолжает волно­
вать мыслящие умы. Но к ней прибавилась и еще бесспорная истина, что
жизнь не может и не должна оставаться неподвижною. . .» (XVI, 445, 446).
Эти замечательные строки — плод размышлений сатирика над величай­
шей идеей своего времени — относятся не только к классикам утопического
социализма. Как приведенное, так и другие высказывания Щедрина по­
казывают, насколько далеко опередил он народников: вместо народниче­
ского признания «критически-мыслящей», гуманной личности творцом
прогресса — понимание решающей роли масс, отрицаемой утопистами,
в историческом процессе; вместо свойственного народникам, как и вообще
утопистам, игнорирования политических форм общественной борьбы —
признание громадного значения «политической среды», «характера этой
среды», «той или иной ее подготовки» (сатира Щедрина является сати­
рой социально-политической); вместо «доброй воли» утверждается объек­
тивная историческая необходимость, которую пытались отрицать товарищи
писатели по «Отечественным запискам» во главе с Михайловским; вместо
независимого от природы и истории психического мира — мира идей, чувств
и стремлений — мир внешний и не неподвижный, как у просветителей
XVIII века, к которым примыкали и утопические социалисты XIX века,
а мир развивающийся.


Адрес от тифлисских рабочих вдове М. Е. Салтыкова-Щедрина. 1889. Первая и
последняя страницы.


172

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Судьба идеала поставлена в зависимость от развития самой жизни, от
движения, свойственного самой объективной действительности, от реаль­
ного подчинения природы человеческим обществом. «Фурье, — замечает
Щедрин в «Мелочах жизни» (XVI, 446), — провидел ненужных анти­
львов и анти-акул и не провидел ни железных дорог, ни телеграфа, ни
телефона, которые несравненно радикальнее влияют на ход человеческого
развития, нежели анти-львы».
Это уже материализм, примененный к общественной жизни, преодоле­
вающий утопические иллюзии, но, конечно, еще далеко не марксизм. Щед­
рин не поднялся до учения о способах производства и их исторической
смене. Естественно, что Щедрин не видит еще той единственной историче­
ской силы, которая может повести человечество, прежде всего трудящихся,
к «освобождению от мелочей», хотя сознает всю ненадежность для такого
дела мелкого производителя, «хозяйственного мужичка». Именно потому
мучительнее и глубже, чем кто-либо, переживает писатель трагизм положе­
ния крестьянской демократии в царской России: отсутствие понимания
контакта между массой и теми, кто отдавал за нее все свои силы. Этот
трагизм выражен Щедриным в словах: «Сердца горят, но огонь их не
проницает сквозь густоту мрака; сердца бьются, но биения их не слышно
сквозь толщу желез» (XVI, 536).
Как счастлив был бы Щедрин, если б знал, что, когда он писал эти
горькие слова, на биение его сердца отвечала новая сила, которая одна
смогла решить все тревожившие его вопросы, — поднимавшийся русский
пролетариат, умевший уже в самом начале своей самостоятельной деятель­
ности любить и ценить Щедрина. Известно письмо группы тифлисских ра­
бочих, выразивших свои чувства к великому писателю. Но письмо не за­
стало писателя в живых.
В ощущении социальной изолированности, или, как он говорил, «оброшенности», сказалась исторически обусловленная ограниченность всякого
просветительства, как бы революционно оно ни было и как бы гениальны
ни были отдельные его представители: просветители не знают тех усло­
вий, при которых масса становится восприимчивой к революционной идее,
а идея — великой материальной силой. Эти условия уже существовали,
когда Щедрин так блистательно завершал свою деятельность, но ему не
дано было их узнать.

2
Ранняя проза сатирика, особенно повесть «Противоречия», еще очень
слабо изучена.
Между тем некоторые основные социально-философские проблемы, ко­
торые Щедрин будет разрабатывать в течение более 40 лет своей литера­
турной деятельности, в какой-то мере намечены уже в произведении моло­
дого автора.
Юношеская повесть «Противоречия», написанная больше ста лет назад,
увлекает нас и до сих пор напряженными исканиями, мучительной и упор­
ной внутренней работой, характерной для людей 40-х годов. Здесь личные
отношения людей из морально-психологической проблемы становятся про­
блемой социальной, объясняются общественными отношениями, условиями
жизни. Речь идет не о «свободе чувства», как во многих «психологических
повестях» 40-х годов, написанных под влиянием Жорж Санд, но о самой воз­
можности нормальных человеческих чувств в современном автору об­
ществе. Молодой писатель относится с недоверием к стремлениям и эмо-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

173

циям, не находящим проявления во внешнем мире. Салтыков сомневается
в их реальности, жизнеспособности.
Отсюда и нерешительность, и мучительная рефлексия Нагибина, героя
«Противоречий», имеющая столь своеобразный характер.
«Что я ее люблю — и это будет верно; что я не люблю ее — и это спра­
ведливо! . . если я и действительно люблю ее всеми силами души, то, тем
не менее, сознание неразумности этой любви, при наличных условиях жизни,
так сковало меня, что я стою, как пораженный громом. . .» (I, 150—151).
Гамлетизм Нагибина — от познания ненормальности состояния об­
щества, состояния, при котором «искусственность одна только и натуральна,
а естественность, напротив, совершенно неестественна» (I, 150).
Здесь Нагибиным высказана одна из заветнейших идей Щедрина, со­
ставляющая пафос его сатиры в дальнейшем, — об извращении человече­
ской природы в классовом обществе. Нагибина эта глубоко справедливая
мысль, однако, убивает, вместо того, чтобы стимулировать к действию.
Нагибин сознает ограниченность своего созерцательного мышления.
Одну из главных причин постигших его несчастий он видит в том, что ему
«не дано практического понимания действительности» (I, 195). Но пони­
мание это невозможно без действия. «Беспрестанно стараясь примирить
противоречие теории и практики», он не имел успеха, «потому что между
теориею и жизнью не было посредствующего члена, не было деятельности,
которая одна только в состоянии совершить великое дело примирения»
(I, 195).
Отношения между общественным идеалом и действительностью были
тем вопросом, который особенно мучил Нагибина. Идеал этот был дан поко­
лению Нагибина утопическим социализмом. Но, разрешая противоречия
между личностью и миром, социалистический идеал в его утопической форме
содержал в себе новое противоречие — противоречие идеала и действитель­
ности. Утопические социалисты как просветители привносили идеал в дей­
ствительность извне, а не выводили из нее. В «Противоречиях» ясно наме­
чена и эта проблема.
«.. . идя шаг за шагом по горячим следам развития человечества, — го­
ворит Нагибин, — я пришел к признанию другой действительности, — дей­
ствительности не только возможной, но и непременно имеющей быть»
(I, 152—153). Однако Нагибин не сумел вывести ее из «самой этой борьбы
и разрывчатости», не сумел найти в них «зачатки будущего» и определить
свое место в этой борьбе противоречий: «отказавшись от утопий и отвер­
нувшись от status quo», он «повис на воздухе между тем и другим» (I, 153),
пришел к фатализму.
«Противоречия» перекликаются и здесь с позднейшими, зрелыми произ­
ведениями Щедрина, для которого вопрос о «другой действительности» и ее
социальном обосновании имел такое существенное значение в плане миро­
воззрения вообще и художественного творчества в особенности. Вопрос этот
принял для Щедрина впоследствии более конкретные формы, но уже наме­
чен в повести «Противоречия», как и многое, с ним связанное. Тут и вопрос
о «призраках», о традициях, потерявших свое живое содержание и тяго­
теющих всё же над людьми, и вытекающая отсюда проблема морали,
враждебной человеку и человечности. Слова Нагибина о Валинском на­
поминают характеристику Станкевича, данную десятилетие спустя
Добролюбовым.
Психологические коллизии у Нагибина — мысли и чувства, мысли и
воли — лишь частное отражение более глубоких общественных конфликтов.
Именно сознание этого делает героя «Противоречий» примечательной раз-


174

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

новидностью «лишних людей». Он близок им по своему происхождению,
воспитанию и мироощущению. По своему же общественному положению
Нагибин — разночинец. Отсюда его острый интерес к социальным пробле­
мам. Десятилетие спустя Нагибин нашел бы свой общественный путь и тем
самым выход из своего заколдованного круга. В 40-х же годах судьба такого
интеллигента-одиночки во многом напоминает судьбу Рудина, напоминает
историю последнего и вся ситуация повести Салтыкова.
Слабой стороной первой повести Салтыкова-Щедрина является недоста­
точная объективность образов. Далеко не всегда живут они своей собствен­
ной жизнью. Часто споры Нагибина с Таней — споры автора с самим собой.
Отмеченные недостатки Салтыков стремился преодолеть в своей следую­
щей повести, в «Запутанном деле» (1848).
Салтыков дает ясно понять, что общественные перевороты производятся
не разглагольствованиями беобахтеров и звонских, в лице которых в по­
вести пародированы тенденции, весьма ходкие в кружках Петрашевского,
а просветленными мичулиными, глаза которых в конце концов раскроет
сама жизнь.
Взгляд и симпатии автора выражены достаточно отчетливо в строках
о впечатлении, произведенном на Мичулина оперой Россини «Вильгельм
Телль», которая шла в 40-х годах на петербургской сцене под названием
«Карл Смелый».
Мичулин «никак не ожидал, чтоб за звуками могла ему слышаться
толпа, — да и какая еще толпа! —вовсе не та, которую он ежедневно при­
вык видеть на Сенной или на Конной, а такая, какой еще он не видывал,
и, что всего страннее, возможность которой он вдруг начал весьма ясно и
отчетливо сознавать» (I, 265).
Сознание мичулиными возможности революционного действия той самой
толпы, которую они составляют, определяет своеобразие произведения.
«Запутанное дело» — повесть о «маленьком человеке», по своей теме она
типична для «натуральной школы». Мичулин напоминает Акакия Ака­
киевича. И тот и другой — обделенные жизнью и природой люди. Но на
этом их сходство кончается. Непримиренность со своим положением, глухой,
но неизменный протест против него — отличительная черта Мичулина.
Маленький человек — не безответная тупица, не пишущая машина, а пусть
и неразвитая, но живая личность, как бы весь строй жизни ни обезличивал,
ни калечил его — вот что говорит Салтыков в «Запутанном деле». Автор не
столько вызывает жалость к своему маленькому герою, сколько будит
мысль, направляет ее на причины страданий маленького человека. Ориги­
нальность молодого автора наиболее ярко выразилась там, где он претво­
ряет в художественный образ сен-симоновское уподобление классового
общества пирамиде.
Мичулин видит во сне, что образующие пирамиду колонны «сделаны
вовсе не из гранита или какого-нибудь подобного минерала, а все состав­
лены из таких же людей, как и он, только различных цветов и форм...»
(I, 275).
Мичулин узнает среди них знакомые лица, все они «так низко стоят, так
бессознательно, безлично улыбаются.. .». Но вот он замечает «в самом низу
необыкновенно объемистого столба — такого же Ивана Самойлыча, как и
он сам, но в таком бедственном и странном положении, что глазам не хоте­
лось верить.. ., голова Ивана Самойлыча была так изуродована тяготевшею
над нею тяжестью, что лишилась даже признаков своего человеческого ха­
рактера. .. Вообще, во всей фигуре этого странного мифического Мичулина
выражался такой умственный пауперизм, такое нравственное нищенство, что


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

ЗАПУТАННОЕ

175

Д Ь Л О,

I.

«Будь ласковь съ старшими, невысокомйренъ съ подчиненными,
«не прекословь, не спорь, смиряйся—и будешь ты возяесенъ пре­
много: ибо ласковое теля дв! матки сосетъ.»
Такого рода напутственный зав!тъ былъ произнесет» Самойломъ Петровичем!» Мичулинымъ двадцатилетием}’ его детищу, от-,
правившемуся изъ дома родительского на службу въ Петербург»,
Самойло Петровичу бедный мелкопоместный дворянин«, въ простат! души своей былъ совершенно ув!ренъ, что, снабженный по­
добными практическими наставлениями, Заничка его, безь всякаго
сомн$шл, будеть принять въ столиц! съ распростертыми объять
ями. На всяко! случай, старикъ, однакожь, кром! душеспасительнаго слова, вручилъ сыну тысячу рублей денегъ съ приличнымъ
наставлешемъ носить ихъ всегда при себ!, не мотать, не мытар­
ствовать, а тратить-себ! по-маленьку»
— Дитя оно молодое, думал» добродетельный старикъ: — и
повеселиться и пожуировать жизнью захочетъ—-Богъ съ нимъ! Да
притомъ же и объят»я-то... кто его знаетъ! прижимисть, сухо*
сердь ныньче сталъ челов!къ.
А впрочемъ, тутъ же, для острастки, прнбавмлъ, обращаясь къ
сыну:
Ты у меня смотри! Тамъ, говорятъ, актёрки завелись; въ ду­
шу, беспя, вл!зетъ, ине пронюхаешь, какъ беленькую изъ кар­
мана выташитъ,—такъ ты съ ними не водись, съ актёрками-то, и
деньги береги! Это мн* прощлаго года на постояломъ двор! про!зжш ОФицеръ сказывалъ, опытный оФицеръ!
Изъ этого видно было, что Самойло Петровичь былъ человек*
характера по преимуществу положительна™, и что въ предпола-

«Запутанное дело». Первопечатный текст. «Отечественные записки», 1848, № 3

настоящему, издали наблюдающему Мичулину сделалось и тесно, и
тяжко. .., он чувствовал, как, одно за другим, пропадали те качества, кото­
рые делали из него известный образ. . .» (I, 275, 276).
Здесь в зачатке одна из художественных особенностей зрелого Щедрина.
В аналогии, развернутой в целую картину, тенденция действительности
показана как совершившийся факт; в данном случае — тенденция к обез­
личению тех, на кого классовое общество давит всей своей тяжестью.


176

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

В чувстве социального неравенства, ничем не смягчаемом, эмоциональ­
ный тон повести. Даже одни и те же детали пейзажа воспринимаются
по-иному людьми разного общественного положения. И «свинцовая тяжесть»
тумана, и злой ветер вызывает у «сытого господина» в карете состояние,
напоминающее беззаботное детство, когда в долгие зимние вечера так хо­
рошо было уноситься в мир сказок, но «петербургский осенний вечер утра­
чивал. . . свой благовидный и благонамеренный характер» для того, кто «не
в карете ехал, а шел себе скромно пешком». «Холодный и резкий ветер,
дувший ему в самое лицо. .., не убаюкивал его воспоминаниями детства,
а жалобно и тоскливо стонал около него, нагло набрасывал ему на глаза
капюшон его шинели и с видимым недоброжелательством насвистывал в уши
один и тот же знакомый припев: „озяб бедный человек!“» (I, 217).
Мать-природа ведет себя в «Запутанном деле» поистине лицеприятно:
баловней судьбы убаюкивает она своими ветрами и вьюгами, а к пасынкам
ее не знает жалости.
Существенную роль играют в «Запутанном деле» сны. Столь важная
черта щедринского стиля, вполне определившаяся впоследствии, — фанта­
стика как одна из особенностей реализма писателя появилась в зачатке уже
тут.
Интересно, что в снах Мичулина не только не осуществляются его
мечты, а разоблачается их неосновательность. Их функция — подчеркнуть,
концентрированно выразить всю кошмарность яви. Не всегда это удается
молодому автору: часто этим приемом не столько усиливается и за­
крепляется реалистическое изображение действительности, сколько заме­
няется то, что в нем отсутствует: пластичность, четкость образов.
От реальности уже никак нельзя уйти Мичулину в его сновидениях, она
сама поспорит со всяким кошмаром. Кошмарность яви для молодого ав­
тора — в подавлении жизни, в обезличении и обездушении человека. Это и
символизировано в художественно развитой Салтыковым аналогии классо­
вого общества с пирамидой, образуемой живыми людьми. И эту мысль,
ставшую живым ощущением художника, его болью, создающую эмоциональ­
ную окраску произведения, свой страстный протест против такой жизни
Салтыков и выражает всеми доступными ему средствами. Уже здесь начи­
нается столь характерное для Щедрина «обыгрывание» канцелярского
языка. Действительность дана подчас через призму этого языка, и в этом
противопоставлении последнего живой жизни еще более резко выявляется
иго, над ней тяготеющее.
Обезличенная и обездушенная жизнь обрекает человека на страшное
одиночество и бессилие, порождая равнодушие к человеческой судьбе, своей
и чужой, равнодушие косности.
«На улице, по обыкновению, сновала взад и вперед толпа, как будто
искала чего-то, хлопотала о чем-то, но, вместе с тем, так равнодушно сно­
вала, как будто сама не сознавала хорошенько, чего ищет и из чего бьется»
(I, 249—250).
Косность означает для Салтыкова прежде всего бессознательность этой
толпы. Человек «толпы», Мичулин, понял причину своего бессилия распу­
тать «запутанное дело», когда увидел себя в своем вещем сне, увидел, что
«часть, называемая черепом, . .. была окончательно выписана из налич­
ности» (I, 276). С этой точки зрения осмысливается у Салтыкова такой
художественный прием, как повторение одного слова, одной детали. Если
у других писателей он служит средством индивидуализации, то у Щедрина
он выражает слабость мысли, инертность, механистичность, а в конечном
счете — бессознательность жизни «под игом безумия».


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

177

Мысль Мичулина не может справиться с той работой, которую вызвало
его бытие; его вопросы приобретают характер навязчивой идеи, выра­
жающейся в беспрерывном повторении одних и тех же слов. Одержимый
своими вопросами и сомнениями, Мичулин везде на них наталкивается.
Даже вещи причастны к его душевному смятению. Они точно так же во­
прошают его, как вопрошает он самого себя: «... и комод и картина
тоже.. . допекали ужасно и насмешливо спрашивали: „а отвечай нам, от­
чего оно лотерея? какое твое назначение?“» (I, 256).
Этот прием органичен, вытекает из отношения автора к действитель­
ности, из его жизнеощущения: мы встречаем его на всем протяжении
повести сатирика или отдельно, или осложненным другими приемами, на­
правленными к той же цели.
Вот Звонский, «готовый всех полюбить и все простить», и «непримири­
мый» Беобахтер. Несмотря на видимую противоположность, это — явления
одного порядка. Оба они ничем не могут помочь мичулиным, ибо чужды
живой жизни. Это выражается и в их рассуждениях. Единственное назначе­
ние последних — служить самоуслаждению беобахтеров и звонских.
Косность, омертвение их душ передано в автоматизме повторяющихся
движений и даже мыслей.
В образе девицы Ручкиной это уже своеобразно щедринское использо­
вание детали дано в ничем не осложненном виде.
Сочетание миниатюрного и механизированного делает из девицы Ручки­
ной прообраз щедринской куколки. Настойчивые домогательства Ивана Са­
мойловича она отводит все время повторяющимся выражением: «Уж я что
сказала, так уж сказала».
Повесть Салтыкова «Запутанное дело», несмотря на свои художествен­
ные недостатки и обильные реминисценции, заинтересовала наиболее чутких
современных читателей — передовую молодежь — и крепко запомнилась. Че­
рез 12 лет после ее появления, когда Салтыков был уже знаменитым авто­
ром «Губернских очерков» и ряда других произведений, Добролюбов писал:
«Ни в одном из „Губернских очерков« его не нашли мы в такой степени
живого, до боли сердечной прочувствованного отношения к бедному челове­
честву, как в его „Запутанном деле“. . . То было направление живое и дей­
ствительное, направление истинно гуманическое, не сбитое и не расслаблен­
ное разными юридическими и экономическими сентенциями».1 Произведение
это наиболее последовательно отразило в русской художественной литера­
туре настроения кануна революционной грозы 1848 года. Идеи освобожде­
ния человечества от классового гнета, провозглашенные утопическим
социализмом, проводятся здесь без сентиментальности и апелляции к небе­
сам, без проповеди христианского милосердия, свойственных русским и за­
падным последователям сен-симонизма и фурьеризма, а с полным сознанием
необходимости революционной борьбы против социальной несправедливости.
Последнее из ранних произведений Салтыкова—рассказ «Брусин» напи­
сан уже в вятской ссылке, в 1849 году. По «Брусину» можно судить об умо­
настроениях писателя того времени, так мало нам известных.
Рассказ «Брусин» написан в защиту жизни, против нагибинской муд­
рости, в подтверждение которой Николай Иванович и рассказывает свою
историю. История эта должна ответить на вопрос: что происходит, когда
«лишние люди» начинают действовать, пытаются устроить свое счастье?
1Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений в шести томах, т. II, Гос­
литиздат, М., 1935, стр. 381. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VI,
1934—1941).
12

Зак. № 719


178

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

«...тут, — полагает Николай Иванович, — и окажется вся гнусность, да
еще и не простая гнусность, а с затеями, с прибаутками...» (I, 287). Дей­
ствительно, в романе «лишнего человека» Александра Андреича Брусина
с некоей девицей Олей немало дурной затейливости и всяческой изломан­
ности. И всё же от облика Брусина «веяло теплотой жизни». Его невыдер­
жанность лучше мертвенной инертности. Он живет, а следовательно —
действует. Практицизм Николая Ивановича («не бросаться в воду, не
спросясь броду») ведет к тому, чтобы «всю жизнь... сидеть сложа руки»
(I, 288), ибо порожден страхом перед жизнью, недоверием к ней.
В «Брусине» Салтыков отразил ту фазу в развитии «лишнего человека»,
когда он от философских отвлеченностей переходит к социальной утопии.
В утопизме находят свое выражение гуманистические черты его натуры (чут­
кость к чужому горю, стремление к справедливости), как и бессилие чело­
века, оторванного от русской жизни. В конце концов те же черты, что и
раньше, но они уже больше не проявляются в абстрактном философствовании.
Брусины и напоминают рудиных, и отличаются от них: последние отразили
более раннюю эпоху в истории «лишнего человека», хотя «Рудин» и был со­
здан Тургеневым значительно позже. В Брусине достаточно ясно выражено
и такое характерно рудинское сочетание, как талантливость и невыдержан­
ность.
Много общего и различного у Брусина и Нагибина. И тот и другой, хотя
и мнят себя большими реалистами, — во власти призраков. Потому эти
искушенные, казалось бы, умники оказываются обманутыми романтиками.
Различие же между ними в том, что призраки Нагибина созданы его мни­
тельным рассудком, а призраки Брусина — его разгоряченным воображе­
нием, не умеряемым практическим смыслом, которому, действительно,
взяться неоткуда. Отсюда и нелепости его поступков.
В «Брусине» Салтыковым впервые введен образ рассказчика. В этом про­
изведении ощущается своеобразный щедринский юмор (начало романа Бру­
сина и Оли), не смягчающий суровой действительности, но полный сочувствия
к жертвам того строя жизни, при котором «одна неестественность только и
может быть названа нормальною» (I, 332). Но при этих достоинствах в «Брусине» есть серьезный недостаток, которым объясняется, может быть, то, что
Щедрин не напечатал его по возвращении из ссылки. Основная идея произ­
ведения, которую мы формулировали как преодоление нагибинского квие­
тизма, всё же не получила достаточно ясного художественного выражения.
Обусловлено это, вероятно, душевным состоянием сосланного в Вятку автора.
Если он и не хотел смириться перед действительностью николаевской реак­
ции, то, с другой стороны, считал невозможной борьбу с ней в данное время.
Мысли «молодого человека», задуманного как антипод Нагибину, двоятся
и слишком часто совпадают с нагибинскими. В процессе спора собеседники
как бы обмениваются местами: Николай Иванович начинает защищать ак­
тивность, а «молодой человек» оправдывать нагибинскую пассивность. И хотя
рассказ кончается весьма бодро: «Нужно действовать, как можно больше дей­
ствовать!» (I, 332), но с этим связывается и некоторая защита личного про­
извола в выборе действия, и некоторая моральная нетребовательность. В дан­
ных условиях лучшим девизом, по мнению alter ego автора, является
«живи — как живется, делай — как можется» (I, 332).
«Брусиным» заканчивается ряд ранних повестей Салтыкова. Они состав­
ляют своеобразную трилогию, выражающую определенное единство идей,
настроений, проблем, образов. Салтыков отобразил здесь особую разновид­
ность типа «лишних людей», оригинально претворил литературную традицию
в изображении этого типа.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

179

Ряд важных мотивов и идей его зрелого творчества находим уже здесь то
как намек, то как довольно ясно высказанную мысль. Содержание этих про­
изведений глубоко чуждо всякому либеральному приятию действительности.
В них выразились наиболее радикальные воззрения эпохи.

3
По возвращении из вятской ссылки в 1856 году Щедрин опубликовал
«Губернские очерки». Содержание «Губернских очерков» чрезвычайно много­
образно. Шумный успех книги был вызван тем, что в ней литература после
долгих лет молчания впервые открыто заговорила о таком исконном зле, как
взяточничество. Однако последним далеко не исчерпывалась тематика и
проблематика «Губернских очерков». Перед читателем прошли в «Губернских
очерках» все классы крепостнического общества.
Самое чиновничество—исполнительный аппарат самодержавия — было
показано в своем антинародном существе. Злостные взяточники, виртуозы
своего дурного дела, — наименее важная часть картины. Они важны лишь
как симптомы, как пятна на больном теле, сигнализирующие о гниении
всего общественного организма. Автор находит даже теплые слова сочув­
ствия в рассказе о незадачливом мелком чиновнике, которого нужда, те усло­
вия, в которые бюрократия ставила своих чернорабочих, доводят до преступ­
ления («Первый шаг»). Тут лишний раз подтверждается то, что состав­
ляет пафос «Губернских очерков»: дело не в лицах, не во взяточниках и
даже не во взяточничестве. Дело в системе, в порядке жизни.
«Как бы вы ни были красноречивы, как бы ни были озлоблены против
взяток и злоупотреблений, вам всегда готов очень простой ответ: человек та­
кое животное, которое без одежды и пищи ни под каким видом существовать
не может» («Скука», II, 229).
Острие сатиры направлено в «Губернских очерках» против тех, кто в «бла­
годарности» не нуждается, против верных слуг самодержавия, возводящих
в принцип угнетение народа. В образах таких «честных» чиновников даны
уже в зародыше позднейшие щедринские типы царской бюрократии с их
«административным восторгом». В «Озорнике» обличен и заклеймен своего
рода бюрократический «идеализм» в лице фанатика административной
схемы, циркуляра. Высокомерно презирая народ, игнорируя его потребности,
он втискивает жизнь в удобные для самодержавия рамки. А в «неподкупном»
Филоверитове («Надорванные») показано бездушие бюрократической «за­
конности», ее механическое действие, юридическая «логичность» которого
равна его бессмысленности. Для Филоверитова важна не истина, а форма, и
в жертву последней приносятся живые люди. И «кабинетно-силлогистическая
деятельность», направленная против них, растаптывающая прежде всего
простых людей, доставляет Филоверитову особое, садистское наслаждение.
Нельзя не отметить здесь и такую черту «Губернских очерков»: чинов­
ничьи типы — звенья единой цепи, а все вместе отражают бюрократический
аппарат в целом: от вершины, сливающейся с помещичьим классом (в про­
винции— Чебылкины и Голубовицкие), до обслуживающих этот класс щу­
пальцев, питающихся за счет того же народа, хотя и в неизмеримо меньшей
степени, чем их хозяева.
И как нет здесь стоящих особняком типов бюрократического мира, так и
вообще нет тут изолированных фактов, — все они связаны непрерывной
цепью типических обстоятельств, все факты даны как следствие единой кре­
постнической системы, подавляющей бесправную и запуганную чиновни­
ками крестьянскую массу.
12*


180

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

В этом отношении приме­
чателен раздел «В остроге»,
где бесправие крестьянства
выявлено с особой четкостью
(«Посещение первое», «Аринушка»). Чрезвычайно типич­
на горькая судьба крестья­
нина в рассказе «Аринушка»,
ИЗЪ ЗАПИСОКЪ
поплатившегося годами остро­
га за то, что поддался чув­
ОТСТАВНАГО НАДВОРНАГО СОВЕТНИКА
ству жалости и приютил у
ЩЕДРИНА.
себя умирающую нищенку. Ее
смерть ужасает его обнару­
жение трупа в мужицкой избе
связано с обвинением хозяи­
Собралъ и издалъ М. Е, Салтыкова.
на в убийстве. Он кладет тело
Аринушки на санки, обвязы­
вает вожжами, чтобы «не
болталось», и вывозит в поле,
но за «мертвое тело» должен
томъ мрвий.
тогда отвечать «мир». И все
с облегчением вздыхают, ког­
да по вожжам обнаруживают
«виновника».
Если помещики и чинов­
МОСКВА.
ники даны в тонах сатиры, то
Въ Типограф! и Каткова в К”.
народ — в тонах лирических и
1857.
мягкого, сочувственного юмо­
ра. Народ противопоставлен
своим угнетателям не только
в общественном, но и в нрав­
«Губернские очерки». Титульный лист первого
ственном отношении. Душев­
издания. 1857.
ная чистота его составляет
резкий контраст моральной испорченности господ, его сердечность — их
черствости и бездушию. Здесь есть еще сентиментальная идеализация
некоторых черт закрепощенного крестьянства, от которой Щедрин отка­
жется впоследствии. Так, он пишет с глубоким сочувствием о религиоз­
ности народа — о богомольцах, странниках, о вере в другой мир, как един­
ственном прибежище в юдоли их страданий. Однако это не помешало та­
кому строгому критику, как Добролюбов, дать весьма положительную
оценку изображению народа в «Губернских очерках». Подкупала- предан­
ность народу и вера в его силы: «.. . он любит этот народ, — писал о Щед­
рине Добролюбов, — он видит много добрых, благородных, хотя и неразви­
тых и неверно направленных инстинктов в этих смиренных, простодушных
тружениках. Их-то защищает он от разного рода талантливых натур и беста­
ланных скромников, к ним-то относится он без всякого отрицания» (I, 200).
Именно защита тружеников важна для революционно-демократического
критика, для него «великолепен контраст между... свежими чувствами
простолюдинов и надменной пустотой генеральши Дарьи Михайловны или
гадостным фанфаронством откупщика Хрептюгина» (I, 200).
Хотя чувства эти и направлены неверно, но самая их сила — залог вели­
кого будущего, того, что народ найдет правильный путь: «... уж зато, если

ГУБЕРНСК1Е ОЧЕРКИ.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

181

Мечты о будущем. Карикатура в журнале «Развлечение». 1859, № 6.

поймет что-нибудь этот „мир“, толковый и дельный, если скажет свое про­
стое, из жизни вышедшее слово, то крепко будет его слово, и сделает он, что
обещал. На него можно надеяться» (I, 202). «Губернские очерки» убеждали,
что на дворянскую интеллигенцию, на всех этих буеракиных и лузгиных
надеяться нельзя. Если Щедрин еще идеализирует в «Губернских очерках»
религиозное чувство народа, то он далек от приятия каких-либо церковных
учений, и это отличало его от славянофилов, к сближению с которыми он
дал повод. Для славянофилов важнее всего была не нравственная сила
народа, выражающаяся в его вере, а самый объект последней: правосла­
вие, «восточное христианство». Щедрин же отвергает всё содержание по­
добных верований с их аскетизмом, с их враждебной жизни мистикой,
умея уже тогда материалистически объяснять это содержание. (См. отно­
сящиеся к тому же времени статьи о Кольцове и о «Сказании о странствии
и путешествии... инока Парфения»).
Не менее отрицательно относился писатель к религиозным учениям, вра­
ждебным господствующей церкви, — к расколу во всех его разновидностях.
Этой теме посвящены два мастерски написанных рассказа: «Старец» и
«Мавра Кузьмовна». Замкнутая жизнь раскольничьих общин создавала
особенно благоприятные условия как для всяких видов изуверства, так и
для подчинения темной и беспомощной массы верующих господствующей
верхушке.
К расколу, в котором передовые люди того времени видели форму
народного протеста против власти, Щедрин отнесся с трезвым реализмом.


182

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Раскол был связан не с крепостнической, а с кулацкой и купеческой фор­
мой ограбления трудовых масс. И эта форма отражена в «Губернских очер­
ках» в лице хрептюгиных, ижбурдиных и других. Щедрин верно и точно
уловил существенные особенности русской дореформенной буржуазии: ее от­
сталость, низкопоклонство перед высшими, наглость перед низшими, алчность
и мелочность, узость ее кругозора. Чуждая хоть сколько-нибудь самостоя­
тельной политической мысли, она широко использует все средства, ко­
торые ей предоставляет взятка, всемогущая в условиях крепостнического
общества.
Отрицательное отношение к буржуазии не ограничивается у Щедрина
«поштенным купечеством». В одном из «Губернских очерков» находим явную
сатиру на идеалы западников, не видевших ничего выше капитализма. Очерк
этот («Скука») и самым своим содержанием и трогательным обращением
к «учителю» — Петрашевскому — свидетельствует о верности автора социа­
листическим идеалам юности.
Здесь же точке зрения надклассовой культуры противопоставлено клас­
совое понимание последней. Но ни в чем так резко не сказалось это понима­
ние и качественное отличие сатиры Щедрина уже в ту пору от либерально­
дворянской идеологии, как в его образах «лишних людей». В изображении
их отрицание господствующего класса обнаружилось не менее сильно, чем
в фигурах открытых врагов народа, непосредственно осуществлявших режим
насилия и угнетения. Впервые в русской литературе излюбленный типи­
ческий характер предшествующего периода показан совершенно поновому. «Лишние люди» были здесь впервые судимы и осуждены с точки
зрения «мужицкого демократизма». В «Губернских очерках» Щедрин сати­
рой на дворянскую интеллигенцию начал свою славную борьбу с либерализ­
мом.
Замечательное произведение Щедрина вызвало многочисленные отклики
в печати. Игнорируя антидворянскую тенденцию «Губернских очерков», ли­
берально-дворянская и эстетская критика сводила значение книги к разобла­
чению отдельных злоупотреблений. Таким образом, «Губернские очерки» сни­
жались до уровня среднего произведения «обличительной» литературы. Са­
мую их тематику, энциклопедически широкую и богатую, либерально-эстет­
ская критика сузила, считая книгу лишь собранием более или менее забавных
анекдотов о взяточниках и казнокрадах, исправимых путем морального или
административного воздействия. Снисходительно похваливая автора за че­
стность и осведомленность, либеральные эстеты совершенно отрицали в нем
художника.
Самый крупный из них — Дружинин — дал такую курьезную оценку
«Губернских очерков»:
«По верности и основательности подробностей, по непринужденной пря­
моте, с какою г. Щедрин подходит к делу, нельзя не признать в нем человека,
служившего и знающего службу, да сверх того глядящего на служебные ин­
тересы глазом полезного и практического чиновника... Читатель видит и по­
нимает очень хорошо, что рука, набросавшая портрет какого-нибудь вредного
Порфирия Петровича, сумеет и в жизни поймать Порфирия Петровича,
взять его за ворот и передать в руки правосудия, назло всем козням вино­
ватого».1
Навязывая произведению Щедрина функции весьма близкие к функциям
полицейским, критик-эстет засвидетельствовал свою неспособность понять и
оценить новое, выдающееся явление русской литературы.
1 А. В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, СПб., 1865, стр. 252, 253, 254.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

183

«Губернские очерки». Змеищев и Марья Гавриловна. Рисунок
М. С. Башилова. 1869.

Как все произведения, отражающие наиболее глубоко свою эпоху, «Гу­
бернские очерки» превосходили своим содержанием идейный уровень большин­
ства их читателей. «Обличительство» же, к которому Щедрин, собственно,
не имел отношения, глубиной не отличалось, оно отвлекало внимание чита­
теля от основных вопросов русской действительности ко всякого рода
бытовым, житейским мелочам, а главное — внушало либеральные иллюзии.
Не удивительно, что наиболее передовые современники высоко оценили
книгу и горячо приветствовали ее автора.
«Как хороши „Губернские очерки“. . . , — писал Т. Г. Шевченко в своем
дневнике в 1857 году. — Я благоговею перед Салтыковым. О Гоголь, наш
бессмертный Гоголь! Какою радостию возрадовалася бы благородная душа
твоя, увидя вокруг себя таких гениальных учеников своих. Други мои, ис­
кренние мои! Пишите, подайте голос за эту бедную, грязную, опаскуженную
чернь! За этого поруганного, бессловесного смерда!».1
1 Т. Шевченко, Собрание сочинений в пяти томах, т. 5, Гослитиздат, М., 1956,
стр. 120.


184

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Выражением мнения наиболее прогрессивной части общества были статьи
Чернышевского и Добролюбова о «Губернских очерках». Лишь револю­
ционно-демократическая критика могла дать им наиболее справедливую
оценку.
Чернышевский и Добролюбов умели отделять «Губернские очерки» от
«обличительной литературы», от либеральных подражаний Щедрину. Они
чутко уловили, что и образы произведения, и самое отношение к ним худож­
ника определены отрицанием всей правительственной системы, ее идеологии,
убеждением в необходимости их конца и в том, что «возрождение наше не
может быть достигнуто иначе, как посредством Иванушки-дурака».1
Но для революционно-демократической критики звучал в «Губернских
очерках» еще подтекст. Этот подтекст — те же идеи, которыми проникнуты
юношеские повести Салтыкова, — идеи утопического социализма. Николаев­
ская система отрицается не только с политической точки зрения. Отрицание
дореформенного строя переходит в отрицание всей социальной пирамиды
вообще. В «Надорванных» нельзя было не видеть сатиру на всякое классовое
«правосудие», в «Скуке» — на буржуазных идеологов с их восторгом перед
промышленно-капиталистическим «преуспеянием», которое якобы осчаст­
ливит народ.
Для Чернышевского и Добролюбова бесспорно, что «точка зрения на­
рода»— точка зрения автора «Губернских очерков». Исключая «Путешествие
из Петербурга в Москву» Радищева, ни в одном произведении русской прозы
народ не был еще так резко, так отчетливо противопоставлен господствую­
щему классу.
Великие критики полностью признали революционизирующее действие
щедринской книги, возбуждавшей в читателе отвращение и ненависть к кре­
постничеству и самодержавию, и своими статьями всемерно усиливали ее
действие. В этом смысле «Губернские очерки» представляли для них весьма
благодарный материал, так как те революционные выводы, которые подска­
зывались читателю Чернышевским и Добролюбовым, неизбежно вытекали
из самих «Губернских очерков».
«Губернские очерки» в целом противоречили упованиям на благие наме­
рения власти, распространенным в то время и среди демократической интел­
лигенции; вся беспочвенность подобного оптимизма выяснилась из самого
произведения. Оно не только не внушало читателю иллюзий, но рассеивало
их. И недаром Чернышевский в своей статье о «Губернских очерках» мог на­
писать по поводу заключающей их картины похорон «прошлых времен»:
«Не слишком ли вы поторопились со своими похоронными желаниями?
Мы решительно не понимаем: к чему, зачем и на каком основании устроили
вы эти похороны? . . Взгляните на дело вашим спокойным и проницатель­
ным взглядом, и вы вместе с нами от души весело посмеетесь над вашим
странным заблуждением. . . Слава богу,, все наши добрые знакомые нахо­
дятся в добром здравье и совершенном благоденствии, никто из них и не
думал умирать».2
Правда, эти строки были в корректуре зачеркнуты автором, вероятнее
всего, по цензурным соображениям, но Добролюбов полгода спустя, в связи
с новыми десятью главами книги, писал: «Не дальше, как в прошлом году
сам г. Щедрин похоронил прошлые времена. Но вот опять все покойники ока1 См. письмо Салтыкова-Щедрина к И. Аксакову от 17 декабря 1857 года, опуб­
ликованное Н. В. Яковлевым в статье «Щедрин и Аксаковы» [Труды Отдела новой
русской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, Изд. Академии Наук СССР, т. 1, М.—Л., 1948, стр. 91].
2 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т IV, Гослитиздат, М.,
1948, стр. 929. В дальнейшем цитируется это издание (гт. I—XVI, 1939—1953).


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

185

«Губернские очерки». Порфирии Петрович. Литогоафия
П. Ф. Бореля с рисунка М. С. Башилова. 1869—1870-е годы.

зались живехоньки и зычным голосом отозвались в третьей (по первоначаль­
ному плану Щедрина, — Л. Л.) части „Очерков“» (I, 197).
Именно Щедрин, столь глубоко разоблачавший систему, а не отдельных
людей, подтверждал истину этих слов своих лучших критиков всем содержа­
нием книги. Ряд рассказов, написанных после «Губернских очерков», по­
священ такой теме, как живучесть «прошлых времен». Перед нами тот же
Крутогорск, только не времен Николая I, а в период подготовки крестьян­
ской реформы, частью те же лица, но в новых условиях.
Рассказ «Приезд ревизора» служит доказательством, что уже в 1857 году
у Щедрина не осталось и следа от иллюзий, которые еще можно усмотреть
в «Губернских очерках». Щедрину ясно, насколько устойчива старая адми­
нистрация, как велика инерция крепостнического общества. «Конфуз»,
вызванный у бюрократии «новыми веяниями», оказался непродолжителен.
Быстрое развитие революционно-демократической идеологии Щедрина
сказалось в новых его циклах и в том, что «провинция» и «столица» с ее
«благими намерениями» оказываются совершенно тождественными. «Благие


186

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

намерения» — результаты преходящей конъюнктуры. В основе такого ото­
ждествления— глубоко реалистический взгляд на помещичье государство.
В «Гегемониеве» автор дал революционно-демократическую сатиру на это
государство, на классово-враждебную народу власть — на «варягов». Здесь
же раскрыта связь, объединяющая и верхи, и низы чиновничества — одина­
ково враждебное отношение к народу.
Глубоко принципиальный характер щедринской сатиры, направленной
против системы и потому именно отвергающей ее отдельные звенья, выражен
чрезвычайно удачно в следующих словах Гегемониева, обращенных к произ­
веденному в становые Потанчикову: «Думаешь ты, может быть, что стано­
вой есть Потанчиков, есть Овчинников, есть Преображенский? А я тебе
скажу, что все это одна только видимость.. ., в существе же веществ ста­
новой есть, ни мало, ни много, невещественных отношений вещественное изо­
бражение. . .» (III, 276—277).
В произведениях, созданных после «Губернских очерков», демократиче­
ское мировоззрение писателя получило дальнейшее развитие и углубление.
Изображая либерального чиновника как вариацию озорника или Филоверитова из «Губернских очерков», Щедрин метит и бьет дальше. Писатель оце­
нивает всякое явление не столько по его местному значению, сколько по общей
социальной значимости. Вообще глубокое понимание роли либералов и дало
ему возможность выступить с такой энергией против них уже тогда, когда они
были еще в оппозиции к власти, конечно, достаточно лойяльной. Щедрин по­
нял, что основная линия борьбы проходит не между консерваторами и либе­
ралами, группировками одного и того же господствующего класса, а между
помещиками и крестьянами. Либералы— союзники царизма, помогающие ему
предотвратить крестьянскую революцию. «Лишние люди» при Николае I, не
чуждые передовых идей, они становятся людьми «нужными» при Алексан­
дре II. От портретов «лишних людей» в «Губернских очерках» Щедрин пе­
реходит к острому политическому памфлету против этих теперь «нужных
людей». В «Скрежете зубовном» Щедрин показал в либералах наследников
старых «варягов». Ратуя за «свободы» и всякие конституционные гарантии
в пользу дворянства, либералы борются за неограниченную, эксплуатацию
народа, за превращение рабочей силы в дешевый товар и соответственно
этому — за уменьшение крестьянских наделов. При таком понимании классо­
вых вожделений либерального дворянства не могло уже оставаться никаких
иллюзий относительно характера его оппозиционности. Проницательно по­
нято и убедительно показано сатириком в «Скрежете зубовном», что либе­
ральная оппозиция с ее гласностью и устностью лишь особая форма сотруд­
ничества с властью. Общественное возбуждение исчерпывает здесь себя в по­
токе слов. В то же время одной из важнейших функций либерального витий­
ства является борьба с революционной пропагандой.
Против этой функции либеральной «постепенно-неторопливой гласности»
направлена сатира «Литераторы-обыватели», в которой Щедрин выступает
против «обличительства». Либерал льстит обывателю, внушает ему, что, по­
вторяя звонкие либеральные фразы, он становится силой. От великих идей
общественного пересоздания либералы отвлекают к «малым делам».
В борьбе против либеральной контрреволюционности, в обнажении либераль­
ной лжи проявился в щедринской сатире тот «мужицкий демократизм», ко­
торого тогда не мог понять Герцен, взявший «обличительство» под свою
защиту от ударов Чернышевского и Добролюбова. В этом столкновении Щедрин был с ними, а не с Герценом.
Либералы, по Щедрину, — главная опасность для народа. Крепостники
кажутся ему пока более смешными, чем опасными. В щедринской сатире пре-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

187

тензии помещика-крепостника смешны уже потому, что он не обладает ни­
каким подлинным культурным превосходством над крестьянином, которого
так хочет опекать. Наиболее удачно выразил Щедрин свое отношение к са­
мым отсталым и реакционным элементам дворянства в рассказе «Госпожа
Падейкова». В образе заскорузлой крепостницы раскрыто и выставлено
на позор сентиментальное ханжество, полное жалости к себе и ненависти
к «младшим братьям». Самое большее, на что способна госпожа Падей­
кова, — это отказаться от того, что собственно уже не принадлежит ей.
Тема реакционного дворянства и его судьбы, — укажем в этой связи
еще на рассказ «Деревенская тишь» (1863), — нашла свое продолжение
в дальнейшем творчестве Щедрина.
Однако Щедрин несколько недооценивал в то время политические воз­
можности этой группы. То, что казалось еще в конце 50-х годов бессильным
и жалким, ожило и властно заговорило.
Помещики-либералы, помещики-крепостники, администраторы всех ви­
дов — все они противопоставлены у Щедрина народу.
Отношение сатирика к народу также изменяется в смысле большей яс­
ности, глубины и правдивости. В «Губернских очерках» еще не изжито пол­
ностью сентиментальное отношение к народной массе: здесь и мотивы покая­
ния в вине перед ней, и восхваления крестьянского долготерпения и т. п.
Последний раз такие мотивы звучали у Щедрина в «Святочном рассказе»,
но уже здесь автор начинает преодолевать их. Он больше говорит о пробу­
ждении крестьянского протеста, чем о смирении и «долготерпении».
Особенно резко выражен этот протест в рассказе «Развеселое житье».
Поэзия любви, но любви, которая не отождествляется со смирением,
а побуждает к бунту, к мести за отнятую радость, противопоставлена здесь
варварскому помещичьему угнетению. В рассказах данных циклов (назовем
еще рассказ «Миша и Ваня», признанный цензурой «разжигающим чувства
ненависти и мщения»)остро ставится крестьянская проблема. Она волнует
Щедрина не только как мыслящего человека своей эпохи вообще, но и как
революционного демократа — в особенности.
В «Скрежете зубовном» не оставлена еще надежда на мирное разрешение
земельного вопроса. Автор убеждает помещиков и государственную власть
капитулировать перед Иванушкой, внушает им мысль о безнадежности
борьбы против справедливых требований народа.
В 1862 году стало ясно, что помещичье государство не капитулировало
и не капитулирует. Об этом свидетельствовали арест и осуждение Черны­
шевского, репрессии против других передовых деятелей, разгром поль­
ского восстания.
В обстановке спада революционных настроений царское правительство
продолжало осуществлять некоторые «реформы». В 1864 году были изданы
законы о земском самоуправлении и новых судах. Освобождение крестьян­
ских масс не только от власти помещиков, но и от земли повлекло за собой
образование огромной армии пролетариата и рынка дешевой рабочей силы.
«... после 61-го года развитие капитализма в России пошло с такой быстро­
той, что в несколько десятилетий совершались превращения, занявшие в не­
которых старых странах Европы целые века».1
Антикрестьянский характер крестьянской реформы был так же ясен Щед­
рину, как и Чернышевскому. Щедрин сознает неосновательность просвети­
тельских надежд на то, что одна из противостоящих сил — класс, представ­
ляемый либералами, уступит проповеди благоразумия и гуманности. Эти на1 В. И, Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 95—96.


188

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

дежды сменяются у Щедрина отчетливым сознанием того положения вещей,
которое точно и ясно сформулировано Лениным в статьях о реформе
1861 года.
Когда классовый смысл «реформ» достаточно определился, когда больше
не приходилось говорить о каких-либо серьезных уступках господствующего
класса, вывод мог быть лишь один: возрождение подлинное, а не «глуповское» принесет только революция.
Мысль о необходимости революционного исхода из создавшегося положе­
ния не была для Щедрина чем-то новым. Не забудем, что молодость писателя
прошла в период идейного подъема в России 40-х годов, революции
1848 года на Западе.
Революционная молодежь 60-х годов напоминала ему петрашевцев, пе­
редовую молодежь 40-х, жадно ловившую вести из революционной Франции,
ту молодежь, одним из представителей которой был он сам. Не закреплением
ли связи революционной традиции 40-х годов с новым общественным дви­
жением было включение «Запутанного дела», носившего на себе отблеск ре­
волюции 1848 года, в «Невинные рассказы»? Вопрос о необходимости и исто­
рической справедливости революционного переворота был для него решен
в положительном смысле в 60-е годы. Его волновал теперь другой вопрос:
может ли крестьянство в более или менее близкие исторические сроки под­
няться на революционную борьбу со своими угнетателями?
При такой общественно-политической позиции Щедрин не мог не высту­
пить против тех группировок среди демократической интеллигенции, которые
под впечатлением разгрома революционных сил отказались от продолжения
борьбы и даже придумали для этого отказа принципиальное оправдание.
Одна из этих групп признала распространение знаний среди имущих клас­
сов единственным средством улучшить положение «голодных и раздетых»,
смотрела на массы лишь как на пассивный объект, а не субъект исторического
процесса. Эти взгляды Щедрин решительно осуждает в январской хронике
«Современника» за 1864 год, являющейся началом ожесточенной полемики
с «Русским словом». Но Щедрин этим не ограничивается. Критика Щедрина,
направленная против «Русского слова», основана на глубоком убеждении
в том, что революция немыслима без самого активного участия масс. Поэтому
основной вопрос для Щедрина: как привести в движение эту главную силу
революции? У современных ему рядовых революционеров Щедрин не видел
понимания этой задачи и способов ее решения. Щедрин убежден, что при
тех же, а может и меньших жертвах могли быть достигнуты лучшие резуль­
таты, если б революционер умел подойти к массе, найти общий с ней язык,
овладеть ее вниманием, завоевать ее доверие. Передовой человек обязан войти
в самую гущу народной жизни, оставаясь в то же время самим собой. Не сни­
жая своих идеалов, а вместе с тем и не опускаясь до уровня отсталых слоев на­
рода, он должен как терпеливый воспитатель и педагог последовательно под­
нимать их сознание, начав с наиболее понятного. Для этого необходимы люди
столь же практичные, как и самоотверженные, не замыкающиеся в тесном
кругу единомышленников, а работающие везде и повсюду для своей цели.
Образ такого революционера Щедрин хотел создать в превосходно нача­
том в этот период, но, к сожалению, не законченном романе «Тихое приста­
нище». Тема романа — тот же основной для Щедрина вопрос эпохи: вопрос
о гибкой тактике революционной борьбы, — тактике, основанной на трезвом
учете своих сил и сил противника, предполагающей не только протест возму­
щенной насилием личности, но организацию протеста масс. Напомним, что
в 1862 году появляются «Отцы и дети» Тургенева, которых Щедрин не
признал верным отражением идей и стремлений «молодого поколения».


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

189

В 1863 году как своего рода ответ Тургеневу печатается в «Современнике»

«Что делать?» Чернышевского. Разделяя основную мысль этого романа,
Щедрин считал, что некоторые стороны его нуждались в дополнениях и
разъяснениях. Естественно, Щедрин захотел сказать и свое слово о «но­
вых людях», изобразить их не только в спорах и беседах, которыми погло­
щен Базаров, но и в общественной деятельности. В отличие от Базарова,
герои «Тихого пристанища» должны были выражать положительные
идеалы, а от героев «Что делать?» отличаться более тесной связью с пов­
седневной действительностью, с ее нуждами и борьбой. Таков замысел ро­
мана «Тихое пристанище», который в условиях того времени не мог быть осу­
ществлен автором как реалистическое художественное произведение. В про­
цессе работы Щедрину стало ясно, что произведение, смысл которого заклю­
чался в постановке таких вопросов в наиболее убедительной и доступной
форме, не увидело бы света. Но еще важнее то, что в самой жизни герои за­
думанного романа не могли достаточно проявить себя. Сам Щедрин указы­
вал на это серьезнейшее, по его мнению, препятствие для создания положи­
тельного характера: «. .. новый человек, — писал он, — делается невольным
теоретиком, т. е. таким лицом, которое недостаток практической деятельности
невольно возмещает теоретическими об ней рассуждениями» (VIII, 63).
Таким образом, не осуществилось одно из интереснейших по замыслу
произведений Щедрина, где он хотел показать, как группа молодежи не
только объявляет войну старому миру, не только страдает за свои убеждения,
но и наносит ему умелые удары. Погружаясь в самую тьму, герои «Тихого
пристанища» должны спасти живых людей от патриархального деспотизма
в своеобразной обстановке раскольничьей секты. Но эти частные цели не
заслоняют общего. Раскол — лишь одно из тех обстоятельств, которые
«встречаются беспрестанно», и потому «для каждого из них нужны люди,
нужен общий план, нужна дисциплина» (IV, 316). А то, что практичность
этой молодежи не имеет ничего общего с практицизмом, что ее революцион­
ность столь же несомненна, как и реализм ее мысли, явствует из следующих
слов одного из главных персонажей повести Крестникова: «Знаете ли, как
кончают самонадеянные мальчишки, подобные нам? Они кончают или само­
убийством, или...» (IV, 317).
Это многозначительное «или. ..» давало до сих пор повод некоторым
исследователям приписывать Щедрину готовность к компромиссу с господ­
ствующим злом. Но речь в «Тихом пристанище», как и в других одновремен­
ных высказываниях Щедрина, шла не о сделках со старым миром, а о целе­
сообразных средствах революционной борьбы.
Приписывающие Щедрину «практицизм» и тому подобные грехи с тем же
основанием могли бы предъявить такие же обвинения Левицкому (Добролю­
бову), который в романе Чернышевского «Пролог» говорит: «...никакое
положение дел не оправдывает бездействия; всегда можно делать что-нибудь
не совершенно бесполезное; всегда надобно делать все, что можно»
{XIII, 247). Вспомним, что Левицкий призывает делать «всегда что-нибудь»
не для чего другого, как для революции, для ее приближения. И тот же
смысл в словах Щедрина: «... никто не имеет права отказываться от участия
s жизни, как бы она ни была преисполнена лжи и нечестия. Жизнь сама,
изнемогая под бременем насилия, взывает о помощи, и тот не исполнит своего
долга, как человек, кто отвратится от нее» (IV, 290). Меньше всего склонный
к иллюзиям, Щедрин понимал, что «бремя насилия» сбросит только револю­
ционная сила. В годы торжествующей реакции он оставался последователь­
ным революционным демократом, наиболее близким к Чернышевскому и
Добролюбову.


190

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

4
Один из характерных признаков творчества Щедрина — цикличность
построения произведений. Эта форма давала возможность отражения жиз­
ненных явлений как некоего единства при всем их многообразии. Циклич­
ность придавала сатирическим очеркам и обстоятельность эпоса. Выявляя
в злободневном черты, выходящие далеко за его пределы, Щедрин избирает
форму цикла, где из очерка в очерк проходят те же персонажи и развиваются
их судьбы, как наиболее удобную для выполнения его задач. Цикличность,
как мы увидим, имеет еще и другие функции.
Интересно, что произведения, даже не включенные автором ни в один из
циклов 50—60-х годов, мыслились им и создавались как звенья того или
иного из них. Так, к крутогорскому циклу сами собой примыкают такие
повести, как «Жених» и «Яшенька», и такое крупное произведение, как
«Смерть Пазухина». К Крутогорску, готовящемуся к реформам, относятся
отрывки из «Книги об умирающих» с замечательным образом поручика Живновского, перешедшего туда из «Губернских очерков». В «Сатиры в прозе»
вошли бы «Каплуны» и «Глуповское распутство», если бы цензура их не
запретила, и очерк «Глупов и глуповцы», повидимому, затерявшийся в ре­
дакции «Современника» (см. IV, 495). Особняком стоит пьеса «Тени» и
незаконченное «Тихое пристанище». Они не входят в рамки циклов.
Нельзя не отметить глубоких расхождений в эстетической оценке
«Губернских очерков» и последовавших за ними произведений, которую
они получили со стороны представителей разных литературно-обществен­
ных группировок.
«...если г. Щедрин имеет успех — то, говоря его словами, писать уже
„не для че“.— Пусть публика набивает себе брюхо этими пряностями.—
На здоровье!».1 Так отзывался Тургенев о «Губернских очерках», отверг­
нутых по его совету «Современником» и привлекавших читателей к «Рус­
скому вестнику», где они первоначально печатались. Позднее Тургенев
высоко ценил Щедрина как художника. Высокую эстетическую оценку
дали «Губернским очеркам» Чернышевский и Добролюбов, отметив их
большое общественное и литературное значение.
В «Губернских очерках» важное место занимает цикл «Талантливые на­
туры». Здесь Щедрин, разрабатывая излюбленную проблему русской лите­
ратуры предшествующего периода, проблему «лишнего человека», выпол­
нил завет Белинского (в обзоре литературы за 1845 год)—сделал «лиш­
них людей» предметом сатиры. Он облек их в обломовский халат, показал
их как бытовые явления, и не поднял над средой. Недаром в своей статье
о «Губернских очерках» Добролюбов уделил столько внимания «талантли­
вым натурам». О последних он высказал ряд соображений, впоследствии
развитых в статье об «Обломове».
Ближе всего Щедрин стоит к Некрасову своим резким противопоставле ­
нием высших и низших общественных слоев: «благородные» чиновные бю­
рократы и их «рабочие руки» — приказные, подьячие; помещичье-чиновный
мир и крестьяне. Острие сатиры направлено против господствующих классов
и в защиту той непросвещенной массы, которая третировалась либеральными
«обличителями». Наоборот, «просвещение» этих высших классов, их «циви­
лизаторское» опекание масс становится уже в «Губернских очерках» предме­
том бичующего сарказма. Неудивительно, что стилистические средства, слу­
жащие у ряда писателей приукрашению жизни помещичьего класса, ирони1 И. С. Тургенев, Первое собрание писем 1840—1883 гг., СПб., 1884, стр. 50.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

191

чески направлены Щедриным против него или всячески снижаются, как
у Некрасова. Для выражения симпатий автора к народу используются
элементы народного творчества, культивируется крестьянский сказ («Пахомовка», «Аринушка»).
Сатира Щедрина отличается, как мы видели, осознанной целенаправ­
ленностью демократического и революционного характера. На. это ука­
зывал первый
проницательный критик
«Губернских очерков» —
Н. Г. Чернышевский. В «Губернских очерках» сознательно отвергается
порочная система, порождающая порочных людей, на первый план выдви­
гаются социально-типичные факты, обусловливающие человеческие по­
ступки. Однако «Губернские очерки» еще не свободны от протокольности,
эмпиризма, которые ослабляют здесь элементы социальной сатиры. Лишь
позднее Щедрин овладел исключительным умением из анекдотичного, ка­
залось бы невероятного, делать типичное, естественное в самой своей не­
лепости и тем самым усиливать революционную действенность своих сати­
рических циклов. Что касается образов «Губернских очерков», то они во
многом варьировали уже существовавшие в русской литературе типы. Но
щедринское сказалось и тут.
Щедрин затрагивает то новые области жизни, создавая новые ситуации
для известных уже характеров, то изменяет самые характеры. Здесь еще
сатирик не ставит себе задачей дать заостренную до гротеска характеристику
всей отрицаемой действительности, всего социального ее смысла, как, напри­
мер, в «Истории одного города». Обозначается достаточно ясно другая
своеобразная черта Щедрина. Если Пушкин в заметке о характерах Мольера
и Шекспира отвергал односторонность художественного изображения вообще,
то Щедрин стремился избегать односторонности даже там, где она наиболее
оправдана—в изображении сатирических характеров; избегать ее, если эти
характеры типичны лишь для отдельных моментов, отдельных областей дей­
ствительности; стремился дать сатире многообразие широкого и свободного
отражения жизни, не только не ослабляя сатиру, но усиливая ее действие.
Даже Филоверитов в частной жизни остается человеком и соболезнует люд­
ским бедам. Но существует разрыв между поведением подобных персонажей
в быту и их общественной деятельностью. Убеждая своими образами и си­
туациями в неизбежности такого разрыва, Щедрин повышал эффективность
сатиры, направленной против исключающей человечность деятельности
файеров и филоверитовых. Позже Щедрин создаст на этой основе ряд об­
разов несоизмеримо более художественно значительных. Назовем хотя бы
фигуру щедринского Молчалина.
В произведениях, примыкающих к крутогорскому циклу, — в «Женихе»,
«Яшеньке», в первом отрывке из «Книги об умирающих» и особенно
в «Смерти Пазухина» — продолжается это перерастание гоголевского в щед­
ринское. «Яшенька» — этюд о дворянском недоросле, который в условиях
крепостного права полностью лишен способности к самостоятельному суще­
ствованию. Образ создается и авторскими ремарками, и поведением персо­
нажа, обнаруживающим пассивность его натуры. Это та же обломовщина,
но изученная на особом извращении человеческого существа, с выделением
и заострением тех черт, которые мог подметить только взгляд сатирика.
Подмеченное здесь получило свое развитие впоследствии. Это — пустосло­
вие и пустомыслие. Им соответствует своеобразная фантастика, создающая
для подобного характера особый, лишенный какого бы то ни было разум­
ного содержания мир, который, однако, помогает ему скрасить свое убогое
существование. Такая фантастика, избавляя от беспросветно-унылой скуки,
делает существование таких натур еще по-особому устойчивым.


192

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

«Смерть Пазухина» построена по принципу единого действия и разных
характеров, по-своему участвующих в нем. Алчный Прокофий, чадолюбивый
хищник Лобастов, прожженный пройдоха и ханжа Фурначев, готовая
вгрызться в горло врагу Живоедиха, вечно несытая паучиха — жена Фурначева, никогда не унывающий Живновский — все они действуют метким,
острым словом, которым поражают друг друга и уничтожают, сами того не
сознавая, самих себя.
Наивно хитрые, а вначале растерянные речи Прокофия сменяются затем
восторженными возгласами упоенного удачей и местью собственника. Семи­
нарско-канцелярским языком Фурначев маскирует свои мошеннические
цели, оглушая своего собеседника и вместе с тем разоблачая себя, пре­
успевавшего статского советника. Все эти персонажи говорят афоризмами,
крылатыми формулами и характеристиками, концентрированно выражаю­
щими их сущность.
Язык щедринских персонажей подчас не столько сообщает, сколько
«создает обстановочку» для темных людей и их делишек. Значительнейшие
образы Щедрина, как, например, Иудушка Головлев, раскрываются прежде
всего через их речь. Щедрин подготовлял этот образ, создавая фигуру Фурначева. Пустословием, «скучной» речью Фурначева прикрываются его плу­
товство и пронырливость, напоминающие во многом Порфирия Петровича
из «Губернских очерков» (у них обоих весьма сходная биография). Оставался
еще один шаг: алчное лицемерие и пустословие должны были стать не только
симптомом морального разложения, но и душевного распада вообще, соче­
таться с фантастикой пустомыслия; когда это произошло, тогда и стяжатель­
ство обнажило себя как мания, бессмысленный рефлекс больного мозга,
а не естественное проявление ловкого хищника, стремящегося к определенным
целям, как у Фурначева. А язык таких героев, не столько выражая мысли,
сколько пустомыслие, явился признаком опустошенной психики.
Драматическая сатира «Тени» написана в первой половине 60-х годов.
Она не совсем закончена, в пьесе недостает каких-то последних штрихов.
Щедрин не опубликовал ее; она появилась впервые двадцать пять лет спустя
после смерти сатирика. Зная, с какой настойчивостью он проводил в печать
свои произведения, можно из такого отношения к своей пьесе заключить,
что она его не удовлетворила. Действительно, она уступает превосходной
«Смерти Пазухина» с ее классически четкой композицией, выдержанностью
и законченностью характеров и той мощью языка, о которой мы только что
говорили. Не был, повидимому, доволен автор и непомерно длинными моно­
логами, хотя и сильными, но тормозящими действие и превращающими его
в исповедь героев. Содержание исповеди связано с мотивом стыда, столь
характерным для сатиры Щедрина.
Действующие лица пьесы сами себя характеризуют, как бы просыпаясь
на мгновение от того кошмара, в который погружены, как бы на мгновение
останавливая автоматический бег своей жизни, ее «призрачную суету», увле­
кающую их за собой. Так, например, Клаверов, карьерист-приспособленец,
мечущийся между старым и новым, осознает наедине с собой всю бессмыслен­
ность и позорность своей жизни, всю призрачность своей власти, всю ничтож­
ность достигнутого, которое далось ему ценой унижения своего человеческого
достоинства.
«Ведь я дрянь, — говорит он, — я сам выскочил в люди по милости жен­
щин вольного обращения!. . ведь не могу же я скрыть от себя, что я лакей,
что я держусь именно потому, что я лакей!» (IV, 382).
Клаверов сознает в такие минуты, что соблазнившая его жизнь — «самая
чудовищная барщина, какую только может придумать воображение самое
развращенное» (IV, 396), что он лишь «тень человеческая».


(штамм

ЗАПИСИ

I

Ns IS ДЕКАБРЬ,

САНКТПЕТЕРВУРГЪ
Въ типограф^ А. А. Краевое л го (Басейвая, .‘а 2).

«Отечественные записки». Обложка журнала.

F
■s


194

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Следующий по пути Клаверова, завидующий ему Бобырев восклицает,
оставшись один: «Какой срам! какой срам! . . бывают минуты, когда меня
просто томит страстное желание опять возвратиться к тому ничтожеству, из
которого я попытался выйти. Чего я желаю? чего я искал? Если спросить
меня по совести, я и сам едва ли буду знать, что ответить.. . Да куда же
я попал, боже мой! не во сне ли я? не горячечный ли бред все эти Клаверовы,
Таракановы, Обтяжновы!. . весь этот срам, вся эта гнусность... всё, всё
красным клеймом выпечатано на лбу моем!» (IV, 401, 405). Сравнивая
«Тени» с предыдущим драматическим произведением Салтыкова-Щедрина,
мы не находим в нем этого саморазоблачения героев. В «Смерти Пазухина»
всё построено на том, что они разоблачают друг друга, и это разоблачение
сливается с их борьбой между собой. Здесь нет поэтому тех отделенных от
действия моментов, которые замедляют его в «Тенях». Мотив «стыда» тре­
бовал иной формы, и к ней Щедрин и обратился, забраковав свою «драмати­
ческую сатиру». Не удовлетворил его, вероятно, и женский образ «Теней» —
жена Бобырева, соблазненная и развращенная Клаверовым. Несколько
натянутой и искусственной может показаться сцена ее перерождения из легко­
мысленной и пустенькой женщины, увлеченной своими дешевыми успехами,
в человека, познавшего всё ничтожество окружающего ее мира.
Но суровая самокритика, которой подверг свое произведение автор, не
должна помешать нам оценить высокие достоинства пьесы. Ряд сцен написан
с поистине щедринским мастерством. Чрезвычайно правдиво понята и изо­
бражена столичная бюрократия в один из тех моментов, когда, не изменив­
шись по существу, она потеряла прежнюю уверенность и невольно огляды­
валась на людей нового типа — на Шалимовых.
Шалимова мы знаем по «Сатирам в прозе» («Клевета», «Наши
глуповские дела»), «Невинным рассказам» («Наш дружеский хлам»). Как
ни пакостят враги Шалимова, каждый из них трясется «при одном имени
Шалимова», каждый из них боится «его пуще палки и боя смертного!» (III,
235, 236). И в «Тенях» автор сумел открыть, рисуя отрицательные персо­
нажи, перспективу положительного.
По сравнению с «Губернскими очерками» в «Сатирах в прозе» углуб­
ляется типичность художественного изображения. Преодолевается эмпиризм.
Крутогорск заменяется Глуповым. Изображение становится непосредственно
связанным с классовой борьбой в стране. Достижение полной согласован­
ности между обобщенностью и актуальностью, даже злободневностью изо­
бражения становится одной из существенных и близких нам черт щедрин­
ского реализма.
Переходом от «Губернских очерков» к «Сатирам в прозе» является
большая часть «Невинных рассказов», в особенности те из них, которые
перешли в этот цикл из начатой, но незаконченной «Книги об умирающих».
В «Невинные рассказы» не перешли два отрывка из этой книги. В одном
из них реализован задуманный Щедриным рассказ об идеалисте соро­
ковых годов. Другой отрывок из «Книги об умирающих» (1858)
посвящен смерти неугомонного, казалось бы, несокрушимого подпоручика
Живновского. Это своего рода исповедь, раскрывающая характер героя не
только тем, что рассказывается, но и тем, как рассказывается. И на смертном
одре Живновский не изменил себе. Он ни о чем не жалеет, ни в чем не
раскаивается. Если бы ему довелось начать жизнь сызнова, он полностью
повторил бы прожитое. Живновский любуется собой; он полон чувства пре­
восходства над окружающим. Он постиг всю мудрость жизни, найдя ее
в вине и беспрерывной потехе. В нравственном смысле Живновский на всю
жизнь остался неизменно бессознателен: он будет спокойно мучить и


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

195

издеваться по приказу того, кто его кормит и поит, или просто от скуки,
чтобы развлечься, не испытывая при этом злобы, а после — раскаяния. Зу­
бодробящий поручик даже добродушен. Изворотливость в борьбе за жизнь
соединяется в нем с детской наивностью. Живновские страшны тем, что до
них «дойти» нельзя, что чувство человеческой личности, человеческого
достоинства им чуждо («лицо что! лицо — рожа и больше ничего! . .»).
Другие два рассказа из начатой «Книги об умирающих» — «Гегемониев»
и «Зубатов» — вошли в «Невинные рассказы» как повествование о настоя­
щем. И если перед нами здесь старые типы, то самое включение очерков,
им посвященных, в новый щедринский цикл лишь подчеркивает и подтвер­
ждает живучесть старого. В рассказе «Зубатов» (1859) мы видим уже зре­
лого Щедрина. Рассказ построен также по методу самохарактеристики, на
афоризмах администратора николаевской службы, выражающих его сущ­
ность. «Гегемониев» (1859) — сатирическая интерпретация «прописных»
истин, оправдывающих и укрепляющих господство помещиков и бюрокра­
тов. Обыгрывая ходячую легенду о призвании варягов, внедряющую
в сознание масс идеологию господствующего класса, Щедрин бил врага
его же оружием. Официальная легенда направлена Щедриным против того
дела, которое она защищает. Достигается это мастерским противопостав­
лением ее основных элементов: «обилия» — «порядку».
Разрабатывая свой особый метод социальной сатиры, Щедрин должен
был утвердить свою творческую самостоятельность главным образом по от­
ношению к своему величайшему предшественнику и учителю в области са­
тиры— Гоголю, влияние которого на Щедрина было столь велико.
В рассказе «Приезд ревизора» (1857) взята гоголевская тема и развер­
нута в той конкретной обстановке, в тех условиях, в которых пришлось жить
Щедрину. Есть даже Бобчинский или Добчинский — Иван Павлыч Волог­
жанин; есть сходство в обрисовке действующих лиц. Разговоры «приятной
во всех отношениях» Дарьи Михайловны по существу напоминают раз­
говоры жены городничего с Хлестаковым, но по форме соображены с ран­
гом и положением первой.
Губернаторша говорит те же вещи, но ссылается на Гёте, Бальзака,
Жорж Санд. В таком использовании одного из моментов комедии Гоголя
сказалось уже характерное для Щедрина снижение дворянской «просвещен­
ности», в которой он всегда склонен видеть приукрашивание праздности и
скуки.
Но самое важное из того, что отличает эту вещь от гоголевской и пока­
зывает своеобразие щедринской сатиры,— это отношение к самому ревизору,
вернее к самой проблеме ревизора. Гоголь сокрушает своего городничего и
ему подобных тем, что заставляет их принять мнимого ревизора за настоя­
щего, поверить в призрак, созданный воображением взяточников и казно­
крадов. Щедрин же бьет по самому принципу «ревизора», выявляя полное
единодушие этого представителя столичных верхов с ревизуемыми провин­
циальными чиновниками и его солидарность с ними. Посланный «из Петер­
бурга» ревизор также оказывается «мнимым». Ревизора настоящего надо
искать за пределами дворянско-бюрократического мира.
Чем больше выясняется этот особый характер щедринского ревизора,
основная идея всего рассказа, тем яснее становится, что Щедрин не под­
ражает Гоголю, а использует его сюжет в своих целях как революционнодемократический сатирик.
Щедрин и все другие революционно-демократические писатели вышли
из гоголевской школы. Всю жизнь Щедрин считал Гоголя величайшим рус­
ским художником, самым близким из своих предшественников. Однако новая
13*


196

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

эпоха, сделавшая доступными литературе такие сферы действительности, ко­
торых Гоголь не мог касаться, требовала своего сатирического стиля, про­
никнутого ясным и определенным политическим сознанием. Сделанное нами
сопоставление лишь иллюстрирует и подтверждает на новом примере заме­
чательное указание Чернышевского, что Гоголя «поражало безобразие фак­
тов, и он выражал свое негодование против них; о том, из каких источников
возникают эти факты, какая связь находится между тою отраслью жизни,
в которой встречаются эти факты, и другими отраслями умственной, нрав­
ственной, гражданской, государственной жизни, он не размышлял много...
Теперь, например, Щедрин вовсе не так инстинктивно смотрит на взяточни­
чество— прочтите его рассказы „Неумелые“ и „Озорники“ и вы убедитесь,
что он очень хорошо понимает, откуда возникает взяточничество, какими
фактами оно поддерживается, какими фактами оно могло бы быть истреблено.
У Гоголя вы не найдете ничего подобного мыслям, проникающим эти рас­
сказы» (IV, 632, 633).
Это правильное положение Чернышевского нуждается сейчас в некотором
уточнении. Если Гоголь имел уже в виду не только отдельные отрицатель­
ные факты, но и общую гнетущую атмосферу, в которой действовали его
герои, то Щедрин вполне сознательно ставил себе социально-политические
задачи — задачи разоблачения режима, а это предполагало новые конфликты,
новые приемы. Рассказ «Приезд ревизора» интересен тем, как один из таких
значимых для Гоголя конфликтов снимается или теряет во всяком случае
свое прежнее значение. Для «обличительной литературы», к которой совер­
шенно неправильно относили и Щедрина, оно еще вполне сохранилось.
«Приезд ревизора» свидетельствует, что не только вслед за Добролюбо­
вым (см. статью «Литераторы-обыватели», 1861), но и гораздо раньше,
уже в 1857 году, Щедрин резко выступил против «обличительной» лите­
ратуры.
Другое произведение цикла — «Святочный рассказ» (1858) осуществляет
иную задачу на том же пути создания стиля сатиры, соответствующей рево­
люционно-демократической идеологии. Это — преодоление традиции сенти­
ментально-идиллического изображения народной жизни, привлекательной
своей простотой и непосредственностью, традиции, которой и Щедрин отда­
вал ранее дань. Напомним страницы «Губернских очерков», посвященные
религиозному чувству народа, идеализированному и опоэтизированному.
В «Святочном рассказе» идиллии противопоставлены такие исключающие
ее факты, как рекрутчина, с одной стороны, и, с другой — шутовство Абессаломова, выгнанного со службы потому, что его нос не понравился губерна­
тору (сюжет, заостренный Щедриным, вопреки его анекдотичности, до со­
циального протеста, что ему не всегда удавалось в «Губернских очерках»).
Если раньше наивно чистая вера простых людей противопоставлялась
Щедриным цинизму и опустошенности верхов, то здесь эта вера понята
уже как своего рода опиум народа.
«Святочный рассказ» интересен в данной связи тем, что, еще поддаваясь
сентиментальному лиризму, еще не совсем отделавшись от традиционных
представлений, автор одновременно противопоставляет им суровую правду
жизни, изобличающую их ложь. Реалистический пафос рассказа выражен
и в видении города, душащего своей прозой всё наивно-идиллическое.
В другом цикле того же периода, в «Сатирах в прозе», впервые доста­
точно определенно выразилась одна из своеобразных особенностей щедрин­
ской сатиры, зародившаяся еще в «Запутанном деле»: использование
фантастики как одного из приемов реалистического изображения действи­
тельности.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

197

«Глуповский цикл»—не сборник фельетонов, а своеобразное сочетание
жанров, использованных в познавательно-пропагандистских целях. Щедрин
и здесь делает то, что Некрасов — в области поэзии: переосмысляет старые
жанры и на их основе создает новые.
Название «Сатиры в прозе» отлично передает своеобразие цикла. Щедрин
откровенно заявляет о «прозаическом», деловом характере своей сатиры,
ставящей в центре внимания не психологические моменты, а моменты обще­
ственные. Автор обычно начинает с социально-философского размышления
или публицистического анализа фактов и отношений: характерный ирониче­
ский или саркастический язык и сатирические маски указывают на художе­
ственную специфику изложения. Затем авторский монолог начинает обра­
стать элементами «чужой речи», монологами сатирических персонажей, их
«афоризмами», в которых они обычно выражают у Щедрина свое миросо­
зерцание, свою «мудрость», диалогами и, наконец, снова анализ, резюме,
автокомментарий, с использованием обращения автора к изображаемым
лицам.
Здесь Щедрин творец жанра, в который публицистика входит как необ­
ходимый элемент художественности, без которого не существовало бы ее
неповторимого, чисто щедринского творческого своеобразия. В этом новом
жанре фигура рассказчика выполняет совершенно другую функцию, имеет
другой смысл, чем в «Губернских очерках». Рассказ о событиях, являющихся
предметом сатирического изображения, ведется часто лицом, которое само
принадлежит к объектам сатиры. Такой прием будет применен Щедриным
в дальнейшем. Вспомним «Обращение к читателю» в «Истории одного го­
рода», где это явно подчеркнуто, или такие произведения, как «Дневник
провинциала в Петербурге», «Современная идиллия» и другие.
Одним из оригинальных моментов построения своеобразного жанра, со­
зданного здесь Щедриным, является сатирическое описание, принимающее
форму воспоминания, иногда юмористически, иногда лирически окрашенного.*
В последнем случае часто пародируются «общие места» лиризма в литера­
туре предшествующего периода.
'
«Глупов! милый Глупов! отчего надрывается сердце, отчего болит душа
при одном упоминовении твоего имени? Или есть невидимое, но крепкое
некоторое звено, приковывающее мою судьбу к твоей, или ты подбросил
в питье мое зелья, которое безвозвратно приворожило меня к тебе? Ка­
жется, и не пригож ты, и не слишком умен; нет в тебе ни природы могучей,
ни воздуха вольного; нищета, да убожество, да дикость, да насилие.. . плю­
нул бы и пошел прочь! Ан нет, все сердца к тебе несутся, все уста поют
хвалу твою!».
И вся эта «лирика» вдруг намеренно сбивается с тона: «Странная ка­
кая-то творится тут штука: подойдешь к тебе поближе, вкусишь от вино­
града твоего—тошнит; чувствуешь, как въяве дураком делаешься; уйдешь
от тебя — плачешь: чувствуешь, что вдруг становишься словно не самим
собою!» (III, 66).
Удобной формой эзопова языка становится сатирический пейзаж:
«Осенью Глуповица надувается и как будто проявляет желание подурить. . .:
всё мне кажется, что она сбирается какую-то неслыханную дебошь сделать.
Но ожидание мое напрасно. Тщетно вглядываюсь я в колышущуюся пучину
вод; тщетно жду: вот-вот разверзнется эта пучина, и из зияющей пропасти
встанет чудище рыба-кит! Вместо того, я слышу только, как шлепают волны
об берега, как они разлетаются в брызгах, и опять шлепаются, и опять раз­
летаются. . . Под звуки этого шлепанья славно спится глуповцам» (III,
238, 239).


198

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Эти первые опыты сатирического пейзажа достигают предельного совер­
шенства в «Истории одного города», где в двух строках, с исключительной
сжатостью и простотой рисунка дана вся сущность «идеи» персонажа, ко­
торому пейзаж служит фоном: «...пейзаж, изображающий пустыню, по­
среди которой стоит острог; сверху вместо неба, нависла серая солдатская
шинель...» (IX, 404).
Подлинный лиризм появляется у Щедрина в этот период обычно только
тогда, когда он говорит о мужике. Речь Щедрина принимает тогда народный
склад. Обращаясь к мужику, сатирик не может не объяснить его страданий
несознательностью и использует излюбленный фольклорный образ:
«Дурак Иванушко! чему смеешься? .. . Или сердце в тебе взыграло? . .
Или пахнуло на тебя свежим воздухом? .. Или почуял ты, что пришел конец
твоему гореваньицу, тому злому, лютому гореваньицу, что и к материнским
сосцам с тобой припадало, что и в зыбке тебя укачивало, что и в песнях
тебе подтягивало, что и в царев-кабак с тобой разгуляться похаживало?»
(III, 251).
Иванушка-дурачок народных сказок вносит лиризм в революционно­
просветительскую сатиру, которая стремится сделать его умным Иванушкой.
Если «лирическое отступление» у Щедрина служит целям сатиры, если
оно, пародируя лиризм, иронично по существу, то и, наоборот, юмор, иро­
ния, даже сарказм служат подлинному лиризму, входят в него формирую­
щим элементом. По этому принципу построен рассказ «Для детского воз­
раста» (1863, «Невинные рассказы»), где прелесть детства оттеняется не­
приглядными образами отцов. Однако пошлость не всегда щадит и детей,
и лирическая тема, исчерпав себя, переходит здесь в сатирическую.
Так определялись в данный период некоторые черты стиля сатиры,
воинствующей по своему содержанию, разнообразной по форме, создавае­
мой не по старым канонам, но свободно использующей художественное на­
следство в своих целях.
Этот период может быть назван временем становления сатиры, непо­
средственно отданной на службу революции.
Крутогорск «Губернских очерков» и Глупов «Истории одного города» —
два полюса^ художественного мышления Щедрина, но они не изолированы,
их связывают многообразные нити. В произведениях, написанных в период
между созданием «Губернских очерков» и «Истории одного города», многое
поднято на более высокую ступень обобщения, чем в первых (например,
фигура подпоручика Живновского), предваряются (в лице, например, Зуба­
това) даже значительнейшие образы гениальных сатир 70-х годов.
Произведения Щедрина 1856—1866 годов составляют единое целое с его
творчеством последующих лет.

5
Социально-экономические процессы, происходившие в России вскоре
после «освобождения» крестьян, Салтыков-Щедрин отразил также и в пуб­
лицистических циклах «Признаки времени», «Письма о провинции», очерке
«Итоги» и других. «Признаки времени» печатались Щедриным в журналах
«Современник» и «Отечественные записки» с 1863 по 1871 год, «Письма о
провинции» — в «Отечественных записках» с 1868 по 1870 год. В 1869 году
вышло отдельное (неполное) издание обоих циклов в одной книге.
Основным вопросом, занимавшим Щедрина, да и всех передовых людей
того времени, являлся вопрос о сущности крестьянской реформы 1861 года,
о ее влиянии на судьбу русского крестьянства.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

199

Салтыков составляет коллекцию своих героев. Карикатура
А. И. Лебедева. 1877.

В «Признаках времени» и в «Письмах из провинции» Щедрин дает яр­
кую картину капиталистического хищничества, расцветшего в России в годы,
когда, по выражению В. И. Ленина, «на смену крепостной России шла Рос­
сия капиталистическая»,1 когда «крепостное мучительство» заменялось, по
словам Щедрина, «мучительством вселенским», т. е. капиталистическим.
«Всю общественную ниву заполонило хищничество, всю ее, вдоль и поперек,
избороздило оно своим проклятым плугом» (VII, 158). Уже в эти годы
Щедрин осмеивает учение народников о социалистическом характере кре­
стьянской общины, их отрицание неизбежности капитализма в России и возВ. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 66.


200

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

никновения пролетариата, хотя, конечно, и не понимает великой историче­
ской роли пролетариата как класса. Для демократа Щедрина «народ яв­
ляется не в качестве меньшей братии, наряженной и приглаженной
по-праздничному, а в качестве собрания людей, выросших в меру взрослого
человека». Как подлинный друг народа сатирик считает необходимым гово­
рить ему правду резко и прямо. Он уже ясно различает в народе элементы,
представляющие «идею демократизма», и во имя их роста и развития счи­
тает невозможным «ни нагибаться, ни кокетничать» с народом (VII, 264).
Щедрин прекрасно понимает, что грядущая судьба России зависит от того,
как скоро проснется революционное сознание в массе народа.
Свою веру в силы народа, в его неизбежную победу над строем эксплуа­
таторов и человеконенавистников Щедрин почерпнул у Белинского и Чер­
нышевского. Именно к ним мысленно обращается он, решая вопрос о рево­
люционном пробуждении народа. «История показывает, — говорит сати­
рик, — что те люди, которых мы, не без основания, называем лучшими,
всегда с особенною любовью обращались к толпе, и что только те полити­
ческие и общественные акты получали действительное значение, которые
имели в виду толпу» (VII, 262).
Щедрин беспощадно срывал маски с дворянских и буржуазных либе­
ралов и «прогрессистов» всех мастей. В очерке «Новый Нарцыз» сатирик
вскрывает реакционную сущность земских деятелей, занимающихся осу­
ществлением куцых буржуазных реформ. Он окрестил их кличкой «сеятели»
и показал, что, прикрываясь маской либерализма, они выступают верными
защитниками самодержавия и врагами народа, что вся их деятельность сво­
дится к личному обогащению за счет трудящихся. Такой же сильный удар
по дворянскому либерализму наносит Щедрин и в очерке «Итоги». Именно
здесь он употребляет ту классическую формулу «сидение между двумя
стульями», которой впоследствии В. И. Ленин многократно клеймил либе­
рализм. Щедрин показывает, что борьба между буржуазными партиями
является борьбой внутри класса эксплуататоров, борьбой, как говорил
Ленин, «исключительно из-за меры и формы уступок».1 Отношение к на­
роду, цели и задачи у этих партий одни и те же: «Прогрессист, — пишет
Щедрин, — такой же идеолог, как и консерватор или ретроград, и душа его
так же мало откликается на дело, как и душа самого заскорузлого ханжиобскуранта» (VII, 423).
В очерке «Итоги» Щедрин бичует реакцию, охватившую буржуазную
Европу вслед за поражением Парижской Коммуны. Великий писатель-демо­
крат выступает как защитник коммунаров, как беспощадный судья и обли­
читель озверевшей от крови буржуазной банды Тьера и ее единомышлен­
ников.
Очерковые циклы «Признаки времени» и «Письма о провинции» яв­
ляются образцом страстной сатирической публицистики Щедрина. Отрица­
тельные персонажи, представители социальных сил, враждебных народу,
объединены в группы, каждой из которых дана сатирическая кличка. Перед
читателем проходят «сеятели» — земские, «литераторы-обыватели», «литераторы-легковесные», стоящие на защите интересов правящих классов, «хищ­
ники»— крепостники и буржуа; «складные души» — либералы, «русские
гулящие люди» — космополиты. Все они характеризуются с точки зрения
их враждебности народу, образ которого неизменно присутствует в произ­
ведениях Щедрина. Говоря, например, о параэитичности, продажности и
космополитизме правящих классов России, Щедрин тут же противопостав1 R. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.


М. Е. Салтыков- Щ е д р и н.
Фотография. 1870-е годы.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

201

ляет им подлинный патриотизм простого народа: «Русский мужик...
является самим собою, то есть простым, непринужденным и. .. не придет
ему в голову стыдиться того, что он русский» (VII, 113).
В последующих произведениях Щедрин перейдет к сатирической зари­
совке отдельных типов, представлявших собой те или иные эксплуататор­
ские группы, конкретизирует и художественно разовьет общие политические
оценки и выводы, которые он дал в «Признаках времени» и «Письмах о про­
винции».
В период расцвета — с 1868 по .1881 год — Щедрин написал большин­
ство самых крупных и значительных произведений: «История одного го­
рода», «Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», «Дневник про­
винциала в Петербурге», «Благонамеренные речи», «Культурные люди»,
«В среде умеренности и аккуратности», «Господа Головлевы», «Круглый
год», «Убежище Монрепо», «За рубежом» и другие.
Все эти произведения рисовали достоверную и широкую картину обще­
ственной, политической борьбы России тех лет, картину огромных со­
циально-экономических сдвигов, происшедших в России за истекшее послереформенное двадцатилетие. 70-е годы, по характеристике В. И. Ленина,
были в мировой истории началом эпохи «перехода от прогрессивной бур­
жуазии к реакционному и реакционнейшему финансовому капиталу. .. под­
готовки и медленного собирания сил новым классом, современной демокра­
тией».1 В России это был период бурной капитализации всех остраслей хо­
зяйства, период осуществления буржуазных реформ, явившихся решитель­
ным шагом по пути превращения феодальной монархии в буржуазную мо­
нархию. Это был также период бурного созревания революционных сил
России, что привело к революционной ситуации 1879—1880 годов.
Революционный демократ Щедрин с предельной исторической точно­
стью и правдивостью запечатлел в своих произведениях 70-х годов все эти
важнейшие процессы.
Щедрин и Некрасов представляли самую передовую мысль этого пе­
риода, несмотря на расцвет народнической идеологии и ее большую попу­
лярность среди интеллигенции. В их руках было революционное знамя Чер­
нышевского и Добролюбова, они продолжали традиции вождей русской
революционной демократии как в журнале «Отечественные записки», так и
в своем творчестве. Щедрин и Некрасов били по всем устоям царской
капитализирующейся России, обнажали гнилость ее основ, паразитизм ее
правящих классов, продажность либеральной интеллигенции. Они звали
народ и прогрессивную интеллигенцию ' к свержению самодержавия,
к борьбе за новый общественный строй.
Велика роль Некрасова и Щедрина в разоблачении иллюзий народ­
ничества, в раскрытии несостоятельности и ложности его теоретических по­
ложений. Вместе с тем Некрасов и Щедрин были певцами и проповедни­
ками практической деятельности революционного народничества, его сбли­
жения с массами. Их творчество сыграло огромную революционизирующую
роль и для передовой интеллигенции, и для народа. В Щедрине, как и
в Некрасове, революционная молодежь 70-х годов видела своего верного и
постоянного союзника.
Произведения Щедрина 70-х годов отражают могучий рост политиче­
ского сознания великого сатирика и его художественного мастерства.
Именно в эти годы он обобщил свои наблюдения и выводы относительно
всех основ самодержавной России, всех ее паразитических классов и групп.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 126.


202

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Мысли о необходимости скорейшего революционного ниспровержения
несправедливого общественного строя высказываются им в этот период
необычайно резко, жанры его сатиры и приемы сатирической типизации раз­
вернуты во всем многообразии.
Это было время героических подвигов революционного народничества,
проникновения в Россию идей марксизма, время великих деяний Париж­
ской Коммуны, возникновения первых революционных организаций русских
рабочих. Революционное народничество сыграло положительную роль
в политическом пробуждении России, несмотря на порочность своей
теории.
В творчестве Щедрина 70-х годов стояли те животрепещущие проблемы,
которые были предметом острейшей политической борьбы этого времени.
Его продолжал глубоко волновать вопрос о роли народных масс в исто­
рическом процессе, о степени их готовности к борьбе, о тех путях, которыми
должен идти народ к своему освобождению. Эта проблема была основной
проблемой времени, и именно она стояла в центре творчества Щедрина.
Как и народнические теоретики, Щедрин задумывался над вопросом о ге­
роической личности, о ее роли в истории, о взаимоотношении ее с народом.
Но вопрос этот решался Щедриным с позиций, диаметрально противопо­
ложных народническим.
В центре щедринского творчества стояла основная проблема современ­
ности — проблема капитализации России. И этот коренной вопрос решался
революционным демократом Щедриным по-иному, нежели народниками.
Наконец, важнейшей проблемой творчества Щедрина были судьбы дворян­
ской и буржуазной интеллигенции, ее связи с народными массами.
Эти основные жизненные проблемы, особенно резко и по-новому вставшие
в 70-е годы, Салтыков-Щедрин решал с позиций авангарда революционной
демократии, с позиций Чернышевского и Добролюбова. Но Щедрин был
не только верным учеником Чернышевского и Добролюбова, но и гениаль­
ным продолжателем их дела в новых исторических условиях. Он развил
многие положения их теории, внес новое в решение ряда коренных проблем
современности.
Коллектив журнала «Отечественные записки» состоял в основном из
революционных демократов и народников, так как политические интересы
их на этом этапе были едины, несмотря на серьезные теоретические расхо­
ждения. Вокруг Некрасова и Щедрина группировались все лучшие демокра­
тические силы русской литературы. В «Отечественных записках» расцвело
творчество Глеба Успенского, Островского, Мамина-Сибиряка, Решетникова,
Засодимского, Златовратского, Каронина и многих других. Все они испы­
тали на себе могучее влияние Щедрина как политического деятеля и как
художника. Многие из них обязаны становлением своего мировоззрения
именно Щедрину. Глубокое уважение к творчеству Щедрина, к его герои­
ческой защите интересов народа питали все крупнейшие писатели того вре­
мени, хотя и стоявшие на иных политических позициях. Для всех их —
Тургенева, Толстого, Гончарова, Лескова, Писемского — Щедрин был пи­
сателем-борцом, самоотверженным и бесстрашным защитником угнетенных.
Он вторгался в жизнь со страстью революционера.
С 1863 по 1873 год Щедрин работает над новым циклом сатирических
рассказов «Помпадуры и помпадурши». В 1870 году он заканчивает сати­
рическую эпопею — «История одного города». Оба эти произведения по­
строены на одном и том же материале: они рисуют сатирические образы
высших царских чиновников, грабительскую и антинародную деятельность
бюрократического аппарата самодержавия в пореформенных условиях.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

203

«Помпадуры и помпадурши». Сомневающийся. Из альбома литографий
А. И. Лебедева «Щедринские типы». 1880.

О непосредственной прямой связи замысла цикла сатирических расска­
зов «Помпадуры и помпадурши» и сатирического романа «История одного
города» Щедрин говорит неоднократно.
Основные герои цикла «Помпадуры и помпадурши» — это администра­
торы-градоначальники пореформенного времени. Вышедшие главным обра­
зом из среды родовитого дворянства, невежественные и наглые, получившие
воспитание в петербургских ресторанах, они с юности мечтают дорваться
до власти. Болтовня о реформах, о «возрождении» создала им славу либера­
лов. В период проведения куцых буржуазных преобразований тысячи этих
хищников ринулись «цивилизовать Россию». Получив места помпадуров
в Навозном, Паскудске, Семиозерске и других городах, они немедленно


204

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

сбросили маску либерализма, обнажив подлинное волчье лицо крепостников
и реакционеров, ненавидящих народ.
В образе Козелкова ясно проступают черты Органчика-Брудастого
из «Истории одного города». Феденька Кротиков, приехавший в Навознов
с мыслью «о необходимости заведения фабрик, о возможности. .. населить
и оплодотворить пустыни, о пользе развития путей сообщения, промыслов,
судоходства, торговли» «достиг относительного успеха лишь по части пре­
сечения бунтов и взыскания недоимок» (IX, 182, 183). Он окончательно
«пришел к убеждению, что либеральные идеи скрывают в себе пагубное
заблуждение» (IX, 186), и сменил знамя либерализма на «знамя борьбы»,
то самое знамя, которое водрузило «на развалинах любезного отечества»
кровавое Версальское собрание, задушившее Парижскую Коммуну. Великий
сатирик показывает единство устремлений правящих классов России и бур­
жуазной Европы, их глубокую враждебность народу и революции.
Помпадур Толстолобое от «обширной» программы улучшения свиновод­
ства, рыбоводства, посевов персидской ромашки приходит к короткому слову
«фюить», т. е. необходимости жестокой расправы со всеми инакомыслящими.
Смысл нарисованной им картины антинародного администрирования
помпадуров после реформы сам Щедрин образно разъяснил в главе «Мне­
ния знатных иностранцев о помпадурах». Принц Иззедин Музафер-Мирза,
приехавший с востока учиться искусству управления в России, с удовле­
творением восклицает: «Ай-ай, хорошо здесь! . . народ нет, помпадур
есть — чисто! Afiflà домой риформа делать! Домой езжал, риформа начи­
нал. Народ гонял, помпадур сажал; риформа кончал» (IX, 271).
Великое множество типов, подобных тем, которые выведены в «Помпа­
дурах и помпадуршах», сатирик наблюдал в жизни в период своей службы
вице-губернатором и председателем Казенной палаты.
Доказательством этому служат его письма. В «Помпадурах и помпадур­
шах» четко выступают многие основные приемы сатирического письма Щед­
рина: умение необычайно скупыми мазками нарисовать тип, конденсирую­
щий в себе основные черты враждебного класса, умение точно и верно рас­
крыть через речь персонажа его социальную сущность, вскрыть черты идио­
тизма и механичности, характеризующие правителей самодержавия, как
тупое орудие угнетения.
В «Помпадурах и помпадуршах» получает развитие сатирический пей­
заж Щедрина. Описанию возрождающейся ликующей природы противо­
поставляется показ весеннего «возрождения» прыщей на физиономии Козел­
кова, его скотских похождений под охраной квартальных.
Весна в Семиозерске лишена поэзии. Она возбуждает у людей, окру­
жающих Козелкова, лишь низменное чувство: «Крыши домов уж сухи; на
обнаженных от льдяного черепа улицах стоят лужи; солнце на пригреве
печет совершенно по-летнему... Поползли червяки; где-то в вскрывшемся
пруде сладострастно квакнула лягушка. Огнем залило все тело молодой
купчихи Бесселендеевой» (IX, 127).
Лирический пейзаж у Щедрина возникает только там, где природа вос­
принимается глазами простых трудящихся людей.
Образ мрачного самодержавного города Глупова вставал, как мы знаем,
в воображении сатирика еще в начале 60-х годов в очерках «Литераторыобыватели», «Наши глуповские дела», «Клевета», «Глупов и глуповцы»,
«Глуповское распутство», «К читателю» и других. В этих очерках, так же как
и в цикле сатирических рассказов «Помпадуры и помпадурши», рассказе
«Испорченные дети», намечены основные черты правителей этого страш­
ного города, олицетворяющего собой крепостническую царскую Россию.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

205

Секрет необычайной художе­
ственной силы этого произведе­
ния и его подлинный политиче­
ский смысл Щедрин раскры­
вает сам в письме в редакцию
журнала «Вестник Европы». В
журнале «Вестник Европы» в
1871 году появилась рецензия
Суворина (впоследствии — изда­
теля реакционной газеты «Новое
время») на «Историю одного
города», где он упрекал Щед­
рина в искажении русской исто­
ПО ПОДЛИННЫМ! ДОКУМЕНТАМ! ИЗДАЛ!
рии, в оскорблении народа, в
несправедливом отношении
к
русским либералам, в бессодер­
м. Е. СШЫШЪ (Щб®т)
жательном смехе. Щедрин был
крайне возмущен этой рецензи­
ей. Протестуя против клеветы
Суворина и журналистов реак­
ционно-охранительного лагеря,
Щедрин писал А. Н. Пыпину
2 апреля 1871 года: «Изобра­
жая жизнь, находящуюся под
игом безумия, я рассчитывал
на
возбуждение в читателе
горького
чувства, а отнюдь
не веселонравия.. . Для меня
хронология
не
представляет
стеснений, ибо. .. я совсем не
«История одного города». Титульный лист
историю предаю осмеянию, а
первого издания. 1879.
известный
порядок
вещей» С дарственной надписью А. Н. Островскому.
(XVIII, 235).
В предисловии к «Истории одного города» Щедрин, говоря о связи со­
бытий, происходящих в городе Глупове, с событиями, происходящими в выс­
ших правительственных кругах царской России, насмешливо отмечает:
«. .. даже и по этим скудным фактам оказывается возможным уловить
физиономию города и уследить, как в его истории отражались разнообраз­
ные перемены, одновременно происходившие в высших сферах. Так, напри­
мер, градоначальники времен Бирона отличаются безрассудством, градо­
начальники времен Потемкина — распорядительностью, а градоначальники
времен Разумовского — неизвестным происхождением и рыцарскою отвагою.
Все они секут обывателей, но первые секут абсолютно, вторые объясняют
причины своей распорядительности требованиями цивилизации, третьи
желают, чтоб обыватели во всем положились на их отвагу. . . Летопись...
обнимает период времени от 1731 по 1825 год. В этом году, повидимому,
даже для архивариусов литературная деятельность перестала быть доступ­
ною» (IX, 275, 276). В последней фразе Щедрин намекает на кровавое по­
давление декабристского движения царским правительством в 1825 году.
В черновом варианте этого отрывка сатирик прямо говорит о «петербургских
сферах» и о «петербургской действительности», а не о «литературной дея­
тельности», как потом ему пришлось писать из-за цензурных соображений.
Взяв в качестве канвы повествования историю русского самодержавия

ОДНОГО ГОРОДА


206

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

в XVIII веке, Щедрин привлек все основные черты, свойственные самодер­
жавию и в XIX веке. «Так как меня специально занимает вопрос, отчего
происходят жизненные неудобства, то я и занимаюсь только теми явлениями,
которые служат к разъяснению этого вопроса. Явления эти существовали
не только в XVIII веке, но существуют и теперь, и вот единственная при­
чина, почему я нашел возможным привлечь XVIII век», — писал Щедрин
в редакцию журнала «Вестник Европы» (XVIII, 238).
В «Истории одного города» Щедрин выводит целую галерею страшных
по своей жестокости и тупости градоначальников города Глупова: Брудастого (он же Органчик), Прыща (он же «фаршированная голова»), Фер­
дыщенко, Бородавкина, Беневоленского, Негодяева, Перехват-Залихватского, Угрюм-Бурчеева и других.
Каждого из них Щедрин наделяет фамилией-кличкой. Этот прием при­
меняли еще писатели XVIII века. В творчестве Гоголя он приобрел новые
черты. Фамилии-клички, которыми Гоголь наделяет своих персонажей,
определяют их социальное, общественное содержание. Щедрин пользовался
этим сатирическим приемом в целях прямого, резкого, политического
обличения враждебных классов.
Основная задача, которую ставил перед собой сатирик, характеризуя
типы правителей Глупова, заключалась в том, чтобы показать их полнейшую
неспособность к управлению страной, глубокую враждебность трудящемуся
народу, идиотизм, потерю всех человеческих свойств, превращение в машину
для беспощадного и бессмысленного угнетения народа. Не случайно поэтому
в их внешнем облике и внутреннем содержании превалируют эти черты
автоматизма, механичности, тупой жестокости. Все эти люди являются
олицетворением бессмысленного, несправедливого строя, зиждущегося на
угнетении и произволе.
Самым обобщенным выражением сущности самодержавия является образ
Угрюм-Бурчеева. Это не просто Павел I, Николай I, Аракчеев, хотя черты
их вошли в тип Угрюм-Бурчеева; это символ самодержавия, символ всякого
угнетения и произвола. Он сконцентрировал в себе многие конкретные черты
антинародных правителей России и Западной Европы, тем самым став про­
образом правителя эксплуататорского строя вообще. Угрюм-Бурчеев
рисуется как «мрачный идиот», помешанный на муштре и «ничего не пре­
следовавший, кроме правильности построений». Он целиком разрушил город
Глупов, построил на его месте казармы, а из глуповцев создал роты и
батальоны. Он даже задумал прекратить течение реки-жизни, но она не
покорилась ему. Создавая внешний портрет Угрюм-Бурчеева, сатирик вы­
деляет в нем черты эксплуататора-вырожденца: идиотизма, бессмысленной
жестокости и произвола. Это железный робот, ненавидящий живое, готовый
на всё ради сохранения своей власти. «Он был ужасен. . .» — так начинает
сатирик описание внешности Угрюм-Бурчеева. «В городском архиве до сих
пор сохранился портрет Угрюм-Бурчеева. Это мужчина среднего роста, с ка­
ким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой.
Густые, остриженные под гребенку и как смоль черные волосы покрывают
конический череп и плотно, как ермолка, обрамляют узкий и покатый
лоб. ..; взгляд чистый, без колебаний; ... челюсти развитые, но без выдаю­
щегося выражения плотоядности, а с каким-то необъяснимым букетом готов­
ности раздробить или перекусить пополам... Одет в военного покроя сюр­
тук, застегнутый на все пуговицы, и держит в правой руке сочиненный
Бородавкиным „Устав о неуклонном сечении“... Кругом —пейзаж, изо­
бражающий пустыню, посреди которой стоит острог; сверху, вместо неба,
нависла серая солдатская шинель» (IX, 401, 403—404).


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

207

Рисуя этот портрет-символ, Щедрин тут же от автора объясняет чита­
телю, что Угрюм-Бурчеев не случайное частное лицо. «Обыкновенно противу идиотов, — пишет сатирик, — принимаются известные меры, чтоб они,
в неразумной стремительности, не все опрокидывали, что встречается им
на пути. Но меры эти почти всегда касаются только простых идиотов;
когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения
общества значительно усложняется» (IX, 404). Сатирик упорно внушает
читателю мысль о том, что наличие фантастики и гиперболизма в методе
его сатирического изображения никак не нарушает, а лишь только полнее
выявляет реальную жизненную сущность его героев. Гиперболичны и
фантастичны лишь внешние черты облика и поведения персонажей, сущ­
ность же их правдива и реальна до мелочей.
Так, нелепая теория «нивеляторства», теория превращения мира в жут­
кую казарму, разделение людей на роты и батальоны была придумана не
Угрюм-Бурчеевым. Он повторил лишь то, что до него пытались проводить
в жизнь реальные правители (Павел I, Аракчеев). И эта теория вновь воз­
никла в умах правителей капиталистических стран в наше время, много
десятилетий спустя после исчезновения «бывого прохвоста».
Брудастый-Органчик, несмотря на предельную фантастичность, даже
сказочность своего облика (вместо головы у него вставлен примитивный
механизм, при помощи которого градоначальник выкрикивает только два
слова: «разорю!» и «не потерплю!»), также совершает весьма обычные,
реальные поступки, не отличающиеся от поступков правителей, имеющих на
плечах головы живые, а не деревянные. При въезде в губернию он порет
ямщиков, затем день и ночь пишет «всё новые и новые понуждения». По его
приказам хватали, ловили, секли, пороли, описывали и продавали. Эти ме­
тоды управления страной были испытаны веками, и для их проведения
в жизнь можно было иметь и «пустую посудину, вместо головы». Недаром
смотритель народного училища на вопрос глуповцев: «бывали ли в истории
примеры, чтобы люди распоряжались, вели войны и заключали трактаты,
имея на плечах порожний сосуд?» отвечает, что подобное вполне возможно,
что некий правитель Карл Простодушный, «который имел на плечах хотя
и не порожний, но всё равно как бы порожний сосуд, а войны вел и трак­
таты заключал» (IX, 291, 296). Обосновывает сатирик и крайнюю бед­
ность языка Органчика, в лексиконе которого только два слова: «разорю!»
и «не потерплю!». Другие слова не требовались Органчику по роду его дея­
тельности. Это опять-таки типическая черта представителей определенной
социальной системы, чуждой народу. «Есть люди, — пишет Щедрин, —
которых всё существование исчерпывается этими двумя романсами»
(XVIII, 239). Именно таким являлся и Органчик-Брудастый. Щедрин
обобщил, довел в его облике до предела черты автоматизма. Градоначаль­
ник Василиск Бородавкин, знаменитый своими «войнами за просвещение»,
т. е. за внедрение в быт глуповцев горчицы и персидской ромашки, пред­
ставлен как злобная, бездушная кукла. Свои дикие войны он ведет при
помощи оловянных солдатиков. По внешности он и сам такой же. Но сущ­
ность его поведения, его поступков вполне соответствует конкретному поли­
тическому строю, который он собой представляет. Отрицая фантастический
характер образа Бородавкина и его оловянных солдатиков, Щедрин пишет:
«Бывают чудеса, в которых, по внимательном рассмотрении, можно под­
метить довольно яркое реальное основание» (IX, 355).
В облике градоначальника Прыща (он же «фаршированная голова»)
ведущей чертой является животность, чуждость всему человеческому,
мыслящему.


208

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Его внешний вид напоминает откормленное животное: «Плечистый, сло­
женный кряжем... Он был румян, имел алые и сочные губы, из-за которых
виднелся ряд белых зубов» (IX, 371). И окончательно лишается всех чело­
веческих свойств Прыщ в сцене съедения его головы предводителем дво­
рянства.
В отличие от образа Угрюм-Бурчеева, Бородавкина, Перехват-Залихватского в зарисовке Прыща, Органчика, Грустилова и некоторых других зву­
чит не только бичующий сарказм Щедрина, но и ирония, временами даже
веселый юмор. Когда же речь идет о их действиях в отношении народа, то
они описываются в обычном для Щедрина саркастически мрачном тоне.
Показ сопровождается страстными политическими комментариями автора.
Как и Угрюм-Бурчеев, все остальные градоначальники города Глупова — олицетворение определенных типических черт правителей характер­
ных для несправедливого социального строя. Поэтому в их раскрытии от­
сутствует углубленный психологический анализ. К автоматам, куклам и жи­
вотным это не применимо. У них нет переживаний, нет сердца, нет совести.
Эта гротескность облика вполне закономерна для тех задач, которые ставил
перед собой революционный демократ Щедрин. Политический смысл этих
образов, их сущность, враждебную всему живому и мыслящему, массовый
читатель усваивает при помощи таких приемов яснее и нагляднее.
Изображая, казалось бы, совершенно невероятные поступки правителей
города Глупова, Щедрин никогда не отрывался от реальной действитель­
ности, с громадной художественной силой осуществлял принципы реалисти­
ческого искусства. В своих произведениях он многое пророчески предсказал.
Он писал «Историю одного города» в годы реакции и террора, которые на­
ступили после покушения на Александра II в 1866 году. В эти годы произ­
вол царских сатрапов принял чудовищные формы. Но подобные взрывы
необузданной реакции повторялись в России и в последующие десятилетия
(80-е годы, 1907—1909 годы). Жизнь давала огромное количество фактов,
напоминающих те, которые совершали градоначальники города Глупова.
В 1876 году правительство, например, разрешило губернаторам самим изда­
вать «обязательные постановления». Щедрин в письме к П. Анненкову
в том же году говорит по этому поводу: «Вы, может быть, пропустили этот
факт без внимания, а право он достоин того, чтоб над ним задуматься.
У меня был изображен Помпадур, имевший страсть к законодательству, и
писавший средние законы, между прочим, „устав о печении пирогов“ («за­
прещается печь пироги из песку, из глины и прочих строительных материа­
лов») — теперь этот Помпадур будет воспроизведен в самой жизни. Так-то
жизнь иногда идет наперебой самой невероятной сатире. Кто мог думать,
что я в этом случае буду пророком — а вот, однако ж вышло, что я всё это
предвидел и изобразил» (XIX, 79—80). Как известно, глуповским губер­
натором, одержимым любовью к писанию законов, был в «Истории одного
города» Феофилакт Беневоленский.
Образы помпадуров и градоначальников «Истории одного города» созда­
вались Щедриным не только на основе русской действительности. Боль­
шой материал давала сатирику и буржуазная Европа, особенно Франция
и Германия. Щедрин наблюдал реакционный бонапартистский переворот во
Франции, возведший на престол Наполеона III, «под бандитской пятой»
которого Франция томилась целых двадцать лет. Сатирик с возмущением
писал о деспотизме этого бандита, о продажности французской буржуазии.
Перед глазами Щедрина была в это время также и бисмаркская милита­
ристская Германия, социальный строй которой во многом напоминал ди­
кую фантазию Угрюм-Бурчеева.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

209

Многие дворянские и буржуазные либералы, ненавидевшие Щедрина за
его революционный демократизм и разоблачение гнилостности основ
эксплуататорского общества, клеветнически обвиняли его в том, что он пре­
небрежительно изобразил народ в «Истории одного города». Эта клевета
до глубины души возмущала великого сатирика, и он разъяснил этот вопрос
в письме к Пыпину и в письме в редакцию журнала «Вестник Европы»,
«...что касается до моего отношения к народу, — писал Щедрин Пы­
пину,— то мне кажется, что в слове „народ“ надо отличать два понятия:
народ исторический и народ, представляющий собою идею демократизма.
Первому, выносящему на своих плечах Бородавкиных, Бурчеевых и т. п.,
я, действительно, сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовал, и
все мои сочинения полны этим сочувствием» (XVIII, 235). И действительно,
Щедрин в «Истории одного города», как и в других своих произведениях,
горько смеется над народом в тех случаях, когда он, понукаемый идиотамиправителями, занимается междуусобными распрями, покорно подставляет
спину для порки, безропотно выносит дикие издевательства эксплуататоров.
Но сатирик никогда, ни на один миг не забывает о подлинной сущности
русского народа: о его свободолюбии, о гордой душе его и непреклонной
воле, о великой силе, которая должна непременно проснуться и уже много
раз давала знать себя самодурам-угнетателям.
Щедрин говорит, что в изображении народа, которое дается в «Истории
одного города», «о действительных» свойствах и речи нет, а есть речь
только о «наносных атомах», т. е. о воздействии на психику народа долгих
лет кабалы и угнетения.
Уже в цикле очерков о Глупове, предшествующих «Истории одного го­
рода», Щедрин говорит о пробуждении сознания у забитого народа — Ива­
нушки. Иванушка начинает анализировать. «Глуповское миросозерцание,
глуповская закваска жизни находятся в агонии — это несомненно», — пишет
сатирик (III, 268).
Несмотря на резко критическое отношение к народной пассивности,
покорности и долготерпению, Щедрин и в «Истории одного города»
рисует облик народа проникновенными красками. Сатирик глубоко
сочувствует страданиям угнетенного народа. Особенно ярко проявляется это
в сценах народных бедствий. Пожары и голод, происшедшие в Глупове во
времена правления Фердыщенко, переданы с потрясающей наглядностью и
трагичностью.
В главе «Голодный город» сатирик, показывая жестокие страдания жи­
телей, рисует образ народного ходока Евсеича. Это человек самоотверженно
служащий народу, страстно ищущий путей к правде: «Нет! мне с правдой
дома сидеть не приходится! потому она, правда-матушка, непоседлива! Ты
глядишь: как бы в избу да на полати влезти, ан она, правда-матушка, из
избы вон гонит. . .» (IX, 322).
Евсеич знает, что народ неистребим и непобедим, сколько бы ни злодей­
ствовали Фердыщенки: «Много годов я выжил!.. — Много начальников
видел! Жив есмь!» — восклицает он (IX, 321).
Евсеича заковали за бунтарство в кандалы и сослали, но подвиг его спо­
собствовал пробуждению сознания глуповцев.
Лишь прибытие карателей дважды спасает градоначальника от народ­
ного гнева. Сатирик неоднократно подчеркивает в «Истории одного города»,
что власть угнетателей держится на штыках, сами по себе эти правители
давно были бы уничтожены. Щедрин нигде ни словом не говорит прямо,
что пришли войска, но вместе с тем рисует зловещую картину усмирения
восставших: «И вот, в то самое время, когда совершилась эта бессознатель14

Зак. № 719


210

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

ная кровавая драма <убийство любовницы градоначальника>, вдали, по до­
роге, вдруг поднялось густое облако пыли.
— Хлеб идет! — вскрикнули глуповцы, внезапно переходя от ярости
к радости.
— Ту-ру! ту-ру!—явственно раздалось из внутренностей пыльного
облака.. .
В колонну
Соберись бегом!
Трезвону
Зададим штыком!
Скорей! скорей! скорей!»
(IX, 326)

Тот же прием показа карателей в виде «облака пыли» с несколько дру­
гим припевом («Трубят рога! Разить врага! Другим пора!») употреблен
Щедриным в главе «Соломенный город».
Но в «Истории одного города» Щедрин не ограничивается показом про­
буждения сознания забитого народа. Он рисует картину революционного
восстания против угнетателей, пророчески предсказывает неизбежную гибель
самодержавия. «Оно близилось, и по мере того, как близилось, время оста­
навливало бег свой. . . Оно пришло. . .
В эту торжественную минуту Угрюм-Бурчеев вдруг обернулся всем кор­
пусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произнес: „Придет. . .“ Но не
успел он договорить, как раздался треск, и бывый прохвост моментально
исчез, словно растаял в воздухе. История прекратила течение свое» (IX,
426). «Эзоповская» манера Щедрина получает в «Истории одного города»
свое ярчайшее выражение.
Революционное содержание произведения, как мы видим, зашифровано
в его художественной ткани при помощи блестящих сатирических приемов.
Здесь впервые проявилось так ярко искусство сатирика находить предельно
краткие обозначения для политики правящих классов, для конкретных со­
бытий и явлений, о которых нельзя было говорить открыто. Так подавле­
ние восстаний царским правительством рисуется в виде «облака пыли», из
которого раздаются звуки «Ту-ру! ту-ру!»; революция дана в образе
«ливня или смерча», сметающего угнетателей.
Большинство образов градоначальников раскрывают полно какие-либо
из наиболее характерных сторон деятельности царизма. Образ УгрюмБурчеева выражает сущность самодержавия в наиболее обобщенном виде.
Вся композиция «Истории одного города» и стиль этой сатирической
эпопеи пародируют труды официальных историков, прославляющих деяния
царей.
Бессмертные художественные образы «Истории одного города» сыграли
огромную революционизирующую роль, были использованы русскими рево­
люционерами как боевое оружие в борьбе с царизмом. В. И. Ленин в своих
трудах многократно прибегал к этим образам. Например, характеризуя
идеалы монархистов, Ленин писал: «. . . до сих пор мы видели самодержа­
вие почти исключительно приказывающим, изредка публикующим заявле­
ния в духе Угрюм-Бурчеева. Теперь мы имеем открытую защиту помещи­
чьей монархии и черносотенной „конституции“ организованным представи­
тельством господствующих классов. . .»J
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 279.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

211

6
Сатирические хроники Щедрина, которые он начал создавать после
«Истории одного города», по жанру несколько отличаются от циклов сатири­
ческих очерков. Хотя они также разделены на отдельные озаглавленные ча­
сти, но их скрепляет или прямая сюжетная связь, или действия одних и тех же
(«сквозных») персонажей, или большей частью образ рассказчика («я»).
Единая тема, единая мысль связывает всё повествование хроник. В «Гос­
подах ташкентцах» — это показ формирования «ташкентцев-цивилизаторов»,
их антинародных действий в послереформенное время; в «Дневнике провин­
циала в Петербурге» — оживление крепостников-хищников и их переход на
капиталистические позиции; в «Благонамеренных речах»—хозяйничание
народившейся буржуазии и групп, ее обслуживающих, наглое попирание
буржуазией чести, нравственности, семьи, принципов собственности и госу­
дарства; в «Круглом годе» — изображение действий послереформенной,
«новой» администрации, враждебной народу; в «Письмах к тетеньке» —
картина разгула крепостнической и буржуазной реакции 80-х годов и т. п.
Хроника «Господа ташкентцы» (1869—1873) рисует действия старо­
режимных хищников, имеющих свои традиции в деле ограбления народа,
и черты хищников молодых, приобретающих навыки, формирующих опре­
деленные моральные черты, необходимые для успешной карьеры «цивилиза­
тора». «Ташкентцы приготовительного класса»: Nicolas Персиянов, Мангушев, «палач» Максим Хмылов, Миша Нагорнов, Порфиша Велентьев и дру­
гие — готовятся стать государственными деятелями. Но души их уже с дет­
ства искалечены, лишены подлинно человеческих качеств. Nicolas Персиянов,
достойный сын своей «куколки»-матери Ольги Персияновой. Мать его
была воспитана в специально устроенном «садке», где дворянских детей
«выкармливают именно таким образом, чтобы они были bien mises (хорошо
одеты), умели plaire (нравиться) и приучались ни в чем себе не отказывать»
(X, 103).
Получив воспитание в таком же дворянском «садке», сын Персияновой
вышел законченным «шалопаем» и свирепым реакционером. «Я консерва­
тор; я человек порядка». «О! я эти революции из них выбью! Я их подтяну!»
(X, 121, 120)—угрожает этот ташкентец «приготовительного класса».
Позднее, в сатирической хронике «Круглый год», Щедрин показал Персиянова в действии, на государственной службе. Он носит там имя Феденьки
Неугодова, в котором мы без труда узнаем все черты Nicolas, как в его ма­
тери, куколке Natalie, разъезжающей по Европе, узнаем черты распутной
«куколки» Ольги Персияновой.
Щедрин не раскрывал психологии Персияновых, Неугодовых и им по­
добных изнутри. Он сознательно подчеркивает, что никаких переживаний,
колебаний и сомнений у подобных типов и не было. Их поступки так же
несложны и примитивны, как и мысли. Они болтают, едят, развратничают,
нагло рвутся к власти. Умственная и душевная примитивность этих типов
сочетается с почти подсознательной звериной ненавистью ко всему мысля­
щему, подлинно человеческому, прогрессивному. В Персиянове, Нагорнове — «ташкентцах приготовительного класса» — Щедрин показал раз­
витие основных моральных и социальных черт, свойственных администра­
тивному аппарату самодержавия.
Ольга Персиянова и Natalie Неугодова выглядят наивными простушками
по сравнению со своими сыновьями, уже с шестнадцатилетнего возраста при­
общившимися ко всем мерзостям жизни правящего класса. Персиянов и
его друзья с циничной наглостью говорят о женщинах, о борьбе за чины,
14*


212

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

о своем праве творить суд и расправу с инакомыслящими, еще не вступив
на арену общественной деятельности. Их матери и отцы — космополиты,
с родиной их связывает только получение доходов. Они не задумываясь
продают свои Монрепо вместе с родительскими могилами и готовы продать
всю Россию, лишь бы нашелся покупатель. Щедрин подчеркивает эту мысль,
приводя искаженную телеграмму, посланную Natalie Неугодовой сыну
из Ниццы. Неугодова просила продать срочно пустошь Рускину, а на
телеграфе Рускину переделали на Россию: «Продавай Россию, продавай
быстро, высылай деньги... какая, однако ж, можно сказать, провиденцияльная ошибка!» — говорит Неугодову его дядя — рассказчик (XIII,
169, 170).
Но если Natalie и Ольга продавали отечество бессознательно, не заду­
мываясь над тем, что они делают, то их сыновья, ташкентцы нового вре­
мени, продают обдуманно, расчетливо, готовясь совершать аферы большого
государственного масштаба. У них есть своя идеология предательства
и грабежа, наглая до предела.
Приемы, которыми Персиянов, Неугодов и другие молодые ташкентцы
пользуются в отношении народа, тоже весьма просты и примитивны, испы­
таны их предшественниками: «Подтянуть да в бараний рог согнуть!».
Как и ранее, Щедрин идет здесь по пути выделения и подчеркивания
ведущих социальных черт типа. В образах Персиянова, Мангушева, Неуго­
дова главное — паразитизм, пустословие, внешний лоск, умственная пустота;
а в образе «палача» Хмылова — жестокость, глупость, жажда грабежа;
в образе будущего финансиста Порфиши Велентьева — страсть к наживе,
хитрость, лицемерие, бездушие.
Значительное место в «Господах ташкентцах» уделено палачу Хмылову.
Молодой Хмылов «был угрюм и наводил панический страх на товарищей».
Он «любил бить, и притом бил почти всегда без причины, то есть подстере­
гал первого попавшегося мальчугана, и с наслаждением тузил его, допуская
при этом пытку и калеченье. . . Невежественность „палача0 была изуми­
тельна; леность — выше всего, что можно представить себе в этом роде»
(X, 140, 141).
Максим Хмылов — третье поколение в семье мелкопоместных дворян
Хмыловых, известных своей жестокостью, лихостью и невежеством. Дед
Максима — выживший из ума человеконенавистник, в памяти которого
засело только одно слово, заменяющее ему весь русский язык: «рви!».
Отец — исправник, который грабил и держал в страхе весь уезд. Дядя
Максима, Софрон Матвеевич, несет в себе основные черты Иудушки
Головлева.
Всё это «окружение» ташкентца приготовительного класса, Максима
Хмылова, обрисовано для того, чтобы раскрыть перед читателем процесс
формирования характера будущего палача и реакционера.
Максим Хмылов уже в юности сконцентрировал в себе наиболее харак­
терные отрицательные черты окружавшей его общественной среды. После
этого он прошел добавочную закалку в специальном учебном заведении, где
укоренился в своем стремлении быть палачом всего живого и мыслящего,
быть цепной собакой на службе у реакции. Этот тип мрачного, жестокого,
тупого истязателя имеет много общего с образом Угрюм-Бурчеева из «Исто­
рии одного города».
«„Ташкентцы“—имя собирательное» (X, 46),—пояснял автор. Этот
собирательный тип Щедрин рисует при помощи сатирического преувеличе­
ния и гиперболизации. Подчеркивая их основные намерения относительно
народа, Щедрин пишет: «Чего хотели упомянутые выше люди?—этот


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

213

вопрос разрешается одним словом: „Жрать!! Жрать что бы то ни было, це­
ною чего бы то ни было!“» (X, 48).
Этим обусловливается и их внешний, опять-таки собирательный
портрет — злобного животного. Черты животности во внешнем портрете
Щедрин подчеркивает и в очерках о ташкентцах и в «Круглом годе». Фе­
денька Неугодов, например, зарисован внешне, как молодой жеребец: «без
отметин, с широким крупом, с играющей селезенкой».
В публицистической же главе «Что такое „ташкентцы“» сатирик дает кол­
лективный портрет «ташкентцев», как животных: «. .. мимо меня проходили
не люди, а нечто вроде горилл, способных раздробить зубами дуло ружья...
Чего хотели эти человекообразные? чему они радовались?» (X, 47).
Ташкентцам — человекообразным в этой сатирической хронике противо­
поставлен также собирательный образ народа — «человек, питающийся ле­
бедою»— «человек лебеды» (в более ранних произведениях он носит соби­
рательное имя Иванушки).
«. . .ташкентство пленяет меня не столько богатством внутреннего своего
содержания, сколько тем, что за ним неизбежно скрывается „человек, пи­
тающийся лебедою“»,—пишет Щедрин (X, 61).
Признавая, что «мрак, окружающий его <«человека лебеды»>, густ очень
достаточно», сатирик утверждает, что народ «не просто инстинктивно-копошащийся муравейник, но муравейник, имеющий способность выбирать», что
«массы выясняются; показываются очертания отдельных особей...» (X, 62,
63). Но пока что лицо этих конкретных живых особей—носителей револю­
ционного начала в народе — сатирику не ясно. Время, когда создавались
«Господа ташкентцы» и сатирическое обозрение «Дневник провинциала
в Петербурге», было временем бурного развития капитализма в России.
В «Дневнике провинциала в Петербурге» Щедрин говорит: «„Хищ­
ники“— вот истинный представитель нашего времени, вот высшее выра­
жение типа нового ветхого человека» (X, 551).
Щедрин ясно видел, что отмена крепостного права нисколько не улуч­
шила положение народа, который остался попрежнему бесправным. Эта
мысль нашла замечательное выражение в образе помещика-крепостника
Дракина.
Под шумок либеральных фраз Дракин «что-то подстраивает, и округ­
ляет: там переселеньице на вертячие пески устроит, в другом месте конопляннички и капустнички оттянет, будто как испокон веку так владел.. .
Теперь Дракин везде: и на улице, и в театрах, и в ресторанах, и в столице,
и в провинции, и в деревне — и не только не ёжится, но везде распоря­
жается, как у себя дома. Чуть кто зашумаркает — он сейчас: в солдаты!
в Сибирь! Словом сказать, поступает совсем-совсем так, как будто ничего
нового не произошло, а напротив того, еще расширилась арена для его ndхождений» (X, 533, 536).
1
«Лизоблюд», «пенкосниматель», «мерзавец», человек, «действующий
применительно к подлости» — такими словами заклеймил сатирик либералов
в «Дневнике провинциала в Петербурге». Эту великую заслугу Щедрина
отметил В. И. Ленин: «... Щедрин беспощадно издевался над либераламй
и навсегда заклеймил их формулой: „применительно к подлости“».1
Щедрин характеризовал либерализм как идеологию эксплуататоров, ста­
вящую своей целью отвлечь массы от «утопии», иначе говоря — от револю­
ционных идей, переключить их мысли на пустяки. В «Дневнике провинциала
в Петербурге» Щедрин излагает воззрения этих «пенкоснимателей»: «Наше
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 287.


214

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

время — не время широких задач! гласит он без всякого стыда: не расплы­
вайся! не заезжай! не раздражай! Взирай прилежно на то, что у тебя лежит
под носом и далее не дерзай!» (X, 431—432). Либерал — «василиск
празднословия».
Форма построения этой сатирической хроники отличается от предыду­
щих. В хронике есть сквозной сюжет, но есть и главы общие, подытоживаю­
щие события, есть вставные рассказы и новеллы. Эта форма с еще большим
блеском будет использована затем в романе «Современная идиллия».
Предметом изображения Щедрин берет в хронике опять распространен­
ный тип «среднего человека». Объясняя это, Щедрин пишет: «Взятый сам по
себе, со стороны своего внутреннего содержания, этот тип не весьма вырази­
телен, а в смысле художественного произведения даже груб и неинтересен; но
он представляет интерес в том отношении, что служит наивернейшим олице­
творением известного положения вещей». «... Здесь идет речь собственно не
о типах, а о положении минуты, которое выступает тем ярче, чем единодуш­
нее высказывается относительно его лагерь, видящий в чечевичной похлебке
осуществление своих идеалов» (X, 530—531). Набросав общий собиратель­
ный внешний портрет дворян-хищников, Щедрин переходит к показу их дей­
ствий. В портрете их преобладают черты животности, тупости и жестокости.
У Прокопа Лизоблюда «лающий голос», Неуважай-Корыто похож на
дятла.
Кроме животности, тупости и паразитизма, которые свойственны всей
компании крепостников-помещиков, Щедрин отмечает в них еще лицемерие,
пустословие и космополитизм.
Смех Щедрина — беспощадный, убивающий. Он выражается в необы­
чайно метких наименованиях либеральных обществ, и в фамилиях-кличках
либералов, и в пародировании их политических программ и «ученых» трудов.
Непревзойденным образцом сатирического высмеивания либералов является
нарисованная Щедриным картина деятельности «Вольного союза пенкосни­
мателей». Основные положения «Устава вольного союза пенкоснимателей»
взяты из либеральной дворянской и буржуазной прессы. Щедрин высмеивает
эту прессу, давая ей меткие сатирические клички: «Старейшая всероссийская
пенкоснимательница», «Зеркало пенкоснимателя», «Пенкосниматель нарас­
пашку», «Обыватель пенкоснимающий» и т. д.
Лозунг пенкоснимателей — «Наше время — не время широких задач»
дословно взят Щедриным из охранительной печати того времени, в ча­
стности, из «Санкт-Петербургских ведомостей». Блестящей пародией на
псевдоученых являются образы Неуважай-Корыто и Болиголовы. Оба
они до такой степени ползают на брюхе перед заграницей, что отка­
зываются в ее пользу от всего русского фольклора. Свое «Исследова­
ние о Чурилке» Неуважай-Корыто оснащает «архивными изысканиями».
Поставив перед собой несуразную задачу, он с идиотским упорством пы­
тается обосновать ее во что бы то ни стало, не считаясь с фактами действи­
тельности. Это та же деревянная кукла-органчик, хотя и занимающаяся не
административной, а научной работой. Поэтому, рисуя тип этого ученогокосмополита, Щедрин сознательно подчеркивает его бездушие, тупость, деревянность. Он «долбит носом в дерево и постепенно приходит в деревянный
экстаз от звуков собственного долбления». Говорит и пишет он деревянным,
тоскливым языком: «Не только полагаю, но совершенно определительно
утверждаю. .., что Чуриль, а не Чурилка, был не кто иной, как швабский
дворянин VII столетия. Я, батюшка, пол-Европы изъездил, покуда, нако­
нец, в королевской мюнхенской библиотеке нашел рукопись, относящуюся
к VII столетию, под названием: „Похождения знаменитого и доблестного
швабского дворянина Чуриля“. . . я положительно утверждаю, что и Доб-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

215

Карикатура М. Чемоданова на цензурные гонения. Журнал
«Фаланга», 1881, № 37.

рыня, и Илья Муромец — всё это были не более, как сподвижники датча­
нина Канута!» (X, 410—411).
Эта речь гармонирует с внешним обликом «деревянного дятла». Не слу­
чайно и окружающие с удивлением смотрели «на обличителя Чурилки, как
будто ждали, что вот-вот придет новый Моисей и извлечет из этого кремня
огонь» (X, 411).
Многие образы и меткие выражения Щедрина из «Дневника провин­
циала» по адресу либералов использует В. И. Ленин в своей борьбе с ли­
бералами. Особенно часто пользуется В. И. Ленин одной формулой: «К со­
жалению должно признаться... хотя с другой стороны нельзя не сознаться».
Процесс капитализации России в эти годы стоит в центре творчества мно­
гих крупнейших русских писателей. Его отобразил в романе «Анна Каре­
нина» Лев Толстой, нарисовав гениальную картину разрушения старого, по­
мещичьего и становления нового, буржуазного строя, разорение дворян
Левиных и облонских и пришествие на общественную арену «чумазых»
банкиров рябининых. Хищный облик нового класса эксплуататоров и его
взаимоотношения с дворянством и с трудящимся народом прекрасно показал
в своих пьесах А. Островский («Волки и овцы», «Бешеные деньги», «Лес»


216

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

и другие). Проблема капитализации глубоко волнует и революционного де­
мократа Глеба Успенского, нарисовавшего в 70—80-е годы процесс «рас­
крестьянивания» русской деревни, жестокой классовой борьбы, рост бур­
жуазии, а также и пробуждение политического сознания угнетенных масс
(«Разоренье», «Из деревенского дневника», «Крестьянин и крестьянский
труд», «Власть земли», «Живые цифры»).
Пришествие мироеда в городе и в деревне показывали и писатели-народ­
ники, и их произведения, несмотря на ярко выраженные утопические иллю­
зии, ценны были именно этой ненавистью к нарождающемуся буржуа, реа­
листическим раскрытием социальных конфликтов в русской деревне того
времени (Златовратский — «Деревенские будни», «Устои», Засодимский —
«Хроника села Смурина», С. Каронин — «Рассказы о парашкинцах»,
Н. Наумов — «Паутина»). Щедрин не случайно печатал их произведения
в журнале «Отечественные записки». И не просто печатал, а активно
редактировал их, настаивал на уничтожении или смягчении выраженных
в них народнических иллюзий. Так, повесть «Хроника села Смурина» Засодимского создавалась при непосредственном авторском участии Щедрина,
выдвинувшего на первый план образы и сцены, объективно подрывающие
идеалы народников (в частности, образы деревенских мироедов). Гневным
протестом против буржуазного хищничества насыщена и поэма Некрасова
«Современники».
Щедрин понимал неизбежность процесса капитализации России и
в то же время глубоко верил в неизбежное крушение капитализма.

7
В произведениях, написанных в 70-х—начале 80-х годов, Щедрин
показывает, как дух капиталистического взаимопожирания охватывает
решительно все более или менее привилегированные группы Российского
государства. Совесть, честь, нравственность повсеместно предаются осмея­
нию, их отсутствие лицемерно маскируется «благонамеренными речами».
В обширном сатирическом полотне «Благонамеренные речи» (1872—
1876) Щедрин намечает ряд основных вопросов, которые подробно раскры­
вает затем в последующих своих произведениях: «Убежище Монрепо»,
«Дворянская хандра», «Письма к тетеньке», «Пошехонские рассказы»,
«Мелочи жизни» и другие.
В «Благонамеренных речах» Щедрин рисует обширную галерею портре­
тов «теоретиков обуздания». Здесь и так называемые «новые люди» — ка­
батчики, закладчики, и разорившиеся крепостники-помещики: Утробины,
Терпибедовы, Гололобовы, Голозадовы, и продажные дворянские либералы.
Всё это полчище эксплуататоров нещадно грабит народ и прикрывает свое
хищническое нутро «благонамеренными речами» о святости собственности,
семьи, государства. В центре хроники стоит буржуа-накопитель Дерунов. Он
«по всей округе сеть разостлал». Его богатство пошло от того, что он обво­
ровал на своем постоялом дворе умершего купца. Он дотла разоряет сотни
крестьян, силой заставляя их продавать хлеб за бесценок. Он грабит госу­
дарственную казну, втридорога сбывает ей хлеб, срубает хищнически леса
в округе. Дерунов, наконец, обездоливает собственную семью, спаивая сына
водкой и живя с его женой. И этот человек, занимающийся, как говорит
Щедрин, «уголовщиной», считает себя «столпом» общества, защитником
его основ: «собственности, государства, семьи».
Точно так же живут и действуют другие хищники-капиталисты: Антон
Стрелов, Хрисашка Полушкин, кабатчик Пантелей Егоров.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

217

Таково лицо нарождающейся российской буржуазии в изображении
Щедрина.
Подводя итоги, сатирик пишет: «Кончено. С невыносимою болью в сердце
я должен был сказать себе: Дерунов — не столп! Он не столп относительно
собственности, ибо признает священною только лично ему принадлежащую
собственность. Он не столп относительно семейного союза, ибо снохач. На­
конец, он не может быть столпом относительно союза государственного,
ибо не знает даже географических границ русского государства... Но
где же искать „столпов“, если даже Осип Иваныч не столп?» (XI, 144).
Наряду с новыми, капиталистическими хищниками сатирик показывает
в «Благонамеренных речах» и хищников старых, крепостнических. В боль­
шинстве это—разорившиеся помещики. Капитан Терпибедов при крепост­
ном праве тиранил крестьян, роскошествовал в своем Монрепо, но, разорив­
шись, он назвал Монрепо «Монсуфранс», т. е. «Мое страдание», и занялся
вместе с кабатчиком и отставным попом поимкой «неблагонадежных».
Гололобов и Голозадов, растеряв имения, помешались на мелочном при­
теснении крестьян. Гололобов после реформы спланировал свои земли таким
образом, что крестьянину шагу нельзя было ступить, не уплатив штрафа.
Голозадов, поселившись в деревне, всё свое время посвящает тяжбе
с крестьянами по поводу разных пустяков, доводя людей до самоубийства.
Это — «рухнувшие столпы» эксплуататорского общества определенного
исторического отрезка времени. У них не нашлось силы и энергии пере­
строиться. Более сильные хищники оттеснили их.
Мария Петровна Промптова — новый тип помещицы, прекрасно приспо­
собившейся к пореформенным условиям. Она, как и Дерунов, и Стрелов,
скупает земли, открывает кабаки и лавки. От хрупкой, наивной дворянской
«куколки», какой Машенька была в молодости, не осталось и следа. Мечты
о «счастье для всех», лирическая грусть «ни о чем» сменились хищной
страстью к накоплению, мечтами о более эффективной эксплуатации кре­
стьян. Машенька — ханжа, лицемерка, скряга, страдает неистощимым пусто­
словием. Крестьяне говорят, что Марья Петровна «из-за самых пустяков по
целым часам человека тиранит». Она с идиотским злорадством и упрям­
ством обрекает на страдания и нужду своего сына только за то, что он по­
смел иметь свое мнение. Промптову Щедрин наделяет свойствами, которые
найдут классическое воплощение в образе Иудушки Головлева. Сцены раз­
говора Иудушки с Петенькой, едущим на гибель (в романе «Господа Го­
ловлевы»), и автора с Марьей Петровной относительно судьбы ее сына
Короната совпадают не только по содержанию, но и по форме, по языку.
Осмеянию либерализма Щедрин посвятил много страниц «Благонаме­
ренных речей». В книге выделяются два необычайно ярких портрета — за­
падника Тебенькова и славянофила Плешивцева. Эти либералы находятся
как будто в состоянии непрерывной вражды, считая свои взгляды резко
противоположными. В изображении сатирика всё это только игра. И Те­
беньков, и Плешивцев — в одинаковой степени враги народа, верные лакеи
самодержавно-крепостнического строя. Сам Тебеньков признается: «. . . вся
наша полемика есть не что иное, как большое диалектическое недоразуме­
ние. Мы оба требуем от масс подчинения, а во имя чего мы этого тре­
буем— во имя ли принципов „порядка“ или во имя „жизни духа“ —право,
это еще не суть важно» (XI, 435).
В очерке «Тяжелый год» показано, как либерал Удодов и другие гра­
бят, продают государство и народ во время Крымской войны. Они поста­
вляли армии сапоги на картонных подошвах, ружья с деревянными чур­
ками вместо кремней, гнилое сено и продукты. И у этих воров и предате-


218

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

лей родины хватало подлости кричать о своем патриотизме, напутство­
вать солдат в бой за «веру и отечество». Очерк «Тяжелый год» является
прекрасной иллюстрацией к словам В. И. Ленина о том, что Крымская
война «показала гнилость и бессилие крепостной России».1
В очерках «Переписка», «Охранители» и других Щедрин рисует дея­
тельность царской бюрократии нового, послереформенного «закала».
Исправник Колотов и помпадур Батищев не отличаются, несмотря на
их внешний лоск, по своему существу от старого гоголевского Держи­
морды. «... Мне казалось, что, несмотря на внешний закал, передо мною
стоит всё тот же достолюбезный Держиморда», — пишет сатирик (XI,
72). Характеристика царской бюрократии, даваемая Щедриным в «Благо­
намеренных речах», полностью соответствует тому, что писал об этой
бюрократии В. И. Ленин в девяностых годах: «... отечественная бюрократ
тия . . . является и по источнику своего происхождения, и по назначению
и характеру деятельности глубоко буржуазной, но абсолютизм и громад­
ные политические привилегии благородных помещиков придали ей осо­
бенно вредные качества. Это — постоянный флюгер, полагающий высшую
свою задачу в сочетании интересов помещика и буржуа».2
В «Благонамеренных речах» Щедрин разоблачает реакционные теории
о неспособности народа к самостоятельной политической жизни. Народ он
рисует в обобщенном образе «Простеца», которого окружает «огненная
геена». Щедрин взывает к сознанию народа. Он с гневом бичует охрани­
телей всякого рода, которые считают необходимым всячески препятство­
вать пробуждению народа. Сатирик прекрасно видит, что в основе их
проповеди смирения и покорности в народе «лежат темные виды на чело­
веческую эксплуатацию, которая, как известно, ничем так не облегчается,
как нахождением масс в состоянии бессознательности» (XI, 45). Он вну­
шает читателю мысль, что единственным хозяином государства должен
быть простой народ, так как именно он «несет на себе все бремя действи­
тельного производительного труда» и поэтому «ничье освобождение не мо­
жет так благотворно отозваться на целом обществе, как освобождение
простеца» (XI, 49).
Сатирик показывает в «Благонамеренных речах» и новую демократи­
ческую интеллигенцию. Непочтительный Коронат — нелюбимый сын ку­
зины Машеньки, уже с юных лет считает себя слугой народа, человеком,
который обязан быть там, где он нужнее всего. Он до глубины души пре­
зирает хищническую деятельность своей матери. Современный ему обще­
ственный строй Коронат сравнивает с домом терпимости и предпочитает
«жить в нужде и не иметь постоянного ночлега», чем вести постыдный
образ жизни своих родных. Став взрослым, Коронат подготовляет себя
к работе на благо народа и в конце концов «ныряет» туда, «откуда одна
дорога: в то место, где Макар телят не гонял!» (XI, 386). Образ Короната был взят Щедриным из живой действительности. В его лице пока­
зана юность многих деятелей революционной демократии.
В «Благонамеренных речах» намечены и другие образы демократов:
кандауровский барин, которого «благонамеренные» выжили из уезда за
чтение, Анпетов, ненавидимый всеми хищниками за то, что дружит с му­
жиками, пашет землю с ними наравне.
В состав сатирической хроники «Благонамеренные речи» первоначально
включался и роман-хроника «Господа Головлевы». Даже после того, как
1 В'. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 95.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 272.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

219

«Благонамеренные речи». Столп. Из альбома литографий А. И. Лебедева
«Щедринские типы», 1880.

сатирик выделил «Господ Головлевых» в отдельную книгу, в художе­
ственной ткани «Благонамеренных речей» остались сюжетные нити, связы­
вающие оба эти произведения: в рассказах «Кузина Машенька», «Непо­
чтительный Коронат» и других.

8
Рассказы о семействе Головлевых были с восторгом встречены
И. С. Тургеневым, И. А. Гончаровым, Н. А. Некрасовым и другими.
Тургенев в письме к Щедрину от 28 октября 1875 года, восхищаясь
мастерством обрисовки Головлевых, советовал Щедрину приступить к со­
зданию «крупного романа с группировкой характеров и событий» 1 на основе
этих рассказов.
Мысль эта созрела и у самого Щедрина. 15 мая 1876 года он писал
Некрасову о том, что решил довести до конца тему Головлевых и сожа­
лел, что «эти рассказы в „Благонамеренные речи« вклеил; нужно было бы
печатать их под особой рубрикой: „Эпизоды из истории одного семей­
ства«. Я под этой рубрикой и думаю издать их. .. особой книгой ... А „Бла­
гонамеренные речи« издам особо...» (XVIII, 361). Но отдельной книгой
роман «Господа Головлевы» вышел только в 1880 году, на четыре года
позднее «Благонамеренных речей». Для отдельного издания «Господ Го­
ловлевых» Щедрин написал заключительную, седьмую главу под назва­
нием «Расчет».
1 И. С. Тургенев, Первое собрание писем 1840—1883 гг., стр. 267.


220

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

В письме к Е. И. Утину от 2 января 1881 года Щедрин говорит, что
ставил себе целью в «Благонамеренных речах» «спасти идеал свободного
исследования как неотъемлемого права всякого человека и обратиться
к тем современным „основам“, во имя которых эта свобода исследования
попирается. По мере сил моих и в размерах цензурного произвола, это и
сделано мною в „Благонамеренных речах“. Я обратился к семье, к соб­
ственности, к государству и дал понять, что в наличности ничего этого
уже нет. Что, стало быть, принципы, во имя которых стесняется свобода,
уже не суть принципы даже для тех, которые ими пользуются. На прин­
цип семейственности написаны мною „Господа Головлевы“» (XIX,
Î85—186).
Письмо это в одинаковой степени выражает смысл «Господ Головле­
вых» и «Благонамеренных речей». Автор ставит в этих произведениях во­
прос о той прямой внутренней связи, которая существует между всеми
эксплуататорскими классами, и тех основах, которые обусловливают и по­
рождают эту связь.
Для большей четкости он отделяет друг от друга две грандиозные кар­
тины, иллюстрирующие этот общий замысел: картину капиталистического
хищничества и картину конца крепостнически-дворянского хищничества.
В этих произведениях перед нами проходят люди, пришедшие к власти из
разных, часто совершенно противоположных общественных групп, люди,
представляющие собой два лагеря: новое и старое, растущее и гибнущее.
Таковы Деруновы и Головлевы. Но, враждуя, эти лагери стремятся
к одной цели, хотя для достижения ее используют разные методы. Этими
методами они и отличаются друг от друга: одни грабят с налета и в ши­
роком масштабе, другие исподволь сосут кровь в масштабе своего крепост­
ного гнезда. Только в этом, по мнению Щедрина, разница между Деруно­
выми и Головлевыми. Арена же, где они действуют, — та «страдательная
среда», которую они грабят, одинакова у обоих лагерей. Общность цели
несомненно должна отразиться на нравственном и физическом облике этих
людей.
Щедрин показывает, как уже при самом своем зарождении этот
класс буржуазных деятелей несет в себе семена разрушения. Почва, подго­
товившая гибель Головлевых, на другом историческом этапе несет в себе
ту же тенденцию и для буржуазии. Таким образом, без связи с «Благона­
меренными речами» нельзя осознать всю глубину и широту замысла «Гос­
под Головлевых». Процесс разрушения и гибели семейства крепостников
Головлевых является лишь частью общего процесса, назревающего
в классе эксплуататоров, конец крепостничества является для Щед­
рина грозным предзнаменованием неизбежного исторического конца
буржуазии.
В этом сказалась гениальная прозорливость революционного демо­
крата.
Основной жизненный стимул, двигающий семьей Головлевых, — накоп­
ление собственности. Распад этой семьи олицетворяет собой распад кре­
постнического дворянского класса в целом.
Роман начинается с картины мучительного умирания одного из героев
(Степана) и на всем своем протяжении рисует целую галерею сходящих
с жизненной сцены людей. Умирают эти люди по-разному, но у всех у них
смерть мучительная, насильственная и постыдная. Вымирание семьи под­
готовляется всем строем головлевской жизни. «Головлево — это сама
смерть, злобная, пустоутробная; это смерть, вечно подстерегающая новую
жертву», — пишет сатирик (XII, 268).


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

221

Семья Головлевых расплачивается за вековую паразитическую жизнь
своих предков. «Бывают семьи, — говорит Щедрин, — над которыми тяго­
теет как бы обязательное предопределение» (XII, 270).
«Именно такого рода злополучный фатум тяготел над Головлевской
семьей. В течение нескольких поколений, три характеристические черты про­
ходили через историю этого семейства: праздность, непригодность к какому
бы то ни было делу и запой. Первые две приводили за собой пустословие,
пустомыслие и пустоутробие, последний — являлся как бы обязательным
заключением общей жизненной неурядицы» (XII, 272).
Степан Владимирович, или Степка-балбес, — умный человек, с детства
унижаемый и гонимый матерью, уехав в университет, становится там при­
живалом у богатых студентов. Кончив ученье, он не в состоянии работать
и опять-таки вынужден быть приживалом и попрошайкой у своих богатых
мужиков в городе. Прожив небольшой «кусок», «выброшенный» матерью,
он нанимается в ополченцы, но и там оказывается непригодным. После
этого дорога одна — назад в Головлево. Теперь только он понял, что «ни­
чего не может». И поняв это, он впал в отчаяние. Брат Степана, Павел —
«человек, лишенный поступков», служил, вернее, числился до определенного
времени в армии, а затем вышел в отставку, чтобы без помехи предаваться
запою.
Сестра Анна убежала из постылого головлевского гнезда, но и она по­
гибла, как только ее бросил муж. Такими же беспомощными «зауморышами» вышли и ее дочери.
Даже такой активный, жизнеспособный член головлевского семейства,
как мать Арина Петровна, — рабыня установленного и заведенного ею по­
рядка, построенного на эксплуатации; достаточно его нарушить, и она уже
совершенно беспомощна. Такая бесперспективность и растерянность охва­
тили ее при ликвидации крепостного права. Она взволнованно жалуется
Иудушке: «Как тут поступить? Ведь мы какое воспитание-то получили?
Потанцовать да попеть да гостей принять — что я без поганок-то без своих
делать буду? Ни я подать, ни принять, ни сготовить для себя — ничего
ведь я, мой друг, не могу!» (XII, 87).
И когда она в Погорелке остается действительно почти одна, когда за­
веденная ею машина накопления и хозяйственных мелочей остановилась,
Арина Петровна умирает. Ничто не могло больше поддержать ее волю
к жизни.
Таких ни к чему не пригодных, беспомощных, нежизнеспособных людей
выращивала почва крепостнического головлевского поместья. У этих людей
не было и не могло быть больших человеческих идеалов, подлинной про­
грессивной целеустремленности. Их держал в плену мир житейских мело­
чей, их интересовал мелочной процесс накопления. Но собственность
была для них только средством удовлетворения прихотей и постыдных
страстей, вроде запоя, содействовала поддержанию и умножению мира ме­
лочей или полубезумных фантастических расчетов и вычислений, служив­
ших видимостью жизни.
Такова почва, взрастившая Головлевых и обусловившая общность их
основных ведущих черт.
Процесс капитализации России определил особенности последнего этапа
жизни семейства Головлевых, ускорил его распад. Каждый из членов Го­
ловлевского семейства, выходя в жизнь, неминуемо сталкивается лицом
к лицу с сильными, жадными и опасными конкурентами.
С арены общественной деятельности были оттиснуты и Степан, и Па­
вел, дослужившийся в армии лишь до низших чинов, и Иудушка, безре-


222

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

зультатно проведший около тридцати лет в департаменте. В дальнейшем
одним из самых сильных воспоминаний, возбуждающих ненависть Иудушки
к людям, было воспоминание об обидах, перенесенных им в этом департа­
менте. Конечно, только эта атмосфера ненависти и грабительства в семье
и чиновничьем кругу могли выработать в Иудушке кровопийца такой силы.
Капиталистическое безудержное хищничество захватило Головлевых и
в первую очередь отразилось на внутрисемейных отношениях, поправ иллю­
зию о мирной патриархальной семье дворянского гнезда.
Законы крепостнического и вообще эксплуататорского общежития
исключали подлинную любовь и привязанность человека к человеку. Всё
строилось на расчете: отношение к родителям, брак, отношения родства.
Все старались, перехитрить друг друга, обмануть, урвать кусок побольше.
Не случайно, что любимым сыном Арины Петровны является Иудушка,
наиболее полно воспринявший все принципы эксплуататорского общества.
Арина Петровна чувствует лицемерие Иудушки-кровопийца, но ежесекундно
попадается в его сети, потому что никто не выполняет так родственный
обряд повиновения, никто не имеет в запасе такое количество общеприня­
тых почтительных и лицемерно-ласковых слов, никто не может так трога­
тельно разыграть комедию самоотверженной преданности родителям, как
Иудушка. И хотя Арина Петровна видит, как он «закидывает петлю», она
не может формально ни в чем его упрекнуть. Иудушка петлей своего лице­
мерия захлестывает братьев так же крепко, как и мать. Слово «по-родственному» не сходит с языка у Иудушки. В этом слове заключена глубо­
кая насмешка сатирика над всей прославленной святостью родственных
отношений в эксплуататорском обществе. Этим словом озаглавлена одна
из наиболее потрясающих по силе разоблачения Иудушки глав романа.
С гениальной художественной силой сатирик рисует в романе «Господа
Головлевы» процесс распада человеческой личности, утрату всех принци­
пов, всех общественных интересов.
Былая жажда дела, жажда накопления, жажда власти и славы выро­
ждалась у потомков головлевского рода в бесцельную, полубезумную
страсть к пустякам, к мелочам.
Живой мир действительности заменялся миром душной, жуткой фанта­
зии, миром небытия. Человеческие страсти, борьба за идеалы выродились
у последышей Головлевых в постыдную страсть к копанию в грязных ме­
лочах быта, в полное отсутствие всяких целей и идеалов.
Это были заживо разложившиеся люди. И последним сигналом на­
двигающейся смерти для каждого из членов этого семейства было равно­
душие к созданному ими миру «дарового довольства», чувство тоски и
отчаяния, нежданно проскальзывавшее в одурманенное сознание Головле­
вых. Не случайно, что Иудушке суждено похоронить всех. Он подлинный
хозяин и созидатель иллюзорной жизни пустяков и мелочей.
Образ Иудушки-хищника, пустослова и лицемера, порождал разнообраз­
ные толки у всех критиков, современных Салтыкову, и критиков последую­
щего времени. Некоторые из них пытались истолковать этот образ, как
выражающий не классовые, а некие «общечеловеческие» пороки, или огра­
ничивали его значение только крепостническими рамками.
В. И. Ленин первый дал исчерпывающую характеристику этого образа.
Ленин считал Иудушку символом всякой эксплуатации и угнетения, симво­
лом человеконенавистничества и реакции, символом лжи, пустословия, паразитичности всех эксплуататорских классов и всех групп, обслуживающих
эксплуататоров. Эта гениальная ленинская оценка дает ключ к раскрытию
смысла всего романа «Господа Головлевы».


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

223

Разоблачая политику правящего в России помещика-крепостника
в 90-х годах, Ленин говорит: «Это — иудушка, который пользуется своими
крепостническими симпатиями и связями для надувания рабочих и крестьян,
проводя под видом „охраны экономически слабого“ и „опеки“ над ним
в защиту от кулака и ростовщика такие мероприятия, которые низводят
трудящихся в положение „подлой черни“, отдавая их головой крепостникупомещику и делая тем более беззащитными против буржуазии».1 А в дру­
гой статье Ленин намечает те связи, те общие принципы, которые объеди­
няют крепостников и буржуазию России и обобщенным выражением которых
является образ Иудушки. «... благородный помещик такой же ростов­
щик, грабитель и хищник, как и любой деревенский мироед, только
неизмеримо более сильный, сильный своим землевладением, своими, веками
сложившимися, привилегиями, своей близостью к царской власти, своей
привычкой к господству и умением прикрывать свое нутро Иудушки целой
доктриной романтизма и великодушия».2 Далее Ленин писал: «Ужасно то,
что правительство прикрывает соображениями высшей политики свое
иудушкино стремление — отнять кусок у голодающего, урезать впятеро
размер пособий, запретить всем, кроме полицейских чинов, подступаться
к умирающим от голода!».3 Лицемерные речи правительства об «ответствен­
ности за благосостояние местного населения» «похожи, как две капли воды,
на бессмертные речи бессмертного Иудушки Головлева, отчитывавшего
обираемых им крестьян».4
Саркастически осмеивая политику кадетов, Ленин пишет: «К чему
борьба, зачем междоусобицы? говорит Иудушка-кадет, вознося очи горе
и укоризненно поглядывая и на революционный народ, и на контр­
революционное правительство. Братия! Возлюбим друг друга! Пусть будут
и волки сыты и овцы целы. . .».5
И в другом месте: «Жаль, что не дожил Щедрин до „великой“ россий­
ской революции. Он прибавил бы, вероятно, новую главу к „Господам
Головлевым“, он изобразил бы Иудушку, который успокаивает высеченного,
избитого, голодного, закабаленного мужика.. .».6
Не менее остро и бичующе использует образ Иудушки Ленин в борьбе
с меньшевиками и, в частности, с Троцким. Раскрывая предательское пове­
дение Троцкого, его переговоры с впередовцами, Ленин говорит: «И сей
Иудушка бьет себя в грудь и кричит о своей партийности, уверяя, что он
отнюдь перед впередовцами и ликвидаторами не пресмыкался.
Такова краска стыда у Иудушки Троцкого».7
Иудушка — типичное явление эксплуататорского строя, он его олицетво­
рение. Иудушка — живая иллюстрация исторической необходимости гибели
собственническо-эксплуататорского уклада. Долго и сложно выкристаллизо­
вывался образ этот в творчестве Щедрина. Его черты рассеяны по всем
произведениям сатирика, его дела свойственны всем эксплуататорским
классам и группам, фигурирующим в творчестве Щедрина всех периодов.
Чем ближе к 80-м годам, тем ярче и четче оформляется этот образ на
страницах салтыковских хроник общественной жизни. Так, в длинной

1
2
3
4
5
6
7

В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 272
Там же, т. 4, стр. 380.
Там же, т. 5, стр. 217.
Там же, стр. 236.
Там же, т. 10, стр. 190.
Там же, т. 12, стр. 304—305.
Там же, т. 17, стр 25.


224

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

галерее хищников, пенкоснимателей и человеконенавистников хроники «Гос­
пода ташкентцы» вдруг мелькает живой Иудушка. Он носит, правда, другое
имя, он приходится дядей школьнику Максимке-палачу, его зовут Софрон
Матвеевич. Он тоже помещик, хотя и менее крупный. Вырос он в поме­
щичьей усадьбе и по характеру и делам своим далеко превзошел ожидания
папеньки, Матвея Никаноровича, который даже в глубокой старости не
находит других слов общения с людьми, кроме короткого и выразительного
восклицания: «Рви!». Мысли Иудушки присущи помещику Кондратию
Трифоновичу в рассказе «Деревенская тишь». А в «Благонамеренных ре­
чах» этот образ выступает еще более четко.
Весь свой гигантский опыт художника-сатирика использовал Щедрин
при создании образа Иудушки. Работе над ним он придавал исключитель­
ное значение. Он писал Некрасову 9 июля 1876 года: «Боюсь одного: как
бы не скомкать Иудушку. Половину я уже изобразил, но в сбитом виде,
надо переформировать и переписать. Эта половина трудная, ибо содержа­
ние ее почти все психологическое» (XIX, 67).
По своей художественной силе образ Иудушки стоит в одном ряду
с такими вершинными образами мировой сатирической литературы, как
Тартюф, Плюшкин и другие. Щедрин дал такую характеристику своему
герою: «Не надо думать, что Иудушка был лицемер в смысле, например,
Тартюфа или любого современного французского буржуа, соловьем рас­
сыпающегося по части общественных основ... Иудушка не столько лице­
мер, сколько пакостник, лгун и пустослов» (XII, 127, 129).
Иудушка не был патриархальным помещиком. Он знал и способы новей­
шего капиталистического накопления. Поэтому так легко и спокойно
перенес он отмену крепостного права. Иудушка может существо­
вать везде, где есть бедные и бесправные, где общество построено на
эксплуатации. Так кровопиец Иудушка, губитель головлевской семьи,
вырастает в символ собственника-эксплуататора трудящихся и угне­
тенных. В этом великая сила творчества Щедрина, его революционное
значение.
Основные отрицательные черты всех Головлевых сконцентрированы
воедино в образе Иудушки. В нем доведены также до логического конца и
черты, свойственные не только гибнущему классу крепостников, но и
классу эксплуататоров вообще. На примере Иудушки Щедрин показал
к чему может привести и приводит человека эксплуататорский строй.
Всё развитие романа неуклонно идет по одной линии: постепенное уми­
рание всего головлевского семейства и сосредоточение богатств в руках
Иудушки. Иудушка уничтожил всё семейство, отнял всю собственность
у его членов, но и сам сгнил заживо. Его гибель — закономерный конец
романа. В описании смерти Иудушки нет ничего трагического, это — закон­
ное возмездие преступнику. Но смерть Иудушки была бы слишком легкой
и невыразительной, если бы великий психолог Щедрин не показал еще
«пробуждение одичалой совести» Иудушки. Это пробуждение казнит его
страшной казнью. «И вдруг, ужасная правда осветила его совесть, но осве­
тила поздно, без пользы, уже тогда, когда перед глазами стоял лишь беспо­
воротный и непоправимый факт» (XII, 276). Этого Иудушка не вынес.
Не раскаяние погнало его навстречу смерти (глубокое раскаяние не могло
возникнуть в этой заживо сгнившей душе), а только страх и боль, безум­
ное желание спастись от призраков, которые вдруг встали перед его взором.
Такое разрешение конфликта было единственно правильным.
Взяв в качестве основного объекта класс крепостников, наиболее ярко и
глубоко отразивший в себе на современном Щедрину историческом этапе


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

225

все элементы гнилости, паразитизма и реакционности, великий сатирик
довел анализ бытия этого класса до глубоких философских обобщений.
Проблема народа, проблема взаимоотношений эксплуататоров и эксплуа­
тируемых является центральной в романе «Господа Головлевы», хотя об­
разы крепостных здесь даны как бы на втором плане.
Немногочисленные сцены, показывающие отношение Головлевых
к крестьянам, рисуют ясную картину положения крепостных, характер их
взаимоотношений с помещиками. Введение в мертвящую атмосферу жизни
Иудушки людей другого лагеря сделано с большим мастерством. Образы
крепостных подчеркивают паразитичность и обреченность не только семьи
Головлевых, но и всего крепостнического уклада. «Воздух смерти» одина­
ково витал и в усадьбе, и в поселке, окружавшем ее.
Роман построен по принципу семейной хроники. Само название глав
уже свидетельствует об этом: «Семейный суд», «По-родственному», «Семей­
ные итоги», «Племяннушка», «Недозволенные семейные радости», «Вымо­
рочный», «Расчет». Сюжет романа развивается с большим напряжением,
нарастанием драматического конфликта из главы в главу. Почти все главы,
подчиняясь основному замыслу автора — показать гибель класса, — содер­
жат в себе картины смерти кого-либо из Головлевых. В первой главе
показана гибель Степана и смерть отца, во второй — Павла, в третьей —
проходит тема смерти сына Иудушки Владимира и второго его сына Петра,
в четвертой — умирает Петр и сама Арина Петровна Головлева, в пятой —
Иудушка отправляет на гибель своего сына и сына Евпраксеюшки, в седь­
мой — смерть Иудушки и Любиньки. Кроме того, почти в каждой главе
читатель узнает о многочисленных «умертвиях» головлевского гнезда, о без­
умном и жестоком поведении головлевских предков. Так же последовательно
протекает процесс потери почти всеми Головлевыми собственности, процесс
сосредоточения ее в руках Иудушки — человека, «наполненного прахом».
В композиционном отношении кульминационной является глава «Вымо­
рочный», где сатирик рисует страшную картину нравственной гибели че­
ловека, потерю им всех элементарных человеческих качеств. Наконец, в главе
«Расчет» дается трагическая развязка.
И пейзаж, и речь героев, и авторские характеристики, и отступления —
всё в этом романе призвано служить одной цели: показу гибели и разруше­
ния эксплуататорского класса, характеристике его свойств. Возьмем для
примера пейзаж. Как известно, Щедрин редко прибегает к пейзажным
зарисовкам, но тем не менее он является первоклассным мастером пей­
зажа.
Вот Степан, умирающий одиноким, оторвавшимся от людей и от жизни,
сидит и смотрит в окно на постылые головлевские окрестности, «на кресть­
янский поселок, утонувший в грязи». «Там, среди серых испарений осени,
словно черные точки, проворно мелькали люди, которых не успела сломить
летняя страда. Страда не прекращалась, а только получила новую обста­
новку, в которой летние ликующие тоны заменились непрерывающимися
осенними сумерками. Овины курились за полночь, стук цепов унылою
дробью разносился по всей окрестности... Всё глядело сумрачно, сонно,
всё говорило об угнетении... серое, вечно слезящееся небо осени
давило его. Казалось, что оно висит непосредственно над его головой
и грозит утопить его в разверзнувшихся хлябях земли» (XII, 75).
Ни у одного из членов головлевского семейства природа их родины не
возбуждает чувства радости, покоя, душевной ясности. Она всех их давит,
как и Степана. Вот одинокая, ограбленная Иудушкой, когда-то властная
хозяйка Головлевского гнезда, мать Арина Петровна живет в сиротской
15

Зак. № 719


226

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

усадьбе Погорелка. В самом названии уже заключается характеристика
этой усадьбы. Арина Петровна «проснется, взглянет в окно, и долго, без
всякой сознательной мысли, не отрывает глаз от расстилающейся без конца
дали. Погорелка была печальная усадьба. Она стояла, как говорится, на
тычке, без сада, без тени, без всяких признаков какого бы то ни было комфорта. Даже палисадника впереди не было. Дом был одноэтажный, словно
придавленный, и весь почерневший от времени и непогод; сзади располо­
жены были немногочисленные службы, тоже приходившие в ветхость;
а кругом стлались поля, поля без конца; даже лесу на горизонте не было
видно. .. Она вглядывалась в полевую даль, вглядывалась в эти измокшие
деревни, которые, в виде черных точек, пестрели там и сям на горизонте;
вглядывалась в белые церкви сельских погостов, вглядывалась в пестрые
пятна, которые бродячие в лучах солнца облака рисовали на равнине полей,
вглядывалась в этого неизвестного мужика, который шел между полевых
борозд, а ей казалось, что он словно застыл на одном месте» (XII, 122—
123).
Таков пейзаж дворянских гнезд в изображении Щедрина.
Головлево — проклятое место, Головлево — «сама смерть», поэтому во­
круг него, как вокруг пушкинского анчара, нет настоящей жизни. Там не
благоухают сады, не шумят чудесным успокаивающим шумом леса, не
радуются и не впадают в тихую лирическую грусть люди. Там «всё гово­
рило об угнетении». Безнадежным унынием овеяны пейзажи осени. Но
пейзаж лета и зимы тоже не содержат в себе ни искры радости и тепла.
Описание страшной, наполненной воплями зимней ночи предшествует
появлению в Головлеве Петра, пытающегося найти спасение у Иудушки,
и как бы подчеркивает тщетность попыток Петра, неизбежность его гибели.
В глухую зимнюю пору, когда «окрестность, схваченная неоглядным снеж­
ным саваном, тихо цепенеет» (XII, 248), приезжает умирать в Головлево
и последняя родственница Иудушки — племянница Аннинька. Под вой
зимнего ветра, когда «крутилась мартовская мокрая метелица, посылая
в глаза целые ливни талого снега» (XII, 281), идет на кладбище искать
своей смерти Иудушка.
Картины весеннего пробуждения природы, возрождения жизни, с та­
ким искусством нарисованные многими классиками русского романа, от­
сутствуют в романе «Господа Головлевы». Вот весенняя картина, которая
рисуется Щедриным вслед за рассказом о грязных предложениях Иудушки
в отношении отъезжавшей племянницы Анниньки: «Всё небо было покрыто
сплошными темными облаками, из которых сыпалась весенняя изморозь —
не то дождь, не то снег; на почерневней дороге поселка виднелись лужи,
предвещавшие зажоры в поле; сильный ветер дул с юга, обещая гнилую
оттепель; деревья обнажились от снега и беспорядочно покачивали из
стороны в сторону своими намокшими голыми вершинами; господские
службы почернели и словно ослизли. Порфирий Владимирович подвел
Анниньку к окну и указал рукой на картину весенного возрождения»
(XII, 188).
В романе «Господа Головлевы» распад дворянства Щедрин показал и
путем создания мастерских речевых характеристик героев. Иудушка, охва­
ченный безумной жаждой скопидомства, копания в мелочах, жаждой крово­
пийства и притеснения, поставивший на место всех человеческих принци­
пов ложь, наиболее ярко воплощает в своей речи те особенности, которые
были свойственны его классу в целом, а также и классу буржуазии. Язык
из средства общения между людьми превратился у Иудушки в средство
их опутывания и обмана. Крестьянин-старик Федулыч так определяет осо-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

227

бенности речи Иудушки: «Словами-то он сгноить человека может». А Щед­
рин вслед за этим добавляет: «Именно гной какой-то просачивался
сквозь разглагольствования Иудушки! Не простое пустословие это было,
а язва смердящая, которая непрестанно точила из себя гной» (XII, 197).
Речь Иудушки насыщена народными поговорками, присловиями, церковно­
славянскими изречениями, но все эти элементы в его устах теряют свой
подлинный, первоначальный смысл, имеют совершенно другое значение,
прикрывают ложь. Иудушка, как стеной, отгораживается от мира живых
людей различными афоризмами и лицемерными поучениями. «Поучения
эти имеют то достоинство, что они ко всякому случаю пригодны и даже
не представляют собой последовательного сцепления мыслей. Ни грамма­
тической, ни синтаксической формы для них тоже не требуется. . . Он
знает, что ничто не застанет его врасплох и ничто не заставит его сделать
какое-нибудь отступление от той сети пустых и насквозь прогнивших афо­
ризмов, в которую он закутался с головы до ног» (XII, 144).
У Иудушки не сходит с языка слово «по-родственному», но произносит
он его именно в период самого жестокого издевательства над родственниками.
Он всё время говорит, что надо поступать «по-божески», и беспрерывно со­
вершает преступления. Слова «милый друг маменька», пронизывающие всю
его речь, имеют издевательское значение. «По одежке протягивай ножки»,
«И рад бы до неба достать, да руки коротки», «Поспешность потребна при
ловле блох» — изрекает Иудушка в ответ на мольбы и просьбы окру­
жающих.
Речь Иудушки состоит из афоризмов, уменьшительных и ласкательных
слов, обращений к богу, беспрерывных повторов одних и тех же слов.
Сама речь построена сатириком так, чтобы вызвать впечатление «точа­
щегося гноя», выматывающего душу «зудения». Примером этого является
речь Иудушки у постели умирающего Павла. Точно такую же речь
с буквальными совпадениями произносит он у постели умирающей матери:
«Ну, бог милостив, маменька!. . . главное, в обиду себя не давайте!
Плюньте на хворость, встаньте с постельки да пройдитесь молодцом по
комнате! вот так!
Порфирий Владимирович встал со стула и показал, как молодцы про­
хаживаются по комнате...
— Сирот бы. . . — повторила Арина Петровна тоскливо.
— Приедут и сиротки. Дайте срок — всех скличем, все приедем. Приедем
да кругом вас и обсядем. Вы будете наседка, а мы цыплятки. . . цып-цыпцып! Всё будет, коли вы будете паинька. А вот за это вы уж не
паинька, что хворать вздумали. Ведь вот вы что, проказница, затеяли. . . ах*
ах-ах! чем бы другим пример подавать, а вы вот как! Не хорошо, голу г
бушка! ах, не хорошо!» (XII, 162).
Передавая речь Иудушки, Щедрин, как правило, всегда сопровождает
ее своими комментариями, делает обобщения.
Черновые редакции романа «Господа Головлевы» свидетельствуют
о том, как тщательно работал сатирик над речью Иудушки, с каким особым
вниманием относился он к каждой интонации. В знаменитой сцене у постели
Павла Иудушка, например, вначале говорил: «Как подумаешь, а бог-то на
что!» Щедрин эти слова затем вычеркивает и пишет: «Всплакнешь, да и
опомнишься: а бог-то на что!» Именно так должен был сказать лицемер
Иудушка. Выражение «как подумаешь» слишком просто для него. Далее
шла фраза, тоже недостаточно ярко передающая подлое словоблудие
Иудушки, даже выражающая некоторое участие к больному. «Жалею более,
что болезнь... очень он, маменька, страдает?» Сатирик вскоре заменил ее
15*


228

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

другой, очень типичной именно для Иудушки: «Не любил он меня, а я —
жалею! Я всем добра желаю! и ненавидящим, и обидящим — всем! Не­
справедлив он был ко мне — вот бог болезнь ему послал, не я, а бог!
А много он, маменька, страдает?» (XII, 102). Такому же изменению под­
вергается обращение Иудушки к Павлу: «Ах брат, брат! Какая ты дрянь
сделался!» Слово «дрянь» не свойственно Иудушке, оно слишком для него
резко, обычно и не соответствует смыслу. Сатирик заменяет его на типично
иудушкино слово «бяка».
Такая же работа производится Щедриным по отбору слов, характери­
зующих внешнее поведение Иудушки, его манеры. Идя к умирающему
Павлу, Иудушка «сгорбился, зашаркал ногами (он любил иногда притво­
риться немощным: ему казалось, что так почтеннее)»; затем «приблизился
к образу, встал на колени, умилился, сотворил три земных поклона, встал
и вновь очутился у постели» (XII, 103, 104). Появление Иудушки около
умирающего происходит в темноте. Павлу кажется, что он «вышел оттуда,
из этой тьмы, которая сейчас в его глазах так таинственно шевелилась;
что там есть и еще, и еще. .. тени, тени, тени без конца! Идут, идут. . .»
(XII, 104). Иудушка для Павла — олицетворение смерти.
Таким же является Иудушка перед умирающей матерью. «Благодаря
опущенным шторам, в комнате царствовали сумерки. Светильни догорали на
дне лампадок... Воздух был тяжел и смраден... Порфирий Владимирович,
в валеных сапогах, словно змей, проскользнул к постели матери; длинная
и сухощавая его фигура загадочно колебалась, охваченная сумерками.
Арина Петровна следила за ним не то испуганными, не то удивленными
глазами и жалась под одеялом» (XII, 161).
В романе «Господа Головлевы», как и в других произведениях, автор
выступает как судья и обличитель. Настойчиво и последовательно, много
раз повторяя свои выводы, автор внушает читателю свои мысли о харак­
тере того или иного образа или события, подводя тем самым к разгадке
общего замысла.
Автоматизм, повторение одних и тех же поступков и мыслей можно про­
следить особенно наглядно на образе Иудушки, но это есть и в характе­
ристике других образов романа. «Прах», «гроб», «выморочность», «пусто­
словие», «тоска», «лицемерие» — все эти и многие другие часто повторяю­
щиеся сатириком слова создают мрачный колорит.
С большой силой передает Щедрин язык трудящегося народа, проти­
воположный растленному словоблудию Иудушки. Работе над языком пер­
сонажей из народа, способу изображения народной жизни Щедрин при­
давал огромное значение. Еще в 1863 году в рецензии на книгу «Сказа­
ние о том, что есть и что была Россия» сатирик писал: «Вообще, услу­
жить народу по письменной части — дело очень трудное. Для этого мало
бывалости, мало даже знакомства с сборниками народных пословиц и при­
бауток, а необходимо прежде всего отречься от всяких преувеличений и
быть строгим к самому себе. . . Он <народ> сам никогда не бездельничает,
а потому требует и от тех, которые к нему обращаются, чтоб они выска­
зывали ему свое дело прямо и кратко, без подмеси пустых и наносных
речей» (V, 334—335). Щедрин глубоко осознал, что писатель должен
брать свои языковые средства из неисчерпаемого, живого источника народ­
ного языка. В его произведениях большое место занимают пословицы и
поговорки. Еще в 50-е годы Щедрин ведет запись пословиц и пого­
ворок. Все они, как правило, носят обличительный характер: «Лгать
не мякина — не подавишься!», «Овец не стало, и на коз честь напала»,
«Богослов, да не однослов», «Раздайся, грязь! навоз ползет!», «Не плачь,


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

229

козявка! только сок выжму!», «У них всякого нета запасено с лета»,
«Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан», «Была бы спина, а то
будет и вина», «Живет богато — со двора покато, чего ни хватись, за всем
в люди покатись», «Пили ели, кудрявчиком звали, а попили поели — про­
щай шелудяк!» и т. д. (Любопытно, что эту же пословицу много лет спустя
вкладывает в уста мужика Л. Толстой в пьесе «Плоды просвещения»).
Речь героев Щедрина из крестьян всегда проста, ясна, доходит до
сердца читателя. Крепостные крестьяне Федулыч и Фока из романа
«Господа Головлевы», дворовые мальчики Миша и Ваня — герои одно­
именного рассказа, крестьяне из семейной хроники «Пошехонская старина»
и из сказок — все говорят колоритным, точным, мудрым языком. Их речь
выражает большую, благородную душу народа, его трезвый и ясный ум,
его свободолюбие. «Мы всё скажем, как нас Катерина Афанасьевна мучила,
как нам жить тошнехонько стало, как нас день-деньской всё били. . . всё-то
били, всё-то тиранили!» (III, 348)—говорит Ваня перед смертью. Этим
идущим от сердца словам противопоставляет Щедрин злобную ругань
барыни-самодурки. . Рассказчик-автор выступает в произведениях Щед­
рина представителем народа не только по мысли, но и по самой структуре
языка.

9
Одновременно с романом «Господа Головлевы» в конце 70-х—начале
80-х годов Щедрин создавал сатирические циклы: «В среде умеренности и
аккуратности», «Убежище Монрепо», «Круглый год», «Современная
идиллия».
Цикл «В среде умеренности и аккуратности» рисует консервативную
Россию в период русско-турецкой войны (1877—1878). Сатирик показывает
торжество грибоедовских молчалиных и в политике, и в литературе. Обы­
ватели молчалины — опора реакции, рьяные исполнители всех ее подлых
мероприятий. Они строят свое благополучие на слезах и несчастьях народа.
Их «идиллия счастливым образом совпадает с правилами устава о пресе­
чении проступков и преступлений» против существующего строя. Эти
люди, носящие маску невинности, прикрывающиеся девизом «моя изба
с краю, ничего не знаю», без всякого угрызения совести ежедневно со­
вершают тягчайшие преступления перед народом.
«Я видел однажды Молчалина, — пишет сатирик, — который, возвра­
тившись домой с обагренными бессознательным преступлением руками, пре­
спокойно принялся этими самыми руками разрезывать пирог с капустой.
— Алексей Степанович! — воскликнул я в ужасе: вспомните, ведь
у вас руки...
— Я вымыл-с, — ответил он мне совсем просто, доканчивая разрезы­
вать пирог...» (XII, 290).
Руками молчалиных реакция душит народ, с их помощью она растле­
вает его сознание. Молчалины не только чиновники, они и литераторы:
Молча лин издает подлую газетку «Чего изволите?», прославляющую
«благодеяния полицейского надзора».
В непропущенной цензурой главе IV этого цикла, называвшегося ранее
«Экскурсии в область умеренности и аккуратности», Щедрин показывал
борьбу Молчалина — редактора газетки «Чего изволите?» со всяким
свободомыслием. Злобно осуждая идею республики, Молчалин проти­
вопоставляет ей в качестве идеального общественного строя всеобщую
кутузку.


230

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

В период наглого торжества реакции, когда жизнь представляла собой
«смешанную атмосферу бойни и дома терпимости», особенно ясно видна
продажная сущность буржуазной литературы, прессы, юстиции.
Щедрин клеймит журналистов тряпичкиных и подхалимовых, кото­
рые издеваются над народом в годы бедствий. Пьянствуя в приволжских
городах, они в качестве корреспондентов газеты «Краса Демидрона» пе­
чатают статейки «с Дунайского фронта», где призывают народ жертвовать
жизнью за царя и отечество. Адвокаты балалайкины идут еще дальше,
они заняты подлыми спекуляциями на поставках фронту: снабжают армию
гнилыми продуктами. Совершая эти грязные аферы, балалайкины нагло
кричат о своем патриотизме, о том, что поставляемая ими тухлая килька
поднимает боевой дух солдат. На крови народа наживается буржуазия
(купец Дрыгалов).
С глубоким сочувствием и горечью говорит Щедрин о страданиях
народа, о его неисчислимых жертвах. Автор словами одного из героев
цикла «В среде умеренности и аккуратности» — Глумова, на вопрос о том,
что думает народ о завоевании проливов, говорит: «В народе... ничего не
знают о проливах, а просто несут свои головы. Только вою очень уж много»
(XII, 448).
Яркие сатирические образы балалайкиных, подхалимовых, тряпички­
ных были много раз использованы В. И. Лениным в его трудах, давно стали
нарицательными.
Резкое обличение хищничества буржуазии, показ ее взаимоотношений
с гибнущим классом крепостников дается Щедриным в хронике «Убежище
Монрепо» (1878—1879). Так же, как в «Благонамеренных речах» и
«Господах Головлевых», Щедрин разоблачает здесь гнилость, эксплуата­
торский характер устоев буржуазно-помещичьего общества: частной соб­
ственности, государства, семьи. С необычайной страстью и гневом вскры­
вает сатирик человеконенавистническое нутро народившихся буржуа Колу­
паевых, разуваевых, осьмушниковых, с глубокой грустью говорит о том,
что их господство не принесет народу ничего, кроме новых страданий
и новой кабалы. «Прежде были столпы — помещики, а нынче столпы — ка­
батчики» (XIII, 60). «Старые столпы подгнили... новые-то столпы и
вовсе гнилые».
Щедрин понимал уже в это время, что Россия не может сойти с капи­
талистического пути, на который она вступила, ей предстоит пройти его
до конца. Поэтому он и осмеивал иллюзии народников на кратковремен­
ность капиталистического периода. Он видел, что при капитализме и при
крепостниках труд крестьянина не радость, а каторга; земля ему не род­
ная мать, а злая мачеха, к которой он прикован цепями горя и нужды.
Но, прекрасно видя и изображая эксплуататорскую, хищническую сущ­
ность буржуазии, Щедрин в силу исторических условий не знал еще
реальных путей борьбы за уничтожение капиталистического строя. По­
этому произведения Щедрина необычайно сильны своим страстным пафо­
сом обличения и почти лишены показа конкретной борьбы за приход но­
вого общественного строя. «Убежище Монрепо» особенно показательно
в этом отношении. Обличение гнилостности «столпов» умирающих и «стол­
пов» нарождающихся дано здесь с обычной для Щедрина силой и глуби­
ной. Сатирик выступает подлинным «прокурором общественной мысли»,
обвинителем от имени многомиллионного страдающего народа: «Воистину
говорю: никогда ничего подобного не бывало. Ужасно было крепостное
мучительство, но оно имело определенный район (каждый мучительствовал
в пределах своего гнезда).. . Ваше же мучительство, о мироеды и крово-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

231

Деревенский рыболов. Карикатура В. И. Порфирьева на мотив «Убежище
Монрепо». Журнал «Осколки», 1883, № 27.

пийственных дел мастера! есть мучительство вселенское, не уличимое, не
знающее ни границ, ни даже ясных определений. Ужели это прогресс, а не
наглое вырождение гнусности меньшей в гнусность сугубую?» (XIII,
149—150).
К. Маркс был знаком с творчеством Щедрина. «Убежище Монрепо»
он прочел на русском языке. Основатель научного социализма высоко
оценил критику капитализма Щедриным, но на полях книги «Убежище
Монрепо» он написал: «Последняя часть „Предостережения“ <глава
книги> очень слаба; вообще автор не слишком счастлив в своих положи­
тельных выводах».1
Характерные для «Убежища Монрепо» мотивы звучат и в другом
произведении Щедрина— очерке «Дворянская хандра». Умирающий в де­
ревне культурный дворянин с ужасом видит вокруг себя произвол, твоАрхив К. Маркса и Ф. Энгельса, кн. IV, Госиздат, М.—Л., 1929, стр. 393.


232

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

римый кабатчиками, урядниками, попом и другими притеснителями
народа.
Он знает, что народ пока еще в массе своей покорен и пассивен, но
в то же время его ни на минуту не оставляет глубокая убежденность,
что светлое будущее страны находится в руках этого народа. Глядя в окно
на утопающий в грязи поселок, дворянин думает: «Как бы то ни было,
но от мысли, что заправский узел все-таки там, на посёлке, никак не
уйдешь... Там настоящий пуп земли, там — разгадка всех жизненных
задач, там — ключ к разумению не только прошедшего и настоящего, но
и будущего» (XIII, 474).
Не случайно поэтому в рассказе «Сон в летнюю ночь», написанном
в 1875 году и включенном в «Сборник» вместе с очерком «Дворянская
хандра», Щедрин, сатирически рисуя картину юбилея чиновника — управ­
ляющего клозетами, противопоставляет ей картину празднования юбилея
труженика-крестьянина.
Сатирик, обращаясь к «культурным людям», т. е. к представителям
правящего дворянского класса, с гневом говорит о том, что вся их куль­
тура лжива, она ставит своей целью благо эксплуататоров и с пренебре­
жением относится к трудовому народу, оскорбляет его.
Но юбилеи чиновников из клозетного управления в этом обще­
стве — явление обычное, а юбилеи тружеников-крестьян — недостижимая
мечта.
И вот сатирик рассказывает о том, как ему привиделось во сне
празднование юбилея крестьянина Мосеича, который 50 лет своей жизни
отдал на благо общества. Он кормил страну, защищал ее своей грудью,
платил бесконечные поборы. Его истязал помещик, бесчеловечно грабили
чиновники, гноили ни за что в тюрьмах, секли и оскорбляли. «Вся жизнь
крестьянина есть сплошная страда... Чье существование может сравниться
с этим безмолвным геройством, наградой которому служит одно забвение?»
(XIII, 358, 359). Сон автора прерывается на том, что приезжает полиция
арестовывать юбиляра и крестьян, чествующих его. Это было согласно
с жизненной правдой.
По поводу замысла рассказа «Сон в летнюю ночь» Щедрин сообщал
А. Плещееву: «Я думал написать ряд параллелей: с одной стороны —
культурные люди, с другой — мужики. „Сон“ есть начало таких паралле­
лей» (XVIII, 310).
Вслед за этим он написал еще пять очерков под названием «Куль­
турные люди», где развивал те же мысли. Но в полной мере осуще­
ствить свой замысел сатирик не смог. Опубликованные в «Отечествен­
ных записках» главы вызвали такое гонение цензуры на журнал и такие
угрозы по адресу автора, что Щедрин вынужден был оборвать хронику,
сопроводив написанное сноской: «По обстоятельствам осталось незакон­
ченным».
В центре хроники «Культурные люди» стоит образ провинциального
помещика Прокопа Лизоблюда, который также является героем
предшествующей хроники «Дневник провинциала в Петербурге». Прокоп,
несмотря на свое скептическое отношение ко многим окружающим его «гу­
лящим культурным людям», является, по словам автора, одним «из самых
выразительных представителей культурного русского человека, лишь со
вчерашнего дня узнавшего о своей культурности» (XI, 510). Он пресмы­
кается перед людьми, имеющими власть, но считает себя высшим орга­
низмом по сравнению с мужиком: «У меня, говорит, в деревне и зальце
в домике есть, и палисадничек, и посуда, и серебрецо, и сплю я на ма-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

233

Из былины «Илья Муромец и Змей». Карикатура А. И. Лебедева. «Наши
знакомые. Фельетонный словарь современников», изданный В. Михневичем.
1884.

траце, а не на войлоке — сейчас видно, что культурный человек живет!
А мужик что!» (XI, 506). Эзоповский язык автора не смог скрыть от цен­
зуры всю глубину революционного, разрушительного замысла цикла «Куль­
турные люди». Цензор дал этому циклу такое определение: «...в сатире
Щедрина между строк ясно проглядывает желание выставить на позор не


234

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

одни общественные недостатки, но и тот государственный порядок, который
не только делает возможным подобные уродливые явления в общественной
жизни, но и потворствует им».1 Действительно, в цикле «Культурные
люди» речь идет не об отдельных общественных недостатках, а о том,
что насквозь прогнил и совершенно антикультурен правящий класс Рос­
сии — дворянство, как прогнила и вся царская бюрократическая система
управления. Уничтожающая щедринская критика растленного, лживого
характера показной дворянской и буржуазной культуры была неоднократно
использована русскими революционерами в борьбе против либералов, сде­
лавших защиту буржуазной «культуры» своей политической программой.
Характерным примером такого использования может служить статья
Ольминского «Культурные люди и нечистая совесть», напечатанная
в «Правде» в 1912 году. Эту статью В. И. Ленин считал «замечательно
удачной»2 именно благодаря тому, что ее автор разил врагов сатирой
Щедрина.
В 1875—1876 и в 80-х годах Щедрин лечился за границей. Он побы­
вал в Германии, во Франции, Бельгии. Свои наблюдения над обществен­
ным строем буржуазной Европы сатирик отчасти изложил в «Благонаме­
ренных речах» и в других циклах, но монументальную картину жизни и
политической борьбы Европы 70-х годов он нарисовал в сатирическом обо­
зрении «За рубежом», которое печаталось в журнале «Отечественные за­
писки» в 1880—1881 годах.
Это новое произведение Щедрина, как и предыдущее, отвечало на са­
мые острые и насущные вопросы современности. Годы революционной
ситуации наложили на него свой яркий отпечаток.
Пламенный патриот, Щедрин горячо и убежденно верил в то, что Рос­
сии предстоит великое будущее. Именно эта вера вдохновляла его на
борьбу за интересы народа, за честь и достоинство России, ее культуры.
Революционного демократа Щедрина не могли устроить половинчатые
буржуазные реформы, не меняющие основного положения вещей, оставляю­
щие народ в кабале у правящих классов. Конечно, он понимал прогрессив­
ное значение промышленного и культурного развития в странах капи­
талистической Европы, но ему было также ясно, что буржуазный строй
не в состоянии обеспечить даже сносного существования трудящимся
массам.
Свои заключения о путях и законах развития буржуазных стран Запада
Щедрин строил не умозрительно, а на основе живой европейской действи­
тельности, на основе жестокой классовой борьбы, которая в то время буше­
вала внутри этих стран. Щедрин был современником французской рево­
люции 1848 года, торжества и гибели Парижской Коммуны. Произведе­
ния Щедрина 70—80-х годов создаются под непосредственным впечатле­
нием и влиянием великих революционных идей Парижской Коммуны.
Начиная с 1848 года, Щедрин внимательно следит за назреванием бур­
жуазной реакции в странах Европы. Он с горечью констатирует, что буржуа­
зия, взяв власть в свои руки, отреклась от своих свободолюбивых деклара­
ций, что классовые противоречия, существовавшие в эпоху крепостнического
и феодального строя, с приходом буржуазии еще сильнее обострились,
обнищание масс и их пролетаризация пошли необычайно быстрыми темпами.
Щедрин пишет в «Благонамеренных речах»: «Несмотря на несколько рево­
люций, во Франции, как и в других странах Европы, стоят лицом к лицу
1 В. Е. Евгеньев-Максимов. В тисках реакции, стр. 50—51.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 31.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

235

два класса людей, совершенно отличных друг от друга и по внешнему образу
жизни, и по понятиям, и по темпераментам. Во главе государства стоит так
называемый правящий класс, состоящий из уцелевших остатков феодальной
аристократии, из адвокатов, литераторов, банкиров, купцов и вообще все­
возможных наименований бypжyà. Внизу — кишит масса управляемых, т. е.
городских пролетариев и крестьян. И тот, и другой классы относятся
к государству совсем не одинаковым образом... Над массами тяготеют два
закона: над городскими пролетариями — закон отчаяния, над обывателями
деревень — закон бессознательности» (XI, 453, 455).
Это представление о государственном строе Европы остается неизменным
у Щедрина и в последующие годы, после личного ознакомления с европей­
ской жизнью.
Раскрывая перед читателями смысл событий, происходящих во Франции
со времени бонапартистского декабрьского переворота 1851 года до конца
80-х годов (после падения Парижской Коммуны), великий сатирик наглядно
показывает путь французской буржуазии в сторону реакции, постепенный
отказ ее от всех свободолюбивых традиций французского народа, продажу
интересов родины ради собственных барышей, наступление на все демократи­
ческие завоевания пролетариата.
Франция, управляемая палачами Парижской Коммуны, в 70—80-х годах
представляла собой образец реакционной буржуазной республики, и потому
ей так много места уделяет Щедрин в своих произведениях.
Щедрин глубоко скорбел о трагической судьбе французских коммунаров
и с гневом обрушивался на буржуазных идеологов и журналистов-охрани­
телей, пытавшихся оклеветать священные дела Коммуны. «Нет ничего
отвратительнее, как зрелище торжествующей анархии консерватизма»
(VII, 487).
Щедрин никогда не переставал верить в возрождение былой революцион­
ной Франции, в силы ее революционного народа. Он ясно видел две Фран­
ции— Францию коммунаров и Францию реакционной буржуазии:
«... я Францию люблю. Люблю, несмотря даже на то, что она теперь не
Франция, а Макмагония» (XI, 522). «Ежели мы не смешивали Францию
с Луи-Филиппом и его министрами, то тем меньше были склонны смеши­
вать ее с Бонапартом и его шайкой. Франция являлась перед нами рас­
топтанною, но незапятнанною, и продолжала светить в лице ее изгнан­
ников» (XIV, 165), т. е. героев Парижской Коммуны.
Щедрин призывал французский пролетариат вести массовую революцион­
ную пропаганду, воспитывать народ на идеях Парижской Коммуны: «. .. при­
вить Париж к остальному национальному организму» (VII, 186). Француз­
ский народ, по мнению Щедрина, обязан был действовать еще и потому, что
своим смирением перед реакцией он поставил бы под удар самую идею
революции во всем мире. Каждый рабочий Франции должен помнить, что
он представляет «народ, выработавший Париж, а в нем и ту арену полити­
ческих и общественных вопросов, на которую один за другим выступают все
члены человеческой семьи. Для такого народа устранение причин, породив­
ших неудачи, обязательно. . .» (VII, 194).
Если Франция 70—80-х годов была для Щедрина классическим образцом
буржуазной республики «без идеалов, без страстной идеи» и «без республи­
канцев», то Германию Бисмарка он считал образцом государства милита­
ристического, агрессивного, угрожающего миру во всем мире.
Германия Бисмарка не оставила камня на камне от тех принципов госу­
дарственности, которые когда-то, в пору своего либерализма, обещала
народу буржуазия; Германия тех лет была оплотом реакции в Европе.


236

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Ярка и правдива картина жизни бисмарковского Берлина, нарисованная
Щедриным в сатирической хронике «За рубежом». Говоря о наглости
прусской военщины, о ее господствующем положении в стране, Щедрин
неоднократно подчеркивает одержимость милитаристской буржуазии идеей
мирового господства. У этой буржуазии «застенчивость заменилась
самомнением, политическая уклончивость — ничем не оправдываемой претен­
зией на вселенское господство» (XIV, 102).
Будучи истинным демократом, Щедрин горячо защищал и высоко це­
нил носителей свободолюбия, революционные традиции народа и беспо­
щадно бичевал обывателей, склонявшихся перед сильными мира, продав­
ших свою честь и свободу за «гороховицу с салом».
Всем сердцем ненавидя милитаристскую буржуазию Германии, прези­
рая немецких обывателей — бюргеров за их алчность, тупость и душевную
ограниченность, Щедрин сочувствовал угнетенному немецкому трудовому
народу, изнывающему под «пятой бандита», ропщущему на свою тяжелую
участь.
Как бы резюмируя мнения простых людей о немецкой военщине, Щедрин
замечает: «... судя по современному настроению умов, думаю, что в настоя­
щее время для доброй половины Германии Берлин не только не симпатичен,
но даже прямо неприятен. Он у всех что-нибудь отнял и ничем за отнятое
не вознаградил» (XIV, 108).
В своих произведениях, в частности в хронике «За рубежом», Щедрин
уделил большое место изображению антинародного, лживого, продажного
парламентаризма, которым так гордилась западная буржуазия. Сатирик
показал, что в 60—80-е годы парламентские свободы на Западе выгля­
дели уже совсем по-другому, чем во времена прогрессивных буржуазных
революций. Буржуазия постепенно отбирала все права, завоеванные про­
летариатом. Щедрин раскрыл лживую сущность буржуазных конститу­
ционных «свобод», рассчитанных на обман народа, на его еще большее
закабаление.
С неослабевающим интересом Щедрин следил за развитием культуры на
Западе, которая в своих лучших достижениях оказала большое влияние на
него самого.
На протяжении всей своей деятельности он отмечал всегда всё, что
появлялось лучшего в западноевропейских литературах. Вместе с тем им
высказано немало бичующих слов в адрес реакционных западноевропей­
ских писателей, художников, публицистов, ученых. Сонм «литераторов-пара­
зитов» — так окрестил Щедрин литераторов, находящихся на содержании
у буржуазии и служащих для нее орудием в деле нравственного развращения
и закабаления масс. «Паразит всегда на стороне сильного против слабого,
угнетателя против угнетенного, богатого против бедного. Это одно уже
характеризует достаточно его деятельность и рисует его личность» (V, 217).
«Литераторы-паразиты» поют «дифирамбы грубой силе», «полному, без­
апелляционному довольству существующими формами жизни», — пишет
Щедрин в статье «Драматурги-паразиты во Франции» (V, 211). В резуль­
тате подкупов буржуазией «умственных сил» народа, в результате усилий
этих продажных паразитов, говорит Щедрин в «Признаках времени», соз­
даются «зрелища, возбуждающие чувственность, литература, проповедую­
щая низменность и пошлость, искусство, чуждающееся мысли и пресле­
дующее ее презрением и насмешкою. . .» (VII, 174).
Щедрин резко восставал против искаженного понимания реализма реак­
ционными писателями Запада или писателями, которых уже в той или иной
мере коснулась растленная идеология буржуазии. Многие писатели фран-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

231

«За рубежом». Автограф М. Е. Салтыкова-Щедрина.

цузской буржуазной «республики без республиканцев», «с сытым буржуа
во главе», выполняли своим творчеством заказ этого последнего, который,
по словам Щедрина, «в деле беллетристики противник всяких психологиче­
ских усложнений и анализов». Его интересовало лишь, «каким телом обла­
дает героиня романа, с кем и когда, и при каких обстоятельствах она со­
вершила первый, второй и последующий адюльтеры».
Щедрин боролся за сохранение и дальнейшее развитие реализма в искус­
стве, так как без этого оно оказалось бы бессильным разрешать новые


238

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

задачи, которые перед ним встали: изображение той нарождающейся новой
жизни, которая проявляла себя еще только «в отрывках и осколках». Он от­
стаивал идею еще большего сближения русской и западноевропейской пере­
довой литературы.
Щедрин бичует книги иностранных писателей и общественных деятелей,
которые ставят своей целью «содействовать прекращению незаконных пре­
тензий рабочего класса» и, «прикрываясь личиной доброжелательности и
общей пользы, . . . самым возмутительным образом забивают головы несча­
стных рабочих своими экономическими софизмами» (VIII, 325).
Щедрин считал священным право наций на самоуправление и самоопре­
деление.
В «Мелочах жизни» он с гневом пишет об агрессии Германии, Австрии
и Турции в отношении славянских стран на Балканах.
Щедрин был страстным пропагандистом мира между народами, и этим
он выражал мысли и чувства всего миролюбивого народа России. Обращаясь
к миролюбивому человечеству, Щедрин призывал его покончить с вой­
нами.
В 80-е годы Щедрин был твердо убежден, что зреет мощное, непобеди­
мое движение народа, «имеющее положить конец владычеству буржуазии»,
как писал он в «За рубежом» (XIV, 208).
Революционный демократ Щедрин всю свою жизнь был писателем,
страстно борющимся за интересы народа, «человеком партии», как он назы­
вал сам себя. Демократизм и партийность Щедрина неотделимы.
В хронике-обозрении «За рубежом» обобщены и углублены все те мысли
Щедрина о путях развития Западной Европы, которые он высказывал,
начиная с 70-х годов. Побывав в 70—80-х годах за границей, Щедрин убе­
дился в правильности своих суждений и прогнозов, увидел множество жиз­
ненных фактов, подтверждающих его теоретические положения.
Хроника была политически заострена и против теоретических воззре­
ний народничества, утверждавшего, что Россия идет не по пути развития
капитализма, а по пути особому, исключительному. «У нас нет городского
пролетариата..., но зато мы не имеем и буржуазии», — писал Ткачев
Энгельсу.1
Осмеивая народников, Щедрин спрашивает их в хронике «За рубе­
жом»: «. . . что такое современная русская община и кого она наипаче обе­
спечивает, общинников или Колупаевых?» (XIV, 71).
Композиция сатирической хроники «За рубежом» соответствует полити­
ческой остроте поставленных в ней проблем. Щедрин включает в хронику
сатирические драматические сцены (разговор двух мальчиков, разговор
свиньи с Правдой, графа Твердоонто с Подхалимовым).
Каждая из сценок, включенная в хронику, сама по себе содержит глубо­
чайшее революционное содержание. Взять хотя бы сцену-сказку «Торже­
ствующая свинья», которая многие годы для всех прогрессивных людей
мира являлась символическим изображением политической реакции, душащей
всё мыслящее и революционное.
Эти сцены как бы подводят итог незабываемым картинам жизни. Здесь
и сатирические образы политических деятелей буржуазной Европы: Кле­
мансо, Бисмарка и т. д., и бессмертные сатирические образы представите­
лей русских правящих классов: олицетворение реакции — графа Твердоонто,
продажных человеконенавистников чиновников — Удава и Дыбы, «бес­
шабашных советников», шляющихся по Европе с целью изучения обще1 П. Н. Ткачев, Избранные сочинения, т. Ill, М., 1933, стр. 90.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

239

ственных уборных, журналиста-предателя Подхалимова, помещиков — «же­
лудочно-половых космополитов», пресмыкающихся перед всем иностран­
ным, и т. д.
И над всем этим прогнившим, приговоренным к смерти сбродом стоит
благородная фигура автора-рассказчика, революционного демократа,
«прокурора общественной мысли», зовущего на борьбу с буржуазным
строем.

10
Изображению реакции 80-х годов сатирик посвятил большинство про­
изведений последнего периода: «Современную идиллию» (1877—1883),
«Пошехонские рассказы» (1883—1884), «Недоконченные беседы (1873—
1884), «Письма к тетеньке» (1881 —1882) «Пестрые письма» (1884—1886),
«Мелочи жизни» (1886—1887) и многие замечательные сказки.
80-е годы в творчестве Щедрина — это время тревожных раздумий над
судьбой человечества, период пламенного бичевания политической реакции
во всех ее проявлениях. Как редактор самого демократического журнала
(«Отечественные записки») Щедрин ежедневно сталкивался с политическим
произволом, царившим в стране. Со страстным гневом обличал он подлый
террор правительства против революционеров, беззакония, издевательства
над народом. Узнав за границей от Лорис-Меликова о том, что придвор­
ной кликой организована так называемая «Священная дружина» с целью
уничтожения русских революционных деятелей в России и за границей,
Щедрин принимает все меры, чтобы сообщить об этом революционерам
и всем прогрессивным русским людям, чтобы предостеречь их. Деятель­
ность этой бандитской контрреволюционной организации Щедрин обри­
совал в третьем «Письме к тетеньке» и в сатирическом романе «Совре­
менная идиллия».
Политическую сущность «Современной идиллии» Щедрин охарактеризо­
вал в письме к Пыпину от 1 ноября 1883 года. Возражая против наиме­
нования этого произведения «Сборником», Щедрин писал: «Это вещь совер­
шенно связная, проникнутая с начала до конца одною мыслию, которую
проводят одни и те же „герои“. Герои эти, под влиянием шкурного сохране­
ния, пришли к убеждению, что только уголовная неблагонадежность может
прикрыть и защитить человека от неблагонадежности политической, и
согласно с этим поступают, т. е. заводят подлые связи и совершают пошлые
дела. . . Путешествие в Проплеванную совсем не водевиль, а самая сущая
истина» (XIX, 365, 366).
События «Современной идиллии» сконцентрированы вокруг полицей­
ского участка, который как бы символизирует собой весь строй современной
Щедрину России: с его квартальными, шпионами («гороховыми пальто»),
брандмейстерами, хищниками-капиталистами,
продажными либералами,
трусливыми обывателями. Все они ведут наблюдения за неблагонадежными,
заняты поимкой «сицилистов», в число которых вначале попадает даже такой
двурушник и предатель, как Глумов. Основная сюжетная линия романа
рисует процесс морального падения либеральной дворянской и буржуазной
интеллигенции, ее действия «применительно к подлости». Центральные герои
«Современной идиллии» — Глумов (герой комедии Островского, действую­
щий в новой исторической обстановке) и рассказчик — «Я». Оба они трус­
ливые приспособленцы, до безумия напуганные реакцией, растерявшие по­
следние остатки убеждений, отдающие душу и тело в распоряжение «охра­
нителей» существующего порядка. Решив «годить», т. е. забиться в соб-


240

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

ственную нору и закрыть глаза на всё происходящее, Глумов и рассказчик
постепенно сближаются со всеми злейшими врагами народа, становятся
соучастниками их преступлений. Так, на примере падения этих буржуазных
интеллигентов Щедрин показывает, к чему неизбежно должна привести безидейность, отказ от борьбы, потеря веры в грядущую победу народа.
Квартальный Иван Тимофеевич, шпион Кшепшицюльский, брандмейстер
Молодкин, купцы и заводчики Парамонов, Кубышкин, Ошмянские, редак­
тор продажной газеты «Краса Демидрона», он же бывший тапер публичного
дома, — Очищенный, преступник и лжец — адвокат Балалайкин и другие
типы вошли в золотой фонд мировой художественной литературы. Квар­
тальный олицетворяет в своем лице тупость, беззаконие и произвол самодер­
жавия. Этот образ близок к образу градоначальников из «Истории одного
города». Не случайно, подобно Беневоленскому и другим, квартальный
пишет свой «Устав о благопристойном обывателей в своей жизни поведе­
нии». С необычайной политической остротой и сконцентрированностью на­
рисована Щедриным система управления царской России в «Сказке о рети­
вом начальнике». Эта вставная сказка представляет собой гениальный обра­
зец политической революционной сатиры. Ретивый начальник, живущий
«в некотором государстве», ставил своей целью, по примеру своих предше­
ственников, «как можно больше вреда делать». Он твердо знал, что «обы­
вателя надо сначала скрутить. . . потом в бараний рог согнуть, а наконец,
в отделку, ежовой рукавицей пригладить. И когда он вышколится, тогда уж
сам собой постепенно отдышится и процветет» (XV, 215).
Проводя эту программу в жизнь, начальник вскоре достиг того, что край
«остепенился» и наступила каторга. «Каторга, то есть общежитие, в кото­
ром обыватели не в свое дело не суются, пороху не выдумывают, передовых
статей не пишут, а живут и степенно блаженствуют. В будни работу рабо­
тают, в праздники — за начальство богу молят» (XV, 215). Именно таким
мечтали видеть русский народ эксплуататоры всех мастей. Сатирик рисует
в этой сказке дикий разгул реакции, политический террор, бешеную
травлю честных людей. Ретивый начальник в борьбе против народа призвал
на помощь «мерзавцев», т. е. убийц, шпионов. «И вдруг пошла во всем крае
суматоха. Кому горе, а „мерзавцам“ радость. . . Одни пишут доносы, другие
вредные проекты сочиняют, третьи об оздоровлении ходатайствуют. Не
хлеба нам надобно, а шпицрутенов! вопиют... „Необходимо по началу в ба­
рабаны бить и от сна обывателей внезапно пробуждать“. .. „Необходимо
обывателей во всегдашнем изумлении содержать“...» (XV, 218).
Такой же глубокий революционный смысл заложен и во вставных рас­
сказах и сценах «Современной идиллии»: «Властитель дум», «Злополучный
пискарь или драма в Кашинском окружном суде» и других. В фельетоне
«Властитель дум» говорится о Негодяе, стремящемся «воспитать общество
в ненависти к жизни, к развитию, к движению» при помощи «бараньего
рога» и «ежовых рукавиц». Негодяй — олицетворение распутства, поставив­
шего «себе задачей наполнить вселенную гноем измены, подкупа, веролом­
ства, предательства» (XV, 224, 225, 226). В мировой сатирической литера­
туре мало страниц, которые могли бы сравниться со сценой «Злополучный
пискарь или драма в Кашинском суде», где показана судебная расправа само­
державия с угнетенным народом. Продажные царские судьи и прокуроры
строят свои обвинения против умирающего пискаря Ивана Хворова на лже­
свидетельствах. Основной обвинительницей пискаря в бунтовстве выступает
лягушка — «охранительница» существующих устоев. За обвиняемого отве­
чает жандарм. Подобные судебные процессы над революционерами Щедрин
многократно наблюдал в жизни. Мысль о том, что политическая благонаме-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

241

ренность в буржуазном обществе совпадает с уголовщиной, ярко и последо­
вательно доказывается Щедриным на протяжении всего сатирического ро­
мана. Все «благонамеренные» действующие лица — преступники, морально
растленные люди. Балалайкин — жулик и двоеженец, готовый на всё, много­
кратно сидевший в тюрьме; купец Парамонов — темный делец, наживший
капиталы преступлениями; Фаинушка — проститутка; редактор ассениза­
ционно-любострастной газеты «Краса Демидрона» — Очищенный характе­
ризуется тем, что его физиономию разрешается бить за умеренную плату
по таксе. Его газета представляет собой типичную буржуазную продажную
газету, защищающую интересы того хозяина, который больше платит.
Особый интерес представляют типы новой буржуазии: владельца желез­
ных дорог Вооза Ошмянского, фабриканта Кубышкина, купца Вздошникова.
Ошмянский из местечкового кустаря превращается при помощи жульниче­
ских махинаций в крупного финансового воротилу, верного слугу российского
самодержавия, которое когда-то угнетало его как инородца и угнетает его
родных. Фабрикант Кубышкин всемогущ. В его руках не только текстильные
фабрики, но и газета «Словесное удобрение» и свой «странствующий полко­
водец» Редедя, пробивающий ситцам Кубышкина дорогу за границу. Редедя
продает интересы своей страны ради обогащения Кубышкина.
С глубоким сочувствием рисует Щедрин в «Современной идиллии» на­
родные типы. Путешествуя по деревням, компания, предводительствуемая
Глумовым, заходит посмотреть древнего старика-крестьянина. На вопрос,
чем они кормятся, крестьянка отвечает: «Так кое-чем. Тйльки пряду; про­
дам — хлеба куплю. Мыкаемся тоже. .. Строго ноне. . . Всё одно что в гробу
живем. . . Урядники ноне.. .» (XV, 199, 200). Далее Щедрин показывает
безысходную жизнь талантливого самоучки — мещанина Презентова, изо­
бретающего перпетуум мобиле. Этот человек, страстно рвущийся к науке,
изнывающий «от жгучих стремлений к чему-то безмерному, необъятному»
(XV, 202), вынужден влачить нищенскую жизнь. В избе его «неприютно,
голо, словно выморочено. . . На окне стояла глиняная кружка с водой, и
рядом лежал толстый сукрой черного хлеба. Может быть, это был завтрак,
обед и ужин Презентова» (XV, 202).
Говоря о художественной форме «Современной идиллии», Щедрин спра­
ведливо сравнивает ее с такими произведениями, как «Записки Пиквикского
клуба» Диккенса, «Дон-Кихот» Сервантеса, «Мертвые души» Гоголя.
Приемы построения портрета в «Современной идиллии» в основном те же,
что и в «Истории одного города»; гротеск, черты животности и автома­
тизма. Эти приемы распространяются на все отрицательные персонажи,
представляющие собой класс эксплуататоров.
Если Редедя похож на обожравшееся животное, то меняла — купец Па­
рамонов представляет собой животное запаршивевшее, хилое. Откормлен­
ный, розовый, с пухлыми губами появляется перед читателем буржуа Лазарь
Ошмянский. Процесс потери человеческого облика у главных героев начи­
нается с того момента, когда персонаж переходит на стезю «благонамерен­
ности», т. е. становится защитником существующего социального строя. Это
хорошо показано на Глумове и рассказчике—«Я». Решив «годить», т. е.
смириться с реакцией, с существующим строем, Глумов и рассказчик в ско­
ром времени и морально, и физически превращаются в скотов.
Великий сатирик в своей манере художественного построения образа идет
во многом от Гоголя. Это ярко видно в портретах многих персонажей
«Современной идиллии» и особенно в портрете Выжлятникова. Террорист и
шпион Выжлятников, занимающийся статистикой «современного настроения
умов», по внешности чрезвычайно напоминает Собакевича: «Весь он был
16

Зак. № 719


242

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

сколочен прочно и могуче, словно всею фигурой говорил: мучить понапрасну
не стану, а убить — могу. Ноги как у носорога, руки — фельдъегерские,
голос — валит как из пропасти» (XV, 168). Именно таким должен быть
вольнонаемый убийца — черносотенец. Стоит только вспомнить описание
Собакевича у Гоголя, чтобы наглядно увидеть общность сатирических
приемов двух великих писателей. Черты жестокости, деревянности, грубой
примитивности, душевной и физической, свойственны героям Гоголя и
Щедрина. У Щедрина эти типичные качества подчеркиваются с особой рез­
костью, получают более четкое социальное обоснование, а главное —
выявляют политический смысл изображаемого характера.
Создавая портреты представителей классовых групп, враждебных народу,
сатирик в «Современной идиллии» выпячивает в них еще одну очень харак­
терную особенность: их проституированность, продажность. Так редактор
ассенизационной газеты «Краса Дермидона» Очищенный «имел физионо­
мию благородного отца из дома терпимости». Щедрин многократно подчер­
кивает продажность этого человека и строго реалистическим описанием его
поведения, и приемами сатирической гиперболизации: на одной щеке Очи­
щенного проступает такса за побои, на другой — реклама об издании
газеты. Второй прием только усиливает реалистичность образа Очищенного,
глубже вскрывает его классовое нутро. Таким же продажным выглядит и
адвокат Балалайкин. Не случайно контора его помещается в бывшем здании
публичного дома. «...Это был он, то есть избавитель, то есть „подходящий
человек“, по поводу которого возможен был только один вопрос: сойдутся ли
в иене? Т. е., говоря другими словами, это был адвокат Балалайкин»
(XV, 73)Так знакомит Щедрин читателя с Балалайкиным в «Современной
идиллии». Затем он дает его портрет: «Я не скажу, чтоб Балалайкин был
немыт или нечесан, или являл признаки внешних повреждений, но бывают
такие физиономии, которые — как ни умывай, ни холь, а всё кажется, что
настоящее их место не тут, где вы их видите, а в доме терпимости»
(XV, 73).
В «Современной идиллии» только семейство древнего старичка-крестья­
нина да талантливый самоучка-изобретатель Презентов выглядят подлин­
ными живыми, разумными людьми. «Это был человек лет тридцати пяти,
худой, бледный, с большими задумчивыми глазами. . .» (XV, 201) —таков
портрет Презентова. Он необычайно скромен, конфузлив, говорит тихим
голосом. Его речь ничего общего не имеет с трескотней Балалайкина, наглой,
циничной речью убийцы Выжлятникова, Иудушкиным словоблудием ме­
нялы Парамонова, жаргоном хищника Ошмянского.
Очень характерен пейзаж в «Современной идиллии». Картины природы
рисует читателю не либерал (рассказчик — главный герой романа), а сам
автор. Картины эти, проникнутые глубоким чувством, светом и теплом, под­
черкивают страшный облик мира грабителей, убийц, менял: «Воздух был
необыкновенно прозрачен, гулок и весь напоен ароматами созревающих ово­
щей и душистых огородных трав. В подросшей за лето траве еще стреко­
тали кузнечики, а около кустов и деревьев дрожали нити паутины — верные
признаки предстоящего продолжительного вёдра. Листья еще крепко дер­
жатся на ветках деревьев и только чуть-чуть начинают буреть; георгины,
штокрозы, резеда, душистый горошек — всё это слегка побледнело под
влиянием утренников, но еще в полном цвету; и везде жужжат мириады
пчел, которые, как чиновники перед реформой, спешат добрать последние
взятки» (XV, 283). Рисуя полную тепла и мира картину природы, цвету­
щего великолепного сада, сатирик не смог забыть, что хозяином этого сада


«Письма к тетеньке». Автограф М. Е. Салтыкова-Щедрина.


244

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

является буржуа Лазарь Ошмянский, высасывающий последние соки из
крестьянина. Поэтому в лирическое, проникновенное описание вдруг вры­
вается сатирический образ: сравнение пчел с чиновниками. А вслед за этим
рисуется петербургская осень: грязная, промозглая, превращающая «пеше­
хода в чушку», и осмеиваются застарелые болезни чиновников Удава и
Дыбы.
В «Современной идиллии», как и в других произведениях, Щедрин
использует образы русской классической литературы. Сатирик берет основ­
ные черты этих образов и доводит до логического конца, показывая
поведение их в новой исторической обстановке. Таковы Глумов и
Молчалин.
В «Письмах к тетеньке», написанных в это же время, Щедрин вскрыл,
насколько было возможно это сделать эзоповским языком, деятельность тер­
рористической организации «Священная дружина», созданной по приказу
царя, вывел эту банду под названием «Общество частной инициативы спа­
сения» и показал ее высокопоставленных руководителей.
Особенно резко и прямо сделано это в запрещенном цензурой третьем
письме. Сатирик рассказывает о встрече с гоголевским Ноздревым, который
стал одним из активных членов этого общества — учреждения не частного,
но и не казенного. «С одной стороны, как будто частное, но с субсидией;
с другой стороны, как будто казенное, но с тем, чтоб никому об этом не
говорить» (XIV, 321). Читатель, разумеется, сразу догадывался, о каком
обществе идет речь. Далее словами второго агента — Расплюева Щедрин
излагает подлые цели этого «Общества» — аресты и убийства: «. . . лучше
мы на другой манер Россию опутаем. Заведем по всем городам агентов
оздоровления, да и объявим под рукою на премию: кто связанного либерала
представит — тому приличное вознаграждение, а кто с либералом поти­
хоньку на свой риск обойдется — тому против первого вдвое» (XIV, 330).
Говоря о современной ему жизни 80-х годов, Щедрин в «Письмах к те­
теньке» пишет: «Удивительно как-то тоскливо. Атмосфера словно арестант­
ским чем-то насыщена, света нет, голосов не слыхать; сплошные сумерки,
в которых витают какие-то вялые существа», «а среди них мечутся обе­
зумевшие от злобы сонмища добровольцев соглядатаев» (XIV, 335).
Эта страшная действительность вызывала у великого сатирика, наряду
с резкими словами обличения, ноты трагизма и печали, хотя вера его
в счастливое будущее народа не угасала ни на минуту. Да, будущее — про­
тив человеконенавистников. «... Я убежден, что честные люди не только
пребудут честными, но и победят... Надо всечасно говорить себе: нет,
этому нельзя статься! не может быть, чтоб бунтующий хлев покорил себе
вселенную!» (XIV, 346). Но вся жизнь Щедрина проходила в этой
борьбе с «хлевными принципами», и скорого конца борьбы он не видел
и не мог видеть.
В «Письмах к тетеньке» сатирик снова и снова бичует проявления кре­
постного права, бесчинства высокопоставленных оголтелых бюрократов —
грабителей, продажных журналистов — убийц ноздревых, издающих газету
«Помои», их сподвижников подхалимовых, тряпичкиных, Грызуновых. От­
вечая на злобные обвинения охранителей прессы в «повторении», Щедрин
говорит: «Нет, именно следует каждодневно, каждочасно, каждоминутно
повторять: ложь! клевета! проституция! Повторять хотя бы с тем же одно­
образием форм и приемов, которые употребляются самими клеветниками и
проститутами. Повторять, повторять, повторять. Вот это именно я и делаю»
(XIV, 496). И сатирик бесстрашно повторял эту правду, несмотря на все
Гонения цензуры, на тяжелую и длительную болезнь.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

245

М. Е. Салтыков-Щедрин.
Фотография К. А. Шапиро. 1880-е годы. С автографом.

Щедрин создал в последние пять лет своей жизни ряд великих по
своим художественным достоинствам произведений: «Пестрые письма»,
«Сказки», «Мелочи жизни», «Пошехонская старина».
В «Пестрых письмах» Щедрин рисует целую галерею «пестрых людей»:
охранителей и шпионов архимедовых, стреловых, Скорняковых; озверелых
администраторов, ненавидящих всё новое, — генералов пучеглазовых, гвоздиловых, Покатиловых, крокодиловых; реакционных реформаторов передрягиных, неослабных, продажных газетчиков подхалимовых.
Характеризуя их, сатирик пишет: «Общий признак, по которому можно
отличать пестрых людей, состоит в том, что они совесть свою до дыр изно­
сили. . . это вполне оголтелые, в нравственном отношении люди, — люди,
у которых что ни слово, то обман, что ни шаг, то вероломство, что ни посту-


246

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

пок, то предательство и измена» (XVI, 400). Генералы составили Общество
«антиреформенных бунтарей», майор Стрелов специализируется по арестам
«сицилистов», написал «Проэкт всеобщего упразднения», где требует отмены
судов, крестьянского самоуправления, земства, всех прав, кроме права быть
битым. Вся эта «пестрая» мразь является порождением определенной со­
циальной системы, порождением страшного времени, господства беззакония
и произвола. «Ах, какое это было время! — восклицал сатирик, говоря об
эпохе реакции 80-х годов. — Мрачное, наполненное привидениями и какимто удушливым безмолвием. Улицы были почти пусты... По ночам слышались
оклики дворников и бряцание оружия по тротуарам. Ночные посещения
производились наудачу, случайно, без малейшей системы... Кто мог сжечь
старую переписку — сжег; дорогие имена, дорогие речи — всё приносилось
в жертву. . . Ужасно было, ужасно!» (XVI, 389). Рисуя портреты реакционе­
ров-человеконенавистников, сатирик прямо говорит о том, что они олицетво­
ряют социальную систему, построенную на угнетении и эксплуатации. По­
этому и фамилии им он дает соответствующие их социальной функции и мо­
ральному облику. «Крокодилов имя собирательное», — пишет Щедрин о ге­
нерале-шпионе. Такими же собирательными именами являются имена Передрягина и Неослабного, ведающих департаментами «Завязывания» и «Раз­
вязывания» узлов, и других персонажей. Приемы построения портрета здесь
сатириком нарочно схематизированы. Таков, например, портрет реакционного
журналиста Подхалимова, олицетворяющего собой продажную, лживую бур­
жуазную прессу: «Наружность у него была тоже несамостоятельная: сейчас
брюнет, сейчас -“ блондин. Отсвечивает. Голова—сквозная, звонкая: даже
в бурю слышно^как одна отметка за другую цепляется. В глазах — ландшафт,
изображающий Палкин трактир. Язычина — точно та бесконечная лента, ко­
торую в старину фокусники из горла у себя выматывали. Он составлял его
гордость» (XVI, 333). Изображая этот страшный мир «пестрых» куколчеловеконенавистников, Щедрин страстно взывал ко всем живым людям на
Руси, будил их на борьбу ради жизни и будущего страны: «где ты, русский
читатель? откликнись!» (XVI, 260). Временами, в минуты тоски и одиноче­
ства, великому сатирику-демократу казалось, что читателя-друга нет, что он
еще «не народился.. . на Руси», что народ равнодушен к его призывам:
«... литератор пописывает, а он, читатель, почитывает. Только и всего»
(XVI, 260, 261 ). Народ задавлен игом мелочей, он в неизбывной кабале
у эксплуататоров. В массе своей он еще пассивен, но в нем зреют могучие силы
протеста, которые начисто сметут этот строй. Уверенность в этом никогда не
покидала Щедрина. Именно она выражена им в цикле «Мелочи жизни».
В этом цикле рассказов изображены почти все слои русского общества.
Щедрин правильно понимал мелкобуржуазную сущность крестьянинасобственника, которого народники считали уже готовым к восприятию социа­
листических идей. С мастерством подлинно великого художника Щед­
рин создает здесь тип крестьянина — «хозяйственного мужичка», чья цель
жизни сводится к мелочной заботе о своем нехитром хозяйстве и которого,
несмотря на это, действительность обрекает на разорение. Щедрин изобра­
жает также типы мелких служащих, изнывающих под бременем нужды, сту­
дента, умирающего с голода, сельской учительницы, задавленной беспросвет­
ной провинциальной жизнью, портного Гришки — полупролетария, голод­
ного и бесправного, кончающего жизнь самоубийством. Наряду с этими ти­
пами тружеников Щедрин рисует типы людей других классов: послереформенных помещиков, молодых шалопаев и карьеристов, мечтающих дорваться
до государственной казны, продажных газетчиков, мироедов. Методы типи­
зирования в «Мелочах жизни» многообразны. Представители угнетенного


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

247

народа нарисованы с необычайной теплотой и проникновенностью, хищники
подвергаются сатирическому бичеванию.
Сатирик показывает пошлость и гнетущую бессмысленность жизни пред­
ставителей правящих классов. Они не способны ничего создать, они пара­
зиты, а не строители жизни. Но, обращаясь к трудящемуся народу, Щед­
рин с грустью отмечает, что народ в массе своей еще не проснулся для борьбы,
он пока погружен в мелочи жизни, задавлен нуждой и произволом. Щедрин
призывал народ освободиться от гнета жизненных мелочей, выйти на широ­
кую дорогу борьбы со всем социальным строем, порождающим эту страш­
ную, тупую, бескрылую жизнь. «Человечество бессрочно будет томиться под
игом мелочей, ежели заблаговременно не получится полной свободы в обсу­
ждении идеалов будущего»,—пишет Щедрин (XVI, 448).
В рассказах «Мелочи жизни» Щедрин прямо намекает на процесс на­
зревания революции внутри страны: «Ясно, что идет какая-то знамена­
тельная внутренняя работа, что народились новые подземные ключи, кото­
рые кипят и клокочут с очевидной решимостью пробиться наружу. Искон­
ное течение жизни всё больше и больше заглушается этим подземным гуде­
нием; трудная пора еще не наступила, но близость ее признается уже
всеми» (XVI, 447). Еще более ясно говорит Щедрин здесь о революцион­
ной борьбе рабочих на Западе, о неизбежности грядущей революции.
В «Мелочах жизни» Щедрин много места уделил разоблачению реакцион­
ного народничества. О крестьянской общине, которую народники считали
зародышем социализма, Щедрин пишет очень резко и прямо, доказывая, что
община «не только не защищает деревенского мужика от внешних и внутрен­
них неурядиц, но сковывает его по рукам и ногам» (XVI, 432). Эта кри­
тика народничества, которую Щедрин проводил и в других произведениях,
помогала борьбе революционных марксистских организаций с народниче­
ством. Не случайно В. И. Ленин уже в своих первых трудах использует об­
разы щедринского «хозяйственного мужичка» и кулака-мироеда.

11
К жанру сказки Щедрин на протяжении своего творчества прибегал не­
однократно, особенно в 80-е годы, когда ему приходилось выискивать форму,
наиболее удобную для обхода цензуры и вместе с тем наиболее близкую
простому народу. Не случайно в текст его произведений, политически самых
острых, включены сказки (в «Современную идиллию», «За рубежом»). Эле­
менты сказочной фантастики есть и в «Истории одного города» («Органчик»,
градоначальник с фаршированной головой и др.).
Создавая свои «Сказки», Щедрин опирался на опыт не только устного
народного творчества, но и на сатирические басни великого Крылова. В сказ­
ках Щедрина органически сочетаются элементы фантастики с реальной, зло­
бодневной политической действительностью.
Сказки Щедрин создавал наряду с большими произведениями на протя­
жении длительного периода — с 1869 («Повесть о том, как мужик двух гене­
ралов прокормил», «Дикий помещик» и др.) до 1886 года. Но большинство
сказок было написано в середине 80-х годов. Именно в эти годы небывалого
разгула реакции жанр сказок был особенно необходим Щедрину.
«Сказки» Щедрина в миниатюре содержат в себе проблемы и образы
всего творчества великого сатирика. Написанные главным образом в конце
жизни сатирика, они как бы подводят итог его сорокалетней творческой дея­
тельности. Перед читателем возникают знакомые черты щедринских помпа-


248

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Дуров — правителей России (Сказки «Бедный волк», «Медведь на воевод­
стве»), трусливых, продажных либералов («Либерал», «Обманщик-газет­
чик и легковерный читатель»), эксплуататоров-крепостников («Дикий по­
мещик», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил»),
врагов революции — охранителей существующего порядка («Вяленая
вобла»), обывателей, смирившихся перед реакцией («Премудрый пискарь»,
«Здравомысленный заяц», «Самоотверженный заяц»), самодержавия
(«Богатырь», «Орел-меценат»), наконец, черты великого русского народа —
труженика-страстотерпца, накопляющего силы для решительной борьбы
(«Коняга», «Ворон-челобитчик», «Путем-дорогою и многие другие).
Горячая любовь Щедрина к народу, ненависть и презрение к его угне­
тателям — получила в сказках особенно яркое выражение. Образ «Ко­
няги» в одноименной сказке—символ крестьянской России, вечно трудя­
щейся, замученной эксплуататорами различных мастей. Коняга-крестьянин
является источником жизни для всех, благодаря ему растет хлеб на необъят­
ных полях России, но сам он не имеет права досыта есть этот хлеб. Его
удел — вечный изнурительный труд. «Нет конца работе! Работой исчерпы­
вается весь смысл его существования...», — восклицает Щедрин (XVI, 199).
До предела измучен Коняга, но только он способен освободить из плена род­
ную страну: «Из века в век цепенеет грозная неподвижная громада полей,
словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из
плена? кто вызовет ее на свет? Двум существам выпала на долю эта задача:
мужику да Коняге» (XVI, 198).
В противоположность «пустоплясам» —славянофилам и реакционным на­
родникам, которые фальшиво умилялись, видя страдания мужика-Коняги,
болтали об «идеале труда», об извечном смирении народа, Щедрин всеми си­
лами души отвергал смирение, звал народ к решительной борьбе.
В сказках Щедрина образ мужика противостоит образам представи­
телей господствующих сословий и олицетворяет собой весь трудящийся
народ России. Это прямо явствует из сказки: «А я, коли видели: висит
человек снаружи дома, в ящике на веревке, и стену краской мажет, или по
крыше словно муха ходит — это он самый я и есть!», — говорит мужик гене­
ралам (XVI, 44). Великий сатирик в этой сказке, как и в других своих
произведениях, скорбит о покорности народа перед угнетателями. Он
горько смеется над тем, что мужик по приказу генералов сам вьет веревку,
которой они его связывают. Но вместе с тем весь облик мужика в сказке
дышит несокрушимой мощью, обрисован автором с теплотой и любовью.
Мужик честен, прям, добродушен, уверен в своих силах, необычайно смет­
лив и умен. Он может всё: не только достает пищу, шьет одежду, он поко­
ряет стихийные силы природы, шутя переплывает «океан-море», несмотря
на бури и штормы. И к поработителям своим мужик относится насмеш­
ливо, ни на мгновенье не теряя чувства собственного достоинства. Гене­
ралы выглядят жалкими, ничтожными пигмеями по сравнению с этим
великаном. Для изображения их сатирик пользуется совсем другими крас­
ками. Они «ничего не понимают», они грязны, трусливы, беспомощны,
жадны, глупы. Это паразиты, присосавшиеся к здоровому человеческому
организму. Паразитическая жизнь сделала их наглыми, внушила им мысль
о том, что они высшие существа. Поэтому и обращаются тунеядцы с их
кормильцем-мужиком, как с животным: «Спишь, лежебок! — накинулись
они <генералы> на него: — сейчас марш работать!» (XVI, 43).
Спасшись от смерти и разбогатев благодаря мужику, они высылают ему
на кухню жалкую нищенскую подачку: «рюмку водки да пятак серебра:
веселись, мужичина!», — насмешливо заключает сказку автор. Саркастиче-


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

249

ское восклицание полно глу­
бокого смысла. Сатирик хо­
чет сказать народу о том, что
ждать
от
эксплуататоров
улучшения жизни бесполезно:
в классовом обществе угне­
тение
является
законом
жизни. Свое счастье народ
может добыть только соб­
ственными силами, сбросив
иго тунеядцев.
Эта сказка была высоко
оценена революционными де­
мократами сразу же после ее
выхода в свет. Герцен в пись­
ме к Огареву 14 марта
1869 года писал: «... читал ли
ты в „От. з.“ „Историю двух
генералов“ ? Это — прелесть».1
Та же идея заложена и
в сказке «Дикий помещик»,
написанной в 1869 году. .Са­
тирик в ней ставит проблему
взаимоотношения дворян-кре­
постников и крестьянства,
проблему, особенно актуаль­
ную и острую в первое послереформенное десятилетие. Са­
тирик рисует бедственное
положение «освобожденного»
мужика.
«Скотина на водопой вый­
дет— помещик кричит: моя
«Сказки для детей изрядного возраста». Обложка
нелегального литографированного
вода! курица за околицу вы­
издания. 1884.
бредет — помещик
кричит:
моя земля! И земля, и вода,
и воздух — всё его стало! Лучины не стало мужику в светец зажечь, прута
не стало, чем избу вымести. Вот и взмолились крестьяне всем миром к гос­
поду богу:—Господи! легче нам пропасть и с детьми с малыми, нежели
всю жизнь так маяться!» (XVI, 55—56). Такой осталась жизнь крестьян
и после реформы 1861 года.
Но выжив с земли крестьян, «дикий» помещик сделался самым беспо­
мощным и грязным из всех животных: так его испортило паразитическое
существование. Как и генералы из сказки о двух генералах, помещик не
имел никакого представления о труде. Оставшись один, он не мог и не за­
хотел трудиться, а наравне со зверями стал вести жизнь лесного хищника.
Эта жизнь являлась продолжением его предыдущей жизни. Щедрин здесь
снова подчеркивает мысль о том, что русский трудящийся народ является
основой государства, он кормит правящие классы, создает их богатства.
Исправник, ругая дикого помещика за глупость, говорит, что без мужиц­
ких «податей и повинностей» государство «существовать не может», что без
1 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XXI, Пгр.,
стр. 321.

1923.


250

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

мужиков «на базаре ни куска мяса, ни фунта хлеба купить нельзя» (XVI,
58)1
В сказках «Дурак», «Деревенский пожар», «Соседи», «Путем-дорогою»
и других Щедрин также показал жестокую классовую борьбу в обществе,
основанном на эксплуатации. И Иван Бедный, и крестьянка Татьяна, и «ду­
рак Иванушка», страдающий за всех угнетенных, — все эти люди ясно ви­
дят, что существующий строй обеспечивает счастье только богатым.
В сказке «Соседи» в образах Ивана Бедного и Ивана Богатого выведены
крестьянин и помещик-либерал. Иван Богатый «сам ценностей не произво­
дил, но о распределении богатств очень благородно мыслил. . . А Иван Бед­
ный о распределении богатств совсем не мыслил (недосужно ему было), но,
взамен того, производил ценности». Сатирик говорит, что в классовом обще­
стве так «хитро эта механика устроена», что «который человек постоянно
в трудах находится, у того по праздникам пустые щи на столе; а который при
полезном досуге состоит—у того и в будни щи со убоиной. С чего бы это?»
(XVI, 176, 177). Этот недоуменный вопрос тщетно задают себе Иван Бедный
и Иван Богатый. Не смог решить этого противоречия и Набольший (в черно­
вом варианте—«батюшка царь»), к которому обратились два Ивана. Он
только призвал их выполнять свое назначение. Щедрин высмеивает в этой
сказке и деятельность дворянских либералов, которые, подобно Ивану Бо­
гатому, «говорили пространно, рассыпчато и вразумительно», «о пользе
общественного и частного почина», учреждали «Общества доброхотной ко­
пейки», т. е. издевались над народом. Подлинное решение вопроса о том,
почему Иван Бедный терпит извечную нужду и страдания, дает деревенский
философ Простофиля: «Оттого, что в планту так значится», — сказал он сосе­
дям. — «И сколько вы промеж себя ни калякайте, сколько ни раскидывайте
умом — ничего не выдумаете, покуда в оном планту так значится» (XVI,
181, 182). Замысел этой сказки, как и других сказок Щедрина, именно и
состоит в том, чтобы призвать народ к коренному изменению «планта» —
несправедливого общественного строя, зиждущегося на эксплуатации. Над
вопросом о путях изменения эксплуататорского строя тщетно бьются и Во­
рон-Челобитчик, и мальчик Сережа из сказки «Рождественская ночь». В пои­
сках правды Ворон обращается ко всем высшим властям своего государства,
умоляя их улучшить каторжную воронью жизнь, но в ответ слышит «жесто­
кие слова» о том, что сделать этого они не могут. При существующем строе
«кто одолеет, тот и прав», — отвечает Ворону Ястреб. «Посмотри кругом —
везде рознь, везде свара», — вторит ему Коршун. Сатирик прямо указывает,
кого он подразумевает под воронами: «... вороньё живет обществом, как на­
стоящие мужики...» — говорит Ястреб. — «Со всех сторон в них всяко палят.
То железная дорога стрельнет, то машина новая, то неурожай, то побор но­
вый. А они только знай перевертываются. Каким-таким манером случилось,
что Губошлепов дорогу заполучил, а у них после того по гривне в кошеле
убавилось — разве темный человек может это понять?» (XVI, 240, 239).
В ряде сказок сатирик бичует царское чиновничество, грабящее народ.
Таковы, например, сказки «Игрушечного дела людишки», «Недреманное
око», «Праздный разговор». Мастер Изуверов демонстрирует перед рассказ­
чиком ряд кукол-чиновников. Все эти куклы, несмотря на различный облик,
обладают одинаковой сущностью: они грабители и мучители народа. Жесто­
кие куклы-угнетатели стали хозяевами жизни. Такова мысль автора. «Взгля­
нешь кругом: всё-то куклы! везде-то куклы! не есть конца этим куклам! Му­
чат! тиранят! в отчаянность, в преступление вводят! » (XVI, 128) — с тоской
восклицает мастер Изуверов. Царская бюрократия враждебна народу, ее
цель — защита прав угнетателей. Эта мысль развивается сатириком в сказке


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

251

«Недреманное око». Прокурор Куралесыч, герой этой сказки, имел два ока:
дреманное и недреманное. «Дреманным оком он ровно ничего не видел, а не­
дреманным видел пустяки» (XVI, 164). Прокурор этот был занят охране­
нием «основ государства», т. е. искоренял «крамолу», целый день кричал:
«... взять его! связать его! замуровать! законопатить!» Но преследуя народ,
прокурор оберегал подлинных воров и хищников. Когда ему на них указы­
вали, он возмущался: «Врешь ты, такой-сякой! Это не хищники, а собствен­
ники! Они своим имуществом спокойно владеют, и все документы у них на
лицо. Это вы нарочно, бездельники, кричите, чтобы принцип собственности
подрывать» (XVI, 165, 166). Своими «сказками» Щедрин будил политическое
сознание народа, страстно звал к борьбе, к протесту. Так, например, в сказке
«Игрушечного дела людишки» чиновника-кровопийцу по прозванию «Гор­
дец» разорвали волки, в сказке «Ворон-Челобитчик» Ворон прямо намекает
Ястребу на возможность бунта ворон: «Доколе мы будем терпеть? Ведь
ежели мы...» (XVI, 238).
Пафосом разоблачения всякого рода антинародных «теорий» пронизаны
такие сказки, как «Премудрый пискарь», «Самоотверженный заяц», «Здра­
вомысленный заяц» и другие. Премудрый пискарь был «просвещенный, уме­
ренно-либеральный» и жил согласно этой философии. Он не только не ре­
шался бороться с миром хищных щук, но даже боялся помыслить о какомлибо столкновении с другими рыбами. Целью его жизни было самосохране­
ние, поэтому пискарь дожил до глубокой старости невредимым. Но какая это
была паскудная, бесцельная жизнь! Вся она состояла из непрерывного дро­
жания за свою шкуру. «Он жил и дрожал — только и всего!». В годы
политической реакции особенно злободневно звучала эта сказка Щедрина.
Она била по продажным либералам, пресмыкающимся перед правитель­
ством из-за собственной шкуры, клеймила обывателей, прятавшихся
в своих норах от общественной борьбы. В душу народа глубоко запали
страстные слова великого демократа: «Неправильно полагают те, кои думают,
что лишь те пискари могут считаться достойными гражданами, кои, обезу­
мев от страха, сидят в норах и дрожат. Нет, это не граждане, а по меньшей
мере бесполезные пискари» (XVI, 65).
«Верный Трезор» и «Самоотверженный заяц» — герои двух сказок —
также воплощают в себе черты рабской покорности обывателя и либерала
SO-x годов, напуганных политической реакцией.
Трезор всю жизнь самоотверженно охранял добро хозяина, а когда со­
старился — его утопили. Здравомыслящий заяц глубоко верит в то, что его
назначение быть пищей для волка, поэтому он не протестует, не спасает себя,
а хочет растрогать зверя своей честностью. Заяц хочет показать, что он не бун­
товщик, «революций не пущал, с оружием в руках не выходил» (XVI, 67).
Прямому разоблачению продажности дворянских и буржуазных либера­
лов сатирик посвятил сказку «Либерал». Здесь сконцентрирована воедино
та ненависть к либералам, которую Щедрин выражал во всех своих произ­
ведениях. Сатирик раскрыл путь предательства, которым шли либералы.
Либерал начал свою деятельность с того, что требовал «по возможности»,
затем перешел к вымаливанию «хоть что-нибудь» и, наконец, считая и эту
программу крамольной, стал действовать «применительно к подлости».
Таков же примерно и путь Вяленой воблы, которая, активно содействуя
реакции, «совершила. . . чудеса консерватизма» проповедью своей подлой
философии: «не растут уши выше лба! не растут!» (XVI, 99, 100).
В сказке «Карась-идеалист» Щедрин вскрывает абстрактный характер
учения социалистов-утопистов, которые, не считаясь с непримиримостью клас­
совых противоречий, мечтали о мирном переходе к грядущей общественной


252

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

гармонии. «Не верю, . . . чтобы борьба и свара были нормальным законом,
под влиянием которого будто бы суждено развиваться всему живущему
на земле. Верю в бескровное преуспеяние, верю в гармонию...», — разгла­
гольствовал Карась (XVI, 110). Кончилось дело тем, что его съела щука.
В этой сказке сатирик тоже как бы обобщил свой многолетний опыт кри­
тики воззрений социалистов-утопистов.
Ряд самых блестящих по мастерству сказок Щедрина посвящен раскры­
тию антинародного характера самодержавия, показу неизбежной гибели
его и всех эксплуататоров. Таковы сказки «Медведь на воеводстве»,
«Бедный волк», «Орел-меценат», «Богатырь».
Топтыгины из сказки «Медведь на воеводстве», посланные Львом на вое­
водство, ставили своей целью совершать как можно больше «кровопролитий».
И за то постигла их «участь всех пушных зверей»: они были убиты мужи­
ками. Такую же смерть принял и волк из сказки «Бедный волк», который
тоже всю жизнь «день и ночь разбойничал». В этой сказке сатирик опять
ставит вопрос о непримиримости классовых противоречий в обществе, осно­
ванном на эксплуатации. Он вновь и вновь внушает читателю мысль о том,
что не могут эксплуататоры создать народу сносной жизни, как «не может
волк, не лишая живота, на свете прожить» (XVI, 71). Только уничтожив
несправедливый общественный строй, народ найдет свое счастье.
В сказке «Орел-меценат» дана уничтожающая пародия на самодержавие
и охраняющие его классы. Некоторое время орел в силу обстоятельств делал
вид, что он любит искусство и науки, но вскоре показал всем свое подлинное
хищное лицо: «Просвещение прекратило течение свое». Орел уничтожил
соловья, грамотея дятла «нарядили... в кандалы и заточили в дупло на­
вечно», разорил ворон-мужиков. Кончилось тем, что вороны взбунтовались,
«инстинктивно снялись всем стадом с места и полетели», оставив Орла
умирать голодной смертью. «Сие да послужит орлам уроком!» — многозна­
чительно заключает сказку сатирик (XVI, 108, 109).
С особой смелостью и прямотой вопрос о гибели самодержавия и о не­
избежности революции поставлен Щедриным в сказке «Богатырь». Сказка
эта смогла увидеть свет только после Великой Октябрьской социалистической
революции. В образе Богатыря сатирик изобразил российское самодержа­
вие, которое обрекло народ своей страны на долгие годы безысходной тяже­
лой жизни. Только спустя сотни лет «многострадальная и долготерпеливая»
страна поняла, наконец, что «богатырь» — гнилой, и Иванушка-народ пере­
шиб кулаком дупло, в котором спал этот мнимый «богатырь».
Царская цензура запретила не только сказку «Богатырь», запрещению
и многочисленным переделкам подвергались почти все сказки Щедрина. Об
этом свидетельствуют его письма в последние годы жизни. Многие сказки
выходили в подпольной печати за границей.

12
В сатирических циклах 70—80-х годов и в «сказках» ярко проявились
особенности художественного стиля Щедрина-сатирика, неповторимое
своеобразие его языка. Говоря об эзоповском — проклятом эзоповском —
языке, «к которому царизм заставлял прибегать всех революционеров,
когда они брали в руки перо для «„легального“ произведения»,1 Владимир
Ильич Ленин имел в виду также и язык любимого им Салтыкова-Щедрина,
Сам великий сатирик характеризовал язык своих произведений примерно
таким же образом. В сатирической хронике «Недоконченные беседы» он пи1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 22, стр. 175.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

253

сал: «Создалась особенная рабская манера писать, которая может быть на­
звана Езоповскою» (XV, 340—341). И далее: «...писатель, берясь за
перо, не столько озабочен предметом предстоящей работы, сколько обдумы­
ванием способов проведения его в среду читателей. Еще древний Езоп за­
нимался таким обдумыванием, а за ним и множество других шло по его
следам» («Круглый год», XIII, 267). Всем известно, какую необычайную
остроту и идейную глубину содержали в себе сатирические формулы Щед­
рина, зашифрованные подобным эзоповским языком. Достаточно лишь на­
помнить те щедринские формулы, которыми так широко пользовался в своих
трудах Ленин. Имена почти всех героев, названия многих произведений,
вся их сюжетная ткань, огромное количество намеков, ссылок на факты, на
события носят в творчестве Щедрина зашифрованный характер, выражены
специфическим эзоповским языком. Метафоры и политические формулы
Щедрина всегда насыщены глубоким идейным содержанием. Не случайно
А. М. Горький как на основное качество Щедрина-сатирика указывал на
то, что он «превосходно улавливал политику в быте».1
Щедрин не имел возможности сказать прямо, что вся система управления
в царской России порождена несправедливым, эксплуататорским строем, ко­
торый надо смести до основания. Он не мог заявить открыто, что народ из­
нывает под игом царизма, а писал о жизни, находящейся «под игом безумия»,
о том, что «человека, питающегося лебедой», окружает «мрак», из которого
необходимо найти выход. Он не мог прямо сказать: «Восстаньте! Сметите
с лица земли самодержавие!», а показывал Иванушку (народ), который
«ударом кулака» перешиб дупло, где спал «гнилой богатырь» — самодержа­
вие. Вместо того, чтобы говорить о политической ссылке, Щедрин произно­
сил слово «фюить», или «фють!», или называл «места отдаленные», и чита­
телю было ясно. Вместо того, чтобы сказать о войсках, подавлявших вос­
стания, Щедрин говорил, что «послышалось ту-ру-ру», что обывателей «при­
вели к одному знаменателю».
Для шпионов он придумал названия «гороховое пальто», «откровенный
ребенок», «человек, читающий в сердцах», «сердцевед». Продажных журна­
листов он назвал «гиенами», кулаков и капиталистов «чумазыми», «кровопийственных дел мастерами», «мироедами», либералов — «пенкоснимате­
лями», «складными душами», «василисками празднословия», созданную
царем террористическую организацию по борьбе с революционерами сати­
рик окрестил «Обществом частной инициативы спасения». Даже самые фа­
милии персонажей содержат в себе этот зашифрованный политический
смысл, раскрывают классовую сущность капиталистов: Дерунов, Колупаев,
Разуваев, Кукишев, Бородавкин, Поганкин, Полушкин, Осьмушников, Кубышкин; помещиков: Гололобов, Утробин, Голозадов, Головлев, Лизоблюд,
Погорелов, Проказнин, Затрапезный; продажных журналистов и литерато­
ров: Тряпичкин, Прелестное, Непомнящий, Подхалимов, Помойкин, Болиго­
лова, Неуважай-Корыто; администраторов и чиновников: Прыщ, Негодяев,
Перехват-Залихватский, Органчик, Угрюм-Бурчеев, Удав, Дыба, Бесша­
башный, Зубатов, Каверзнев, Монументов, Раскаряка, Крокодилов, Не­
ослабный; названия буржуазных и дворянских газет: «Всероссийская пенкоснимательница», «Помои», «Краса Демидрона», «Куриное эхо», «Литера­
турно-политический нужник», «Чего изволите?».
Такова особенность языка всех произведений Щедрина-сатирика. И за­
мысел большинства произведений Щедрина представляет собой глубочайшее
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 316.


254

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

политическое обобщение, зашифрованное всей системой образов, языковыми средствами.
В русской литературе нет писателя, который бы так глубоко знал и так
широко представил языковые особенности многообразных правящих групп
России второй половины XIX века, как Щедрин. В этом отношении произ­
ведения Щедрина являются ценнейшим историческим документом. Язык пер­
сонажей для Щедрина — одно из могучих средств художественной типиза­
ции.
Создавая тот или иной образ, Щедрин очень часто даже не рисует внеш­
ний портрет, а раскрывает сущность образа через его речь. В этом сказыва­
лась публицистическая манера сатирика. Примером могут служить многие са­
тирические хроники Щедрина: «Признаки времени», «Письма из провинции»,
«Дневник провинциала в Петербурге», «Круглый год», «Пестрые письма»,
«Письма к тетеньке» и другие. Представители эксплуататорских групп даны
здесь чрезвычайно ярко, но почти все они раскрывают себя главным образом
в речи, а не в действии. Работе над языком сатирик придавал огромное
значение.
Черновые варианты его произведений показывают, как тщательно обду­
мывал и подбирал он то или иное сатирическое определение. Не случайно
в письме к Анненкову 18 октября 1880 года Щедрин писал: «Представьте
себе, что тут надо каждое слово рассчитать, чтоб оно не представляло дис­
сонанса, чтоб оно было именно то самое, какое следует» (XIX, 175).
Пародирование жаргона эксплуататорских классов закрепляется в па­
мяти читателя значительно сильнее, чем внешняя, хотя бы и яркая характе­
ристика.
Читатель может забыть манеры, внешность и даже поступки пенко­
снимателя Менандра Прелестнова из «Дневника провинциала», но он всегда
запомнит его пустую либеральную болтовню.
Такими же живыми встают перед нами так называемые ученые «исто­
риографы» Неуважай-Корыто и Болиголова, доказывающие происхожде­
ние русской песни «Чижик-чижик, где ты был» и «Сказания о Чуриле» от
западных образцов. Щедрин дал их портреты не только в самых именахкличках, но и через пародию на научное исследование, написанную таким
языком, каким писали и теперь еще пишут буржуазные псевдоученые.
Специфичен язык молодых хищников, готовящихся стать помпадурами
в сатирической хронике «Господа ташкентцы». Их жаргон носит особый
характер: Сережа Проказнин, Мангушев, Ольга Персиянова, ее сын
разговаривают не на русском языке, а на какой-то полубессмысленной смеси
русского с французским. На французский они переходят именно тогда,
когда надо сказать какую-нибудь пакость. Этот прием применял Щедрин и
в других произведениях. Например, в очерке «Семейное счастье» Митенька
упрекает мать-помещицу в том, что она, начиная говорить пошлость, перехо­
дит на французский язык.
Щедрин, как никто другой, умеет раскрыть сущность персонажей одним
выражением. «Иён достанит!» — говорит Разуваев об ограбленном мужике,
и в этих двух словах весь Разуваев, точно так же, как сущность градоначаль­
ника-помпадура Брудастого «исчерпывается двумя романсами»: «Разорю!»
и «Не потерплю!».
Щедрин — непревзойденный мастер сатирического эпитета. Его эпитет
необычайно разнообразен, политически заострен и строится в зависимости
от отношения автора к тем или иным явлениям. При описании среды, симпа­
тичной автору, он пользуется мягким юмором, при изображении же типов.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

255

классово враждебных народу, Щедрин пускает в ход разящее насмерть
оружие политической сатиры.
Каждая социальная группа характеризуется у Щедрина рядом определен­
ных сатирических эпитетов, часто переходящих из произведения в произве­
дение.1
Неожиданный сатирический эффект получается у Щедрина особенно
тогда, когда он комбинирует слова сугубо бытовые с официальными или
книжными: «нравственные подзатыльники», «казенный пирог» и т. д.
Очень многие эпитеты Щедрина благодаря своей меткости вошли в народ­
ную речь.
Особенно в сказках Щедрин проявил себя величайшим мастером эзопов­
ского языка.
Сатирик прекрасно знал, что народ, читая, например, в сказке «Орелмеценат» о том, что «орлы хищны, плотоядны», что они «живут.. . всегда
в отчуждении, в неприступных местах, хлебосольством не занимаются, но
разбойничают» (XVI, 102, 103), поймет, что речь идет об «орлах», правя­
щих страной; что Топтыгин, посланный «внутренних супостатов усмирять»,
олицетворяет собой самодержавие, борющееся с революционерами; что
«заточили в дупло дятла» — значит посадили в тюрьму человека, неугод­
ного самодержавию, и т. д.
Язык его сказок глубоко народен, близок к русскому фольклору. Сатирик
использует традиционные сказочные приемы: «в некотором царстве, в неко­
тором государстве», «жил-был», «мед-пиво пил, по усам текло, в рот не по­
пало», «долго ли коротко ли», «бежит — земля дрожит»; сказочные образы:
баба-Яга, Иванушка-дурачок, дреманное и недреманное око и другие. В изо­
билии использует он народные пословицы, поговорки и присказки как в сказ­
ках, так и в других своих произведениях: «не давши слова крепись,
а давши — держись!», «двух смертей не бывать, одной не миновать», «уши
выше лба не растут», «моя изба с краю», «простота хуже воровства», «живет
богато, со двора покато; чего ни хватись, за всем в люди покатись» и т. д.
Речь героев сказок необычайно индивидуализирована, рисует конкретный
социальный тип. Возьмем хотя бы властный, грубый язык орла из сказки
«Орел-меценат», прекраснодушную болтовню карася-идеалиста, человеконе­
навистническую «охранительную» философию Воблушки, чириканье беспут­
ной канарейки, елейную, лицемерную речь попа из сказки «Деревенский по­
жар». Совсем по-иному выглядит речь героев сказок Щедрина, олицетворяю­
щих собой трудящийся народ. Она проста, естественна, умна, колоритна.
«А что, Иван, я хотел тебя спросить: где Правда находится?—молвил
Федор. — И я тоже не однова спрашивал у людей; где, мол, Правда, где ее
отыскать? А мне один молодой барин в Москве сказал, будто она на дне
колодца сидит спрятана. — Ишь ведь! Кабы так, давно бы наши бабы ее от­
толе бадьями вытащили, — пошутил Федор. — Известно, посмеялся надо
мной барчук. Им что! Они и без Правды проживут. А нам Неправда-то
оскомину набила» (XVI, 215). Так разговаривают между собой крестьяне
из сказки «Путем-дорогою».
В глубоко лирической сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым»
Щедрин, непосредственно обращаясь к читателю, высказывает ему свои са­
мые сокровенные мысли относительно невыносимо тяжелой политической об­
становки, в которой он жил последние годы. Сатирик жалуется, что «запеча­
тали душу», зажали рот, что, посвятив свою жизнь служению народу, он
остался всё же одиноким. «Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался? . .
1 См. А. Ефимов. Язык сатиры Щедрина. Изд. Московского университета, 1953.


256

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Из-под пера твоего лился протест, но ты облекал его в такую форму, которая
делала его мертворожденным.. . Ты протестовал, но не указал ни того, что
нужно делать, ни того, как люди шли вглубь и погибали, а ты слал им вслед
свое сочувствие» (XVI, 230).
Так в конце своей жизни великий писатель-демократ пришел к прямому
признанию необходимости непосредственного личного участия в револю­
ционной борьбе, необходимости организационной связи с людьми, ведущими
эту борьбу.

13

Восьмидесятые годы в жизни России были годами безудержной полити­
ческой реакции и вместе с тем периодом вызревания революционной мысли.
Оживление крепостнических отношений в хозяйственной и политической
жизни сказалось особенно сильно сразу же после вступления на престол Але­
ксандра III. Для крестьян наступил новый период одновременно и «крепост­
нического», и «чумазовского» мучительства, сопровождаемый наглыми и ци­
ничными разговорами об облегчении участи мужика. В статье «К вопросу об
аграрной политике современного правительства» Ленин, говоря о политике
Николая II, указывает на ее истоки в 80-х годах, на «линию Каткова и Побе­
доносцева», на их попытку представить в глазах народных масс самодержа­
вие «стоящим над классами», «охраняющим интересы широкой массы кре­
стьян, оберегающим их от обезземеления и разорения», и заключает: «Разу­
меется, эта лицемерная „забота“ о мужике на деле прикрывала чисто кре­
постническую политику, которую названные „деятели“ старой, дореволюцион­
ной России проводили с тупоумной прямолинейностью во всех областях об­
щественной и государственной жизни. Самодержавие всецело полагалось
тогда на полную отсталость, темноту и бессознательность крестьянской
массы. Выставляя себя защитником „неотчуждаемости« наделов, сторонником
„общины“, самодержавие в дореволюционную эпоху пыталось опереться на
экономическую неподвижность России, на глубокий политический сон масс
крестьянского населения. Вся земельная политика была тогда насквозь крепостнически-дворянской».1 Более подробную характеристику этой эпохи
80-х годов как крепостнической дает Ленин в целом ряде статей. Харак­
теризуя общественный строй России периода 1905 года, В. И. Ленин писал:
«Политический строй России за это время был тоже насквозь пропитан
крепостничеством».2
Вопрос о крепостнических основах пореформенной России широко ста­
вился Щедриным в «Господах ташкентцах», «Благонамеренных речах»,
в «Господах Головлевых».
Процессы, происходившие в крепостнической России, гениально и прозор­
ливо осмысливаются сатириком и в произведениях 80-х годов.
Крепостники характеризуются им теперь чертами, во многом присущими
классу эксплуататоров в целом, свойственными развитию общественной и
экономической жизни в России и буржуазной Европе. Яркую картину
этого сходства рисует Щедрин в художественной хронике «За рубежом»
и других произведениях. Реакция 80-х годов раскрывается Щедриным
всесторонне, во всех ее внешних и внутренних проявлениях. Он ясно видит,
какую цель преследуют многообразные представители одного и того же
правящего класса — крепостников-дворян. «Спрашивается: какие идеалы
могут волновать души этих людей? Очевидно, идеалы крепостного права.
Какие воспоминания могут освещать их постылые существования?—оче1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 154.
2 Там же, т. 16, стр. 301.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

251

видно, воспоминания о крепостном праве. При нем они были сыты и, вдо­
бавок, пользовались ручным боем. Сытость представляла право естествен­
ное, ручной бой — право формальное, означавшее принадлежность к дири­
жирующему классу», — говорит сатирик в «Письмах к тетеньке» (XIV,
365), характеризуя оживление разорившихся дворян-реформаторов. Точно
так же характеризует он и земских дворянских деятелей: «По наружному
осмотру и по первоначальным диалогам каждый из них — парень хоть
куда, а как заглянешь к нему в душу... — ан там КРЕПОСТНОЕ ПРАВО
засело» (XIV, 364). И, наконец, далее в этом же произведении Щедрин
уже прямо и подробно высказывает опасения, которые заставляли его
бороться с оживлением крепостнических отношений в стране: «Словом
сказать, стоит только оплошать — и крепостное право вновь осенит нас
крылом своим» (XIV, 372).
Теме крепостничества посвящено последнее произведение Щедрина —
семейная хроника «Пошехонская старина».
Так же, как и «Господа Головлевы», «Пошехонская старина» сложилась
не сразу. Многие произведения послужили материалом для подготовки этой
хроники. В несколько измененном виде в «Пошехонской старине» исполь­
зованы рассказы и отдельные образы ранних циклов: например, из «Сатир
в прозе» и «Невинных рассказов» («Госпожа Падейкина» и другие). Из
более поздних произведений в прямой связи с ней стоят «Пошехонские рас­
сказы». Но ближе всего «Пошехонская старина», разумеется, к «Господам
Головлевым». В сущности говоря, это — одна картина, разделенная на две
друг друга поясняющих и продолжающих части, которые связаны образами
и общей целевой установкой. Даже больше того, «Господа Головлевы»
могли быть написаны только тогда, когда у автора было уже четкое и пол­
ное представление о прошлом «Пошехонья», т. е. рабской, крепостнической
России помещиков и крестьян. На этой базе «пошехонья» и строилась исто­
рия семьи Головлевых, показ ее нравственного и физического распада.
Как бы предполагая создать отдельное произведение, посвященное эпохе
крепостничества, Щедрин сознательно исключил из «Господ Головлевых»
подробности крепостнического быта, воспитания поколения крепостников, их
взаимоотношения с крестьянами, говоря об этом, как о разумеющемся само
собой. В «Пошехонской старине» — «лебединой песне» великого сатирика —
перед нами раскрываются самые основы крепостнического, российского
«пошехонья», этой колыбели всякой реакции, человеконенавистничества,
а также отсталости, забитости народной. Если «Господа Головлевы» на при­
мере распада крепостнического общества показали неизбежность распада и
разложения всякого эксплуататорского общества, лживость всех его прин­
ципов и понятий, то «Пошехонская старина» дала поразительно яркую кар­
тину формирования этой психологии крепостников-реакционеров — кадров
будущей контрреволюции, врагов прогрессивного человечества, показала
самое становление лживых принципов эксплуататорского общества не только
в сознании господствующего класса, но и класса угнетенного. В этом огром­
ное значение «Пошехонской старины», этим она интересна и для нас, и для
будущих поколений передового человечества.
Вся дореволюционная критика рассматривала «Пошехонскую старину»
только как экскурсию в прошлое, как правдивую картину крепостного быта
30-х годов. Для многих это произведение до последнего времени продолжало
оставаться только протестом против крепостничества, только суровой «кар­
тиной крепостного быта». А между тем нельзя понять всей глубины рево­
люционного демократизма Щедрина без правильного понимания этого про­
изведения. Ограничивая столь тесными рамками его значение, мы тем са17

Зак. № 719


258

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

мым суживаем революционное мировоззрение великого сатирика-демократа.
Никогда Щедрин не мог быть и не был только регистратором происходив­
ших событий, и тем более никогда он не стал бы тратить время на то, чтобы
лишний раз напомнить читателю о прошлом, подобрать общеизвестные
факты, повторить общеизвестные истины. Крепостное право было злом— эту
истину в 80-е годы массовому читателю уже не нужно было доказывать.
И уж, конечно, не ее собирался доказывать Щедрин в «Пошехонской ста­
рине». Об этом он говорит сам в черновом варианте вступления к «Поше­
хонской старине»: «Не вижу так же надобности говорить о тех „реально­
стях“, которые были крепостному праву присущи, и которые даже теперь
мечутся перед глазами как живые. Всё это было в свое время описано и, сле­
довательно, в настоящем случае представляло бы не интерес, а надоедливую
вариацию».1 Не воспроизведение быта и нравов крепостной России, а го­
раздо более широкую задачу ставил перед собой сатирик в «Пошехонской
старине». Все произведения последнего, самого зрелого десятилетия подго­
товляли это великое произведение, вскрывающее основы крепостничества и
эксплуатации. Рисуя жуткие картины крепостнического «рая», по которому
тосковали в 80-е годы обнаглевшие полчища крепостников-реакционеров и
который в замаскированном виде всё же существовал, Щедрин призывал всё
живое и мыслящее на борьбу с различными методами и формами закабаления
масс. Одна основная мысль, одна великая забота движет рукой умирающего
сатирика—это мысль о будущем народа, тревога за его судьбу, тревога за
те светлые проблески, за те «подземные ключи» революции, которые соби­
раются похоронить человеконенавистники при самом их зарождении. По­
этому центральной главой «Пошехонской старины» безусловно надо считать
главу «Дети». Вокруг нее и для иллюстрации ее располагается весь осталь­
ной бытовой и публицистический материал романа-хроники. Не случайно
глава эта перенесла столько цензурных мытарств и лишь позднее была
включена Щедриным в «Пошехонскую старину». В черновом неопубликован­
ном втором варианте главы «Дети» Щедрин говорит: «Сердце мое невольно
сжимается всякий раз, как я вижу детей. Я, впрочем, не стану пускаться
в отвлеченности. Не скажу, например, что отношусь тревожно к детскому
вопросу, потому что разрешение его неразрывно связано с грядущими
судьбами страны».2 Эти строки могут быть эпиграфом ко всему произведе­
нию. Они предельно ясно раскрывают основной замысел сатирика. В сущ­
ности всё огромное полотно щедринского романа-хроники посвящено про­
блеме воспитания и формирования нового поколения. И об этом формиро­
вании в условиях эксплуатации и крепостничества повествует некий Никанор
Затрапезный, сам испытавший на себе все губительные влияния эксплуа­
таторской среды. Выводы, которые делает Затрапезный из этого повество­
вания, являются итогом всей жизни писателя-демократа. Главу «Дети.—По
поводу предыдущего» <т. е. по поводу общей характеристики крепостного
быта, — М. Г,> — Щедрин начинает с того, что защищает свое право делать
«обобщения и отвлеченности», т. е. выводы из этих бытовых картин. Обоб­
щения необходимы в жизни мыслящего человека. «... я верил и теперь
верю в их живоносную силу; я всегда был убежден и теперь не потерял
убеждения, что только с их помощью человеческая жизнь может получить
правильные и прочные устои. Формулированию этой истины была посвящена
лучшая часть моей жизненной деятельности, всего моего существа»
1 Черновая редакция «Пошехонской старины». Архив Щедрина, Рукописный отдел
Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии Наук СССР, ф. 366, on. 1.
2 Там же, л. 21.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

259

(XVII, 99). Таким образом, Щедрин прямо и неприкрыто призывает чита­
теля не относиться к его произведению как к сумме бытовых фактов, а ви­
деть в их закономерности нечто более глубокое, исследовать их идейную
основу, их последствия. Щедрин протестует против общепринятой, фаль­
шивой педагогики, загораживающей от детей действительный мир со всеми
его страданиями и борьбой. Оброшенность и приниженность отравляют
существование не только детей низших классов, они являются зачастую и
уделом детей классов обеспеченных, ибо в эксплуататорском обществе сво­
бодная и действенная натура человека с детства отравляется ядом холопства,
пассивности и подчинения. У угнетенных классов это — насильственное,
жестокое принижение, постоянно видоизменяющее самую натуру человека,
у господствующих — воспитание в ребенке холопа перед более сильными,
раба светских законов и привычек, раба своей собственности. Даже самые
сильные и властные натуры крепостников, идеализированные сочувствую­
щими им писателями, и те, как и Иудушка, как и всё крепостническое об­
щество, — рабы созданных ими порядков, рабы собственности. Вспоминая
«Семейную хронику» и «Детские годы Багрова внука» Аксакова, Щедрин
говорит: «. . . поскоблите немного и самого старика Багрова, и вы убедитесь,
что это совсем не такой самостоятельный человек, каким он кажется с пер­
вого взгляда. Напротив, на всех его намерениях и поступках лежит покров
фаталистической зависимости, и весь он с головы до пяток не более, как
игралище, беспрекословно подчиняющееся указаниям крепостных порядков»
(XVII, 353). Фатализм рабства, разъедающий натуру ребенка, форми­
рующий из него бессловесного раба или раба человеконенавистника, сильнее
воли индивидуума. Он создан отношениями, господствующими в обществе,
его корни кроются в «неправильности и шаткости устоев, на которых
зиждется общественный строй» (XVII, 101).
Огромное историческое значение «Пошехонской старины» еще в том,
что она, раскрывая корни крепостнических отношений, дает широкую бы­
товую картину собирания активных сил крепостнической реакции, а также
пробуждение сознания забитого, угнетенного мужицкого пошехонья. Щед­
рин здесь ставит вопрос о последствиях эксплуататорских отношений не
только для господствующих классов, но и для народа. Сатирик в «Поше­
хонской старине» призывает к искоренению этих отношений, к подавлению
всякой реакции во имя будущего, во имя воспитания нового революцион­
ного поколения. В той же главе «Дети» Щедрин с грустью говорит о тор­
жестве реакции, указывает на борьбу с ней, как на единственный выход
для всякого сознательного человека.
В атмосфере паники и предательства, отчаяния и пессимизма дворянской
и буржуазной интеллигенции голос великого сатирика-демократа звучал
призывом к действенной революционной ненависти. Он напоминал о светлом
пути человечества, о революционных идеалах, о необходимости разбудить
массы, веруя, что «борьба настоящего неизбежно откликнется в тех глуби­
нах, в которых таятся будущие судьбы человечества, и заронит в них плодо­
творное семя. Не все лучи света погибнут в перипетиях борьбы, но часть
их прорежет мрак и даст исходную точку для грядущего обновления. Эта
мысль заставляет усиленнее биться сердца поборников правды и укрепляет
силы, необходимые для совершения подвига» (XVII, 103).
Посвящая остальные главы семейной хроники конкретному показу кре­
постнического прошлого, Щедрин ни на минуту не забывает о связи этого"
прошлого с крепостническим настоящим и будущим, о той задаче, которую
преследует зарисовка этих мрачных картин. О чем бы он ни говорил:
о жизни помещиков, о мытарствах крепостных, о воспитании детей — везде
17*


260

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

мысль о влиянии эксплуататорских отношений на современность, о их живу­
чести, о гибельных последствиях, которые налагают эти отношения на облик
народа, на будущее, не оставляет сатирика. Этим объясняется и обилие
публицистических отступлений в хронике.
Книга делится как бы на две половины: первую—рисующую образы
помещиков, и вторую — образы крестьян, почти исключительно дворовых.
Характеристика помещиков и их быта в большинстве случаев доведена
вплоть до самой реформы 1861 года. Это было важно для сатирика, так
как реформа показала степень жизнеспособности различных групп крепост­
ников и дальнейшие пути и формы их деятельности. Щедрин рисует самую
гущу дворянства — среднепоместных и мелкопоместных, т. е. основную неве­
жественную и жестокую массу российского пошехонья. В центре стоит семья
Затрапезных, члены которой под другими именами знакомы нам уже по
«Господам Головлевым». Совпадает не только обрисовка характеров, но и
описание многих семейных сцен, разговоров. Анна Павловна Затрапезная —
это в сущности та же Арина Петровна Головлева, властная барыня, созидательница крупного состояния. Часто сходство бывает почти буквальным
(например, ее жалобы сыновьям на хлопоты и угроза уйти в монастырь,
многие бытовые мелочи, приметы и т. п.). История ее замужества и общий
облик ее мужа те же, что и у Арины Петровны. В образах детей мы угады­
ваем взрослых Головлевых. Любимчик и ябеда Гриша имеет все задатки
Иудушки-Порфиши — «откровенного мальчика». Сестра Надеха несомненно
сбежала бы с любым подвернувшимся корнетом, как это сделала дочь
Арины Петровны Головлевой, если бы ее во-время не устроили. Тот же и
строй бытовой жизни Затрапезных. Но здесь на примере этой семьи ри­
суется детальный и глубокий процесс формирования очередного поколения
крепостников, картина того, как закладываются тлетворные семена разло­
жения и паразитизма. Вечно полуголодные, униженные дети воспитывались
в среде, где все интересы вращались «около средств наживы и сопряженных
с нею разнообразнейших форм объегоривания» (XVII, 58). Главы, опи­
сывающие физическое и нравственное воспитание детей в семье Затрапезных
и ежедневный быт этой семьи, полемичны по отношению к дворянским се­
мейным хроникам. И писатель не скрывает этого: «. . . Мне было уже за
тридцать лет, когда я прочитал „Детские годы Багрова внука“ и, признаюсь
откровенно, прочитал почти с завистью» (XVII, 63—64). Как не походил
обитатель крепостнического пошехонья у Щедрина на героев дворянских
гнезд, нарисованных в предшествующих семейных хрониках! Разных по
своему характеру представителей помещичьей среды производила одна и
та же крепостническая почва: самоотверженных фанатиков накопления, без­
дельников и чудаков, бесчеловечных по своей жестокости собственниковистязателей. К этому надо еще прибавить добродушных обжор и сластолюб­
цев, представителями которых являются предводитель Струнников с женой
и тетенька Сластена с внучкой, беспомощных приживалок, как тетенькисестрицы, пустословных либералов, как Перхунов, тупых и убежденных
консерваторов, как Метальников, лишних людей, как Валентин Бурмакин.
Скульптурную выразительность этих портретов можно сравнить лишь
с выразительностью образов Гоголя, школу которого прошел Щедрин.
Образы помещиков в «Пошехонской старине» выглядят как реальная,
бытующая масса. И страшны они именно этой своей мелочной обыденно­
стью и простотой.
Рисуя образы многочисленных категорий крепостников, Щедрин тем
самым намечал и дальнейшие пути деятельности этих людей, намекая на те
возможные формы, в которых будут проявлять себя представители той или


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

261

иной группы. Читатель уже сразу может догадаться, что Анна Павловна —
этот «министер» сумеет приспособиться к реформе не хуже мироеда Ермо­
лаева, что Гриша — «откровенный мальчик» далеко пойдет по пути крово­
пийства, а Степка-балбес обречен на голодное умирание, что потомки
Анфисы Порфирьевны, если бы они были, превратились бы в пореформен­
ных человеконенавистников дракиных и хлобыстовских, что Григорий, брат
Анны Павловны,—Иудушка, еще более активный и страшный, чем Голов­
лев, что Струнников кончит жизнь лизоблюдом и лакеем, а Бурмакин будет
странствовать по свету. Но всех этих людей, взращенных одной почвой
крепостничества, объединяют общие черты: паразитичность, неспособность
к настоящему полезному делу, отсутствие подлинных человеческих, нрав­
ственных принципов и главное — глубокая реакционность. Даже Бурмакин
выглядит только жалким простаком. Щедрин попутно переоценивает здесь
образ «лишнего» человека. Бурмакин, несмотря на весь свой идеализм,
в делах практических полагается всецело на традиционные мудрые порядки
крепостничества, не решаясь заменить барщину оброком для своих крестьян.
Таким образом, единственный культурный человек пошехонского захо­
лустья— и тот не является двигающей силой, а лишь жалким посмешищем
пошехонцев, человеком, всеми традициями связанным с прошлым. А «бай­
роническая» натура Клещевинов — и вовсе жулик. О культуре дворянских
гнезд нельзя даже говорить. Подлинное лицо дворянского гнезда и даже так
называемого «света» было мрачным: отсутствие серьезных интересов и ду­
ховных запросов, нравственная нечистоплотность, отсутствие всякого пред­
ставления о государстве и общественных идеалах. Разве могли быть опорой
государства люди, не имеющие понятия о его задачах? «Во всяком случае, —
говорит сатирик, — при таком смутном представлении об отечестве не могло
быть и речи об общественном деле» (XVII, 351). Поэтому масса дворян­
ства, хотя и приняла сначала с испугом реформу, но потом совершенно успо­
коилась, не без основания полагая, что всё пойдет по-старому, изменятся
лишь формы отношений, а не их существо. Правда, крепостное право, а с ним
и прежнее «пошехонское раздолье», как говорит сатирик, «заколотили в гроб
и снесли на погост, а какое иное право и какое иное раздолье выросли на
этой общей могиле — это вопрос особый. Говорят, однако ж, выросло нечто
не особенно важное» (XVII, 39). Это «нечто не особенно важное» по суще­
ству мало чем отличалось от крепостного раздолья. Все, в ком было сильно
чувство собственности, кто не обладал легкомыслием Струнникова, нашли
свое место, так же как нашел его и Иудушка, который тоже спокойно пере­
нес реформу. Поэтому Щедрин с таким сарказмом показал комедию «осво­
бождения» крестьян. Ее в пьяном виде проводили обжоры струнниковы,
либералы перхуновы, исправники Метальниковы.
Таково избранное дворянское общество, «опора царя и отечества», та­
ковы представители прославленной дворянской культуры. Но значение этой
великой исторической хроники крепостничества отнюдь не исчерпывается
раскрытием подлинной сущности класса крепостников и процесса его фор­
мирования. Вторая и, пожалуй, самая важная задача сатирика в этой хро­
нике — глубокое раскрытие пагубного воздействия крепостничества на те
или иные слои народа.
Большинство образов крепостных, фигурирующих в «Пошехонской ста­
рине», — дворовые. Это не случайно. Щедрин сосредоточил свое вниманиё
на дворовых совсем не потому, что он плохо знал крестьян, работающих
на земле, а потому, что дворовые сильнее остальных испытывали на себе
пагубное влияние законов крепостничества. Перед глазами читателя прохо-


262

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

дят люди различного нравственного облика, нарисованные с огромной лю­
бовью, теплотой и впечатляемостью.
Ключница Акулина, преданная раба, советчица барыни и доносчица.
Она не за страх, а за совесть несет службу. Мысли барыни стали ее мыс­
лями. Это тип верной рабыни, цель жизни которой — служение господам.
Именно о воскрешении таких рабов и мечтал Иудушка. Такой же убежден­
ный раб, только более умный и своеобразный, — староста Федот. Это тип
подлинно делового, сильного человека из крестьян, но погубленного крепо­
стничеством. Он убежденный слуга и не представляет себе другого положе­
ния. Умирая, он страдает о хозяйском добре, и последнее его слово:
«молотьба», которая в это время еще не закончилась на барском гумне.
Таков же в сущности и лакей Конон. Но от первых двух рабов он отли­
чается тем, что вообще не имеет никакого убеждения, никакой цели и почти
никаких желаний в жизни. Это вконец обезличенный и забитый человек,
для которого жизнь — цепь механических дел и мыслей. В нем, говорит
Щедрин, крепостная масса «нашла полное олицетворение своего сокровен­
ного миросозерцания» (XVII, 306). Это рабское миросозерцание долгими
годами вколачивалось в головы крепостной массы и настолько твердо в конце
концов было усвоено, что у некоторых почти вытеснило подлинное человече­
ское сознание. «Факты представлялись его уму бесповоротными, и причина
появления их в той или другой форме, с тем или иным содержанием, никогда
не пробуждала его любознательности», — говорит автор о Кононе
(XVII, 307).
Конон — олицетворение одновременно и мужицкого, и помещичьего пошехонья, которое тоже находилось всецело в фатальной рабской зависи­
мости от созданного ими строя. Если Иудушка жил в бредовом фантасти­
ческом мире, то для Конона «вся его жизнь представляла собой как бы
непрерывное и притом бессвязное сновидение. Даже, когда он настоящим
манером спал, то видел сны, соответствующие его должности. Либо печку
топит, либо за стулом у старого барина, во время обеда, стоит с тарелкой
под мышкой, либо комнату метет» (XVII, 307).
Интересно вспомнить грезы Иудушки, его сны, также повторяющие дей­
ствительность, в которой он жил. Но еще более дословно совпадает с харак­
теристикой Конона характеристика Павла Головлева. О нем говорится:
«Может быть он был добр, но никому добра не сделал; может быть, был
и неглуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка не совершил. Он был
гостеприимен, но никто не льстился на его гостеприимство; он охотно
тратил деньги, но ни полезного, ни приятного результата от этих трат ни
для кого, никогда не происходило; он никого никогда не обидел, но никто
этого не вменял ему в достоинство; он был честен, но не слыхали, чтоб
кто-нибудь сказал: как честно поступил в таком-то случае Павел Голов­
лев» (XII, 46). Почти так же выглядит лакей Конон из «Пошехонской
старины».
Так отупляло, обезличивало крепостное право и господ, и слуг. Так соз­
давались кадры помещичьего и мужицкого пошехонья, надолго определив­
шие судьбу России, особенности ее дальнейшего развития и те трудности,
которые приходилось впоследствии преодолевать растущему революцион­
ному движению.
Гоголь грустил, видя рабское мужицкое пошехонье, но Гоголь не чувст­
вовал реальной протестующей силы в крепостном мужике, поэтому так без­
личны его дяди миняи, петрушки и селифаны. Щедрин болеет сердцем за
обездоленного мужика, он беспощадно бичует его рабское обличье, но в глу­
бине души верит в него, чувствует в нем те «подземные ключи» великой


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

263

революционной силы, которые со временем выйдут наружу и преобразят
лицо России. И в этом он видел залог того, что «человеческое» всё же ни­
когда не погибнет «под пеплом гиенского». «Человеческое» зажигает в серд­
цах угнетенных ненависть к угнетателям. Во имя его крепостные убивают
Анфису Порфирьевну и Пса Антоновича — жестоких истязателей.
Образам Акулины, Федота, Конона, покорного живописца Павла
в «Пошехонской старине» противостоят образы Мавруши-Новоторки,
Ваньки-Каина, Сатира-скитальца, Аннушки, Сережки-портного, Бессчаст­
ной Матренки. Правда, Аннушка покоряется рабству, но считает это злом,
против которого она бессильна бороться, кроме того, она видит в этом путь
к искуплению всех мирских грехов. Аннушка мечтает о переходе в спра­
ведливый мир.
При этом, по ее представлению, это будет мир высшего, священного
рабства перед богом, но зато там не будет места господам, истязавшим ее
на земле. Там будут только мученики, покоряющиеся одному высшему за­
кону, а мучители будут гореть в вечном огне. «„Повинуйтесь! повинуйтесь!
повинуйтесь! причастницами света небесного будете!“ — твердила она бес­
престанно и приводила примеры из евангелия и жития святых» (XVII, 281 ).
Эта философия непротивленства, конечно, не могла способствовать борьбе
в настоящем, наоборот, она даже направлена против этой борьбы. Но всё же
Аннушке присуще сомнение относительно святости отношений, созданных
господами, относительно их права на власть.
Таким образом, рабство хотя давило сознание массы, но не пресекло
ее стремлений к светлому будущему. Оно только наложило печать обречен­
ности, бессилия на ее волю, но тоска по другой жизни никогда не умирала
в народе. Это особенно ярко иллюстрирует Щедрин образом Сатира-ски­
тальца. Сатир является как бы теоретиком этой протестующей массы. Он
тоже живет верой в будущую загробную жизнь, и потому всю свою земную
жизнь посвящает служению богу, чтению церковных книг, странствованиям
по святым местам, сбору денег на колокол. Но его стремление к богу связано
с отрицанием рабства, не с утверждением его, как у Аннушки. Он инстинк­
тивно и глубоко возненавидел жизнь, которой жили крепостные. Поэтому
уже в ранней молодости он убежал из имения и через три года вернулся
с деньгами на колокол для крепостной церкви. Все уговоры и брань господ
он принимал беспрекословно, но наотрез отказывался выполнять какую-либо
крепостную работу и вскоре опять скрылся на неопределенное время. И до
самой смерти Сатир оставался таким же закрепощенным внешне, но свобод­
ным внутренне. Чувствуя приближение смерти, он мучается оттого, что
умирает рабом: «Кругом нас неволя окружила, клещами сжала. Райские
двери навеки перед нами закрыла» (XVII, 328).
За свободу, за свое человеческое достоинство борется наиболее много­
численная группа крепостных: Мавруша-Новоторка, Ванька-Каин, Сережкапортной, Матренка Бессчастная. Это подлинные живые люди, остро
ощущающие весь ужас крепостных отношений, всю несправедливость суще­
ствующего строя, люди, униженные в самых своих лучших чувствах. Все
они непримиримо враждебны современному им крепостническому бытию.
Они хотят жить, и это естественное желание ставит их в непримиримое
отношение с помещичьей властью. Самая сознательная и самая мыслящая
из них — Мавруша-Новоторка, бывшая когда-то вольной и вышедшая замуж
за крепостного живописца Павла. С первых дней приезда в поместье Мавруша становится во враждебные отношения с барыней. Мавруше ненавистно
всякое угнетение. Закрепостившись ради любимого человека, она очень
скоро осознает весь трагизм своего положения. Отныне все ее помыслы со-


264

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

средоточиваются на желании разорвать эти страшные цепи. Любовь к мужу
бледнеет и наконец переходит в ненависть, когда она видит, что Павел
является только слепым орудием в руках барыни. И хотя ей удалось в конце
концов сломить упорство барыни — жизнь ее разбита. Остается один вы­
ход — смерть. И Мавруша кончает с собой. Она умерла непобежденной.
Глубокая человеческая трагедия звучит в этом маленьком рассказе о Мавруше-Новоторке.
Таков же и конец Матренки Бессчастной, которую в наказание за бере­
менность барыня собирается выдать замуж за мальчика «гаденка». Не
найдя других средств борьбы, Матренка кончает с собой. Протест других
крепостных — Ваньки-Каина и Сережки-портного — выражается в иных,
более открытых и резких формах. В отличие от Сатира и Мавруши, у них
нет твердой принципиальной линии поведения, нет той убежденности, кото­
рая заставила бы отступить господина. Оба они мастеровые, отпущенные
в город по оброку.- Оба перенесли кошмарные годы учения, один — у ци­
рульника, другой — у портного. Оба рано искалечены и развращены пьяной
и нищенской средой. Но вольная среда мастеровых научила их и другому —
презрению к подневольной жизни, неуважению ко всем законам крепостни­
чества. Поэтому, приезжая по этапу в деревню, они прежде всего поражают
барыню невиданной ею дотоле смелостью, даже совершенным бесстрашием
своего поведения и полнейшим неуважением к ее власти. Ванька-Каин почти
до истерики доводит строгую барыню своими насмешками и балагурством.
Впервые за всё время барыне приходят в голову тревожные мысли отно­
сительно извечной покорности своих рабов.
Ванька идет не только против барыни, но и против Аннушкиной фило­
софии непротивления. Но он не пытается предпринимать что-либо серьез­
ное для ограждения своей участи от барского произвола. Он не знает других
средств борьбы, кроме откровенной издевки и ничегонеделания. Поэтому
судьба его решается, как и следовало ожидать, трагически: Ваньку сдают
в солдаты.
Такова же судьба Сережки-портного. Испытав с самых юных лет всю
тяжесть ученичества: голод, побои, издевательства мастеров и под­
мастерьев, Сережка приучается пить и воровать. Но скоро из одного ада
он попадает в другой: барыня приказывает его изловить и отдать в сол­
даты. Там его ждет судьба Ваньки-Каина.
Значение этих двух образов еще и в том, что в них Щедрин воплощает
не только типические черты судьбы крепостного, но и судьбы любого масте­
рового, судьбу огромной массы рабочих царской России. Рассказами о тяже­
лых мытарствах этих мастеровых Щедрин сближает себя со многими писа­
телями-шестидесятниками.
Речь крепостных из «Пошехонской старины» сатириком превосходно ин­
дивидуализирована. Ванька-Каин разговаривает с барыней ухарским, пере­
сыпанным прибаутками и анекдотами языком гуляки-мастерового: «мерсибонжур», «что за оплеуха, если не достала уха!», «очень вам за ласку благо­
дарен», «не доходя прошедши». Это смесь народного языка с нарочито
пародированным господским жаргоном.
Другая речь у Ваньки, когда он обращается к людям, близким ему:
«А вам, тетенька, хочется, видно, поговорить, как от господ плюхи с бла­
годарностью следует принимать? ... так, по моему, этим добром и без
того все здесь по горло сыты!» (XVII, 305). Щедрин насыщал свою речь
и речь простых людей пословицами, поговорками. Пародируя жаргоны
эксплуататорских групп, он строил речь рассказчика на основе подлинно
народного языка.


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

265

14
Будучи писателем-новатором, Щедрин большое внимание уделял во­
просам эстетики, теоретического обоснования нового этапа в развитии рус­
ской литературы. Он опирался при этом на эстетику Белинского, Черны­
шевского, Добролюбова.
Уже в 60-е годы раскрывается еще одна сторона щедринского творче­
ства: его громадное дарование литературного критика. Собственно склон­
ность к литературно-критической работе проявилась в нем раньше. Она была
в какой-то мере родственна его сатирическому гению. Мы знаем, что еще
в самом начале своей деятельности он печатался как рецензент, а по возоб­
новлению ее выступил в «Русском вестнике» со статьей о Кольцове. Но
систематически в области критики Щедрин выступает позже. Изучение этой
стороны творчества сатирика заполнило в известной мере пробел в наших
представлениях о революционно-демократической критике, о новом этапе
ее после Чернышевского и Добролюбова.
Новый этап определялся переходом революционной демократии от напа­
дения к обороне в результате усилившейся правительственной реакции и пре­
дательства либералов. Этот переход отмечен обострением классовых противо­
речий и соответственно этому страстным противопоставлением демократиче­
ской культуры (литературы) дворянской, а затем и буржуазно-дворянской.
Щедрин лучше других понял и блистательно выполнял задачи, поставлен­
ные перед критикой новой эпохи. Интерес к вопросам литературы, ее со­
держанию, форме, методу у Щедрина настолько велик, что его труд лите­
ратурного критика не ограничивается статьями и рецензиями на специаль­
ные литературные темы: его публицистика полна высказываний о литературе,
его художественные произведения включают замечательные мысли о ней.
В своих общественных хрониках, статьях и рецензиях в «Современнике»
1863—1864 годов Щедрин выразил то отношение к дворянской культуре,
которое характерно для революционной демократии в эти годы ожесточен­
ной классовой борьбы. В высказываниях о Фете, Майкове, А. Толстом,
К. Павловой он борется с «искусством для искусства», с «мотыльковой поэ­
зией», срывая с нее маску незаинтересованности в земных делах и разобла­
чая ее антинародный характер. Политическая направленность критических
работ Щедрина той поры ярко выразилась в анализе связи либеральной и
реакционной идеологии, поскольку их единство сказывалось в литературе.
В критике Щедрина многое заострено и преувеличено, но это было неиз­
бежно, когда некоторые талантливейшие писатели (например, Тургенев,
Гончаров, Писемский), во многом разделяя идеологию либерализма, иногда
помогали реакции дискредитировать революционную демократию. Беспо­
щадно разоблачает Щедрин и крепостническую «эстетику».
Участием Щедрина в некрасовских «Отечественных записках» начи­
нается второй период его критической деятельности. Здесь надо прежде
всего отметить поистине программную статью «Напрасные опасения» (1868).
На первый план выступают в ней задачи разночинно-демократической лите­
ратуры как отражения новой силы в революционном движении, вопрос
о целесообразном направлении этой литературы в интересах революции.
Рассматривая произведения демократических писателей — Решетникова,
Омулевского, Мордовцева, Шеллера-Михайлова и других, Щедрин ставит
перед ними новые задачи, из которых одной из наиболее важных является
создание образа положительного героя — труженика-демократа.
Утверждая новое направление литературы, Щедрин призывает
к полному овладению художественной культурой прошлого, предупреждает


266

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

против дидактизма, против голой тенденциозности. Литература, учил Щед­
рин, не может безнаказанно чуждаться интимной жизни человека, столь
великолепно изображенной в литературе предшествующего периода, но
должна раскрыть ее на новой основе. И Щедрин в своей критике демокра­
тической литературы борется за новое соотношение основных мотивов реа­
листического творчества: за преобладание общественного над частным, за
расширение личного до общественного, за гармоническое сочетание того и
другого. Тем самым он требует усложнения индивидуально-психологиче ­
ской мотивировки мотивировкой социальной и соответственно этому
перестройки жанров: семейно-бытового романа в социальный, основанный
на правильном, сознательном понимании общественной жизни.
Наряду с заботой о развитии демократической литературы в критиче­
ской работе Щедрина второго периода продолжает занимать важное место
борьба с реакционной литературой, с антинигилистическим романом. Зна­
чительную роль сыграла борьба Щедрина с Достоевским, полемика с кото­
рым ведет свое начало еще с «Современника» 1863 года, где Щедрин вы­
ступил против журналов Достоевского «Время» и «Эпоха» и с разобла­
чением реакционно-индивидуалистической сущности «Записок из под­
полья».
Следует подчеркнуть, что Щедрин-критик неотделим от Щедринахудожника. Мы знаем, какую роль играют в произведениях Щедрина ти­
пические персонажи других классиков русской литературы. Но самое
художественное использование этих типов уже предполагало критическое
их исследование и являлось единственным в своем роде художественно­
критическим творчеством, столь характерным для нашего сатирика. Для
него старый образ — не просто форма, в которую он вкладывает свое
содержание: типы классической литературы представляют для него людей,
которые продолжают жить, а следовательно, и изменяться в новой обста­
новке. И Щедрин следит за их дальнейшей судьбой, за осуществлением
тенденций, заложенных в них. Он раскрывал эти тенденции в обществен­
ной практике определенных дворянско-бюрократических группировок.
Часто литературный тип интерпретируется Щедриным в полемических це­
лях. Такова щедринская интерпретация типов «лишних людей». Образы
Молчалина, Глумова, гоголевские типы, проецированные в плоскость по­
литики и перенесенные из сферы семейно-бытовой в более широкую сферу
общественных конфликтов, стали выполнять определенные политические
функции. Щедрин развернул и определил их политические возможности
в новых исторических обстоятельствах.
Литературная критика у Щедрина чрезвычайно разнообразна по своим
жанрам и методам: всякие виды пародии, необыкновенно рельефно выра­
жающие мысль критика, философско-публицистические размышления, дра­
матизированные сцены, характеристики художественных приемов. Рецензии
Щедрина — это маленькие сатиры, направленные против претенциозной
бездарности и трафаретности мысли. Эти сатиры превращаются в инвек­
тивы, грозные беспощадным презрением, когда критику приходится бо­
роться с более вредными явлениями, чем литературное тщеславие и реме­
сленничество, — с клеветническим дискредитированием дорогих ему идей
и стремлений, с предательством посредством слова. Таковы его рецензии
против реакционных беллетристов, такой уничтожающей инвективой яв­
ляется, например, его ответ на обращенное к нему письмо Хохлаковой из
«Братьев Карамазовых».
В отличие от некоторых товарищей по редакции «Современника», Щед­
рин сохранил ту нетерпимость к идеализму, которая была характерна для


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

267

Чернышевского и Добролюбова. Выступая против установленной идеа­
листами «градации человеческих способностей», Щедрин видит в этом
делении их на высшие и низшие проявление того дуализма, который в ко­
нечном итоге порождает человеческую неравноправность.
Идеализм для Щедрина порочен прежде всего потому, что он скрывает
суть общественных противоречий.
В представлении Щедрина литература являлась одной из главных сил,
подготовляющих массу к революционному действию. И эту функцию она
выполняет лишь путем реалистического изображения действительности.
Щедрин борется за последовательное применение и дальнейшее развитие
принципов реализма. В борьбе с той идеологией, которая освящает и оп­
равдывает основанный на эксплуатации строй жизни, реализм употребляет
мощное средство: доведение известных общественных основ и принципов,
их оправдывающих, до абсурда, раскрытие с революционно-просветитель­
ской точки зрения общественных противоречий как проявления нелепости
социально-политического «устройства». Силу для критики Щедрин черпал
из своего идеала, из своего чувства разумного будущего, из своего пред­
ставления о человеке, освобожденном от неволи, от всяких видов зависи­
мости и эксплуатации, не только помещичьей, но и буржуазной.
Задачи искусства Щедрин понимал в духе революционно-просвети­
тельского гуманизма, сходясь в этом с Чернышевским и Добролюбовым.
Искусство убеждает в неизбежности грядущей разумной и свободной
жизни, в реальности того, что масса считает призраком, и в призрач­
ности того, что для нее незыблемо и держится лишь благодаря ее слепой
вере.
Являясь преемником и продолжателем традиций гоголевской сатиры,
Щедрин считал огромной заслугой Гоголя то, что он впервые вывел са­
тиру на «общественную арену», сделал ее судьей и обличителем не отдель­
ных пороков, а целых классов. Вместе с тем Щедрин видел и «ограничен­
ность» реализма сатиры Гоголя, но не ставил это в вину своему учителю,
а считал следствием исторических условий. Щедрин жил в другое время,
и многое, что было неясно Гоголю, стало ясно демократу Щедрину. По­
этому и задачи перед своей сатирой Щедрин ставил уже другие. «. . . гого­
левская сатира, — писал он, — сильна была исключительно на почве лич­
ной и психологической; ныне же арена сатиры настолько расширилась,
что психологический анализ отошел на второй план, вперед же выступили
сила вещей и разнообразнейшие отношения к ней человеческой личности.. .
предметов для сатиры существует весьма достаточно и. . . эти предметы
совершенно новые» (VIII, 326). Сатира, по мнению Щедрина, должна
была теперь служить делу активного пробуждения революционного созна­
ния масс, делу показа гнилости, неизбежной гибели общественного строя,
зиждущегося на почве угнетения и эксплуатации. Революционная сатира
не может замыкаться в кругу «общественных курьезов и странностей».
Она — бич всего мертвого, отживающего, всего реакционного, мешающего
созданию нового общественного строя. Она — верное оружие борющегося
народа. «. . . Единственно плодотворная почва для сатиры есть почва народ­
ная, ибо ее только и можно назвать общественной в истинном и действи­
тельном значении этого слова. Чем далее проникает сатирик в глубины
этой жизни, тем весче становится его слово, тем яснее рисуется его задача,
тем неоспоримее выступает наружу значение его деятельности», — писал
Щедрин в рецензии на книгу Минаева «В сумерках» (VIII, 297). Такие
задачи ставил перед сатирой не только Щедрин, но и Чернышевский, и
Добролюбов. Эти теоретические принципы были положены великим сати-


268

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

риком в основу всего своего художественного творчества. Их, как знамя,
подхватили прогрессивные русские писатели последующих лет.
Значение Щедрина в истории русской и мировой сатиры обусловлено
прежде всего новым жизненным содержанием, гениально постигнутыми
новыми типами, «существования которых гоголевская сатира и не подо­
зревала» (VIII, 326), возникающими на основе неведомого раньше исто­
рического «положения».
Изменяется у Щедрина отношение к главному предмету сатиры — по­
року— и самое представление о пороке. Все прежние представления о нем
кажутся ему, с одной стороны, слишком психологическими, с другой —
слишком «юридическими», основанными на «отвержденной морали». «Ли­
тература. . . ведает, — утверждает сатирик, — такие человеческие действия,
которые заключают в себе известную степень загадочности и относительно
которых публика находится еще в недоумении, порочны они или добро­
детельны» (XIII, 270).
Но для щедринской сатиры порок проблематичен и там, где он бес­
спорен для блюстителей буржуазно-помещичьей законности и официальной
морали. «Так что ежели человек, укравший грош, в глазах моралиста ни
в каком случае не заслуживает пощады, то во мнении человеческой совести
и литературы он может оказаться человеком, у которого даже отнять
похищенный им грош не совсем ловко» (XIII, 270). За поступком новая
сатира видит общественное положение того, кто его совершает, и ставит
под вопрос нормальность и справедливость этого положения, открывает
проблему там, где всё определялось самим поступком.
Задачей сатиры, по Щедрину, является таким образом, с одной сто­
роны, разоблачение порока, еще не ясного для общественного сознания,—
порока, никакими узаконениями и моральными кодексами еще не предусмот­
ренного, а с другой — предметом сатиры являются сами эти узаконения,
сама эта мораль, признающая в своей классовой ограниченности пороч­
ность человека там, где на самом деле порочно социальное устройство. По­
стоянно сатирик-мыслитель ставит вопрос и подводит читателя к ответу
на него: действительно ли преступно то, что считают преступным, и так ли
уж безгрешна официальная добродетель?
Отказываясь признавать порочность поступка только по внешним при­
знакам, писатель признает изменчивость порока «как относительно внешних
форм, так и по существу». Щедринская сатира как сатира революционная
направляет свой бич именно против тех, чье спокойствие ограждается поли­
цией, судом и всеми кодексами официальной морали. Громадное большин­
ство действительно порочных людей «удобно уживается с этой моралью и
под сению ее бездельничает на всей своей воле» (XIII, 271). Эта сатира,
по мнению Щедрина, называет ворами и убийцами тех, кого юстиция иму­
щих классов никогда не обвинит в убийстве или краже. В то же время эта
сатира не обвинит того, кого обязательно осудит царский суд и предаст
всем мукам совести писатель-охранитель.
Мы видим, что сатира Щедрина раскрывает общественные корни нрав­
ственных отношений людей. Не личная, а социальная справедливость ста­
вится во главу угла.
С одной стороны, сатира Щедрина отрицает психологизм, не признает
самостоятельности и примата внутреннего мира, подчиняя его действи­
тельно первичному—«историческому положению», с другой — зависимость
человека от общественного бытия она стремится проследить до самых глу­
бин психики. Всё внешнее, резко бьющее в глаза, более или менее случайно.
Да оно и не так специфично. Различные виды физических терзаний давно


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

269

уже знакомы человеку. Психическое же угнетение не только не исключение,
но действует с неумолимым постоянством. Щедрин в своей сатире сделал
видимым этот невидимый гнет, выражающий самую сущность буржуазно­
дворянского порядка, разные формы «фаталистического» подавления и раз­
рушения человеческой личности.
Сатира Щедрина, основанная на более рациональном понимании обще­
ственного бытия, чем предшествовавшая, видит свою задачу в разоблаче­
нии скрытого трагизма в его твердыне — в твердыне тьмы и бессознатель­
ности. Щедрина поражает маска простодушной обыденщины, которая скры­
вает зло защитным цветом, заменяющим непроницаемую броню. Срывая
эту маску, Щедрин учил видеть величайшую ненормальность в привычном,
видеть за злом тот общественный строй, для которого нормой является от­
рицание разумного человеческого существования. Но этому не научишь,
воспроизводя обыденное, как обыденное, как примелькавшееся невооружен­
ному человеческому глазу, как воспринимаемое притупленным привычкой
чувством. Необходимо в художественном образе показать читателю, каков
итог всех тех воздействий, которые оказывает на него данный жизненный
строй изо дня в день.
На раскрытие сущности буржуазно-дворянского общества была на­
правлена сатира Щедрина, вызывавшая со стороны апологетов этого обще­
ства упреки в неправдоподобии, обвинения в карикатурности ее образов.
Щедрин, как никто другой, был мастером глубочайших социальных
обобщений. Исходя из конкретных, часто злободневных фактов, беря за
основу какую-нибудь наиболее характерную черту изображаемого явления
или человека, «заводя речь издалека», Щедрин приводил читателя к при­
знанию неизбежности гибели социального строя, порождающего подобные
явления и типы. Щедрин многократно говорил, что читателя интересует
в том или ином романе не семейная драма того или иного частного лица,
а драма общественная.
Герой произведения, если облик его реален, является индивидуализи­
рованным воплощением социальных явлений, а обстоятельства, в которых
он действует, также неизбежно являются типическими для данной обще­
ственной формации.
Обосновывая эти мысли, Щедрин писал в сатирической хронике «Гос­
пода ташкентцы»: «Если справедливо, что во всяком положении вещей
главным зодчим является история, то не менее справедливо и то, что везде
можно встретить отдельных индивидуумов, которые служат воплощением
„положения“ и представляют собой как бы ответ на потребность минуты.
Понять и разъяснить эти типы, значит понять и разъяснить типические
черты самого положения, которое ими не только не заслоняется, но, напротив
того, с их помощью делается более наглядным и рельефным» (X, 56—57).
Герой произведения интересен читателю не как разновидность человека
вообще, а как живой представитель тех или иных общественных процессов,
участник классовой борьбы. Поэтому, пишет Щедрин, «и сочувствие, и не­
годование <читателя> устремляются не столько на самые типы, сколько на
то или иное воздействие их на общество» (X, 57).
Щедрин, как и его великие современники — Чернышевский и Добролю­
бов, как и Белинский, главным условием реализма считал неразрывную
связь с жизнью, отображение ее типических черт, типических обстоятельств.
Жизнь является содержанием произведения, а не те или иные сюжетные
комбинации.
Типическое в сатире не исключает, а, наоборот, предполагает заостре­
ние и преувеличение, доведение до логического конца мыслей и поступков


270

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

персонажей, домысливание автором их поведения, согласно тому, какую
социальную группу представляют те или иные персонажи.
В сатирической хронике «Помпадуры и помпадурши» Щедрин писал:
«Литературному исследованию подлежат не те только поступки, которые
человек беспрепятственно совершает, но и те, которые он несомненно совер­
шил бы, если б умел или смел. И не те одни речи, которые человек гово­
рит, но и те, которые он не выговаривает, но думает» (IX, 203).
Это суждение Щедрина является теоретической предпосылкой ко всей
его практической художественной деятельности как сатирика, вскрывает
сущность его сатирического метода.
Всякая сатира имеет дело главным образом с отрицательными типами
и явлениями действительности. И здесь особенно важной становится проб­
лема вскрытия всех потенциальных «возможностей» и «готовностей», кото­
рые кроются в данном типе, как представителе враждебных социальных
сил. Художник-сатирик срывает внешние покровы с изображаемого и
обнажает его подлинную социальную сущность. Благодаря этому действия
персонажа приобретают общественный характер, а типические обстоятель­
ства, в которых он живет и действует, — конкретно-историческую форму.
Так вызревает тот обобщенный, глубокий вывод о характере самой дей­
ствительности, о характере социального строя, породившего этот тип,—
вывод, ради которого сатирик и пишет произведение.
Доведение до логического конца действий героев произведения — непре­
менное условие сатиры. Оно покажет читателю, «до каких крайних нелепо­
стей» можно дойти, следуя направлению деятельности и мыслям данных
типов. «Ничто так не подрывает известного принципа, ничто так не выка­
зывает всей его ложности, как логическое доведение этого принципа до всех
тех последствий, какие он может из себя выделить», — писал Щедрин
в статье «Современные призраки» (VI, 386).
Образы помпадуров, градоначальников, ташкентцев, либералов, образ
Иудушки Головлева, «ретивого начальника» из «Современной идиллии»,
образы всех сказок Щедрина Ленин высоко ценил за их реалистическое
содержание, считал их правдивыми до деталей. Мысли щедринских типов
Ленин часто обнаруживал у людей иной общественной среды, иного
класса. Это иллюстрирует гениальное пророческое предвидение Щедрина.
После первой русской революции В. И. Ленин говорил, что рабочему
классу России, собирающему свои силы для окончательного удара по врагу,
нужен новый Щедрин, который бы разил сатирой продажные партии
буржуазии.
Необходимость в щедринской сатире не миновала и после победы Вели­
кой Октябрьской социалистической революции. Сатира необходима как
средство ниспровержения старого, отжившего и как средство утверждения
нового, прогрессивного.
Эстетика великого сатирика-демократа, проникнутая духом революцион­
ного дерзания, оказала огромное влияние на дальнейшее развитие русской
литературы, ее сближение с борющимся народом. Щедрин учил литерато­
ров всегда помнить о своей роли пропагандистов и исполнять эту роль са­
моотверженно: «... какою бы непроницаемостью ни были прикрыты стрем­
ления, неприятные авторитетному большинству, публицистика и искусство
все-таки имеют под руками достаточное разнообразие средств, чтобы сде­
лать их понятными и доступными для пропаганды» (рецензия на книгу
«В разброд», VIII, 391). «Литература и пропаганда одно и то же. Как ни
стара эта истина, однако же она еще так мало вошла в сознание самой лите­
ратуры, что повторить ее вовсе не лишнее» (VIII, 116). Принципы своей


САЛТЫКОВ.ЩЕДРИН

271

революционно-демократической эстетики Щедрин отстаивал в жестокой
борьбе с реакционными течениями.
Щедрин бичует всякие попытки реакционных писателей замаскировать
свои подлинные стремления рассуждениями о свободе, о вреде тенденциоз­
ности. «Разрозненность, случайность, вялость — вот характеристические
качества произведений, отвергающих так называемую тенденциозность, и
не выкупятся эти недостатки никакими подробностями, как бы искусно и
ловко они ни были составлены», — говорит он, критикуя произведения
Я. Полонского (VIII, 424—425). Упрекая некоторых дворянских поэтов
в отсутствии четкого миросозерцания, Щедрин приводит им в пример глу­
бокую идейность и прогрессивность творчества классиков мировой лите­
ратуры. Он говорит, что писатель, лишенный прогрессивного мировоззре­
ния, не может выполнять своего высокого общественного назначения:
«. . . мы утверждаем, что неясность миросозерцания есть недостаток на­
столько важный, что всю творческую деятельность художника сводит
к нулю. В этом нас убеждают примеры... великих и общепризнанных
художников..., они беседовали с читателями не о сновидениях, а раскры­
вали перед ними ту жизненную разрозненность и смуту, под гнетом кото­
рых страдало и страдает человечество» (VIII, 423).
«...Надо всемерно стараться обдумывать то, что намереваешься пропа­
гандировать»,— повторяет Щедрин (VIII, 427). Он беспощадно срывает
маску «аполитичности» и незаинтересованности с приверженцев «чистого
искусства». Теория «свободного искусства» имела в 80-е годы особенно
много сторонников. Проповедовали ее главным образом литераторы «бла­
гонамеренного» лагеря, находившиеся на службе реакции. Однако их про­
поведи глубоко расходились с содержанием их собственных писаний и были
рассчитаны лишь на умиротворение людей, мятущихся под гнетом реакции.
В рецензии на роман «Цыгане» Клюшникова (1871), относящегося к числу
подобных литературных «охранителей», Щедрин дал замечательно верную
характеристику классовой сущности теории «свободного искусства».
Все рассуждения автора об «искусстве свободном, как вихрь» и «нрав­
ственном, как улыбка девственницы», по мнению Щедрина, дают «повод
лгать и прикрывать ложь аналогиями, рассчитанными единственно на не­
развитость читателя» (VIII, 453). Щедрин в своем отношении к теории
«чистого искусства» следовал учению Белинского и Чернышевского.
Он всегда чувствовал себя не только литератором, но и журналистом,
«человеком партии», как он откровенно заявил в 1881 году в письме
к Гаевскому (XIX, 228).
И как «человек партии», для которого собственное его творчество было
лишь оружием борьбы с мрачными силами эксплуатации и произвола,
Щедрин неуклонно звал литературу к правдивому отображению этой живой
борьбы, к отображению подлинных реальных взаимоотношений, существо­
вавших между классами в действительности. Писатель для Щедрина не
спокойный регистратор фактов, а активный участник общественного движе­
ния. Нет более высокого назначения для литератора, чем назначение пере­
дового борца за дело народа. Литература должна быть действенной, веду­
щей народ за собой. Она «обязывается вызвать из тьмы эти новые силы,
указать на них обществу». «Литература... воспроизводит образ будущего
человека» (VII, 455). Настоящий художник, по мнению писателя, должен
всеми силами души стремиться к светлому будущему, искать его проблески
в жизни, изображать их со всей силой таланта, растить в сердце народа
живые зерна этого будущего. «Литература есть тот очаг общественной
мысли, который служит представителем не только насущной физиономии и


272

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

насущных потребностей общества, но и тех стремлений, которые в данную
минуту хотя и не вошли еще в сознание общества, но тем не менее суще­
ствуют бесспорно и должны определить будущую его физиономию», —
писал Щедрин в статье «Напрасные опасения» (VIII, 51).
Щедрин неустанно напоминает литераторам о их высокой роли передо­
вых борцов и учителей, говоря, что литература «всегда идет далее обще­
ства, всегда видит истину ближе, ибо, во-первых, обладает большею против
него суммою знаний и, во-вторых, ^меет в своем распоряжении более твер­
дые и выработанные приемы, нежели та завещанная преданием рутина, ко­
торою располагает большинство» (VIII, 158). Щедрин клеймит позором
многих писателей дворянства, писателей-белоручек, боящихся изображения
подлинной жизни. Борьбу народа Щедрин приводит в пример писателям,
призывая включиться в нее.
«Ужели мы скажем им <народу>: сгибайся, бедствуй и умирай, но сче­
тов с жизнью иметь не моги! . . Ежели мысль наша и подлинно пришла
к убеждению в негодности известных форм жизни, то для того ли только
она убедилась, чтобы приобрести право на бессильные жалобы?», — спра­
шивает сатирик писателей, проповедующих примирение с действитель­
ностью (VIII, 314—315).
Отрыв от живой действительности, по утверждению Щедрина, влечет
за собой антихудожественность. Характеры и типы героев исчезают, сме­
няясь ходульными, лживыми схемами. В результате в произведении отра­
жается «не жизнь, а просто бесформенная фантасмагория, наполненная
ходячими абстрактностями, а не живыми людьми» (VIII, 437). Жажда
дела, борьба за великие идеалы прогресса, участие в повседневной конкрет­
ной общественной борьбе были характерными чертами всех передовых лю­
дей и в первую очередь виднейших деятелей революционной демократии.
Поэтому образы этих людей так часто встают перед глазами Щедрина,
когда он начинает говорить о целях и задачах современной ему литера­
туры. Обращаясь со словами горького упрека и ненависти к литераторамобывателям еще в одном из ранних своих произведений («Сатиры
в прозе»), Щедрин говорит: «...ты не замечаешь, что иные люди, иные
вещи, что целый новый мир народился кругом тебя. Ты забываешь, что
и в устах твоих наставников <Белинского> отвлеченные интересы человече­
ства служили только покровом, под которым не всегда искусно скрывалась
томительная жажда иной, более реальной действительности. Ты забы­
ваешь, что ты перенял от учителей только фразу» (III, 210). К годам твор­
ческой зрелости Щедрина убеждение в необходимости отображения самой
гущи жизни и борьбы, требование действенности литературы звучит
всё более настойчиво и страстно. Революционная непримиримость писателя
по отношению к существующей действительности проповедуется Щедриным
во всех его произведениях. Идейно целеустремленного, революционно не­
примиримого писателя противопоставляет Щедрин массе презренных реак­
ционных сочинителей. «Необходимы подвиги», «Нужен почин», — взывает
он к писателям. «Общение с жизнью... всегда было и всегда будет целью
всех стремлений литературы» (XIII, 300). Всё творчество великого сати­
рика является замечательной яркой иллюстрацией этого положения. От
«Запутанного дела» до «Пошехонской старины» мы прослеживаем после­
довательный неуклонный путь писателя-демократа, отражающего в своем
творчестве важнейшие боевые вопросы современности, вопросы становле­
ния и формирования революционных элементов будущего.
Поэтому вполне понятно, что, борясь за реализм в литературе, за связь
литературы с действительностью, за боевой дух литературы, Щедрин одним


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

273

из основных принципов реализма выставлял принцип народности литера­
туры в противовес узко классовой келейности и ограниченности представи­
телей реакционной помещичье-дворянской литературы. Единственно достой­
ной темой для писателя является, по мнению Щедрина, тема жизни,
борьбы и страданий народа, тема путей, которыми он приходит к осозна­
нию своего прогрессивного назначения. Уже в первых своих крупных кри­
тических статьях о литературе Щедрин, подводя итог истории развития
русской беллетристики и отмечая прогрессивное значение крупнейших рус­
ских писателей 40-х годов, говорит о вынужденной ограниченности их реа­
лизма. «. . . не вина писателей, а ограниченность самого круга правды, труд­
ность, с которою сопряжен был доступ в него освежающей струе — вот дей­
ствительная причина бедности мотивов, которою страдала наша литература
сороковых годов», — пишет Щедрин в статье «Напрасные опасения»
(VIII, 56). Для писателя 40-х годов проблема ведущего, положительного
типа в литературе была трудно разрешима, но в 60-е и тем более в 80-е
годы положение серьезно изменилось. «.. .тип человека, задумавшегося на
распутии, исчерпан сполна» (VIII, 57). Теперь неотложной задачей писа­
теля стала задача создания не только отрицательных, но и положительных,
ведущих типов. И писателю необходимо было отнестись к их созданию
с такой же художественной чуткостью, «с той же правдивостью, с которою
литература предшествующего периода относилась к типу человека, стра­
дающего излишним досугом». Где обретаются эти положительные типы? —
спрашивает Щедрин и тут же дает ясный ответ. «Очень может статься,
что та среда, в которой они обретаются, представляет собою грубую и не­
приятную на взгляд массу, изнемогающую под игом разнородных темных
сил..., но ... несомненно и то, что иной среды, от которой можно было бы
ждать живого, не заеденного отрицанием слова, покуда еще не найдено...»
(VIII, 57). Именно масса трудового народа, несмотря на страшные условия
ее рабской жизни, выделяет подлинно положительных героев — активных
борцов с существующим строем.
Щедрин прекрасно представлял себе основные черты этих типов, зная,
что воспитывает их угнетенная народная масса. Как подлинный реалист
Щедрин запечатлел благородные качества народа России, поднимающегося
на защиту своих прав, во многих ярких образах простых людей. Такими
образами богаты «Пошехонская старина», «Сказки» и большинство сати­
рических хроник. Положительные и отрицательные типы в творчестве Щед­
рина всегда являются представителями основных социальных сил реаль­
ной действительности.
Резко и непримиримо относился великий сатирик к узко классовому,
искаженному пониманию реализма реакционными дворянскими и буржуаз­
ными писателями России и Запада. Например, характеризуя буржуазный
французский реализм, Щедрин упрекает французских писателей в однобо­
ком, классово ограниченном изображении действительности, в нетипичности, в подмене подлинного реализма натурализмом, связанным с вуль­
гарно материалистическим подходом к жизни, рассчитанным на вкусы бур­
жуа. «... безыдейная сытость не могла не повлиять и на жизнь. Проник­
лась ею и современная французская литература и для того, чтоб скрыть
свою низменность, не без наглости подняла знамя реализма. Слово это не­
безызвестно и у нас, и даже едва ли не раньше, нежели во Франции, по по­
воду его, у нас было преломлено достаточно копий. Но размеры нашего реа­
лизма несколько иные, нежели у современной школы французских реали­
стов. Мы включаем в эту область всего человека, со всем разнообразием
его определений и действительности; французы же главным образом инте18 Зак. № 719


274

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

ресуются торсом человека и из всего разнообразия его определений с наи­
большим рачением останавливаются на его физической правоспособности и
на любовных подвигах» (XIV, 200—201). Щедрину в одинаковой сте­
пени был ненавистен как идеализм дворянской культуры, так и натурализм
литературы буржуазной. Он ратовал за подлинно идейный реализм, в кото­
ром бы конкретное изображение повседневной жизни сочеталось «с самою
горячею и страстною идейностью» (XIV, 201).
Борясь за дальнейшее развитие реализма, Щедрин высоко ценил дости­
жения писателей-реалистов предшествующей эпохи. Он говорит, что
«приемы их были верны, отношение к изображаемому миру честно, и
в этом смысле предания, которые она <литература 40-х годов> оставила
молодому литературному поколению, заслуживают полного уважения...
Молодая наша литература приняла и сохранила эти предания вполне»
(VIII, 56—57). Но «остатки старой литературы», т. е. литературы, не счи­
тающейся с новым временем и перенесшей прежние приемы и идеи в новую
эпоху, стали на пути развития литературы и жизни и совращают с этого
пути молодые силы литературы.
В соответствие с потребностями времени Щедрин углублял и развивал
теорию реалистического романа. «Мне кажется, — говорит сатирик в „Гос­
подах ташкентцах“, — что роман утратил свою прежнюю почву с тех пор,
как семейственность и всё, что принадлежит к ней, начинает изменять свой
характер... Этот теплый, уютный, хорошо обозначившийся элемент, кото­
рый давал содержание роману, улетучивается на глазах у всех. Драма на­
чинает требовать других мотивов; она зарождается где-то в пространстве,
и там кончается. Покуда это пространство не освещено, всё в нем будет
казаться и холодно, и темно, и бесприютно. Перспектив не видно; драма
кажется отданною в жертву случайности. Того пришибло, тот умер с го­
лоду— разве такое разрешение может быть названо разрешением? Конечно,
может... эта драма существовала несомненно, и заключала в себе образцы
борьбы гораздо более замечательной, нежели та, которую представлял нам
прежний роман. Борьба за неудовлетворенное самолюбие, борьба за оскорб­
ленное и униженное человечество, наконец, борьба за существование — всё
это такие мотивы, которые имеют полное право на разрешение посред­
ством смерти» (X, 55—56). Под «пространством не освещенным» Щедрин,
разумеется, понимает народ, того самого «человека, питающегося лебедой»,
который изнывает под гнетом тьмы и произвола. Сатирик обращает вни­
мание писателей и на тот факт, что великие писатели России всегда стре­
мились найти и осветить эту «арену борьбы». «В этом случае, — говорит
он, — я могу сослаться на величайшего из русских художников, Гоголя,
который давно провидел, что роману предстоит выйти из рамок семей­
ственности» (X, 56).
Стоя на идейных позициях революционной демократии, Щедрин вывел
русскую сатиру на невиданно широкую дорогу борьбы со всем эксплуата­
торским миром, борьбы за приближение социалистического строя — самого
справедливого строя на земле. Огонь сатиры Щедрина был направлен на
силы, враждебные народу.
Одной из основных задач советской литературы попрежнему остается
борьба с враждебными силами старого мира, ненавидящими страну социа­
лизма, всеми способами и средствами стремящимися затормозить движение
человечества вперед, ввергнуть его в бездну невежества и междоусобия.
И в этой борьбе Щедрин остается нашим соратником до сих пор.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ


русскую
классическую литературу Глеб Иванович Успенский
вошел как выдающийся писатель-реалист, мужественный и искрен­
ний защитник трудового народа. Заслуги Успенского были отме­
чены ленинской «Искрой» еще в 1902 году. Он «неизмеримо больше
всех легальных писателей 70-х и 80-х годов оказал влияние на ход нашего
революционного движения», помогая первым русским марксистам-револю­
ционерам «конкретно выяснить и себе и другим свою практическую
теорию».1
Высокая оценка творчеству Успенского дана в трудах В. И. Ленина.

В

1
Глеб Иванович Успенский родился в городе Туле 13(25) октября
1843 года в семье провинциального чиновника.
Окружающая обстановка, пропитанная пошлостью и эгоизмом, рано
пробудила в Успенском органическое отвращение и протест.
Уже в детстве Успенский видел и тяжело переживал страдания народа,
«...меня спасало то, — признавался позже писатель, — что в моем малень­
ком зверушечьем сердце, помимо ощущения тяжести пережитого, было уже
зерно жалости, жалостливой тоски не о моем горе и беде, а о каком-то
чужом горе и беде».2
В 1861 году Успенский закончил гимназию и поступил на юридический
факультет Петербургского университета. В декабре того же года универси­
тет закрыли вследствие «студенческих волнений». Успенский попытался
продолжить образование в Московском университете. Вскоре он оставляет
и его: нечем было платить за ученье. В 1862 году отец Успенского заболел,
материальные дела семьи ухудшились, а после его смерти в 1864 году
окончательно пришли в упадок. Будущему писателю пришлось думать о со­
держании многочисленной семьи. Он поступил на должность корректора
в газету «Московские ведомости», а затем начал и сам писать.
Первые произведения Глеба Успенского появились в 1862 году на стра­
ницах журнала «Ясная Поляна», издававшегося Л. Н. Толстым (очерк
«Михалыч»), и журнала «Зритель общественной жизни, литepäтypы и
спорта» (очерк «Идиллия. Отцы и дети»). С тех пор Глеб Иванович все­
цело принадлежал русской литературе: «... вся моя новая биография, после
забвения старой, — признавался писатель, — пересказана почти изо дня
в день в моих книгах. Больше у меня ничего в жизни личной не было и
нет...» («Автобиография», XIV, 580).
1 «Искра», 1902, № 20, 1 мая, редакционная статья «По поводу смерти Г. И. Ус­
пенского».
2 Г. И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. VIII. Изд. Академии Наук
СССР, 1949, стр. 394. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XIV, 1940—1954).


278

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

Успенский сравнительно быстро вошел в большую литературу и в конце
60-х годов уже имел своего читателя. Его произведения этих лет печатались
в «Русском слове» («Ночью», «Эскизы чиновничьего быта», «В деревне»
и др.), в «Искре» («Сторона наша убогая», «Неизвестный» и др.).
Н. А. Некрасов сразу же разгадал и оценил талант начинающего писателя
и привлек его для сотрудничества в «Современнике», где были напечатаны
четыре первые главы «Нравов Растеряевой улицы» (1866),1 первого круп­
ного произведения писателя. В 1868 году Н. А. Некрасов и М. Е. Сал­
тыков-Щедрин возглавили «Отечественные записки», и Успенский стано­
вится постоянным их сотрудником, проработав здесь вплоть до закрытия
журнала (1884). «Это самый для нас необходимый писатель»,2 — так
определил в 1881 году Салтыков-Щедрин отношение к Успенскому пред­
ставителей революционно-демократической интеллигенции.
В произведениях 60-х годов Успенского волнует судьба людей, обречен­
ных на труд и нужду. Жизнь «черного народа», в особенности ремесленного
люда и крестьянства, противопоставление ее господской, нетрудовой
жизни — эта тема вполне определилась в произведениях Успенского
60-х годов.
Успенский комически рисует картины жизни, но его комизм проникнут
скорбным тоном. Скорбно-лирические эпизоды сосуществуют у Успенского
с комическими, получающими иногда грубо натуралистическую окраску,
оттеняющую «безобразную жизнь». Устраняя в дальнейшем диалектные
элементы, а также «физиологические» черты, писатель, однако, не отка­
зывается от создания «несуразного», парадоксального или карикатурного
образа, от сознательного преувеличения в художественном изображении
действительности (см. очерки «Скандал», 1865; «Трын трава», 1867;
ср. очерк «На бегу», 1863). Заостренность в художественных зарисовках
сказывается во всех компонентах стиля Успенского 60-х годов, в некоторой
мере сохранится и на всем протяжении его творческого пути, раскрывая
определенное отношение автора к действительности — отвращение и скорбь.
Характеризуя «провинциального молодого человека» («День нужды и
скуки», 1865), Успенский так определяет его облик: «...нечто среднее
между свахой или салопницей и газетным фельетоном» (I, 398). В подоб­
ном карикатурном сравнении заложен определенный смысл. Такой «дя­
денька» был органическим порождением провинциального мещанского го­
родка, заедаемого буднями, он был необходим «уснувшим» обитателям как
разносчик «новостей» и «утешитель», везде поспевающий и всем нужный
со своими «услугами».
В «Эскизах из чиновничьего быта» Успенский раскрывает нравствен­
ный облик юноши, прошедшего «столичную науку», путем сравнения его
с плохим паштетом. Если в очерке «День нужды и скуки» художественные
характеристики давали представление о нравственном облике жителей
городка и их быте, то в «Эскизах» они включали и социальную оценку,
хорошо, между прочим, использованную русской нелегальной револю­
ционной журналистикой 70-х годов в пропагандистских целях.
Успенский уже в 60-х годах иногда обращается к гоголевским ситуациям
и образам. Так, в очерках «Сторона наша убогая» (1865) использованы
гоголевские мотивы из повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка».
1 Печатание «Нравов» в «Современнике» прекратилось, так как журнал в 1866 году

был закрыт.

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гос­
литиздат, 1939, стр. 227. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XX,
1933—1941).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

279

Автор рисует картину жизни семейства Марьи Ильиничны («Моллюски»).
Воспитывая сына, мать заботилась только о том, чтобы он не знал ничего,
кроме «четырех стен», и был бы «прямым порождением этих стен, почи­
тателем их, ежеминутно страдавшим при всякой попытке сунуть нос на
сторону» (I, 377).
«Семен! — сказала раз ему мать, — уж ты сегодня чижика-то не чисть...
некогда, — мы с тобой к невесте пойдем.
У Семена руки и ноги задрожали.
— К какой, маннька, к невесте?
— К твоей!..
— Маннька, как же это? .. Я, ей-богу боюсь...» (I, 378).
Успенский обнаруживает исключительную зоркость к «негодности ок­
ружающего» («Из чиновничьего быта»). Писатель говорит о «безобразии»
жизни, о «дремотном оцепенении» вековечных, тусклых провинциальных
будней, которые всосали человека «в глубины своей вонючей тины».
«Увечья» жизни; «вместо счастья» — «минутный обман» и «вечная ка­
бала»; «искажающее влияние семейной жизни»; торжество «великого дела
обезображивания»; «голод и нищета», играющие с человеком «как кошка
с мышью»; быт, основанный на «неправых делах», — таков облик полу­
крепостной России, вступившей на путь капитализма.
Либеральная и реакционная печать не могла принять такого изображе­
ния пореформенной жизни Успенским. Она стремилась опорочить и при­
низить значение изображения «бессмыслиц» в русской жизни переходного
времени. Характерно, что охранительная критика в союзе с цензурою,
а также и критика либеральная особенно нетерпимо относилась к преуве­
личенным, заостренным формам изображения жизни, к карикатуре и гро­
теску. «Вестник Европы» (1871, № 1) заявил, что с помощью карикатуры
Успенский забавляет читателей «бессмыслицей». Газета «Русский мир»
возмущалась тем, что Успенский, как и Решетников, воспроизводит надоев­
шие всем «типы какого-то странного полукабацкого мира». Успенский,
с точки зрения «Русского мира», «предположил действовать главным обра­
зом на смешливость публики». Он показывает читателям «непомерную
глупость и феноменальную бессмыслицу выводимых им действующих лиц».1
«Заря» также ополчилась на изображаемую Успенским бессмыслицу и
намекнула на отсутствие у него уважения к «новым временам».2 На самом
деле для демократа Успенского, как и для Салтыкова-Щедрина, изображе­
ние «бессмыслицы» явилось одним из средств раскрытия ненормальности
жизни, ее мерзости.
Творческая работа Успенского в первой половине 60-х годов шла под
знаком реализации тех идейно-художественных принципов, которые за год
до появления в печати первого рассказа писателя были высказаны
Н. Г. Чернышевским в программной статье «Не начало ли перемены?».
Писать о народе правду без всяких прикрас — одно из основных положе­
ний революционного демократа — явилось руководящим для всей деятель­
ности Успенского. В летних сценах «В деревне» (1864) имеется эпизод,
в котором писатель впервые высказал свои литературно-эстетические воз­
зрения. Жизнь народа, говорит Успенский, следует изображать без
идеализации и «прискорбий», выдуманных «литературщинами» (I, 238).
В 1865 году писатель создает очерки «Неизвестный», «Фельетон. Из
провинциальной жизни», «Сторона наша убогая», в которых сатирически
1 «Русский мир», 1871, № 86, 8 ноября.
2 «Заря», 1872, № 2.


280

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

развенчивает господствовавшие в либеральной печати принципы изображен
ния пореформенной действительности. В очерках «Сторона наша убогая»
Успенский в противовес «сочинению» Чернилова (очерк «Корреспондент»)
провозглашает творческий принцип, требующий изображения сути действи­
тельной жизни обитателей Овчинной улицы. Если вникнуть в эту суть,
то тогда появится потребность писать не о том, как «заботятся умные
люди об своем отечестве», как оно «пробуждается и совершенствуется»
(об этом именно и «врал» Чернилов), а о том, как и почему мертвит и
искажает «требования человеческой природы» господствовавший порядок
жизни (I, 370). Здесь Успенский выясняет, как говорил Чернышевский,
«коренную причину» «тяжелого хода» народной жизни.
Еще в 1863 году Успенский иронизировал по поводу «отечественного
прогресса», который заменил у караульных железнодорожных будок до­
реформенного солдата «бабой-мещанкой», стоящей «во фронт с каким-то
дреколием на плече» (I, 92). Писатель начинает вникать в особые условия
пореформенного развития, в котором старое просится «на службу» к но­
вому, а представители последнего действуют, повторяя предшественников.
«Если в современных нравах, — подчеркивает писатель, — нет особенно
ярких и видных новинок, то взамен этого с невероятною яркостью высту­
пает пред взором наблюдателя... вся, доспевшая до последних границ,
старина» («Трын-трава», II, 374).
Вся «физиономия провинциальной современности» сосредоточена в по­
добных явлениях. Об этом же говорил и М. Е. Салтыков-Щедрин в очерке
«Хищники»: «Хотя крепостное право, в своих прежних, осязательных
формах, не существует с 19-го февраля 1861 года, тем не менее оно и до
сих пор остается единственным живым местом в нашем организме»
(VII, 150).
С наибольшей полнотой и совершенством основные тенденции, наметив­
шиеся в художественном методе Успенского второй половины 60-х годов,
сказались в очерке 1868 года «Будка». Этим произведением началось по­
стоянное сотрудничество Успенского в обновленных «Отечественных за­
писках» (№ 4). 30 июня 1868 года Успенский писал Некрасову: «... все
мои работы принадлежат только Вам одним.. .» (XIII, 44).
Облик героя очерка, будочника Мымрецова, ужасен. «Непостижимая
умственная неповоротливость», «все почти задавленные стремления чело­
веческой природы» и «жажда водки» — таковы плоды «мачехи-природы»
(III, 354). «Последние признаки человеческого существа» у Мымрецова
выколотила военная муштра. Тем не менее «изувеченность и ум­
ственное оскуднение были главной причиной того блистательного ус­
пеха, с которым Мымрецов занимал предназначенный ему пост; ... раскра­
денный умственный капитал его, не развлекаясь никакими посторонними
интересами, мог сосредоточиться и даже впиться в главные его обязан­
ности; обязанности эти состояли в том, чтобы, во-первых, „тащить“, а вовторых, „не пущать“». Мымрецов «въелся» в «таскание» и в людях начал
«замечать только шивороты, и этим отличал людей от бессловесных живот­
ных и неодушевленных предметов» (III, 356). Мымрецов томился, когда
отсутствовала практика. Самыми же тяжелыми минутами для него оказы­
вались те, когда «шиворот», попавший уже в руки «соколом» налетевшего
будочника, неожиданно исчезал из них по той причине, что у человека
и «шиворота-то... настоящего нету» («не за что сцапать-то... Не
уймешь», — говорили в таком случае неуязвимые люди; III, 370).
Писатель изображает ту среду, которая являлась объектом «практики»
Мымрецова. Оказывается, что «всякий шиворот непременно совмещает


Г. И Успенский.
Портрет работы Н. А. Ярошенко. 1884.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

281

в себе целую драму» (III, 372). Здесь и трясущаяся от испуга прачка,
отстаивающая независимость от «кровопийцы»-мужа, и пьянствующий
портной Данилка, и голодающий с детьми старик-нищий из крестьян, и
рабочий, испугавшийся рекрутчины и бросившийся в кипящий котел, и,
наконец, «трагическая свадьба с музыкой», звуки которой напоминали
«визгливое и раздирающее душу причитание старухи». И над всем этим
«ужасным» раздавались окрики Мымрецова: «Палка где? Потому мы не
допущаем, коли-ежели шум, например...» (III, 359).
Про Мымрецова можно было бы сказать словами В. Г. Белинского об
Иване Антоновиче Кувшинном рыле из «Мертвых душ»: «Конечно, — ука­
зывал Белинский, — какой-нибудь Иван Антонович, кувшинное-рыло, очень
смешон в книге Гоголя и очень мелкое явление в жизни; но если у вас слу­
чится до него дело, так вы и смеяться над ним потеряете охоту, да и мел­
ким его не найдете... Почему он так может показаться важным для вас
в жизни — вот вопрос!..».1 Успенский, как и Гоголь, отвечает на этот
вопрос. Мымрецов, подобно Ивану Антоновичу, — не случайное, мелкое
или только смешное явление в жизни. В нем воплощена злая сила суще­
ствовавшего порядка вещей, он является нарицательным образом, обозна­
чающим отношения самодержавно-полицейского строя к народу. Поэтому
в революционной подпольной печати 70-х годов, а позже социал-демокра­
тической образ Мымрецова, с его практикой и теорией «тащить» и «не пу­
щать», стал воплощением российского самодержавно-полицейского режима.
«...Слишком трудно, — писал Чернышевский, определяя трагическое,—
удержаться от негодующего отвращения при изображении подобной лич­
ности и не отмстить такому человеку за страшный вред, им приносимый,
изобразив его не только пагубным, но и жалким, грязным, презренным.
Трагическое здесь против воли автора обращается в ироническое, сарка­
стическое».2
На этот путь сатиры и вступил Успенский в очерке «Будка». Писатель
«мстит» своему герою, раскрывает в нем «грязное», «жалкое» и «презрен­
ное», выражает «отвращение» к нему. Главным оружием сатиры Успенского
является не только ирония и сарказм (элементы того и другого имеются
в произведении), но и комическое изображение всей фигуры Мымрецова,
что достигается, между прочим, сопоставлениями «кутузки» с «виллой»
и «храмом муз», а «громадных калош» Мымрецова с плавающими лебедями.
«Комическое уродливое» и «комическое безобразное» (Чернышевский) со­
ставляют сущность внутреннего и внешнего облика Мымрецова.
О пореформенной действительности и реформах писатель судит, исходя
из положения трудового народа. А это положение в глазах писателя ни­
чуть не лучше, чем оно было до «потопа». Формирование такой точки
зрения прошло свой путь. Начало его определилось в очерках 1863 года
«Гость» (крестьянин, который просит себя высечь), «У троицы Сергия»
(образ «бедной робкой мужички»). В 1864 году Успенский дает очерки
«В деревне» и «Побирушки», рисующие положение народа, прежде всего
крестьянства. Действительное положение народа и действия «начальства»,
противопоставление двух миров — жизни всякого рода «господ» и жизни
народа — приобретает в произведениях Успенского всё более отчетливое
выражение. Помимо очерков «В деревне» и «Побирушки», оно сказывается
и в очерке 1865 года «Зимний вечер» (рассказ богомолки о своих мытар1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. VII, СПб., 1904, стр. 444.
2 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, М.,
1949, стр. 880. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVI, 1939—1953).


282

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

ствах), а во второй половине 60-х годов («По черной лестнице», 1867) рас­
крывается в форме резко очерченного контраста.
В 1866 году Успенский публикует записки пролетария «Первая квар­
тира», в которых впервые формулирует тезис о необходимости «с особен­
ною внимательностью изучить всю трудную жизнь рабочего человека»
(II, 251), чтобы понять, как неизбежны для него такие вещи, которые
коверкают его жизнь. Народ, говорит писатель, живет не для радости, не
для творческого труда и счастья. Загубленные жизни, погибшие таланты,
осмеянная любовь и преждевременная смерть являются постоянными спут­
никами «измученного народа». Падение человека, искажение его натуры
под влиянием среды — одна из главных тем Успенского 60-х годов. Учение
о «человеческой природе», разработанное представителями революционнодемократической философской мысли, оказало огромное влияние на демо­
кратическую беллетристику 60-х годов, на Успенского — в особенности.
Оно служило ему руководством в оценке положения человека в условиях
растеряевского быта. Наиболее полное воплощение идеи о человеческой
природе и искажающей ее среде он дает в «Нравах Растеряевой улицы» и
«Разоренье». В «Губернских очерках» Щедрин при изображении Порфи­
риев Петровичей, хрептюгиных, подьячих старых времен и губернских
чиновников разработал проблему пагубности обстоятельств и в этом плане
явился предшественником Успенского.
Изображая жизнь разнообразного «обглоданного люда», Успенский
подметил в ней не только «всевозможные калечества» и искажения стрем­
лений человеческой природы. Писатель, давая картину тяжелого хода на­
родной жизни, показал, что в народе живут ощущения негодности окру­
жающего, стремления к утолению жажды какой-то иной жизни. Куда бы
ни заглянул Успенский, будь то мужичья избенка или лачуга мастерового,
с кем бы он ни встретился — с неудачником Медниковым и с многосемей­
ным кондуктором, — всякий раз писатель подмечал в людях такие чувства,
мысли, жалобы, которые говорили о том, что человек, даже совершенно
изуродованный обстоятельствами, не мог быть, по словам Н. Г. Чернышев­
ского, «доволен ... разными принадлежностями ... обычного хода жизни»
(VII, 866). Успенский видит «живую душу» в своих героях. В сознании
массы простонародья, действовавшего, как отмечал Н. Г. Чернышевский,
по привычке и машинально, согласно принципу «так заведено», в различных
формах и с разной силой живет чувство неудовлетворения и тоска по дру­
гой жизни. В воображении народа рисовалась какая-то другая жизнь, как
жизнь счастливая. Поэтому в сознании иногда появлялась дума, говорит
Успенский, «не об угождении господам, а о жизни в деревне, в своей избе,
в своей трудовой свободе» (III, 400—401).
Вместе с тем Успенский видел, что трудовой народ самостоятельно не
сможет проявить «инициативы» и «почина», найти выход из заведенного
порядка жизни, преодолеть инерцию своего бытия и сознания. Кто же дол­
жен указать выход из «горького положения» и «мертвого царства», нау­
чить понимать счастье трудовой, сознательной, свободной жизни? Чер­
нышевский и Добролюбов говорили, что эта задача должна быть выпол­
нена людьми, которые менее подвергались тяжести положения загнанных
и забитых. Инициатива должна прийти, по мысли обоих критиков, от
революционной интеллигенции. Такого ответа на поставленный вопрос
Успенский не давал. Он вынужден был признать, что после 1861—1862 го­
дов в русской разночинной интеллигенции не оказалось тех характеров,
о которых говорил Добролюбов в статье «Забитые люди». «Хороших, ру­
ководящих личностей, — писал Успенский В. А. Гольцеву, — не было.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

В 1861 г. в ноябре я видел
Добролюбова в 1-й раз, в
гробу, в 63 увезли Черны­
шевского в Сибирь. Писарев
до 67 был невидим, сидел
в крепости» (XIV, 211). Это
было то «трудное время»,
о котором писал В. Слепцов:
наступила реакция, и «хоро­
шие люди» стали «куда-то
исчезать»,
в
Петербурге
«стало пусто».

2

283

ИЗЪ МЕЩАНСКОЙ ЖИЗНИ.
ОЧЕРКИ.

Однообразно и скучно тянется жизнь въ нашей улиц!.
Видъ и Физюномйя этой улицы изменяется только сообразно
времемамъ года: вотъ отошли ясные свЕтле ocennie дни, подня­
лись со вс^хъ концовт. неба сизыктучи, и заморосить песвончае- ;
мый ocenni» дождь,—настала глубокая осень... Растворилась
грязь, настала непроходимая топь и отовсюду навалилась ка- :
кая-то непроглядная тоска... Ежатся голуби подъ угломъ
крыши, пряча носы въ перья и встряхивая въ нросонкахъ
мокрыми крыльями. Ежатся обыватели, и устами старухъ говорять: — Господи' хоть бы зима поскорей!..
Но вотъ начались крЬпшс утроите заморозки; подошелъ Варваринъ день—п повалилъ пухлый рыхлый агЬгъ. Въ одну неде­
лю покрылъ оиъ и улицу, и крыши, и верхушки заборовъ, нЪжнымъ и рыхлымъ СН^ЖНЫМЬ пологомъ, изъ подъ котораго,
словно лица мертвецовъ изъ подъ савана, смотрлть черный,
гнилыя, полуразрушенный лачужки. Ударилъ морозъ, пови­
сли па крышахъ сосульки, понеслись ледянки, зашумела мятель и завыла по волчьи въ развалившейся трубЕ
— Эка стыдь, эка стыдь* твердятъ старухи, кутаясь на хо­
лодном печи.—П когда это только весна придетъ!..
А тутъ, глядь, поглядь и весна: вдоль всей улицы, съ шумомъ несутся потоки, унося съ собою, въ какую-то неизвЬст-

В очерках и рассказах
1862—1868 годов определи­
лись те идейные и художе­
ственные тенденции, которые
Успенский развил в двух
свох основных и между со­
бой связанных произведе­
ниях 60-х годов: в «Нравах
Растеряевой улицы» (1866)
и «Разоренье» (1869—1871).
Идея искажающего влияния
«Из мещанской жизни». Страница
среды на человека получила
из уничтоженного сборника «Луч». 1866.
законченное
выражение в
«Нравах». «Честному, разум­
ному счастью здесь <на Растеряевой улице> места не было» (II, 80).
Успенский в «Нравах» правдиво раскрывает экономическое положение
мастерового люда и говорит о состоянии его самосознания. Писатель видит,
что в задавленном трудом человеке что-то оживает, но не может приобрести
ясную форму выражения. Рабочий «предоставлен самому себе», он не
в состоянии объяснить собственного положения, он забит «каторжным
существованием». Писателю особенно обидно, когда он видит, что «масте­
ровой человек... не привык верить в силу своих трудов и в вознагражде­
нии видит не должное, но чуть-ли не милость» (II, 537).
Разбросанные по всему произведению жалобы трудящихся на «новые
времена» («последние трудные времена») не случайны и вполне соответ­
ствуют действительному положению вещей, сложившемуся в Туле после
1856 года. Превосходное знание писателем тульской жизни имело огромное
значение для развития его реализма. Вопиющая бедность и бесправие трудо­
вого народа рано пробудили и воспитали повышенную чуткость Успенского
к социально-экономическим противоречиям, к окружающей несправедли­
вости и угнетению, возбудила желание знать правду о положении народа.
В «Нравах» со всей силой обнаружились присущие Успенскому черты:
беспощадная правдивость, сердечная задушевность в изображении трудо­
вого народа, скорбь за его долю. Художника прежде всего интересует во­
прос о том, как растеряевский общественный быт формирует характеры
обитателей Растеряевой улицы, делая одного кулаком (Прохор), другого —
мучителем, наслаждающимся унижением и забитостью людей (Толокон­
ников), третьего—человеком, признающим счастьем свою ужасную


284

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

жизнь (Капитон Иванов), четвертого — шарлатаном (Хрипушин). Успен­
ский дает историю формирования подобных типов Растеряевой улицы, он
преимущественно изображает быт и нравы, материальное положение, пси­
хологию обитателей Растеряевой улицы, показывает весь ее заведенный?
порядок жизни, господствовавшую на ней, по выражению Н. Г. Чернышев­
ского, «неразумную силу вещей». На вопрос критика о том, «умеют ли
люди скоро сообразить», отчего жизнь «идет дурно» и «чем можно попра­
вить» ее, Успенский дает отрицательный ответ. Как говорил Чернышевский^
люди свыклись с обстановкой своей жизни. Но если он указывал и на вы­
ход из подобного положения, был убежден, что в жизни народа должны
наступить минуты энергических усилий и отважных решений, то Успен­
ский, не забывая о необходимости «другого житья», однако, не выражал
революционной убежденности, присущей автору статьи «Не начало ли
перемены?».
Вскрывая «без всякого смягчения» суть растеряевской жизни, Успен­
ский по-разному выражает свое отношение к различным ее представите­
лям. Юмор «Нравов» безотраден и печален, но вместе с тем и мягок, когда
автор рисует «мелкий растеряевский люд». Писатель одновременно любил
этих людей и скорбел за них. В плане сопоставлений (хищники, эксплуа­
таторы, мучители и их жертвы) писатель развернул картину быта и нравов
Растеряевой улицы, что нашло выражение в художественных особенностях:
произведения. Композиционно оно построено как целостное повествова­
ние о растеряевских типах. Одни в той или другой форме пользуются
сложившимися обстоятельствами (Прохор, Данил Григорьич, Балканихаг
Богоборцев-Толоконников, Дрыкин, Хрипушин), а другие являются жерт­
вами этих обстоятельств (Игнатьевич, ремесленный люд, Претерпеевы,
Маша, Ненила, Алифан, Кузька, Раиса Карловна). Указанная компози­
ционная структура «Нравов» позволяла писателю всесторонне проследить
гибельное влияние растеряевщины на человека. Вся «сила вещей»1 на
Растеряевой улице несовместима с разумными, человечными отношениями
людей друг к другу. «Попрание человека в человеке» — вот что диктует
и утверждает гибельная улица каждодневно.
С точки зрения Успенского, общие источники безобразной действи­
тельности коренятся в том, что растеряевка продолжает жить принципами^
выработанными эпохой крепостного права и не тронутыми «новым вре­
менем». Растеряева улица, говорит автор, намеревается «идти по прадедов­
ским следам» (II, 80).
В «Нравах» есть и конкретизация источников «попрания человека че­
ловеком». Толоконников порабощает Претерпеевых благодаря материаль­
ной силе. Ею же он пользуется, когда «спасает» Машу. В этой же силе
источник власти Дрыкина над Ненилой. С ее помощью будет «орудовать»
и Прохор. Сила материального, экономического фактора играет существен­
ную роль в авторском объяснении источников безобразия действитель­
ности. Помимо материальной зависимости, уродующей человеческие отно­
шения, Успенский говорит и о духовном порабощении человека. На нем
держится крепостническая власть Балканихи, этим порабощением по-своему
пользуется и Хрипушин. Материальная нужда растеряевцев и их невеже­
ство при общем господстве крепостнической атмосферы — таковы источники
«гибельного порядка вещей».
1 М. Е. Салтыков-Щедрин в рецензии на «Смешные песни» А. Иволгина писала
«...ныне же арена сатиры настолько расширилась, что психологический анализ отошел
на второй план, вперед же выступили сила вещей и разнообразнейшие отношения к ней
человеческой личности» (VIII, 326).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

285

В 1869 году в «Отечественных записках» Успенский печатает второе,
после «Нравов», основное свое произведение конца 60-х годов — «Разо­
ренье (Наблюдения Михаила Ивановича)», которое, по признанию писа­
теля, вызвало оживленные толки в столице. «Разоренье» в 1871 году
вышло в Петербурге отдельным изданием, а позже для первого собрания
сочинений (1883) было объединено писателем с дневником «Тише воды,
ниже травы» (1870) и с очерками провинциальной жизни «Наблюдения
одного лентяя» (1871) в единую трилогию, получившую общее название
«Разоренье». За 1871—1873 годы А. Ф. Базунов в серии «Библиотека
современных писателей» издал три новых сборника Успенского: «Очерки
и рассказы» (1871),1 «Нравы Растеряевой улицы» (1872),2 наконец, «Лен­
тяй, его воспоминания, наблюдения и заметки» (1873).3
Опубликованные сборники, прежде всего «Разоренье», вызвали лите­
ратурно-критическую борьбу. Ее истоки восходят к концу 60-х годов,
а развернулась она в 1872 году после появления статьи Скабичевского
«Герои вечных ожиданий» (1871). Основным объектом полемики явилось
«Разоренье», с его главным героем рабочим-протестантом Михаилом Ива­
новичем.
Реакционная публицистика в полном единении с царской цензурой
пыталась доказать нетипичность избранного Успенским героя из рабочих.
Разбирая три изданных Базуновым томика сочинений Успенского, обо­
зреватель из «Русского мира» в статье «Очерки текущей литературы»
(за подписью А. О., т. е. В. Г. Авсеенко) пришел к выводу, что под
пером новейших русских реалистов (имеется в виду творчество писателейдемократов 60-х годов) «простой бедный человек является... в растер­
занном виде, забулдыгой, пьяницей, воришкой, беспутным и ни к чему
негодным». Именно таким представляется «Русскому миру» Михаил Ива­
нович, герой «Разоренья». Публицист из «Русского мира» считал, что
Успенский «карикатурит действительность» и поэтому его творчество
является «ложью».4
Показательно для характеристики позиций реакционной печати высту­
пление «Русского вестника» против «Разоренья». Катковский журнал
постоянно нападал на идеи Чернышевского, в особенности на его статью
«Не начало ли перемены?», пытался доказать беспочвенность русского ре­
волюционного движения. В этой связи «Русский вестник» ополчался на
демократическую беллетристику 60-х годов, в частности, на Глеба Успен­
ского. В статье «Народность в новой литературе» (подписана «А»,
т. е. тот же В. Авсеенко) публицист «Русского вестника», рассматривая
три названных выше сборника очерков и рассказов Успенского, утверждал,
что «новые беллетристы создают типы озлобленные, недовольные и про­
тестующие, в которых под русскою чуйкой так и сквозит блуза француз­
ского пролетария. . .».5 Одним из таких типов является Михаил Ивано­
вич. В русской действительности, вещал Авсеенко, нет подобных типов,
Успенский сочиняет их в собственной фантазии, сообразуясь с чертами
западного пролетария и социальными трактатами петербургских журна1 В сборник вошли следующие произведения: «Будка», «Зимний вечер», «Тише
воды, ниже травы». «Нужда песенки поет», «Тяжкое обязательство», «Примерная
семья», «Задача», «Перепутье», «Спустя рукава».
2 Помимо «Нравов», в сборник 1872 года включены: «Из биографии искателя теп­
лых мест», «Прогулка», «Бойцы», «Извозчик».
8 Кроме «Лентяя...», в сборнике впервые был напечатан рассказ «Про одну ста­
руху».
4 «Русский мир», 1871, № 92, 4 декабря.
6 «Русский вестник», 1873, № 9, стр. 379.


286

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

листов. Трилогия Успенского в целом оценивалась «Русским вестником»
как явление наносное и искусственное.
Народническая критика не сумела по достоинству оценить трилогию
Успенского и понять глубокий исторический смысл появления в русской
художественной литературе образа рабочего. В статьях А. Скабичевского,
представителя мещанского радикализма, выражено презрительно-легкомы­
сленное отошение к Михаилу Ивановичу. С точки зрения Скабичевского,
Михаил Иванович — «тип российского прогрессиста», это «произведение
чистой случайности», он совершенно лишний «в сонном прозябании нашей
захолустной жизни».1
В «Разоренье» Успенский обратился к изображению активных натур,
нарождения «новых, неясных стремлений в толпе» (III, 8). Некоторые герои
из «Разоренья» начинают осознавать противоположность своего существовавания понятиям о разумной, человеческой жизни, они стремятся понять при­
чины такого несоответствия и пытаются устранить его. В ненапечатанном
при жизни Щедрина очерке «Кто не едал с слезами хлеба»2 говорится
о том, как пробуждается человек, который еще вчера не знал о своем праве
на еду.
Растеряевке Успенский противопоставил Михаила Ивановича. Он уже не
нуждается в разъяснениях, что полуголодная жизнь, холод и каторжный
труд не являются его неизбежным уделом. Он не только говорит о праве
рабочего человека на материальный хлеб, но и думает о хлебе духовном.
Михаил Иванович убедился, что сила на стороне тех, кто трудится. Ге­
рой Успенского обличает эксплуататорский строй жизни. Опираясь на
факты рабочего движения 60-х годов, Успенский создал живой, волнующий
образ рабочего.
Осуществление новых задач, вставших перед художником в трилогии,
требовало новых творческих принципов. Для «Нравов» были характерны
портретные зарисовки, и они иногда давались в гоголевской комической
манере. Достаточно вспомнить растеряевского «медика» Хрипушина, одной
из главных причин «успеха» которого на поприще медицины была его фи­
зиономия. «От роду, — говорит автор, — никто не видывал более убий­
ственного лица» (II, 97). Пуговкой нос, огромной выпуклости щеки,
огненные усы, наподобие турецких сабель, металлический блеск глаз, головаглобус, старая солдатская шинель с разнокалиберными пуговицами,
фуражка, в которой помещался платок, — таков Хрипушин. Подобный не­
лепый облик не случаен. Он был порождением бестолковщины и бессмыс­
лицы, которые царствовали на Растёряевской улице. Композиционно
«Нравы» развертывались как живописно-яркая портретная галерея, ко­
торая явилась наиболее удобным, целесообразным средством типизации
растеряевской неподвижной жизни, раскрытия в ней социально-психологической истории формирования различных типов. Этим же задачам
служили и развернутые описательные элементы в «Нравах», разнообраз­
ное обыгрывание писателем деталей быта, костюма и поведения, комиче­
ских ситуаций.
В «Разоренье» самое существенное уже не портретная живопись, яр­
кая в своих сатирически или комически преувеличенных тонах (как
в «Нравах Растеряевой улицы»). Главное здесь—внутренние пережива­
ния, стремления и надежды, поступки и действия, столкновения и кон1 А. Скабичевский, Сочинения в двух томах, т. I, СПб., 1895, стр. 598, 599.
2 Впервые опубликован в 1933 году (см. Н. Щедрин, т. VII, стр. 518), но был
использован автором в «Письмах из провинции» (1868—1870).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

287

«Разоренье». Титульный лист первого издания. 1871.

фликты, обсуждения вопросов жизни. В этом отношении особенно харак­
терны речи Михаила Ивановича. Они формулируют сущность отношений
эксплуатируемых и эксплуататоров: «грабитель», «оболванивать простого
человека» (ср. в «Нравах»: «захватывать в полоумстве»), «прижимка»
(ср. в «Нравах»: «обчистка»), «с сытыми утробами погуливают разные
народы», «наш брат, простой человек, столь от разных народов за всё


288

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

про всё наскулен...», «у всех народов идет грабеж», «другие наш хлеб
ели», «выгнан за бунты, за непокорность, потому я разбойничать им не
позволял» (в журнальном варианте: «за бунтования, потому что я бунтовался, производил например, возмущения.. . мятежи»), «разбойничья
механика», «бунтовщик».
Вместо Растеряевки, которая еще не имела четкого социально-эконо­
мического определения и раскрытия, в «Разоренье» явилось «стонущее
царство прижимки» (III, 34). Реалистический метод писателя в «Разо­
ренье» углубляется. Гибельные обстоятельства и искалеченная ими чело­
веческая природа получают оценку с точки зрения «просиявшего» рабо­
чего Михаила Ивановича. В новых условиях жизни автор указывает на
господство «прижимки», «разбойничьей механики». Под прижимкой Ми­
хаил Иванович разумеет эксплуатацию рабочих и крестьян, за счет ко­
торых живут «разные народы» с «сытыми утробами». Поэтому трудя­
щиеся лишены возможности есть свой трудовой хлеб сполна. Прижимку
Михаил Иванович видит в городе и в деревне: «повсеместно идет ограб­
ление человеческое» (III, 22). «Царство прижимки», «сытость краденая»
являются главными причинами, искажающими человеческую природу.
Прижимка привела, по мнению Михаила Ивановича, к «одурению и об­
нищанию простого человека». Прижимка искажает не только природу про­
стого человека, но и тех, кто ест чужой хлеб, пользуется плодами этой
прижимки. Черемухины, замечает Михаил Иванович, «с чужих денег оша­
лели» (III, 19).
Таким образом, изображение гибельных для человека обстоятельств
приобретает в «Разоренье» ярко выраженное социально-экономическое со­
держание. В зарисовках и оценках «нечеловеческой атмосферы» Успен­
ский выступает как писатель-социолог, суждения о противоестественности
порядка жизни он вкладывает в уста трудового народа, в «злые мужичьи
слова», в гневные обличения эксплуататорского строя.
К изображению «тревожного времени», когда появились Михаилы
Ивановичи и Иваны Николаевичи, ходоки Демьяны и целые села, «воз­
мечтавшие» жители которых объявляли: «Я человек!», писатель мог обра­
титься только в новых условиях жизни России конца 60-х годов. Создан­
ный им образ рабочего-протестанта мог возникнуть в атмосфере общего
оживления общественной передовой мысли и нового подъема освободитель­
ного движения, которые проявились к 1868—1869 годам. Голод 1867—
1868 годов и обнищание крестьянства (эти факты получили отражение
в «Разоренье») вызвали новое обострение недовольства последнего и ока­
зали влияние на настроения демократической интеллигенции. Подъем об­
щественного движения выразился в образовании новых нелегальных
кружков молодежи. В 1868—1869 годы возрождается студенческое дви­
жение. В марте 1869 года в высших учебных заведениях Петербурга
(в Медико-хирургической академии, в университете и Технологическом
институте) вспыхнули «беспорядки». Со студенческим движением была
связана и деятельность кружка С. Г. Нечаева. Последний, стремясь рас­
ширить рамки студенческого движения, пытался установить связи и с туль­
скими рабочими оружейного завода.
Шестидесятые годы принесли рабочему и ремесленному люду Тулы,
а также крестьянству Тульской губернии тяжелые испытания, вызвавшие
нарастание недовольства среди рабочих оружейного завода, что нашло свое
отражение в рукописи «Голос тульских оружейников», предназначенной для
«Колокола», и в «бунтах» тульского крестьянства. В конце 60-х годов по­
ложение тульских рабочих еще более ухудшилось. В 1869 году оружейный


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

289

завод находился в состоянии
кризиса, недовольство «арендателем» Стандершельдом
еще
более обострилось.
Созданный Успенским образ
«бунтовщика»-оружейника Ми­
хаила Ивановича, «махнувшего»
камнем в «арендателя», не был
произвольной, лишенной поч­
вы, художественной выдумкой
писателя.1 Он был взят автором
из русской жизни 60-х годов,
ознаменованных началом рабо­
чего движения. В образе Ми­
хаила Ивановича отразились
процессы, характерные для всей
страны, вступившей на путь
капитализма. Ломка крепостни­
ческих отношений и замена их
капиталистическими, весь этот,
по словам В. И. Ленина, «эко­
номический процесс отразился
в социальной области „общим
подъемом чувства личности“,
вытеснением из „общества“ по­
мещичьего класса разночинца­
Г. И. Успенский.
ми, горячей войной литературы
Фотография Страхова. 1873.
против бессмысленных средне­
вековых
стеснений личности
и т. п.».2 Заслугой Успенского является то, что он в произведениях
60-х годов продолжил «горячую войну» русских просветителей-револю ­
ционеров «против бессмысленных средневековых стеснений личности»,
воплощенных им в растеряевском образе жизни. Но самым выдающимся
делом, свидетельствующим о прозорливости писателя, является то, что
огромную силу «подъема чувства личности» он показал еще в 60-е годы
в представителе российского рабочего класса.
«Чувство личности» наполняется у Михаила Ивановича специфическим
содержанием, характеризующим ранний момент в развитии самосознания
рабочего класса. Рабочий Успенского выступает от лица всех трудящихся.
Михаил Иванович не возвышается до требований политических прав рабо­
чему человеку, и это соответствовало уровню рабочего движения 60-х го­
дов. Известные забастовки и волнения рабочих этого десятилетия, в том
числе и недовольства тульских оружейников, шли под знаком экономических
требований. Но существенно и то, что Михаил Иванович в полный голос
заговорил о правах рабочего человека на человеческую жизнь.3 «Пора, —
говорит он, — простому человеку дать дыхание! .. Дайте ход! ..» (III, 12).
1 В записках брата писателя И. И. Успенского есть указание на то, что прототипом
Михаила Ивановича был тульский рабочий, воспитывавшийся в доме отца писателя
И. Я. Успенского. Однако найти какие-либо данные о жизни этого рабочего пока не
удалось.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 394.
3 Н. Флеровский свидетельствовал, что «в промышленных губерниях он <рабочий>
как будто пробуждается к жизни». См.: Н. Флеровский. Положение рабочего класса
в России. СПб., 1869, стр. 403.
19

Зак. № 719


290

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

Характерно, что в образе Михаила Ивановича отразилось глубокое влия­
ние на Успенского идей революционной демократии, в частности идей ро­
мана Чернышевского «Что делать?». В «пропаганде» Лопухова и в злых
тирадах Михаила Ивановича проходит в качестве главной идеи мысль о не­
обходимости труда как единственного источника «нормальной жизни», не­
зависимости, счастья. Во втором сне Веры Павловны дано сопоставление
двух типов жизни — жизни бедных родителей Алексея Петровича Мерца­
лова и жизни богатой и развращенной семьи Сержа. Высказанные здесь
Чернышевским мысли о реальных горестях и радостях простого народа,
о «здоровом свойстве» жизни трудящихся являлись руководящими для
Успенского. Они ясно были высказаны художником в очерке «По черной
лестнице» (1867), о них же речь идет и в «Разоренье». «Здоровое свой­
ство» народной жизни объясняется, с точки зрения Чернышевского, тем,
что в основе ее — труд, реальные потребности, удовлетворение насущных
нужд. Иначе идет жизнь обеспеченных и нетрудящихся сословий. Когда
Серж признался, что его богатые родители тоже вечно хлопотали о день­
гах, что они «заботились о детях» (точь-в-точь, как «полипы» у Успен­
ского), то Мерцалов требует уточнения смысла этих забот, «...вы ска­
жите, — спрашивает он, — почему они хлопотали о деньгах, какие расходы
их беспокоили, каким потребностям затруднялись они удовлетворять?...
кусок хлеба был обеспечен их детям?». Алексей Петрович прерывает разъяс­
нения Сержа и сам характеризует его жизнь: «... мы знаем вашу исто­
рию; заботы об излишнем, мысли о ненужном, — вот почва, на которой
вы выросли; эта почва фантастическая. Потому, посмотрите вы на себя: вы
от природы человек и не глупый, и очень хороший, быть может, не хуже и
не глупее нас, а к чему же вы пригодны, на что вы полезны?» (XI,
121, 122).
Противопоставление указанных двух типов жизни, в основе одного из
которых лежит труд, является характерным и для творчества Успенского,
в частности для его «Разоренья». Когда Надя задает вопрос: «А у меня
есть дело?» (над его решением билась и Вера Павловна, а также Катя По­
лозова: «Укажите мне дело, и я, вероятно, не буду скучать»), то Ми­
хаил Иванович отвечает: «Какое у вас дело? . . . Кабы вы были простого зва­
ния, у вас бы было дело. У простого человека делов много» (III, 58).
«Возьмите, — продолжает герой Успенского, — вот Авдотью... Башмак на
ней надет — он у ней свой! Надыть его выработать... Вот она год целый
ворочает корчаги да ушаты, и сошьет башмаки... вот и дела! И Михаил
Иваныч высчитывал множество простонародных дел», «реальных горе­
стей и радостей», вращавшихся в области «обужи» и «одежи» (III, 58—
59). С другой стороны, Михаил Иванович убеждает Надю в бессодержа­
тельности жизни «за чужой счет». В такой жизни муж и жена не идут
в одной трудовой «оглобле» (рука в руку, как у Чернышевского). Михаил
Иванович осуждает именно ту праздную жизнь, которая погубила и Жюли.
Под влиянием Михаила Ивановича в голове Нади «зашумел целый рой
совершенно новых для нее размышлений» (III, 59). У нее складывается
твердое убеждение, что настоящая жизнь, самостоятельность принадлежат
тем, кто имеет свой труд, у кого свои, добытые трудом деньги. Надя при­
ходит к заключению, что такая жизнь имеется у простых людей, и поэтому
«кухарке действительно лучше жить, нежели барыне или барышне» (III,
76). Общий итог исканий Нади, в которых главную роль играл Михаил
Иванович, а также и собственные наблюдения «жизненных фактов», выра­
зились в ее словах: «Знать! знать надо.. . всё, всё... Уйти, непременно
уйти, и — учиться, учиться, учиться!» (III, 142, 143).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

291

В критике высказывалось мнение, что объединение Успенским
в 1883 году трех произведений в трилогию явилось редакторской неудачей,
так как якобы никакого единства не получилось, повести искусственно
включены автором в одну раму. В действительности это далеко не так. Ком­
позиция трилогии Успенского — сложное явление. В первой части — обыч­
ная композиция повести с единым, проходящим через всё произведение сю­
жетом, с строго очерченным кругом персонажей. Такая композиция спо­
собствовала реализации той задачи, которая стояла перед автором в первом
звене трилогии, — изображение «просияния» Михаила Ивановича, его на­
дежд и разочарований. Гневные тирады рабочего сопровождаются изобра­
жением сцен и эпизодов, которые подтверждали, что «новая» жизнь не на­
ступила. Вторая часть трилогии сделана несколько иначе: в основе ее —
исповедь рефлектирующего интеллигента Василия Петровича. Но его испо­
ведь уже осложнена вплетением в нее эпизодов из народной, крестьянской
жизни. Это нужно автору для подчеркивания никчемности, бессилия и
растерянности Василия Петровича пред лицом народной жизни. В третьем
звене трилогии центр тяжести решительно переносится автором на изобра­
жение именно этой народной жизни, образ «лентяя», автора записок, от­
ходит на задний план, и композиция всего произведения уже строится как
собственно очерки из народной жизни. Таким образом, трилогия, открыв­
шаяся историей отдельных личностей, постепенно перерастает в общую
картину народной жизни первых лет пореформенного периода. Компози­
ционно трилогия в целом построена в плане сопоставления и противопоставления Михаила Ивановича, Николая Ивановича, народа, с его первыми
проблесками самосознания, с одной стороны, и пассивно рефлектирующих,
прекраснодушных, смиряющихся или перерождающихся представителей
интеллигенции — с другой. В первой части трилогии указанное сопостав­
ление дано непосредственно — петербургская встреча Михаила Ивановича
с Василием Андреевичем Черемухиным, а также сатирическая параллель:
разглагольствования барчука Уткина о «труде», «независимой корке хлеба»
и убежденная проповедь труда со стороны рабочего. В остальных частях
трилогии Михаила Ивановича нет, но писатель, изображая рефлектирую­
щих интеллигентов, «талантливые натуры» из господ, российских «лен­
тяев» и перерожденцев, философов «угла» и эгоистических интересов, то­
скует о том, что в жизни, в кругу образованных людей нет того, что так
ярко характеризовало Михаила Ивановича. В идейно-художественной кон­
цепции всего «Разоренья» Михаил Иванович выступает человеком, спо­
собным на самый решительный протест. Но, солидаризируясь с Михаилом
Ивановичем в критике, Успенский вместе с этим постоянно оттеняет, как
заметил Серафимович, иллюзорность надежд своего героя на «новые вре­
мена». Писатель с чувством грусти подсмеивается над «фанатической ве­
рой» Михила Ивановича в «нынешнее время», когда простому человеку
«дают ход» (III, 98).
Успенский, в отличие от героя, знает, что реформы не могут дать про­
стому человеку такого «хода», о котором мечтает Михаил Иванович. Три­
логия в целом насыщена сатирическими откликами на «эпоху великих ре­
форм». На что рассчитывал народ, что он ждал от «воли» и что получил
на самом деле — вот тот новый аспект, в котором Успенский теперь осве­
щает пореформенную русскую действительность. «Что такое было, — спра­
шивает писатель в статье о Н. А. Демерте, — в России в 50-х и начале
60-х годов? . .». И отвечает: «Освобождение крестьян, новая жизнь, новая
эпоха русской жизни висела в воздухе, ждалась миллионами народа, из­
мученного крепостным правом, ждавшего дня освобождения, как пришест19*


292

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

вия мессии. . . Всё, что было на Руси совестливое, — дышало полной грудью
широким простором будущего, предвкушением „совершенно новых“ усло­
вий жизни... Работать для этого бедного народа, служить ему
И сердцем и (даже!) мечом,

а если нет меча, то „и умом“ — вот была нянькина сказка, колыбельная
песня всего, что носило в груди не кирпич, а сердце» (VI, 67—68).
С горьким чувством показал Успенский в образе Михаила Ивановича
это «предвкушение» народом «совершенно новых» условий жизни. В герое
Успенского отразились чаяния измученных крепостным правом миллионов
народа, их надежда на действительное освобождение. Но ожидания наро­
дом «пришествия мессии» оказались иллюзорными. Чего ждал народ, то не
пришло. Это видел писатель, но в этом не разобрался любимый им герой.
И с этой стороны Успенский изображает его, хотя попрежнему любовно,
но в комическом плане, подсмеивается над его «счастливейшим минутами»
или ставит перед такими фактами, которые заставляют Михаила Ивано­
вича заключить, что и в новых, пореформенных условиях «прижимка цве­
тет и не увядает» (III, 32). Картина провинциальной пореформенной дей­
ствительности, нарисованная Успенским, близка «Письмам из провинции»
Щедрина и подтверждала вывод сатирика о том, что «с одной стороны,
освобождение жизни от пут, ее связывающих, с другой — вместо ожи­
даемых благотворных результатов, несомненное оскудение жизни — вот пе­
чальная истина современного провинциального быта» (VII, 272).
Успенский показал, что одной из причин краха «предвкушений» новой
жизни явилась несознательность, забитость масс, власть над ними тради­
ций крепостного права, бездушных сил нового времени, отсутствие служи­
телей и защитников этих масс. Это та самая «постылая жизнь, лишенная
энтузиазма», о которой говорил и Салтыков-Щедрин в очерке «Годов­
щина». «Нам,—писал он, — необходимы подвиги...» (VII, 350). Соб­
ственно об этом же думал и Успенский, когда изображал свое «совершенно
пустынное от всяких героических личностей» (I, 542) время, когда пове­
ствовал в трилогии о людях-«калеках», скорбел о протесте, обросшем
мхом, о людях, усвоивших философию молчания и смирения.
В условиях общественного оживления конца 60-х—начала 70-х годов
трилогия Успенского и «Нравы» имели такое же большое воспитательное
значение для демократической интеллигенции, как «Письма из провинции»
и «Признаки времени» Щедрина. Близость «Разоренья» щедринским цик­
лам несомненна. Как и Успенский, великий сатирик признал, что условия
жизни после отмены крепостного права мало изменились к лучшему. Оба
писателя указали на засилие крепостнических пережитков в сознании,
экономике, в общественном положении народа. В очерке «Годовщина»
Щедрин высмеивал мудрецов, живущих «помаленьку», да «полегоньку»,
да «тише едешь, дальше будешь». Эти же уродливые проявления поведения
и сознания осуждает Успенский в повестях «Тише воды, ниже травы»,
«Наблюдения одного лентяя».1

3
В 1872 году, а затем в 1875—1876 годах и во второй половине 80-х
годов Успенский побывал за границей и непосредственно наблюдал жизнь
капиталистических стран. О своих зарубежных впечатлениях он рассказы1 Более подробно о творчестве Успенского 60-х годов см. в книге: Н. И. Пруцков.
Глеб Успенский в шестидесятые годы. Тула, 1952.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

293

вает в «Автобиографии». Подчеркивая, что «начало моей жизни началось
только после забвения моей собственной биографии», писатель указывает
именно на 1872 год как на знаменательную дату: «...вся моя личная
биография, — признается Успенский, — примерно до 1871 г., решительно
должна быть оставлена без всякого внимания; вся она была сплошным
затруднением „жить и думать“ и поглощала множество сил и времени
на ее окончательное забвение» (XIV, 580).
Говоря в «Автобиографии» о своем духовном возрождении, Успенский
указывает на те факты зарубежной действительности, которые оказали
влияние на создание им своей новой биографии. На первое место, как из­
вестно, писатель ставит Парижскую Коммуну. В Париже он оказался через
несколько месяцев после разгрома Коммуны. Французские события
1871 года оказали огромное влияние на развитие мировоззрения писателя.
Парижскую Коммуну Успенский рассматривал как событие, порожденное
всем строем капиталистической действительности. Она помогла ему понять,
что законом этой действительности является жестокая борьба неприми­
римых врагов. Гневное отношение к душителям Коммуны, глубокое стра­
дание за судьбу коммунаров навсегда сохранились в «душевной родослов­
ной» писателя. В его глазах Коммуна свидетельствовала об осознании
трудящимися невозможности жить так, как они живут. Поэтому борьба
между теми, кто «согнут» и кто «гнет», будет продолжаться и в даль­
нейшем.
Неизгладимое впечатление на Успенского произвело посещение им
Лувра («чаще всего хожу я в Лувр. Вот где можно опомниться и выздоро­
веть»,— XIII, 111). Особенно глубоко волнующими были для писателя
чувства и мысли, вызванные Венерой Милосской («тут больше всего и
святей всего Венера Милосская», — там же). Уже в 1872 году Успенский
воспринимает «красоту» Венеры как нечто вдохновляющее и целительное,
несовместимое с злодейскими действиями версальцев, как противополож­
ное «мерзости» и «дряни» новейшего буржуазного искусства. Эта наметив­
шаяся в письме к А. В. Успенской антитеза в дальнейшем, в записках
«Выпрямила», развернется у писателя в одно из основных положений его
эстетики о враждебности буржуазного строя жизни красоте, высокому
идеалу человеческой личности.
Следующим фактом зарубежной жизни Успенского, на который он ука­
зывает в автобиографических признаниях, является посещение им Лон­
дона во время второй поездки за границу (1875—1876). Важность поездки
в Лондон состояла не только в том, что писатель встретился там
с П. Л. Лавровым, но и в том, что он получил возможность познакомиться
с более развитой и уже обнажившей свои противоречия капиталистической
действительностью. Именно в этом плане писатель и говорит о Лондоне
в некоторых произведениях. «Лондонская теснота» — это понятие неодно­
кратно используется им для обозначения наиболее жестоких капиталисти­
ческих общественных отношений.
В письме к В. Гольцеву от 25 ноября 1888 года Успенский признает
и еще один важный для него факт: «Наша хорошая молодежь, среди кото­
рой я был, окончательно прервала мои связи с пьяным миром» (XIV,
212). В этих словах нельзя видеть только признание Успенским значения,
которое для него имели заграничные встречи с представителями русской
революционной эмиграции в Париже и Лондоне. Писатель здесь давал
оценку в целом тех связей и отношений, которые у него установились
в результате встреч в Лондоне и в Париже (в большинстве случаев они
сохранились на всю жизнь), а также благодаря сотрудничеству


294

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

в «Отечественных записках» (Салтыков-Щедрин, Некрасов, Михайлов­
ский и некоторые другие).
В Париже Успенский знакомится с Г. А. Лопатиным, «настоящим че­
ловеком», и тогда же решает написать роман «Удалой добрый молодец»,
в котором предполагал использовать его биографию. Здесь же Успенский
общался с А. И. Иванчиным-Писаревым, Д. А. Клеменцом. Был он
также знаком с А. Желябовым, С. Перовской, Ю. Богдановичем, С. Кравчинским и другими.
Важность для писателя встреч с русскими революционно-эмигрант­
скими кругами совершенно очевидна. В их лице Успенский видел людей,
желающих трудиться для России, думающих о том, как совершить в ней
великие перемены на благо народа, но вынужденных «скитаться за гра­
ницей с постоянной мыслью» о родине и «с постоянно сознаваемой невоз­
можностью быть в ней». Фельетон «Шила в мешке не утаишь» обнаружи­
вает чувство глубокой симпатии писателя к тем, кто думал о счастье на­
рода. Успенский понимал, как важно для этих людей дружественное слово
из России, и ободрял их: «Делайте ваше дело, не отчаивайтесь!» (VI, 51).
При всей значительности для Успенского личного общения с эмигрант­
скими революционно-народническими кругами, он, однако, в понимании
русской народной (крестьянской) жизни был независим от своего окруже­
ния. Содержащиеся в произведениях Успенского намеки (например,
в журнальном тексте «Неизлечимого»), насмешки в адрес Лаврова,1 а глав­
ное— общая идейно-художественная направленность творчества писателя
подтверждают, что он должен был со скептической усмешкой относиться
и к «бунтарям», и к «чистым пропагандистам». Хотя в фельетоне «Шила
в мешке не утаишь» реплики «мужичка», вставленные в «поповскую про­
поведь», и свидетельствуют о сочувствии крестьянина идеям социализма
того времени и тем самым как бы подтверждают правоту бакунинско-ткачевских заявлений о коммунистических инстинктах русского крестьянства,
однако данная тема не развернулась в творчестве Успенского в специфи­
чески народническом плане. Через два-три года он покажет, насколько кре­
стьянин еще глух к социалистической пропаганде и как он далек от практи­
ческого осуществления принципов народнического коммунизма. К вопросам
жизни писатель подходил не по-книжному и не доктринерски, а широко,
с точки зрения самой жизни, насущных нужд и стремлений трудящихся.
А жизнь последних как раз и не щадила народников, плохо ее знавших,
опровергала их представления о крестьянстве, заставляла разочаровываться
в своих надеждах.2 Постоянно руководствуясь правдой жизни трудящихся,
Успенский сумел во многом предохранить себя от популярных и господство­
вавших революционно-народнических иллюзий 70-х годов. Своим заме­
чательным пониманием «жизненной сути» он опрокидывал ходячие сужде­
ния. Учтя печальный опыт «хождения в народ» и народовольческой
борьбы, Успенский безбоязненно, наперекор даже дорогим его сердцу лю­
дям (В. Фигнер, Михайловский) становился в оппозицию к общим взгля­
дам. Более того, он умел видеть и собственные заблуждения, вступать
с ними в борьбу, если к этому его звала жизнь.
1 «Неизлечимый» создавался в Париже и был написан в 1875 году до встречи
с Лавровым, которая, очевидно, состоялась осенью 1875 года. Каменский приехал в Па­
риж в августе 1875 года, а затем вместе с Успенским отправился в Лондон. «Неизле­
чимый» был напечатан в сентябрьской книжке «Отечественных записок» за тот же год.
2 См., например, мемуары Н. А. Морозова: Повесть моей жизни, т. 1. М., 1917,
стр. 228—230. Горькие для него наблюдения крестьянской жизни подтверждались и
Успенским.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

295

Помимо указаний на значение для него посещений Парижа и Лондона, пи­
сатель в «Автобиографии» говорит и о своей поездке в Сербию: «... в Пеште
встретил наших» (XIV, 579).1 Смысл и значение этого указания писателя
полностью раскрывается из произведений «Письма из Сербии» и «Не вос­
крес», а также попутных ссылок автора на сербские события в других
очерках, в переписке. Успенский в подцензурных изданиях не мог говорить
о хищной колонизаторской политике русского правительства. В журналь­
ном тексте он только слегка намекал на «ташкентские воспоминания» (ср.
у Щедрина в письме к Анненкову от 1 ноября 1876 года: «Черняев с своими
добровольцами разъясняет перед лицом Европы, что такое господа таш­
кентцы», — XIX, 79). Но писатель указал на расхищение «сундука» непра­
вительственными «господами ташкентцами» и разгадал происки «жадного
капитала», помышлявшего о барышах на свинине. Успенский не говорит,
что добровольческое движение возглавляется вчерашними крепостниками,
но он прекрасно разглядел махровые, дорого стоящие, «цветы крепостного
права» (журнальный текст «Писем») в действиях, чувствах и желаниях
многих из тех, кто пришел не для славян, а ради своего дела. Автор ясно
видит добровольцев из народа и «добровольцев», чуждых народу, и при­
ходит к выводу, что только народная, непоколебимая вера в правоту нача­
того дела и не пустила турок в Белград.
Добровольческое движение Успенский и рассматривал в первое время
как движение народа, как выражение его чувств и стремлений. Писателю
чрезвычайно важно было видеть, как народ проявит себя «в действии. . .
как „он“ там за свободу будет. . .».2 Сербские события еще раз убедили
Успенского на опыте масс в том, что Россия нуждается в коренных преобра­
зованиях. Потрясающая сцена жестокого водворения мальчика-серба к хо­
зяину, от которого он сбежал, открывает Долбежникову («Не воскрес»)
глаза на сущность социальных отношений не только у сербов, но и в Рос­
сии, помогает ему понять, в чем должен состоять смысл жизни человека,
озабоченного положением и судьбами народа. Думы Долбежникова о не­
обходимости освобождения сербского «мальчика» подсказывают основную
задачу и для родной России. «Мальчик, — говорит Долбежников, — раз­
бил всё мое спокойствие, всё мое здоровье — всё, в одну минуту... Мысль,
что теперь нужны не такие войны, была мне совершенно ясна».3
Следует иметь в виду, что вопрос о другой войне был поставлен Успен­
ским в обстановке середины 70-х годов, когда самодержавие вступило на
путь реакции, разрешая, по словам Щедрина, под шумок славянского дела
издавать губернаторам обязательные постановления, вести борьбу с ниги­
лизмом, завершать политические процессы обязательной каторгой
(см. XIX, 78, 80).
Из рассмотренных автобиографических признаний писателя очевидна
важность фактов, связанных с его пребыванием за границей. И всё же
нельзя односторонне оценивать зарубежные впечатления писателя, только
с ними связывать начавшийся перелом в его творчестве. Содержание и
смысл идейно-художественной эволюции Успенского с 1873 года останутся
неясными, если не учесть тех итогов, к которым писатель пришел, изобра­
жая в предшествующий период русскую пореформенную действительность.
Уже в «Разоренье» ощущалось назревание мучительных для писателя и его
1 Поездка в Сербию («прямо из Парижа») состоялась осенью (октябрь—декабрь)
1876 года.
2 С. И. Васюков. Из воспоминаний о Г. И. Успенском. «Исторический вестник»,
1902, июнь, стр. 938.
3 «Отечественные записки», 1877, № 2, стр. 302.


296

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

героев вопросов: что делать? как вывести народ на путь сознательных
поисков счастья?
Реализм Успенского 70-х годов проникнут публицистическим пафосом,
который отсутствовал в его художественных произведениях 60-х годов.
Нарастание публицистики в творчестве Успенского, изменение его манеры
были замечены современниками писателя. Как правило, современная пи­
сателю, да и последующая либеральная и реакционная критика осуждала
Успенского за публицистику и была не в состоянии понять органичности
в переходе автора к новому, художественно-публицистическому жанру, рас­
крыть своеобразие связи в нем публицистики и художественности. О публи­
цистике Успенского обычно толковали как о начале постороннем художествен­
ному творчеству, враждебном ему. Между тем Успенский сумел публицистику
возвести в степень подлинного искусства слова. Писатель создал новый тип
литературного произведения, в котором слияние публицистических и худо­
жественных начал проникает во все компоненты произведения: в композицию,
в характеристики персонажей, в обрисовку быта, в освещение фактов и собы­
тий. В области композиции это выражается в том, что Успенский теперь
в художественные очерки и рассказы широко вводит в разнообразных фор­
мах публицистику. В одном случае он дает публицистическое вступление
к последующему художественному изображению («Хочешь-не-хочешь»),
в других произведениях Успенский завершает художественный рассказ
публицистическим резюме («Кормилица», «Неизлечимый» и др.). Наконец,
публицистическая струя в некоторых произведениях врывается в беллетри­
стическое повествование (например, рассуждения автора о «Похождениях
Рокамболя» или о романах, посвященных «новым людям» в повести «На
старом пепелище»). Успенский создает и более полное, всестороннее слияние
публицистических и художественных частей произведения («Больная совесть»,
«Парамон юродивый», «Шила в мешке не утаишь»). Композиция публици­
стических произведений в свою очередь осложняется, вбирая в себя художе­
ственные элементы. В этом отношении особенно характерны «Письма из
Сербии» (например, в главе «Перед отъездом»). Заключительная часть
«Больной совести» (факты из области «ни да ни нет») также развертывается
художественно: встреча с «приятелем», посещение деревни, «неокончатель­
ный» монах, в журнальном тексте — образ Ивана Николаевича.
В соответствии с общими изменениями в реализме Успенского возникли
и другие новые черты его стиля.
Так, присущая Успенскому сила в изобразительности и выразительности
теперь направлена на то, чтобы раскрыть «жизненную суть». Во всем блеске
этот талант автора развернулся именно в 70-е, а особенно в 80-е годы. Суть
факта, явления, процесса Успенский дает обнаженно, с предельной сжатостью
и насыщенностью. Успенский умеет в двух-трех словах образно определять
сущность изображаемого. Говоря в повести «Голодная смерть» о первых
проблесках разбуженного книгами самосознания Федюшки, автор включает
в публицистический рассказ мимолетный художественный образ: «Нежное
что-то было пробуждено в этом засыпаном снегом горя сердце, нежное, как
подснежный цветок. . .» (IV, 264). Такая способность автора к художе­
ственно-концентрированному изображению открывала широкие возможности
для ввода в публицистическую ткань мимолетных, но очень важных художе­
ственных элементов, которые обогащали публицистику, углубляли ее содер­
жание, делали значительнее воздействие произведения на читателя. Под
влиянием публицистики преобразуется и юмор Успенского 70-х годов. В юмо­
ристические характеристики Успенский вводит социальные и экономические
понятия и определения, которые, органически сливаясь с комическим обра-


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

297

зом, раскрывают его как бы методом научного исследования. Так, создав
комический образ «Аира-мужика», писатель далее показывает, что происхо­
дит, когда перед таким распоясовцем является «трехмиллионный бюджет»
«питательной ветви» (т. е. железной дороги). В рассматриваемую комиче­
скую характеристику вплетаются и другие экономические понятия: «рас­
ходы», «проценты», «пониженный тариф», «чистый убыток» (IV, 36, 37).
Сфера юмора таким образом расширяется: из области быта, психологини
поведения он распространяется и на область изображения экономических
отношений,1 жизни народов, социальных групп, «толпы».2
В создании художественно-публицистического жанра отразилось стрем­
ление Успенского, большого художника-новатора и общественника, ответить
в боевой и доступной форме на актуальные запросы своего времени. Писатель
видел, что трудящиеся нуждаются в том, чтобы их вели к свету, разъясняли,
где настоящая правда и в чем заключается подлинное счастье. Интеллиген­
ция, обязанность которой состоит в том, чтобы работать для народа,
нуждается в сильном, искреннем и сердечном слове, способном пробудить и
поднять, воодушевить на общественное служение. В соответствии с этим,
говоря словами М. Е. Салтыкова-Щедрина, художник обязан стать «в пря­
мые отношения к читателю» (X, 58). Успенский 70—80-х годов убе­
ждается, что для лучшего освещения общественных потребностей его времени
необходимо создание литературно-художественных произведений особого
типа. В письме к А. В. Каменскому из Парижа от 9 мая 1875 года он опре­
деляет свою новую манеру, связывая ее с задачами современности: «Я решил
всё, что думано и что есть у меня в башке теперь, привести в некоторый поря­
док и печатать так, как думается в самой разнообразной форме, не прибе­
гая в крайне стеснительным 3 в настоящее время формам повести, очерка.
Тут будет и очерк, и сценка, и размышление, — приведенные... в некоторый
порядок, т. е. расположенные так, чтобы читатель знал, почему этот очерк
следует за этой сценой» (XIII, 156—157). Характеризуя далее манеру
своих будущих работ для журнала А. Каменского («Библиотека дешевая и
общедоступная»), Успенский замечает, что «тут будет при случае и Париж,
и деревня, и Петербург». В этом же письме он признается, что с романом
(речь идет об «Удалом добром молодце») ему «некогда возиться, и я ре­
шился — кончить этого рода работой».
Успенский в рассматриваемый период создает произведения («Там
знают», «Больная совесть», «Заграничный дневник провинциала», «Шила
в мешке не утаишь» и др.), цементирующим началом которых является
волнующая писателя проблема (например, «больная совесть»). Она объеди­
няет ряд самостоятельных очерковых зарисовок и зачастую сформулирована
в заглавиях: «Больная совесть», «Люди среднего образа мыслей», «Муче­
ники мелкого кредита», «Умерла за „направление“», «Неплательщики» и
другие. Присущая Успенскому способность схватить в одном выражении
или слове сущность изображаемого им явления, события, действительности
в целом проявится с особой силой и в 80-е годы, когда писатель обратится
к анализу экономических и социальных процессов, политических условий
жизни.
1 Классической в этом отношении является характеристика поведения «сухой воблы»
как товара для экспорта в очерке «Неплательщики» (см. IV, 37).
2 См. начало повести «Неизлечимый»: взгляды обывателей «глухого города» на свое
«сказочное» существование (IV, 165, 169).
8 М. Е. Салтыков-Щедрин тоже говорил о необходимости «развязать руки писа­
телю». В письме к Пыпину он признавался, что дорожит формой «лишь настолько, на­
сколько, она дает... больше свободы» (XVIII, 234).


298

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

Характеризуемый период в творчестве Успенского получает соответ­
ствующее выражение и в его литературно-эстетических принципах. Худож­
ник слова, считает Успенский, во-первых, должен стать «истинным духов­
ным отцом пробужденного сознания» в толпе (VI, 29). Литература,
правдиво изображая жизнь народа, близкий ему мир, призвана к тому,
чтобы помочь массе чуек и армяков избавиться от невежества и выйти
к свету. В этой идее Успенский следует за Н. Г. Чернышевским, говорив­
шем о себе, как об авторе «Что делать?», что ему «не до прикрас... по­
тому что он всё думает о том, какой сумбур у тебя <«доброй публики»>
в голове, сколько лишних, лишних страданий делает каждому человеку
дикая путаница твоих понятий. . . ты так немощна и так зла от чрезмер­
ного количества чепухи в твоей голове» (XI, 11).
Во-вторых, утверждает Успенский, литература, говоря правду о народ­
ной жизни, обязана воодушевлять на служение народу. Писатель должен
быть творцом вдохновляющего слова. Герой «Трех писем» просит автора
записок написать ему «что-нибудь сильное», такое, что бы «высоко подни­
мало душу», укрепляло «веру в трудное дело», «побольше о служении,
о презрении к мелочам жизни», о том, как надо «отдавать свою жизнь»
на «чужие дела, несчастья» (IV, 312, 315).
В 70-е годы Успенский не ограничивается выражением любовного со­
чувствия к трудящимся, скорбным изображением их бедственного мате­
риального положения и духовной заброшенности. От горячего сочувствия
к народу писатель в 70-е годы переходит к проповеди практического слу­
жения народу. В соответствии с этим у художника появляются новые оп­
ределения и характеристики, новые лица и проблемы: «общественный
деятель», «общественный труженик» («Хочешь-не-хочешь»), «боеи, против
неправды» («Хорошая встреча»). Подчеркнем, что категории «правда»,
«неправда» («сущая правда» — в повести «Хочешь-не-хочешь», «простая
правда» — в очерке «Неплательщики») имеют у Успенского конкретное,
отчетливо демократическое содержание. «Заболеть сущей правдой» на ху­
дожественно-публицистическом языке Успенского означало: проникнуться
нуждами и страданиями народа, ощутить неудовлетворение такой деятель­
ностью, которая не служит обществу, народу, побороть в себе «зверя», т. е.
жить не во имя «своей берлоги», а ощутить любовь к другим. Успенский
впервые в 70-е годы употребляет и понятие «народное благо», которое в его
публицистике 80-х годов явится одним из основополагающих.
Писатель говорит (впервые в «Прогулке», 1871) о появлении у некото­
рых его героев («Голодная смерть», «Три письма», «Хорошая встреча»,
«Хочешь-не-хочешь») потребности «идти заступаться, жертвовать, радо­
вать, чтобы радоваться самому,. . . жить для „чужих“» (IV, 98). «Хочу де­
лать пользу, — говорит Вася, — всем..., сколько на свете бед, горя...»
(«Хорошая встреча», IV, 589).
В художественно-публицистических средствах Успенского 70-х годов
видна избранная им цель — служение народу, которая стала для него ру­
ководящей. Как правило, писатель определяет общественный и нравствен­
ный облик изображаемого лица с точки зрения его отношения к народу.
В этом плане показательны его итоговые характеристики уже в «Прогулке»:
«... как определить эту гуманность, образованность, которая повсюду вно­
сит с собой уныние и грусть?..» (III, 511; ср. в очерке «Люди среднего
образа мыслей»).
В 70-е годы Успенский выводит, начиная с «ритора» в рассказе «Про­
гулка», галерею лиц, которые уже сознательно и практически служат на­
роду или считают такое служение целью жизни. Таковы учительница


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

299

Абрикосова («Неизлечимый»),
юноша Вася
Хомяков («Хорошая
встреча»), Долбежников («Не воскрес»), иностранец («Три письма»),
гимназист («Хочешь-не-хочешь), Федюша («Голодная смерть») и другие.
В воспоминаниях Безнадежного («Три письма», 1876) Успенский устами
героя декларирует необходимость перехода от сочувствия к практическому
служению народу. «Червь любви к ближнему» (а это понималось «иностран­
цем» 1 конкретно, как любовь к тому, кто трудится и страдает) «проточит»
всё сердце и «докажет, что сочувствие со стороны — не вся правда» ( IV,
322). Здесь писателем сформулирована одна из основополагающих его идей
70-х годов, опираясь на которую он будет вести борьбу с реакционно-ли ­
беральными теориями народолюбия («слития»), с поверхностным и созерца­
тельным, сентиментально-идиллическим изображением народа в литературе.
Идеологически и нравственно писатель с теми, кто умел доказывать свою
любовь к народу делом, кто умел во имя народа действовать решительно и
прямо («Не воскрес», «Хорошая встреча», «Умерла за „направление“»).
Во имя каких же идей герои Успенского служат или думают служить на­
роду? Первоначальная формула этих идей дана (правда, иронически по от­
ношению к тем, кто ее провозглашает) в третьей части «Разоренья»: «по­
могать народу». В следующем произведении, в «Прогулке» (1871), «ритор»
конкретизирует, но без иронии автора, эту задачу: «Я знаю народ, я готов
работать без жалованья.. . — нужно пробуждать в народе хорошие каче­
ства. . . Они есть. . .» (III, 499).
В статье о Ф. М. Решетникове (1873) Успенский указывает на пробу­
ждение под влиянием мастерового Екатеринбургского монетного двора у ав­
тора «Подлиповцев» потребности «приносить ближнему <в другом месте
статьи — «русскому народу»> пользу, помощью другой не менее сильной и
настоятельной потребности — литературной деятельности»
(IV, 437).
В 1874 году в повести «Очень маленький человек» речь о «пользе» Успен­
ский вкладывает в уста Феди, который готов умереть во имя защиты «не­
счастного народа». И его слово, подчеркивает писатель, «вполне живое, не­
раздельное с ним и поэтому непременно что-нибудь значит» (IV, 506).
Этого качества и не хватает «читателю», кающемуся помещику-народолюбцу,
которому автор противопоставляет юношу. Последнему вторит сельская учи­
тельница Абрикосова: «Я сознаю, что всю душу надо отдать на помощь бед­
ному, и что могу, делаю для него. ..» («Неизлечимый», IV, 213; ср. в рас­
сказе «Хорошая встреча»: «готов отдать душу за обиженного человека»,—
IV, 594). В 1876 году Успенский в свои (приведенные выше) суждения
о служении народу вносит очень важную мысль о том, что работа для дру­
гих должна стать «задачей жизни», в такой работе — источник счастья,
радости, «в этом все». Эту мысль Успенский проводит, например, в очер­
ках «Хочешь-не-хочешь» (1876). Нужно «идти заступаться» (в этом смысле
жертвовать собой), «радовать, чтобы радоваться самому».
Аналогичные идеи о служении Успенский высказывает и в других про­
изведениях 70-х годов: в «Письмах из Сербии», в рассказе «Не воскрес»,
в статье о Н. А. Демерте. В образах геров, отдавшихся служению народу,
Успенский подчеркивает ряд характерных особенностей. Им присуще един1 Автор предупреждает, что он не имеет никакой «иносказательной цели», выводя
в очерке образ «иностранца», аналогичным героем мог быть и «россиянин» (IV, 289).
Современники Успенского видели в образе «иностранца» изображение H. Е. Битмита,
англичанина по происхождению, но давно живущего в России и принимающего участие
в народническом движении (арестован в 1879 году и выслан за границу). См. историю
Битмита: В'. Г. Короленко. История моего современника. Собрание сочинений,
т. VII, изд. «Правда», М., 1953, стр. 200 и следующие.


300

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

ство слова и дела, они чужды раздвоению, отвлеченному пониманию жизни,
болезни совести и сердца. Служение народу для них — внутренняя живая
потребность, которая осуществляется в будничных делах, в заботах о кон­
кретных людях. Наконец, их деятельность в народе основывается на изуче­
нии «самой сути народной жизни». Никаких планов, обычных для народ­
ника-интеллигента, попавшего в народную среду, положительные герои Ус­
пенского не исповедуют.

4
Успенский, опираясь на опыт своих зарубежных наблюдений, обратился
в 70-е, а затем и в 80-е годы к критике буржуазной демократии и западно­
европейского капитализма. Его характеристики и оценки зарубежной дей­
ствительности всегда отличаются меткостью, оригинальностью и смелостью.
Как великолепна, например своей проницательностью зарисовка писателем
Стамбула в очерке «В Царьграде». В Европе, говорит Успенский, идет жизнь,
а в Турции исполняются только приказания. Турция потеряла самостоятель­
ность, затерялась на задворках Европы, превратилась в «задний двор» Па­
рижа и Лондона. И вся эта «гниль» держится силою штыков (Xi, 431,433).
В очерках «Мечтания» и «С человеком тихо» писатель высмеял граби­
тельскую колониальную политику Англии, техническая изобретательность
которой рассчитана только на то, чтобы превратить население колоний
в «раба, поденщика, трудящегося не для себя» (IX, 135). Английские купцы
«подсылают флот с пушками и начинают выбивать недоимку из мужиков
Египетской губернии» (VII, 416). Автор «Горького упрека» с гневом гово­
рит о франко-прусской реакции, о ее борьбе против Коммуны. Успенский об­
личал реакционное пруссачество и немецкую военщину, захватнический ха­
рактер развязываемых ею войн. Он, как и М. Е. Салтыков-Щедрин, с тре­
вогой за судьбы человечества и мира говорил о милитаристской Германии^
Как о «знамении времени» сообщает Успенский в очерке «Пока что» о том,
что немецкие националисты преподнесли Бисмарку «железный букет»
(Х2, 406).
Если бисмарковская Германия несла в международную жизнь агрессив­
ные планы, а Англия грабила свои колонии, то «демократическая» Франция
выступила носительницей другого знамения современного ему века. Во
Франции наиболее ярко сказались паразитизм буржуазного строя, опошле­
ние буржуазного искусства и тех гуманных, свободолюбивых идей, которые
она же сама когда-то провозгласила. Писатель чувствовал ограниченность
буржуазных принципов, объявленных французской революцией 1789 года.
Революция, пишет автор, уверив «бедный рабочий класс», что «он — не скот,
а человек, всё-таки до сей минуты не дала ему уюта, а оставила одного среди
пустой площади и сказала: „ну, брат, теперь живи, как знаешь“» (IV, 119).
«Свобода, равенство, братство, — говорит писатель в очерке об Ашинове и
Буланже, — и сейчас начертано на каждом „фартале“» (XI, 559), но туда
полицейские тащат за шиворот «свободных» граждан. И Успенский осу­
ждает этот лицемерный мир, прикрывающий ложь красивыми, но пустыми
словами: «Хороши слова, но неопрятны дела» (XI, 559). В «Заграничном
дневнике провинциала» писатель беспощадно, метко и прозорливо вскрыл
лживость буржуазной демократии, обнажил всю механику парламентских по­
рядков, буржуазной политики. Писатель не верит буржуазной демократии,
видит ее вырождение и не признает за ней будущего. Характеризуя фран­
цузскую политическую жизнь 70-х годов, Успенский, как бы перекликаясь
с Герценом 60-х годов, приходит к безрадостному выводу: «Итак, покуда
ничего еще и ниоткуда не грядет» (VI, 62). Хорошие люди, вроде Рас-


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

301

пайля, просидевшего большую часть своей восьмидесятилетней жизни
в тюрьме, сходят со сцены, а их место занимают господа, подобные Гамбетте. В резких чертах и в противовес русской либеральной печати Успен­
ский развенчивает карьеру главы республиканской партии Гамбетты. Писа­
тель говорит о том, что наступит день, когда депутатов, подобных Гамбетте,
избиратели привлекут к ответственности и спросят: «сделали ли вы чтонибудь из того, о чем трубили в ваших программах? . . Нет, — ответите
вы> — ничего этого мы не делали. Мы просто были умны и вели себя умно,
так умно и точно, что сенат решительно уже не примечает нашего суще­
ствования» (VI, 63).
Создатель «Заграничного дневника провинциала» разгадал отвратитель­
ное существо буланжизма. Палач Парижской Коммуны и проповедник ре­
ванша, генерал Буланже («генерал Реванш») в 1886—1887 годах оказался
военным министром Франции. Успенский показывает истинный смысл по­
литической жизни Франции этих лет. Идет будто серьезная и возвышенная
борьба, слышатся «великие слова», которые кружатся вокруг имени Бу­
ланже, произносятся горячие речи, но за этой шумихой прячутся только ин­
тересы капитала. Буржуазия изменила «великим словам», буржуазно-демо­
кратическим свободам, сделала их орудием обмана народа. Но от этого,
считает писатель, эти слова не должны бесплодно исчезнуть.
Успенский знал не только Европу фабрикантов и банкиров, узурпатора
Наполеона III, хищного Бисмарка, но и Европу трудящихся, мир рабочего
класса, который вступил в борьбу. Писатель видел напряженность со­
циально-экономических отношений в западноевропейском мире и ждал, по
свидетельству современников, что в нем должно «кое-что случиться». Успен­
ского воодушевлял факт начавшейся борьбы трудящихся Западной Европы,
он верил, что придет время, когда рабочие разогнут спину, они в дни Па­
рижской Коммуны уже испытали ощущение жить «полной грудью», хотя
их борьба и не привела пока к победе. Никогда не забывая о том, что в са­
мом существе европейского буржуазного общества таится «смертельная
язва», Успенский не отрицал и того, что некоторые зарубежные народы су­
мели в условиях буржуазной демократии завоевать и отстоять для себя
определенные права, которыми не пользуется русский народ, живущий в ус­
ловиях самодержавно-чиновничьего режима.
Судьба трудящихся, будь то русский или западноевропейский рабочий,
крестьянин, трудовой «черный» люд вообще,—предмет раздумий и интере­
сов Успенского и в 70-е годы. В конце 70-х годов, начиная с первого кре­
стьянского цикла «Из деревенского дневника» (1877—1879), у писателя
появился, хотя и мимолетный, но характерный для его будущих исканий
«редкий экземпляр „крестьянина« в полном смысле этого слова», Иван Афа­
насьев, человек, «который неразрывно связан с землею и умом, и сердцем»
(V, 54). В первом очерковом цикле о деревне Успенский не развернул этот
образ, и не он стоит в центре его внимания. Но писатель любовно говорит
о присущих Ивану Афанасьеву чертах настоящего крестьянина. О своем
обращении к деревне Успенский сообщает в «Автобиографии». «Затем, —
признается художник, — подлинная правда жизни повлекла меня к источ­
нику, т. е. к мужику» (XIV, 579). После возвращения из-за границы (1876)
писатель поселился в Новгородской губернии, на Волхове, в деревне Сопки,
а в 1878 году занял место счетовода в крестьянском ссудно-сберегательном
товариществе в Самарской губернии. Позже, покинув Самарскую губернию,
Успенский жил на мызе Лядно, около станции Чудово, а в 1881 году купил
небольшой дом в том же районе, в деревне Сябренцы. Опираясь на личные
длительные наблюдения, Успенский в конце 70-х—начале 80-х годов со-


302

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

здает произведения, посвященные русской пореформенной деревне: «Из де­
ревенского дневника» (1877—1879), «Крестьянин и крестьянский труд»
(1880), «Власть земли» (1882).
Западноевропейская реакция 70-х годов, бедственное положение трудя­
щихся и ужасы капитализма вызывали у писателя горькие чувства, приво­
дили его к безрадостным выводам. В поисках «подлинной правды» он обра­
тился к русскому мужику, к строю народно-крестьянской жизни. Но при
ближайшем его знакомстве с русской деревней оказалось, что сила рубля
здесь также велика, что погоня за копейкой успешно соперничает с силой
привязанности Ивана Афанасьева к земледельческому труду.
Не следует забывать, что работа Успенского над крестьянскими циклами
(1877—1882) совпадает с кануном, развертыванием и затуханием револю­
ционной ситуации. Одним из признаков революционной ситуации конца
70-х—начала 80-х годов явились обострение бедствий и усилившееся обни­
щание основных масс крестьянства, что было вызвано капитализацией де­
ревни и аграрным кризисом конца 70-х годов, обременением крестьянства
дополнительными налогами в связи с войной 1877—1878 годов, плохим уро­
жаем 1879 года и катастрофическим недородом 1880 года. Русско-турецкая
война оживила у крестьян мечты о земле. Слухи о новом положении, толки
по губерниям о новом сплошном переделе земли, поджоги помещичьих име­
ний стали обычным явлением. Еще до военных событий, в 1873 году, страш­
ный голод постиг Самарскую губернию, которую Успенский будет изучать
через 4 года. Катастрофа 1880 года вновь разразилась в Самарской губер­
нии, особенно была тяжела зима 1880—1881 года. В этих условиях в кре­
стьянских массах наблюдалось брожение, ожидание «прирезки», возмуще­
ние действиями администрации. Всё это нашло отражение в крестьянских
очерковых циклах Успенского. Наметился и подъем крестьянского движения,
одним из ярких проявлений которого явилось сопротивление крестьян
в конце 70-х годов в родных Успенскому краях — в селе Люторичи Епифановского уезда Тульской губернии.
Крестьянский вопрос после некоторого ослабления внимания к нему
в конце 60-х годов вновь со всей остротой встает в русской журналистике
70-х годов. «Отечественные записки» уже в 1876 году подчеркнули, что во­
просы деревенской жизни начинают вновь и с еще большей силой привлекать
всеобщее внимание.1 Указанные факты не могли не оказать влияния на
идейные искания, творческие интересы и нравственное состояние Успенского,
тем более, что, в отличие от многих своих современников, он постоянно ин­
тересовался положением дел в деревне, не предавался оптимизму, считая, что
основные деревенские нужды не удовлетворены.
Следовательно, факты объективной действительности и развитие идейных
исканий писателя толкали его «в объятия мужика». Но при этом он не впал
в идиллическое представление о деревне. Реалистический метод «Дневника»
отвергает какие-либо «неправдышные» представления о деревенской жизни.
Писатель день за днем и факт за фактом описывает жизнь русской деревни.
С этим связана и общая структура «Дневника», состоящего из двух частей
(«В северной полосе», т. е. в Новгородской губернии, и «В степи», т. е. в Са­
марской губернии). Названные две части даны в плане противопоставления
внешних условий жизни новгородской и самарской деревень. В первом слу­
чае — условия, неблагоприятные для процветания земледелия, во втором —
благоприятные. Однако внутренняя жизнь новгородской и самарской дере­
вень, их экономическое и общественное положение, несмотря на различие
1 См. «Отечественные записки»,
стр. 125.

1876, №

10, отдел «Современное обозрение»,


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

303

условий, одинаковы. Каждая из названных частей «Дневника» распадается
на «отрывки» (в 1-й — три, во 2-й — шесть), которые в свою очередь состоят
из очерковых миниатюр, представляющих собой заметки, сцены, зарисовки,
раздумья автора, анализ деревенских фактов, небольшие рассказы, чаще
всего диалоги. Это именно та форма свободного изложения материала, о ко­
торой Успенский говорил в письме к А. Каменскому и которая реализова­
лась в его творчестве 70-х годов. Успенский, автор «Дневника», предупре­
ждает читателя, чтобы он не ожидал «ни порядка в распределении фактов,
ни прикрас» (V, 69). Единство сюжета в очерковых миниатюрах из «Днев­
ника» отсутствует. Однако в них есть внутреннее проблемно-тематическое
и психологическое единство. Целостность «Дневника» выражается также и
в том, что на его страницах постоянно видна со своими чувствами, мы­
слями и муками замечательная личность писателя Глеба Успенского. Худо­
жественное познание жизни становится одновременно и личной исповедью
писателя. Изображаемое освещается как предмет личных тревог и раздумий
автора. Художник, с точки зрения Успенского, не в праве при виде народ­
ного горя сказать себе: «„Легче, легче!“... чего-нибудь не столь просто­
правдивого, не столь утомительно-ясного. . . Чего-нибудь поразнообразнее,
пообильнее красками, чего-нибудь, что бы не так правдиво, сильно действо­
вало на вас и так дерзко не поднимало бы вашей умеющей прилаживаться
к обстоятельствам совести» (V, 15). Подлинному художнику чуждо стрем­
ление утешать человека, усыплять его совесть. В записках Тяпушкина
(1884) Успенский провозглашает свой основной эстетический тезис 80-х
годов, восходящий к только что приведенному положению из «Деревенского
дневника». Он требует от литературы энергического пробуждения сознания
читателей. «. .. терзаюсь и мучаюсь, — декларирует Успенский, — и хочу
терзать и мучить читателя потому, что эта решимость даст мне со временем
право говорить о насущнейших и величайших муках, переживаемых этим са­
мым читателем...» (VIII, 373).
«Разрисованной деревне», «слащавому» и «слюнявому» отношению к де­
ревне, добродушным взглядом, основывающимся «на... тоненьких,
как пленка кипяченого молока, как папиросная бумага, фактах», Успенский
противопоставляет такие действительные факты деревенской жизни, кото­
рые «разрушают... фантазии, ломают все вычитанные... соображения и
взгляды на народную жизнь» (V, 195, 197, 129).
Скромные «заметки» Успенского, таким образом, имели принципиальное
идеологическое значение. В них писатель-реалист и знающий судья деревен­
ской жизни давал свой ответ на всю, говоря его словами, «совокупность
вопросов», которые в 70-е годы возбуждались русской деревней. Выводы
Успенского оказались проницательными, убийственными для народников,
для эпигонов славянофильства,1 для либералов2 и для представителей мо­
нархической идеологии.3
В «Деревенском дневнике» писатель выступает публицистом-художни­
ком, опирающимся на исследование социально-экономических процессов и
связанных с ними нравственных явлений в деревне. В «Отрывке четвертом»
(«В степи») Успенский признается, что ошибка его в предшествующих очер1 Полемикой Успенского против славянофильства и великодержавного шовинизма
проникнуты многие страницы «Дневника». Ср. «Отрывок четвертый» («В степи»):
«Славянская раса, славянская идея, православие. ..» (V, 193).
2 См. «Отрывок второй»: «реферат о народном образовании» (V, 65), «столичная
реформа» и «столичная идея», превращающиеся в деревне «в простое требование денег»
(V, 88).
8 См. «Народная книга»: полемика с газетой «Новое время».


304

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

ках из «Деревенского дневника» состояла в том, что он большею частью
показывал «только результаты. Вот муж, продающий жену, вот человек,
желающий только набить карман, а зачем набить — разберемся после
и т. д.» (V, 200). Преодолевая эту ошибку, автор ставит перед собой задачу
выяснения связей фактов и причин их возникновения. Он отдает себе отчет
в трудности такого изображения современной ему деревни. Его крайне угне­
тает, возмущает, приводит в недоумение и вызывает «адские» душевные
муки то обстоятельство, что в деревне нет ясных и прочных, стройных и по­
нятных отношений, что она находится во власти темного и страшного слу­
чая,1 что к ней применима не обычная таблица умножения, а «фантастиче­
ская» таблица, что она постоянно ставит загадки и ребусы. Деревенскую
тайну необходимо распутать и разгадать, объяснить и решить, что нужно
делать, чтобы вывести деревню из «непроглядного мрака», научить ее
настоящей таблице умножения. Для этого следует обратиться к исследо­
ванию социально-экономических и нравственных условий, в которых живет
крестьянин. Успенский полемически подчеркивает, что «пренебрегать усло­
виями, в которых живут русские люди, полагать, что добрых качеств рус­
ской души не могут изменить никакие внешние давления, — нет никакой
возможности» (V, 199). Данное положение было прямым ответом Успен­
ского на наивные рассуждения публицистов-народников о «крестьянской
душе», на их идеалистическое понимание зависимости «форм общинного
союза.. . от развития „социальных или общинных« чувств».2
Каковы же те условия, которые определяют ход крестьянской жизни,
порождая царство темного деревенского случая, ребусов и фантастической
таблицы умножения?
Успенский говорит о двух педагогических школах (или «педагогических
условиях», «системах»), которые воспитали русское крестьянство. Одна из
них — крепостное право,3 другая — новые времена, когда «привалил рубль».
Субъективные социологи при рассмотрении современной им действительности
игнорировали в ней следы прошлого. Успенский же подчеркивает, что бар­
щина оставила тяжелые «нравственные язвы», сущность которых — отсут­
ствие у крестьян совместной «заботы о своем» (V, 243). Появившаяся
«кредитная бумажка» разобщила мир, а процветающие «гуманные за­
боты» новых времен опутали деревенского жителя «туманом», сбили его
с толку и пути (V, 201).
Смешавшееся в кучу старое и новое образует ту ужасную педагоги­
ческую систему, которая опустошает душу «мужика» и порождает ту за­
путанную, нечеловеческую жизнь, в которой трудно разобраться крестья­
нину и тем, кто решается на изучение и облегчение его положения. Оче­
видно, говорит писатель, «тут есть, действительно, какая-то недоимка, только
не в крестьянском кармане и не в кассе контрольной палаты, а в народном
уме, развитии и сознании». Деревне нужны идеи, «которые бы освежили
этот ссыхающийся на копейке деревенский ум» (V, 191) и освободили бы
его от власти барщинных традиций.
Такая логика Успенского содержит характерное для него противоречие.
В «Дневнике» он показал, что общинное, мирское начало является фор1 «Темному» деревенскому случаю Успенский в «Дневнике» посвящает ряд эпизо­
дов: Милочка, посаженная на цепь, убийство миром и во главе с мирским человеком
Иваном Васильевым конокрада Федюшки, сумасшедшая девушка, которую ждут те же
вожжи и кнуты, которыми ее будут, как и Милочку, «вразумлять».
2 См., например, анонимную статью: Из журналов и книг. «Неделя», 1878, № 40.
3 Заметим, что социологи и экономисты народнического направления игнорировали
исследование влияния барщинных отношений на современную им «освобожденную»
деревню.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

305

мальным, что не им определяется ее действительное бытие и поведение
крестьянина, что погоня за рублем расколола деревню, что культ «моего»
и. «твоего» здесь господствует со всей силой. Исторически это было пра­
вильное и глубокое материалистическое объяснение зависимости психики
«мужика» от того, что в действительности совершалось в деревне.
Однако до конца этот материалистический метод исследования созна­
ния крестьянина и социально-экономических условий его жизни Успенский
не сумел провести. Автор впадает в обычную для просветителя иллюзию.
С тем, что порождено социально-экономическим строем, он собирается вести
борьбу, вооружаясь «новой мыслью» о правдивости, человечности и со­
вестливости. Бесплодность такой борьбы, собственно, показана самим же
Успенским. Недаром его «Деревенский дневник» заканчивается скептиче­
ским раздумьем о судьбе интеллигента Андрея Васильевича Соловецкого.
Вопрос об интеллигенции оказался в творчестве Успенского такой про­
блемой, в связи с которой у писателя возникали и иллюзорные надежды,
и самые тяжелые разочарования. То и другое уже сказалось в первом
очерковом цикле о деревне и будет проявляться постоянно на протяжении
всего его последующего творчества. Иначе и быть не могло у автора, кото­
рый в решении общественно-экономических вопросов своего времени апел­
лировал к сознанию, совести и просвещению. С этими факторами, а стало
быть и с носителями их, с интеллигенцией, он пытался связать возмож­
ность преобразования жизни, но на каждом шагу убеждался в бесплод­
ности таких надежд.
Подытоживая в 1883 году результаты своих наблюдений и исканий
в период работы над «Деревенским дневником», Успенский в «Автобио­
графии» писал: «По несчастью, я попал в такие места, где источника видно
не было... Деньга привалила в эти места, и я видел только, до чего может
дойти бездушный мужик при деньгах. Я здесь, в течение полтора года,
не знал ни дня ни ночи покоя. Тогда меня ругали за то, что я не люблю
народ. Я писал о том, какая он свинья, потому что он действительно тво­
рил преподлейшие вещи. Но мне нужно было знать источник всей этой
хитроумной механики народной жизни, о которой я не мог доискаться
никакого простого слова и нигде» (XIV, 579). Это признание свидетель­
ствует о том, что у писателя, приступившего к созданию «Деревенского
дневника», не было какого-либо общего понимания народно-крестьянской
жизни, что господствовавшие в то время народнические взгляды на деревню
для него также не были простым, настоящим словом о ней. Заметим,
однако, что у писателя в эпоху создания «Дневника» и даже ранее появ­
ляются отдельные высказывания в духе, сближающем его с народниче­
ством. Например, в «Неплательщиках» (1870) имеется такое неожиданное
для этого произведения и ее автора сентиментальное обращение: «Распоясовец! Мужик! Дай ты этим ребятишкам, этим подрастающим непла­
тельщикам, дай ты им своих сказочек... Повесели ты их цветочками,
и зверьками, и зайками. .. Пошути, побалуйся с ними! Ведь они чахнут
в этом воздухе неискренности, утайки, неправды, а главное — в этой доро­
гой пустоте! .. Спаси их твоей простою правдой, дай дохнуть свежего здо­
рового воздуха, услышать прямое слово, — ведь они будут глубоко не­
счастны и глубоко гадки без тебя, без твоего правдивого и горького опыта,
без твоей искренней, забывающей худое шутки» (IV, 60—61. Курсив
мой, — Авт.).
Правда, данная сентенция не имеет подтверждений в жизни, если
вспомнить, что такое распоясовец в изображении Успенского, и подумать
над тем, способен ли он оказать то благотворное влияние, которое ему
20

Зак, № 719


306

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

приписывает автор в своем лирическом отступлении. Тем не менее послед­
нее имеется в произведении и говорит о том, что Успенский в «мужике»
начинает искать какую-то целительную силу. В очерке «Там знают» его
потянули на родину думы о возможной силе и счастье в «курной русской
избе». В письме к жене из Калуги (1875) Успенский признается: «В Рос­
сии можно жить только в деревне...1 Это цивилизованное общество —
скука ужасная» (XIII, 183).
Подобные мотивы ясно говорят о народнических настроениях Успен­
ского. Но они не составляют основы авторского понимания жизни. Вос­
певаемая народниками «правдивость имущественных отношений» в действи­
тельности, говорит Успенский, нарушается неравенством, проистекающим
от новых, посторонних земледельческому труду, заработков и доходов.
Писатель приходит к выводу, что «западноевропейских язв в русском чело­
веке <т. е. язв, привитых капиталистическим строем,—Лвг.> так же много
(или почти так же), как и в его подлиннике...» (V, 194—195). Всё это вполне
подтверждает основательность заключения Успенского в «Автобиографии»:
«... я попал в такие места, где источника видно не было...» (XIV, 579).
В начале 80-х годов Успенский опубликовал второй очерковый цикл
о деревне—«Крестьянин и крестьянский труд». Здесь автора заинтере­
совал определенный представитель русской пореформенной деревни, кото­
рого он с таким поэтическим подъемом обрисовал в образе Ивана Ермо­
лаевича. Известно, что после 1861 года, в пореформенных условиях капи­
талистического развития России, деревня не являлась чем-то единым.
Началась бурная дифференциация крестьянства: выделение бедняков, де­
ревенских пролетариев, с одной стороны, и кулаков, верхушки деревни —
с другой. Этот процесс «раскрестьянивания», «размывания» крестьянства
хорошо показал Успенский, начиная с первого крупного произведения
о русской деревне. Перед лицом раскола деревни Успенский пытался, так
сказать, зацепиться за того крестьянина, который еще не стал ни проле­
тарием, ни кулаком, но который ежеминутно грозил превратиться и пре­
вращался или в пролетария, или в кулака. Таким крестьянином оказался
Иван Ермолаевич, у него автор почерпнул свои идеалы. Это обстоятель­
ство вызвало появление новой черты в стиле очерковых циклов «Крестья­
нин и крестьянский труд», «Власть земли», почти отсутствующей в «Днев­
нике»: лиризм и задушевность в повествовании. Последнее развертывается
как систематическое, подробное изображение всех мелочей быта, чувств,
поведения и мировоззрения Ивана Ермолаевича и сопровождается постоян­
ным лирическим комментарием, раскрывающим раздумья автора, его отно­
шение к судьбе и положению Ивана Ермолаевича. Писатель стремится про­
никнуть в «тайну» бытия Ивана Ермолаевича и вместе с тем мучительно
осознает (до «открытия» поэзии земледельческого труда) невозможность
осуществления этой задачи, а затем (после «открытия») невозможность
проникнуться найденной им «тайной». В первом случае автор признается,
что он решительно не понимает, почему Иван Ермолаевич поступает так,
а не иначе. Это нашло свое выражение в недоуменных вопросах, которые
ставит автор, изучая жизнь Ивана Ермолаевича. Во втором случае писа­
телю стали понятны источники своеобразной логики в мыслях и поступ­
ках Ивана Ермолаевича, и поэтому тон недоумений смягчается в последую­
щих частях цикла «Крестьянин и крестьянский труд». Но это не принесло
удовлетворения и успокоения автору. Во-первых, логика жизни Ивана
1 Ср. с этим противоположные признания в «Дневнике» об адских душевных муках
автора, когда он оказался в деревне (см. т. V).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

307

Ермолаевича делала ненужным участие в ней постороннего, чуждого де­
ревне интеллигента. Во-вторых, та же «стройная логика не признавала того,
что было дорого автору (внимание к беде посторонних людей, товари­
щество и т. п.). Разрешив сомнения и недоумения одного рода, Успенский
оказался во власти других, не менее тяжких для него недоумений.
Успенский чувствовал и видел неустойчивость положения Ивана Ермо­
лаевича. Тем не менее он не мог отказаться от любви к самым основам
его трудовой, «безгрешной» жизни. На этой почве Успенский и сошелся
с народниками. Писатель, указывала ленинская «Искра», «был и остался
народником в том смысле, что для него не было типа человека лу^ше,
желаннее крестьянина, живущего при патриархальном хозяйстве, но прав­
дивый художник и мыслитель, он вечно показывал нам всю невозмож­
ность революционной программы, приуроченной к этому типу и в то же
время, как нельзя яснее, показывая также и безнадежность мечтаний
о сохранении как любимого типа, так и всего старого быта и старых кре-.
стьянских учреждений при новых экономических условиях.
Для самого Г. Успенского эти противоречия были безысходно траги­
ческими. Но для многих из его читателей они расчищали путь к принятию
нового революционного мировоззрения, указавшего выход».1
В словах ленинской «Искры» определена сущность крестьянских очер­
ковых циклов Успенского, его последующего творческого пути, источники
его душевной драмы и значение его деятельности для тех, кто пошел
дальше писателя — к революционному марксизму.
Подход к крестьянину прежде всего как к работнику на земле, всесто­
ронняя обрисовка главного образа (Ивана Ермолаевича или Ивана Босых)
как представителя земледельческого труда — таковы руководящий для
Успенского принцип и основная его творческая задача в новых очерковых
циклах о деревне. В этих циклах писатель остается художником-публици­
стом и художником-исследователем. Он попрежнему изображает страдания
и бедствия крестьянства, его тяжелое общественно-экономическое поло­
жение (см. очерки «Общий взгляд на крестьянскую жизнь», «Узы не­
правды»). Но в новых очерковых циклах о деревне аналитический метод
Успенского, развернувшийся со всей силой уже в «Дневнике», обогащается
художественно-публицистическими обобщениями. Писатель дает органи­
ческое, последовательно развертывающееся по главам изображение дей­
ствительности в плане раскрытия единой проблемы. Вспоминая о жизни
в Ляд но, писатель говорит: «И вот я из шумной, полупьяной, развратной
деревни забрался в леса Новгородской губернии, в усадьбу, где жила
только одна крестьянская семья. На моих глазах дикое место стало ожи­
вать под сохой пахаря, и вот я тогда в первый раз в жизни увидел дей­
ствительно одну подлинную важную черту в основах жизни русского на­
рода— именно власть земли» (XIV, 579—580).
Искания писателя, начавшиеся в 1873—1875 годах с постановки во­
проса о «страшной правде» западноевропейских порядков и «больной со­
вести» в условиях русской жизни, завершаются в 1880—1882 годах
открытием «власти земли» и «поэзии земледельческого труда». Это от­
крытие имело для писателя огромное значение. Если в «Дневнике» Успен­
ский испытывал адские душевные муки, то теперь подобных настроений
у него нет. В новом цикле писатель говорит о том, что его прежняя душев­
ная язва начала заживать, что он переживает от знакомства с Иваном
Ермолаевичем «приятнейшие минуты», что он удивляется своему нрав1 «Искра», 1902, № 20.


308

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

ственному оздоровлению. Оказывается, что Иван Ермолаевич «бьется» не
только из-за того, чтобы быть сытым, платить подати (ранее Успенский
только это и видел), но также потому, что многосложный крестьянский
труд наполняет содержанием всю его умственную и нравственную деятель­
ность, дает ему ощущение нравственного удовлетворения. В письме
к Е. Летковой Успенский рекомендует во время чтения третьей главы
«Крестьянин и крестьянский труд» внимательно прочитать стихотворение
Кольцова «Урожай». «Вот где есть что-то вполне гармоническое и целое,
написано без всяких „общин“, тайн народного духа и т. д....» (XIII, 378).
Положив в свое понимание крестьянской жизни, семейной и обществен­
ной, земледельческий труд, писатель прослеживает его влияние на кре­
стьянина и приходит к выводу, что корнем этих влияний является земля.
Беллетристы-народники не руководствовались таким материалистическим
принципом, никто из них не занимался изучением условий земледельче­
ского труда, не искал в них разгадки психологии крестьянина. Н. Златовратский далек был от материалистического взгляда на крестьянскую
жизнь и говорил не о крестьянском труде, не об отношении крестьянина
к природе в процессе труда, а об общинных обрядах и порядках, назван­
ных Успенским иронически священнодействием или «ритуалами». Н. Златовратский в противоположность Успенскому рассматривал «механику»
народной жизни как идеалист. В общинной психике мужика, в его
общинных идеалах он пытался найти объяснение его жизни, как и деревни
в целом. Н. Златовратский говорил об устойчивости исконных деревенских,
мирских идеалов, которыми якобы руководствуется крестьянская масса.
Успенский или вовсе не говорит об общинных порядках и общинном аль­
труизме, или же говорит о них в ироническом и критическом планах
(ср., к примеру, как оценивает автор «Власти земли» дележ земли по спо­
собу «носком в пятку» и как об этом же любовно рассказывает Н. Злато­
вратский в «Деревенских буднях»).1 Редко обращается Успенский и к показу
крестьянской сходки, которую идиллически зарисовывал Н. Златовратский.
Отмеченное различие между Успенским и Златовратским крайне важно
для понимания позиций рассматриваемого писателя. А. М. Горький под­
черкнул необходимость сопоставления Успенского с Златовратским. Созда­
тель «Власти земли», говорил А. М. Горький, будет непонятен, если не
рассказать о «народничестве, как литературном течении, о Златовратском
и других антагонистах Успенского, который был крупнее, талантливее
всех их».2
Что же дают, по наблюдениям Успенского, природа и земля крестья­
нину, что они вносят в его бытие, чему учат «мужика»? Суммируя ответы
Успенского, следует заключить, что они были прежде всего направлены
против народничества. Произведения, в которых писатель обнаружил в наи­
большей степени народнические иллюзии, явились вместе с тем и глубоко
антинародническими произведениями. В этом противоречии отразилась дей­
ствительность деревни, подлинное положение русского крестьянства.
Успенский умел мужественно разделываться и с собственными, и с чу­
жими иллюзиями, оказавшимися «пылью» перед лицом реального Ивана
Ермолаевича. Не случайно писатель в очерке «Не суйся!» признал, что от
дыхания естественной правды Ивана Ермолаевича летят не только книжки
(в рукописи было указано и на «европейские очки»), но также «проклама1 Критика Успенским дележа земли по способу «носком в пятку» была направлена
в адрес Златовратского, автора «Деревенских будней».
2 «Правда», 1936, № 217, 8 августа.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

309

ции» и «динамиты». В начале же следующего очерка («Смягчающие вину
обстоятельства») Успенский резко и отчетливо ставит, с точки зрения той
же «естественной правды» Ивана Ермолаевича, под сомнение истинность
и нужность народнического движения в целом. Неужели, спрашивает автор,
«всё то, что известно под именем „движения в народ“, есть только глупость
и только преступление?» (VII, 55). В противовес «динамитам» и «висели­
цам» Успенский высказывается за массовое, открытое движение интеллиген­
ции в народ.
Наивно-монархическая точка зрения Ивана Ермолаевича должна была
поставить и поставила его крайне далеко от террористов-народовольцев.
Успенский видел, что борьба последних не находит и не может найти под­
держки в широких крестьянских массах. Те же земледельческие идеалы бьют
и по народническому утопическому социализму. Живя «старыми земле­
дельческими идеалами», продиктованными трудом на земле, каждый кре­
стьянин, говорит Успенский, «полагает, что в возне на собственном дворе
и должна быть сосредоточена вся жизнь и все интересы, и все удовлетво­
рения» («К чему пришел Иван Ермолаевич», VII, 69). Индивидуалисти­
ческую психологию крестьянина старой России Успенский правдиво пока­
зал еще в «Деревенском дневнике» (сравнение крестьянского двора с остро­
вом). Об этом же писатель говорит и в последующих очерковых циклах
о деревне.
Успенского, отличного знатока дореволюционного крестьянства, терзали
разобщенность и индивидуализм крестьянской жизни. Писателю хотелось,
чтобы трудовое крестьянство вступило на путь коллективизма. Но он вы­
нужден был прийти к горькому выводу, что крестьянин той эпохи был еще
далек от этого. У крестьянина находились в то время такие аргументы
в пользу индивидуального хозяйства, перед которыми писатель становился
в тупик. Автор огорченно недоумевает перед логикой своих собеседниковкрестьян. Безуспешные разговоры с ними о труде «на общую пользу»
привели автора к тому, что он дал себе зарок не говорить с крестьянами
об их распорядках, так как «в большинстве случаев такие разговоры совер­
шенно бесплодны и ни к чему практически-путному не ведут» (VIII, 20).
Но писатель так превосходно постиг натуру крестьянина, живущего в усло­
виях капитализирующейся деревни, что ему становится ясным, почему
Иваны Ермолаевичи иначе и не могли думать о возможностях коллективного
труда. Частная крестьянская собственность, привычка к индивидуальному
хозяйству-острову, индивидуалистическая психология крестьянина — вот
непреодолимые для народников препятствия на пути осуществления их бес­
почвенных социалистических мечтаний.
«Мужик-поэт» в изображении Успенского оказался верен себе как
крестьянин, ведущий индивидуальное хозяйство, живущий в условиях
капиталистических отношений. .Автор поэтизирует основу жизни Ивана
Ермолаевича, ему мила поэзия его земледельческого труда, если ее взять
в «чистом» виде. Но он не закрывает глаза на реальный облик своего
героя, который приносит писателю большие огорчения. Иван Ермолаевич
равнодушен к «общественным порядкам», к посторонним людям. Он роп­
щет на «народ», «общество» ему в тягость, он как-то весь «деревенеет»,
«не ведет ухом» и «ничего не слышит», когда речь заходит о нуждах и
интересах всего крестьянства. «Мужик-поэт» оказывается весьма хозяй­
ственным, расчетливым мужичком-собственником, которого нельзя удовле­
творить только разговорами. Он прежде всего думает о своей земельке,
о «раздаче». Иван Ермолаевич очень разборчив в своих работниках. Про­
исхождение бедноты в деревне Иван Ермолаевич объясняет тем, что «наба-


310

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

ловался народ». В бедноте он видит для себя что-то чуждое и враждебное.
Существенно, что Успенский противопоставляет интересы Ивана Ермо­
лаевича и бедноты, «сердитого нищенства». Несчастный старик-пастух Еремей, вынужденный с наступлением зимы куда-то идти из деревни, вызывает
в Иване Ермолаевиче безучастное заключение: «Такая уж ему, стало быть,
участь...» (VII, 78). При случае же Иван Ермолаевич способен и пополь­
зоваться безвыходным положением деревенской бедноты, того же голодаю­
щего хромоногого солдата. Иван Ермолаевич, иронизирует автор, конечно,
не зверь, он взял у солдата мальчишку и дал хлеба. Но солдат не мог быть
веселым от подобной сделки: «Так я тебе толстомордому и дался.. . Ишь
ты! За мою же муку да норовит слопать моего мальчишку! Ловок!. .
Пог-годи, любезные... Я вас произведу...» (VII, 104).
Деревня, порождающая подобные отношения, не могла радовать Успен­
ского. Поэтому поэтизация Ивана Ермолаевича сопровождается горькой
насмешкой автора над своей любовью. И произошло это в силу объективных
обстоятельств, характеризующих положение и судьбу Ивана Ермолаевича
в условиях капитализирующейся деревни. Успенский сетовал на цивилиза­
цию, но сам же считал ее неизбежной и даже полезной. Автор оглядывался
назад, но тут же называл сумасшествием попытки задержать ход истории.
Успенский намеревался спасать Ивана Ермолаевича от «язвы» цивилизации
с помощью интеллигенции, но вынужден был признать, что его любимец
крайне нуждается в плодах этой цивилизации.
Такие противоречия обнажились впервые в главе «Смягчающие вину
обстоятельства». На это обратил внимание М. Е. Салтыков-Щедрин.
В. письме от 11 ноября 1880 года редактор «Отечественных записок» писал
Успенскому: «Посылаю Вам корректуры Вашей статьи <имеется в виду
«Смягчающие вину обстоятельства», — Авт.>, которую только что сейчас
прочитал. Убедительнейше прошу допустить те выпуски, которые я сделал.
Статья Ваша произвела на меня тяжелое впечатление, и я серьезно начинаю
думать, что Вы увлекаетесь идеалами Достоевского и Аксакова... Я до
крайности уважаю Вашу литературную деятельность, и мне крайне при­
скорбно, что могут существовать недоумения. Главное: Вы сетуете на то,
что, по Вашим же словам, неизбежно. Следовательно, эти сетования, по
малой мере, бесплодные. Может быть, Вы и сами удивитесь, что статья
Ваша так понята мною, но, право, иначе ее нельзя понять... Повторяю:
в том виде, т. е. с сделанными выпусками, статья получит этнографический
смысл и перестанет быть тенденциозною» (XIX, 178—179).
Салтыков-Щедрин, не зная содержания очеркового цикла в целом, ко­
нечно преувеличивал, когда думал, что писатель якобы увлекается идеалами
Достоевского и Аксакова. Однако руководитель «Отечественных записок»
был совершенно прав, когда указывал на основное противоречие именно
очерка «Смягчающие вину обстоятельства».
Эти противоречия еще более усиливаются, когда Успенский вновь воз­
вращается к вопросу о цивилизации в главе «Узы неправды». Здесь он явно
иронизирует над своей прежней постановкой этого вопроса, приближаясь
таким образом к Салтыкову-Щедрину и опровергая теории славянофилов
и почвенников. В данном случае можно предположить влияние на писателя
цитированного письма Салтыкова-Щедрина, а может быть и их личной бе­
седы по вопросам, затронутым Успенским 1
(желательность такого
объяснения редактор «Отечественных записок» высказывал в названном
1 Успенский очень высоко ценил редакторскую работу М. Е. Салтыкова-Щедрина,
признавался, что он «может мне указать» (XIII, 497).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

311

«Власть земли». Автограф Г. И. Успенского. 1882.

письме). Однако надо иметь в виду, что Успенский постоянно впадал в про­
тиворечия. «Успенский совсем с пути сбился, — писал Салтыков-Щедрин
Н. Михайловскому,— такую философию заковыривает, что чертям тошно...
На каждом шагу противоречия, одна мысль другую побивает, а я сижу и
привожу эти противоречия в порядок» (XIX, 387).
Салтыков-Щедрин здесь метко констатирует факт. Успенский действи­
тельно часто «побивал» самого себя. Но редактор «Отечественных записок»
в констатации факта оставался только в сфере «философии» Успенского
и поэтому ставил перед собою невыполнимую задачу приведения противоре­
чий писателя «в порядок».


312

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

«Власть земли», созданная писателем в 1882 году, развивает, углубляет
и обобщает те вопросы, которые освещались в предшествующем очерковом
цикле, и ставит новые проблемы. Земля как главный фактор народно­
крестьянской жизни, как источник могущества народа, всего общества и
государства в целом1 — вот коренная проблема, волнующая Успенского
в его новом художественно-публицистическом произведении. И если наибо­
лее поэтическим и воодушевляющим автора эпизодом в жизни Ивана Ермо­
лаевича являлось открытие в нем художника, то в параллель к этому во
«Власти земли» следует поставить столь же поэтическое, вдохновенное
изображение «тяги земли». Успенский, как и Некрасов, использует для
характеристики могущества народа былину о Святогоре-богатыре, эту за­
гадку, в которой «таится вся сущность народной жизни»: «тяга и власть
земли огромны — до того огромны, что у богатыря кровь алая выступила
на лице, когда он попытался поколебать их на волос, а между тем эту тягу и
власть народ несет легко, как пустую сумочку» (VIII, 26, 27).
Задачам наглядного и убедительного раскрытия значения земли служит
и композиционная структура произведения. Подобно тому, как в первых
главах очерковой серии «Крестьянин и крестьянский труд» земледельческйй труд рассматривается в отрыве от его социально-экономических
условий, а затем писатель обращается и к ним, чтобы резче оттенить, что
таится в возможности и что есть в действительности, так и во «Власти
земли» первые главы (до VI включительно) знакомят читателя с властью
земли в ее, говоря словами Успенского, «очищенном виде»,2 а в последую­
щих главах (начиная с главы «Теперь и прежде») изображается та «суро­
вая действительность», которая разметает «золотые зерна», разрушает
«безгрешную жизнь», проматывает «драгоценность», таящуюся в недрах
народно-крестьянского трудового строя («Школа и строгость»).
В очерковом цикле «Крестьянин и крестьянский труд» конкретно не
была показана та сила, которая «держит» Ивана Ермолаевича. Во «Власти
земли» Успенский впервые устанавливает содержание, характер и действие
этой «таинственной силы», о которой, по замечанию писателя, много го­
ворят и пишут, но не знают ее хотя бы «мало-мальски определенных очер­
таний». А. И. Герцен, например, чувствовал «эту народную тайну» и писал
о ней (Успенский имеет в виду герценовскую работу «С того берега», 1850).
Но он, говорит Успенский, признавал, что источник таинственной народной
силы «трудно уловить словами и еще труднее указать пальцем» (VIII, 78).
Для того, чтобы конкретно определить названную Герценом тайну, необхо­
дима, считает автор «Власти земли», «черная работа в самой глубине, у са­
мых корней этой народной тайны», следует «спуститься в самую глубь
мелочей народной жизни», пойти в избу, прямо «к представителю этой
силы», перерыть всё, что «ни есть в избе, в клуне, в хлеву, в амбаре,
в поле» (VIII, 79). Автор «С того берега» не занимался этой «мелочной»
и «неприятной» работой. Оказывается, говорит Успенский, огромнейшая
масса русского народа «до тех пор и терпелива, и могуча в несчастиях, до тех
пор молода душою, мужественно-сильна и детски кротка — словом, народ,
который держит на своих плечах всех и вся, народ, который мы любим,
R Которому идем за исцелением душевных мук, — до тех пор сохраняет свой
1 Уже в «Дневнике» есть фраза (на отношениях крестьянина к земле держится «вся
русская сила»), которая развернется во «Власти земли» в тезис, характеризующий по­
нимание Успенским сущности философии русской истории.
г
2 В письме к В. Е. Генкелю от 13 февраля 1888 года Успенский писал, что он
в первых главах «Власти земли» представил дело земли в «очищенном виде»
(см. XIV, 91).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

313

могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом
корне его существования лежит невозможность ослушания ее повелений,
покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют всё
его существование» (VIII, 25). Поэтизация (но не идеализация) власти
земли, трудовой жизни на ней так же характерна для «Власти земли», как
и поэтизация земледельческого труда в предшествующем цикле очерков об
Иване Ермолаевиче. Если «Деревенский дневник» — скорбная летопись
о «народном горе», «горе сел, дорог и городов»,1 о «горе деревенской
избы», «лошадиного и бесплодного труда», то последующие циклы — попытка
создать поэму о земле и труде на ней.
Углубляясь в разработку поставленной у Герцена проблемы, Успенский
открывает в крестьянине-труженике «образчик» высшего типа человече­
ской личности вообще. Эти выводы были подвергнуты осмеянию со стороны
Салтыкова-Щедрина, который остался до конца враждебен народническим
иллюзиям. В 1885 году он опубликовал сказку «Коняга», в которой зло
высмеял бессильные и утопические мечтания Успенского. Задолго до
Щедрина и Успенского Некрасов, опираясь на устное поэтическое твор­
чество, отчетливо сформулировал реальное положение той самой деревни,
в которой автор «Власти земли» пытался почерпнуть высшую мудрость:
«Рабочий конь солому ест.
А пустопляс — овес».

Щедринская философия мужичьего труда, воплощенная в «Коняге»,
иная, чем восторженная, но односторонняя концепция, развернутая автором
очерков «Поэзия земледельческого труда» и «Власть земли». Один из
пустоплясов, возражая другим, говорил: «Совсем не потому Коняга неуяз­
вим, а потому что он „настоящий труд“ для себя нашел. Этот труд дает
ему душевное равновесие, примиряет его со своею личною совестью, и с со­
вестью масс, и наделяет его тою устойчивостью, которую даже века рабства
не могли победить! Трудись, Коняга! упирайся! . . и почерпай в труде ту ду­
шевную ясность, которую мы, пустоплясы, утратили навсегда ... Вот
у кого учиться надо! вот кому надо подражать! Н-но, каторжный, н-но!»
(XVI, 201, 202).2
Но и у автора «Власти земли» вполне определилось критическое отно­
шение к тому, что он попытался опоэтизировать. Эта критика особенно
сильна в «Разговорах с приятелями» (1883), где вносится много справедли­
вых, глубоких и метких поправок в тот идеал «полной», «гармонической»,
«прекрасной» жизни трудом на земле, который рисовался в воображении
Успенского.
Композиционная структура и художественно-публицистическая форма
«Разговоров» выявляет отношение автора к власти земли. Диалоги с прия­
телями переносят эту проблему в плоскость острой, содержательной дискус­
сии, снимающей предшествующие утверждения писателя или развивающей
те критические замечания, которые были им высказаны в очерках «Власть
земли», «Крестьянин и крестьянский труд» по поводу «образчика» человече­
ской жизни. Основным художественно-публицистическим принципом в «Раз­
говорах», соответствующим их дискуссионно-критической направленности,
является постоянное сочетание тезиса и антитезиса. Например: да, кре­
стьянская трудовая жизнь, если она находится в благоприятных условиях,
1 Здесь Успенский цитирует название сборника рассказов и очерков А. Левитова
«Горе сел, дорог и городов» (1874).
2 Подчеркнутые нами слова иронически воспроизводят характеристики, близкие или
аналогичные тем, которыми любил пользоваться Успенский в очерковых циклах «Кре­
стьянин и крестьянский труд», «Власть земли», «Из разговоров с приятелями».


314

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

благообразна. Но это благообразие дано посторонней человеку силой, при­
родой, а не завоевано самим человеком. Поэтому «образчик» и не может
быть признан совершенным, в нем все очень непрочно и случайно, здесь «на
каждом шагу тебя то мороз дерет по коже, то душа растворяется в неж­
нейшем умилении» (VIII, 154). В названной манере выдержаны все диа­
логи Протасова, его примеры и иллюстрации, аргументация и полемика.
Серия очерков «Из разговоров с приятелями» в целом состоит из ряда крат­
ких, но сильных в своей выразительности диалогов, сущность каждого из
них резюмирована в названии, раскрывающем в том или другом отношении
ограниченность типа жизни, созданной властью земли. Так, первый диа­
лог называется «Без своей воли». В нем установлено, что крестьянин живет,
подчиняясь своему труду, зависящему от природы. Второй диалог «Мишаньки» как бы иллюстрирует и углубляет эту мысль. Поскольку крестья­
нин живет по чужой воле, то он может подпадать под разнообразные влия­
ния и совершать поступки, разрушающие всё его благообразие. Третий диа­
лог — «Интеллигентный человек» формулирует основную задачу интелли­
генции, которая вытекает из положения крестьянина, не знающего своей
воли. Четвертый диалог — «По поводу одной картинки» дает представление
о гармонической жизни крестьянской семьи в условиях земледельческого
труда. Крестьянин, не имеющий своей воли, чтобы сохранить благообразие,
должен быть весь, без остатка, поглощен земледельческим трудом. Малей­
шее освобождение из-под власти земли нарушает всю гармонию крестьянской
жизни. В пятом диалоге — «Своим умом» Протасов ставит вопрос о том,
что крестьянин живет не только чужой волею, но и чужим умом, сознанием,
диктуемым природой. Наконец, в заключительном диалоге — «Беспомощ­
ность» подчеркнуто, что крестьянин в силу указанных обстоятельств беспо­
мощен перед жизнью, перед случайностями. Он только может констатиро­
вать факты («должон теперича по миру пойдтить», VIII, 184), но не из­
менять действительность.
Успенский думал о светлых и радостных судьбах русского трудового
крестьянства. Своими произведениями он ставил вопрос о необходимости
освобождения человека от власти земли, о создании иных отношений между
природой и крестьянином. Повторяя мысль письма «Русского человека»
о том, что «только те права прочны, которые завоеваны и что то, что дается,
то легко и отнимается»,1 Успенский в очерковом цикле «Власть земли» со­
поставляет два типа жизни. С одной стороны, дается жизнь крестьянина
под властью земли, без своей воли и своего сознания, а с другой — жизнь
как сознательное стремление человека к осуществлению определенного идеала
(см. также святочный рассказ «Про счастливых людей»).
В каком направлении и на какой основе должно совершиться перевос­
питание Иванов Ермолаевичей, Платонов Каратаевых, видно из тех же кре­
стьянских циклов. В них Успенский остается неизменным и принципиаль­
ным защитником крупного общинного хозяйства, в котором бы не было лю­
дей, не имеющих права на хлеб, и в котором нашел бы место работника и
образованный человек. В наборной рукописи главы «Результаты и заключе­
ния» крупное общинное хозяйство рассматривается писателем как «нечто
[справедливое] достойное славы».2
Идеал крестьянского хозяйства, лелеемый Успенским, ничего не имел об­
щего с той казенной общиной, которая существовала и которую идеализи­
ровали народники. В крестьянских очерковых циклах Успенский постоянно
1 Письмо было опубликовано Герценом в «Колоколе» 1 марта 1860 года.
2 См. варианты очеркового цикла «Крестьянин и крестьянский труд» (VII, 489).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

315

Г. И. Успенский.
Фотография К. А. Шапиро. 1883. С дарственной надписью В. М. Гаршину.

выступает критиком общины и общинных порядков, иронизирует над ними,
смеется и скорбит. Разве, спрашивает Успенский в очерках «Власть земли»,
можно определить существующие земледельческие порядки таким высоким,
ко многому обязывающим словом, как «община»? «Тут самая грубая не­
ряшливость. Бог знает что, но только не община» (VIII, 74).
Изучая и обобщая всё лучшее, что было в крестьянских чаяниях и стрем­
лениях того времени, писатель пришел к выводу, что спасение народа воз­
можно только на основе коллективного труда, осуществляемого на свободной
земле и обобществленными средствами производства. Идея коллективного
труда, столь характерная для Н. Г. Чернышевского и не соответствующая


316

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

мелкобуржуазному характеру народнических пожеланий, заняла в крестьян­
ских очерковых циклах Успенского существенное место. Конечно, мечтания
Успенского о коллективно-трудовых основах жизни крестьянина не выдер­
живают критики, они иллюзорны и беспочвенны в своей сущности, не осно­
вываются на реальных социально-экономических возможностях того вре­
мени. Но нельзя ограничиться только такой оценкой идеалов Успенского.
Основоположники марксизма-ленинизма не раз указывали на то в высшей
степени важное обстоятельство, что «ложное в формально-экономическом
смысле может быть истиной в всемирно-историческом смысле».1 И действи­
тельно, утопические для своего времени мечты Успенского стали истиной
в наши дни, в условиях победы научного социализма.2

5
Успенский не знал, как следует решать задачи преобразования деревни.
Он не мог понять, что «только падение капитала может поднять крестьян»,
что «только антикапиталистическое, рабочее правительство может положить
конец его экономической нищете и общественной деградации».3 Но писатель
настойчиво искал выход, неизбежно впадал в противоречия и в безвыходное
положение, в иллюзорные и бесплодные упования. Успенский начала 80-х
годов обнаруживает временами и известную зависимость от субъективной со­
циологии. Художник-публицист говорит о том, что необходима наука
«о высшей правде», которая позволила бы человеку определить, что спра­
ведливо и что нет, что можно и что нельзя, что ведет к гибели и что спа­
сает от нее. Опираясь на опыт всемирной истории, необходимо «отделять зло
от добра и брать для нашего народа исключительно только последнее...».
Самая фразеология, которой пользуется автор при обсуждении обществен­
ных вопросов («Хотим ли мы, чтобы такие же порядки развивались в массе
нашего освобожденного народа? Хотим ли мы, чтобы он со свежим аппе­
титом возлюбил эти порядки?»), говорит о связях Успенского с субъек­
тивно-социологической аргументацией Михайловского.
Успенский стремится убедить, что народу нужно дать землю.
«Дать „земельки“ — агитирует писатель, — это значит дать жизни
смысл... Не дать земельки, — предупреждает автор, — значит расстроить
этот источник крестьянской жизни и мысли, значит отнять у жизни
смысл...» («Несбыточные мечтания», IX, 280). В названных очерках всё
показательно для Успенского 80-х годов. И самая вера в возможность «спра­
ведливого» решения насущных вопросов, и желание убедить, что плохое сле­
дует устранить, а взять лучшее, и страстная, настойчивая агитация за
«правду», и упрек за то, что делают не так, как необходимо народу. Взвол­
нованные призывы, формулирующие обязанности и задачи, резко осуждаю­
щие неправду, воодушевляющие на действия, составляют характерную черту
художественно-публицистической манеры Успенского. Зло, рассуждает ав­
тор, — дело рук человеческих. Но неужели, наивно спрашивает он, дела рук
человеческих не могут быть направлены на его прекращение? «Поднимем
благосостояние народа, исправим многочисленные ошибки в земельных по­
рядках; устроим народный кредит, распространим грамотность, дадим доступ
1 См. предисловие Ф. Энгельса к немецкому изданию «Нищеты философии» (1941,
стр. 9). Приведенное положение Ф. Энгельса используется и В. И. Лениным в статье
«Две утопии» (т. 18, стр. 328).
2 Более подробно о крестьянских очерковых циклах см. в книге: Н. И. Пруцков.
Глеб Успенский семидесятых начала восьмидесятых годов. Изд. Харьковского универси­
тета, 1955.
8 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. VIII, 1931, стр. 76.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

317

к науке..., усмирим заблуждающуюся молодежь, возложив на нее множе­
ство обязанностей пред ходящим во тьме народом; высвободим его из рук
кулаков и хищников. . . Облагородим и возвысим наше культурное обще­
ство. . ., воскресим святость этих обязанностей... Словом, станем призывать
общество к добру, станем ободрять его добрые стремления, станем всячески
поддерживать их...» (Х2, 106—107; Курсив мой, — Авт.).
Подобные воззвания к «обществу» и надежды на него говорят о непо­
следовательности демократизма Успенского рассматриваемого периода, о его
бессилии в решении общественных вопросов, о непонимании им действитель­
ных источников зла в современном ему классовом обществе. Ставя недо­
уменные, скорбные вопросы, Успенский начинает апеллировать к совести,
к моральному фактору, переоценивать его значение в условиях своего вре­
мени, рассматривать его как решающую силу в деле устройства жизни на
благо народа. Реализм писателя начинает приобретать морализирующий
характер. Для Успенского становится характерным перенесение (но не изъя­
тие) социально-политических явлений, а также и фактов экономической и
исторической жизни в плоскость моральную и психологическую. Указанная
апелляция Успенского к моральному фактору свидетельствовала о связях
писателя с народнической идеологией, представители которой, изучая и опи­
сывая бедствия народа, ограничивались моральными сентенциями по поводу
этих бедствий, что отражало бессилие и в понимании, и в решении обще­
ственных вопросов.
Апелляция к моральному фактору началась у писателя в 70-е годы,
впервые в «Больной совести». В «Деревенском дневнике» эта аппеляция про­
явилась в общей форме, еще не вылилась в призыв к совестливой, безгреш­
ной жизни. Нет такого призыва и в очерковом цикле «Крестьянин и кре­
стьянский труд». Но морально-психологическая трактовка и оценка явлений
действительности здесь получает большее развитие, чем в «Дневнике». Ха­
рактерно в этом отношении название и содержание главы «Узы неправды».
Во «Власти земли» моральный подход к явлениям действительности кон­
кретизируется и приобретает новое содержание, иное художественно-публи­
цистическое выражение. В «Дневнике» автор утверждал, что истинный кре­
стьянин Иван Афанасьев не умел «ни хитрить, ни лукавить, ни обманы­
вать— земледельческий труд ничему такому не учит» (V, 57). Этой мысли
суждено было развернуться в теорию «безгрешной» жизни, возможной, по
мнению автора, только в условиях земледельческого труда. А. М. Горький
в этих заявлениях писателя справедливо видел, как и Салтыков-Щедрин,
«родство» Успенского как автора «Власти земли» с Л. Толстым, «с его
убеждением в спасительности крестьянского труда на земле».1 Горький под­
черкнул, что указанное родство Толстого и Успенского необходимо отме­
тить, когда речь идет о «Власти земли». Проповедь Успенским «святой»
жизни земледельческим трудом и имел в виду Горький, когда говорил,
что «в „божью правду“ Успенского я не мог верить... Я в чем-то соглашался
с Глебом Успенским и чему-то не верил в его истерических криках о спеш­
ной необходимости „слиться с условиями крестьянской жизни“, найти себе
в ней место...»/
Указывая на «родство» Успенского и Толстого, следует иметь в виду и
своеобразие автора «Власти земли». Крестьянский труд он считал необхо1 «Правда», 1936, 8 февраля. Ср. у Салтыкова-Щедрина в его письме к Михайлов­
скому: «А между тем, и Толстой и Успенский только и бредят мужичком; вот мол кто
истинную веру нашел!» (XX, 145).
2 А. М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, Гослитиздат,
М., 1953, стр. 347—348.


318

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

димым обогатить наукой и техникой, поставить в условия крупного, друж­
ного коллективного хозяйства.
Итак, этический подход Успенского к действительности завершился
в первой половине 80-х годов созданием утопического идеала «совестливой»
жизни земледельческим трудом. В противовес цивилизации, которая дает
всё хищникам и ничего не дает каратаевым, Успенский пытается поставить
«божескую правду» (VIII, 564). Обязанностью «интеллигентного чело­
века», считает теперь Успенский, и должно явиться внесение в «лесную
правду», в «зоологическую» народную жизнь (в ней нет «справедливости»,
идет «писк», как в лесу) «высшей, божеской справедливости» (VIII, 84).
Образ интеллигентного работника в деревне представляется теперь писа­
телю по аналогии с типом того «божьего угодника», который не забирался
в «дебрь» и не отказывался от мирских дел, а жил среди народа, был «на­
родным угодником», «мирским работником» (VIII, 36).
В 80-е годы Успенский создал разнообразную галерею образов «народ­
ных угодников», тех «добрых людей», «невидимок»,1 которые стоят между
Каратаевым и хищниками. Еще в серии очерков «Крестьянин и крестьян­
ский труд» Успенский зарисовал образ «овчинника», которого следует счи­
тать предтечей позднейших «добрых людей». Таков и образ швейцара, по­
могшего Михайле («Развеселил господ») жениться на любимой девушке.
В этом же плане дан портной Артамон Филиппович, построивший крестья­
нам в топком месте дорогу; плотник Иван Николаевич, умеющий «объютить человека», даже смягчить кулака («Добрые люди»). Не зная, кто
должен и может вывести народ к «свету», Успенский создает своеобразно
идеализированных радетелей о народной совести, которые вносят в «тем­
ную народную среду хотя крошечный, но несомненный и необходимый ей
истинный свет» (XI, 379). В их лице Успенский видит общественных дея­
телей, борцов с народным невежеством и горем. Писатель находит таких
людей не только в народной массе, но и в интеллигентной среде (акушерка
Анна Петровна Иванова — «Чуткое сердце», 1889). И существенно, что,
создавая образ Анны Петровны, человека с чистой совестью, детской ду­
шой и горячим сердцем, он вновь напоминает о молодом поколении, вышед­
шем на арену общественной борьбы в 60—70-е годы.
Несмотря на своеобразную трактовку народного радетеля по аналогии
со старинным божьим угодником, популяризация Успенским деятеля с от­
зывчивым на общественные дела сердцем имела большое воспитательное
значение в условиях 80-х годов. Писатель обратился не к избранным героям,
а к простым людям из трудового народа и массовой разночинной интел­
лигенции. Рассказывая о их незаметных, но важных делах для трудящихся,
Успенский осуждал понижение общественных интересов у той части совре­
менной ему интеллигенции, которая предала забвению заботы о народе,
отошла от заветов демократического движения 60—70-х годов. Пропал
«интересный мужчина», обладающий теми «святая святых», «заветными»,
«высокими, святыми тайнами сердца», перед которыми можно было бы «пре­
клониться» и «благоговеть»,— так оценивает старая дама современную ей
эпоху 80-х годов («Хороший русский тип», 1885). Идеалы этой старой
дамы связаны с поколением людей 60-х годов, когда «избранный человек»
умел пробуждать женщин к сознательной жизни (вспомним «новых людей»
Чернышевского).
Нетрудно понять и демократическое существо «философии» Успенского
о «божецкой» жизни. Некрасов так же говорил о стремлении крестьян «по
1 О них Успенский написал цикл очерков «Невидимки».


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

319

Дом Г. И. Успенского в Сябринцах. Рисунок С. В. Чехонина.

разуму, по божески, по чести» решать вопросы жизни. В материалах к бро­
шюре «К крестьянской бедноте» В. И. Ленин отметил, что «крестьяне хотели,
чтобы жизнь была по справедливости, по божески, не зная как это сделать».1
Это бессильное и утопическое стремление крестьянской демократии допролетарского периода к справедливой жизни оказало влияние и на мировоз­
зрение Успенского, что нашло наиболее законченное выражение в очерке
«Трудами рук своих» (1884). Салтыков-Щедрин, свободный от присущих
Успенскому иллюзий, в письмах к Михайловскому и Скабичевскому высмеял
и осудил попытку Успенского взять на себя роль проповедника идеала «без­
грешной» жизни, почерпнутого из сочинений идеологов сектантского движе­
ния. Сразу же после опубликования Успенским статьи «Трудами рук своих»
Салтыков-Щедрин в письме к Михайловскому от 17 ноября 1884 года иро­
нически запросил его: «Ужасно любопытно мне знать, читает ли Г. И. Успен­
ский Вам свои новейшие произведения, и под Вашим ли наитием компонует
их? Или только всуе призывает Ваше имя?». И далее, переходя к характе­
ристике новых идей Успенского, сатирик высказал свое мнение о них. «Мне
кажется, — пишет он, — лавры Сюсляева. . . ,2 а отчасти Толстого, не дают
ему спать, и он серьезно задумал сделаться пророком. Но, право, я до сих
пор не полагал, что Ваша критическая деятельность может иметь какоенибудь отношение к Сюсляевскому миросозерцанию (зри „Русскую Мысль“
за ноябрь)» (XX, 113).3
1 Ленинский сборник, XIX, стр. 346.
2 Так презрительно Щедрин окрестил В. К. Сютаева. Первые заметки и статьи
о В. Сютаеве начали появляться в русской печати в 1880—1881 годах.
3 В ноябрьской книжке «Русской мысли» за 1884 год была опубликована статьяочерк Успенского «Трудами рук своих», в которой он цитировал «формулу прогресса»
Михайловского.


320

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

В письме от 21 ноября 1884 года к Михайловскому Салтыков-Щедрин,
как бы наглядно иллюстрируя свою мысль о зависимости Успенского,
автора статьи «Трудами рук своих», от сюсляевского мировоззрения, ри­
сует генеалогическую схему, по которой выходило, что дедушкой писа­
теля является Сюсляев, отцом — Л. Толстой, а дядюшкой — Златовратский (XX, 115).
Наконец, в письме к Скабичевскому от 9 февраля 1885 года СалтыковЩедрин еще раз подчеркнул родство Сютаева, Толстого и Успенского,
противопоставив их теориям действительную жизнь и действительное миро­
созерцание народа. «Всего обиднее, — обращается сатирик к Скабичев­
скому, выступившему в роли защитника «нового учения» Л. Толстого,—
тут ссылка на народ: народ вовсе не думает о самосовершенствовании —
об этом разговаривают Сюсляевы, Толстые, Успенские, Достоевские,
а просто верует. Верует в три вещи: в свой труд, в творчество природы
и в то, что жизнь не есть озорство».1
Приведенные критические суждения Салтыкова-Щедрина метки и глу­
боки, они позволяют понять одну из наиболее слабых, иллюзорных сто­
рон в миросозерцании Успенского рассматриваемого периода и уточнить
идейные позиции писателя. И Салтыков-Щедрин, и Успенский были людьми
одного и того же лагеря, они выступали от лица русской крестьянской
демократии, выражали чаяния и стремления широкого демократического
движения. Однако в этом движении «простонародья» дореволюционной
России были перепутаны и перемешаны элементы патриархальности и эле­
менты подлинного боевого демократизма. Только революция 1905 года
и переход руководства крестьянским движением в руки пролетариата поло­
жили конец этому причудливому переплетению, порождавшему в демо­
кратической идеологии иллюзорные, беспочвенные и бессильные верова­
ния, в том числе и надежды на возможность осуществления безгрешной
жизни трудами рук своих. Салтыков-Щедрин был свободен от подобных
патриархальных иллюзий в русском демократическом движении, он рассчи­
тывал в деле преобразования жизни не на наивные формулы, долженствую­
щие спасти народ, а на сознательные действия самих масс, поднявшихся
на борьбу.
Следовательно, иллюзии Успенского явились не личным его заблужде­
нием (так, очевидно, казалось Салтыкову-Щедрину), а были связаны с ука­
занными выше особенностями демократического движения России доре­
волюционного периода, когда в массах трудящегося крестьянства уже появи­
лось стремление к жизни «по справедливости», но еще не было знания,
«как это сделать». Такое знание трудовому крестьянству было дано ревоционным пролетариатом, научным социализмом.
Отмечая иллюзии и колебания Успенского, устанавливая их проис­
хождение, не следует забывать, что не они составляют сущность его твор­
чества. Поэтому нельзя рассматривать содержание творчества Успенского
80-х годов только под углом зрения высказанной писателем иллюзорной
идеи о том, «како жить свято». Мечтаниям о такой жизни писатель отво­
дит самое незначительное место в своих раздумьях о положении и судьбах
трудящихся. Главную свою задачу он видит вовсе не в том, чтобы пре­
даваться мечтаниям, когда так горька действительность. По отношению
к собственному идеалу Успенский выступает вдумчивым и проницатель­
ным критиком, мысль которого рвалась из пут патриархального эдема
1 Данное письмо обнаружено С. А. Макашиным и опубликовано с кратким коммен­
тарием в «Огоньке» за 1951 год, № 5, стр. 24.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

321

к просвещению, науке, техническим изобретениям, к коренному изменению
хозяйства крестьянина. Не случайно поэтому, что в корректурных гран­
ках фельетона «Перед нашими глазами. Громы небесные и страсти гос­
подни» Успенский делает изъятия тех его мест, в которых выражены
иллюзорные аргументы. Так, он зачеркивает свое положение об образ­
чике: «.. .необходимо взять какой-нибудь живой образчик более или менее
полного человеческого существования и с этим образчиком подойти, как
с меркой, в современное общество» (гранка 12). Или: «Нужно уважать
в мужике человека, его человеческие потребности, его духовную жизнь, —
и тогда вопрос о земле должен неминуемо принять в глазах общественного
деятеля, — огромное значение, такое, что он не будет в состоянии и часу
оставаться равнодушным зрителем...» (гранка 11). Наконец: «...земле­
дельцу нужна земля — вот и всё, и это простое дело можно бы сделать
так же просто, серьезно, по человечески, как просто и само дело»
(гранка 7).1
Творческий принцип, согласно которому главное—изображение «дей­
ствительности» жизни, а не «мечтаний» и «отрадных явлений», — Успен­
ский 80-х годов постоянно помнит и осуществляет в своей работе. Изо­
бражение жизни Успенский начинает не с идеального — к этому звала
субъективная социология и связанная с нею народническая эстетика, —
а с самой жизни, с ее фактов. Согласно народнической эстетике, задача
писателя заключается не в том, чтобы выяснять, как совершаются обще­
ственные явления и почему они совершаются, а в том, чтобы предписы­
вать, рекомендовать жизни тот или другой путь развития. Успенский не
был свободен от подобного субъективизма, но он понимал, что негодование
на несправедливость, гуманные взгляды и идеалы, добрые пожелания не
могут изменить прочно установившиеся объективные формы жизни.
В очерке «Буржуй» автор говорит, что «буржуй» не просто только
«животное», а «он — прочно установившиеся формы жизни, против
которых мало моего отдельного, личного негодования и против которых я один
ничего не сделаю ни с моими широкими взглядами, ни с моим высшим
образованием, ни с моим негодованием на несправедливость» (IX, 479).
Следовательно, писатель сам признает бессилие, бесплодность своих
моральных аргументов против капиталиста. Поэтому Успенского больше
интересуют не пожелания, а реальные нужды народа, закономерности дей­
ствительности, связь и взаимная обусловленность явлений, противоречия
и антагонизмы жизни.
В 1884 году в статье «Трудами рук своих» Успенский положительно
оценивает «формулу прогресса» Н. Михайловского. Но почти одновременно
с этим и позже он иронизирует над ней и отвергает ее истинность. В чер­
новом плане очеркового цикла «Через пень-колоду» (замысел относится
к 1884 году, т. е. когда была написана и статья «Трудами рук своих»)
имеется запись, свидетельствующая об отрицательном отношении Успен­
ского к «формуле прогресса». «Изобретения теории прогресса, — пишет
автор, — никакого не вижу. Всё противно...» (IX, 636). Задуманная
главка (последняя, 8) на эту тему не была осуществлена писателем. Но
более чем скептическое отношение Успенского к «формуле прогресса» ска­
залось в других его произведениях 80-х годов. Писатель, прекрасно знаю­
щий русскую пореформенную деревню и руководствующийся прежде всего
тем, что требует действительность, должен был признать, что нельзя на1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, ф. 313, оп. 1, № 107.
21

Зак. № 719


322

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

зывать прогрессом то, что веками стоит неподвижно. «Зоологическая
деревня» — так метко, правдиво и с болью для себя определил Успенский
сущность деревенской жизни. Правдивый и суровый анализ действитель­
ности у автора не подменяется «утопией». Высказываемые им пожелания
незаметно переходят в характеристику того, что есть. И хотя результаты
изучения жизни, добытые писателем, опровергают его «мечтания», он и не
боится таких жестоких для себя итогов. «„Действительность“, — при­
знается писатель, — прежде всего начала разрушать во мне как раз именно
те веселые мечтания и фантазии, которые овладели мной после веселой
встречи с переселенцами. На деле переселенческое движение далеко не по­
ощряло к мечтаниям; всё, что приходилось мечтать о нем, наводило на
мрачные мысли и почти ничем не радовало» (Х2, 360).
Такова обычная логика писателя. Он на мгновение отдается «мечта­
ниям» и «фантазиям», которые у него «случайно» появляются, а затем
начинает «тягостную», «невеселую» повесть о том, что есть в действи­
тельности. Ему очень горько бывает расставаться со своими фантазиями.
«Но делать нечего, — провозглашает писатель, — надобно расстаться. ..
действительная жизнь так громко кричит о неправде и зле, что не слы­
шать этого крика или успокаивать себя фантазиями — положительно не­
возможно. Надобно говорить о том, о чем кричит действительность»
(Xi, 396).
По принципу «таковы наши мечтания, но не такова действительность»
(XI, 616) построены все основные произведения Успенского 80-х годов.
Такая их художественная логика объясняется тем, что пореформенная дей­
ствительность в корне подорвала «твердыню труда своих рук». Уже
с 1882—1883 годов Успенского начинают занимать не Иван Ермолаевич
с его «аристократически-крестьянской душой» и «поэзией земледельческого
труда», а Иван Горюнов, Михайла, Иван Босых, Гаврила Волков — пред­
ставители «деревенского нищенства». С другой стороны, уже во «Власти
земли» Успенский широко показал кулачество, раскрыл механику его за­
рождения и развития в недрах общины. Эта смена образов в крестьян­
ских циклах Успенского не была случайна — она отражала социальноэкономическое положение крестьянства при капитализме. Еще в 1880 году
в очерке «Подгородный мужик» Успенский предсказал, что «дух века»,
идущий из Питера, «дойдет и до самого отдаленного угла. Разве можно
миновать это, хотя и надо?»—спрашивает Успенский, имея в виду новую,
«цивилизацию», капитализм (VI, 470). Данная нами формула Успенского
показывает противоречивый характер позиций писателя. Но это не поме­
шало ему признать, что нет оснований не замечать превращения Ивана
Ермолаевича в «разжившегося» Демьяна Ильича,1 как нет и оснований
к тому, чтобы не видеть превращения тех же Иванов Ермолаевичей в бобы­
лей и нищих.
Вместо «аристократа пашни» в произведениях Успенского появились
«миллионные массы безземельных и безлошадных» крестьян, «безземель­
ных земледельцев», идущих «за тридевять земель» на заработки, бегущих
«куда глаза глядят» (VII, 300), переселяющихся в другие места, стано­
вящихся батраками. «„Коняге“, — признает Успенский, — нет никакой воз­
можности оставаться на старом пепелище, что ему очевидно пришло не1 В очерках «Пришло на память» (1881) Успенский называет Демьяна «предмест­
ником» Ивана Ермолаевича. «Теперь Демьян, — сообщает автор, — разжился, бросил
аренду и содержит в Петербурге извозчичий двор. Тогда, давно, он только наживал, и
наживал со старанием, прилежанием и большим умением» (VII, 113).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

323

втерпеж. . .» (IX, 276). С середины 80-х годов Успенский обращает внима­
ние именно на эти толпы рабочего люда. Он рассказывает о скоплении
батрацких масс на Каховке, о беспорядках на юге России, о побоищах
между «родными братьями», местными и пришлыми рабочими (XI, 69).
Народился, утверждает Успенский, «настоящий, ожесточенный пролета­
риат» (IX, 399). Писатель предупреждает, что в таких условиях могут
быть результаты «весьма неожиданные» (Xi, 75).
Успенский, конечно, не мог признать прогрессивным факт расслоения
крестьянства и появления сельского пролетария. Но важно, что он не
отвернулся от этого факта, сосредоточил на нем свое пристальное внима­
ние. И если крестьянина-хозяйчика Успенский рисовал со скрытой ирони­
ческой усмешкой и огорчением, то с какой симпатией, теплотой и заботли­
востью, с тревогой и скорбью пишет он о крестьянине-скитальце, о рабо­
чих-батраках, работницах, переселенцах! Писателя охватывает бессильное
отчаяние при виде бедствий и гибели бездомных масс, разбредающихся
по «золотым ротам» и «босым командам», оказывающихся в цепких лапах
купона, покупающего «живой товар». «Страшно, страшно, братец ты мой,
идти по свету копейку на хлеб добывать! . . — Вот он, свет-то белый, на
все четыре стороны, конца краю ему нет! Иди! Отыщи в нем гривен­
ник! .. Нет! Не дай бог лихому лиходею отведать этого! ..» («Избушка на
курьих ножках», Xi, 142). Скорбь за бездомных пролетариев деревни,
желание найти для них выход, стремление заставить «образованное
общество» и «командующие классы» подумать и позаботиться о них —
вот что руководило Успенским в его многочисленных очерках, рассказы­
вающих о тех «волнах народных», которые «валом валили», рыскали «из
конца в конец России» в поисках куска хлеба (Xi, 64).
Сущность всех этих социальных и экономических сдвигов в стране
Успенский выразил в тех же поэтических образах, которыми он за не­
сколько лет до этого пользовался в характеристиках «поэзии земледель­
ческого труда» и «власти земли». Но теперь, в условиях всеобщего народ­
ного разоренья, эти образы приобрели совершенно иной смысл. «Непла­
тельщик», рассказывает писатель, когда-то шел «во широкую степь»,
«с косою вострою», «ощущая прежде всего удовольствие», «было где „раз-,
зудить плечо“». Но времена изменились, и тот же косарь только по недо­
разумению думает, что и теперь «ему вполне возможно идти» «во широ­
кую степь» «с косою вострою» и «денег пригоршни» принести домой. В дей­
ствительности всё не так. Теперь косарь не нужен. Косит неведомое чудо­
вище, какая-то «силища Ерусланова, для которой степь-то кажется с дет­
скую ладонь», а косарь перед ней—«муха бессильная». Косарю-пахарю
и во сне не снилось, что он будет «„изничтожен“ во всем своем суще­
стве, и не в городе, не на фабрике... а... на пашне..., у источника всего
своего духовного бытия», там, где «рожь зернистая дремлет колосом почти
до земли; ветерок по ней плывет-лоснится, золотой волной разбегается. . .»
(XII, 234, 235).
В соответствии с этим появляются новые художественные образы, рас­
крывающие чувства автора. Поля, гильотинированные Ерусланом-машиной,
напоминают ему две картины Верещагина: одна—поле, усеянное рядами
трупов, и другая — где трупы лежат кучами. И в степи колосья валяются,
как трупы, вкривь и вкось. У косилки — крокодиловы зубы, оскаленные на
колос. Писатель видит «зарезанные колосья пшеницы». Вся поэзия пашни,
поэзия земледельческого труда крокодиловым зубьем в прах расплющена
и попрана без всякого милосердия. «Сам Микула Селянинович, поглядев
на сокрушенную крокодиловым зубьем „силу земли“, затосковал бы о ви21*


324

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

димой погибели своей „силы« могучей, а идти на послугу к машине —
не рука богатырю Селяниновичу...» (XII, 236). Успенского терзали по­
добные «мертвящие впечатления». В его воображении попрежнему рисо­
валась жизнь пахаря на земле и землею, как жизнь «справедливая»,
положенная человеку, добывающему хлеб трудами рук своих. Но действи­
тельность не такова. Поэтому «надо отрешиться от тоски о погибели поэ­
зии» и говорить о реальном положении того «пахаря», поэтический образ
которого давно забыт.
Такое заключение писателя было плодотворно для него, отражало дей­
ствительное положение и судьбу миллионных масс трудящихся крестьян и
заставляло Успенского обратить свои взоры на русский капитализм и про­
летариат, который и формировался из вчерашних крестьян.

6
В идейно-творческих исканиях Успенского 1883—1892 годов обнару­
жились настойчивые поиски новых путей, стремления по-новому взглянуть
на русскую жизнь. Сразу же после завершения «Власти земли» писатель,
разочарованный в «зоологической правде» деревенской жизни, бежит
прочь от того самого источника, неудовлетворение которым ощущалось
в его трех циклах крестьянских очерков. Писатель едет на Кавказ. С тех
пор и до самой болезни Успенский находился в постоянных разъездах по
всей России. Созданный им на основе кавказских наблюдений цикл очер­
ков «Из путевых заметок» (1883) наносит новый, после крестьянских
очерков, сильнейший, удививший Плеханова, но не понятый им удар по
народническим представлениям о русской действительности. Вместе с тем
в «Путевых заметках» Успенский иронизирует и над собственными
«мужичьими» романтическими иллюзиями, известную дань которым он
отдал в предшествующий период.1 Совсем недавно (во «Власти земли»)
писатель находил положительный смысл, нерушимую силу, своеобразную
«поэзию» в мире крестьянской жизни. Теперь же он признается, что ему
жутковато жить в «сплошном океане».
Антинароднический смысл «Путевых заметок» состоял в том, что в них
Успенский признал шествие капитализма в самых отдаленных и диких райо­
нах России. Наблюдения писателя были позже использованы В. И. Лениным
в работе «Развитие капитализма в России». Говоря о превращении «гордого
горца» в лакея, В. И. Ленин имел в виду характеристики Успенского.
«... представьте себе, — замечает писатель, — в национальном живописней­
шем костюме стоит <красавец-мингрелец> за буфетом железнодорожной
станции и с каким тщанием режет сыр для бутербродов!» (VIII, 220).
Уже в декабре 1884 года в письме к М. М. Стасюлевичу Успенский
заявляет о желании выступить на страницах «Вестника Европы» «в совер­
шенно новом роде, без всякого народничества: я по этой части сделал всё,
что мне было можно сделать и пришлось бы переливать из пустого в порож­
нее» (XIII, 403). Позже, в письмах к В. М. Соболевскому (1887—1888),
1 В статье «Пессимизм как отражение экономической действительности» (1895)
Г. В. Плеханов с удивлением спрашивал, как можно оставаться народником, будучи авто­
ром такой картины русской жизни, какая нарисована в «Мелочах путевых впечатлений»?
(другое название «Из путевых заметок»), «Ведь, чтобы быть народником, — замечает
Плеханов, — надо верить, по крайней мере, в возможное развитие некоторых основ ста­
рого народного быта. А к какому же развитию способен этот океан Семенов Никити­
чей...» (Г. В. Плеханов, Сочинения, т. X, Госиздат, 1925, стр. 150). Критик не
понял естественной для писателя закономерности в переходе от «Власти земли» к циклу
путевых очерков о Кавказе.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

325

Успенский с увлечением говорит о своих новых творческих планах изобра­
жения «власти капитала». Писатель сообщает о задуманных для «Русских
ведомостей» новых рассказах. «Всё у меня готово..., — признается он
Соболевскому. — Назвал бы я эти очерки „Проступки господина Купона“.
И первый был бы: „Пришествие антихриста (Ротшильд в Одессе)«.
Уж вот бы с удовольствием-то начал работать! ..» (XIV, 187). В другом
письме к тому же Соболевскому Успенский вновь говорит о своем творческом
воодушевлении новой темой и подчеркивает ее важность для понимания рус­
ской жизни. «... дело в том, — сообщает писатель, — что я теперь поглощен
хорошей мыслью, которая во мне хорошо сложилась, — подобрала и вобрала
в себя множество явлений русской жизни, которые сразу выяснились, улег­
лись в порядок. Подобно власти земли, — то есть условий трудовой народной
жизни, ее зла и благообразия, — мне теперь хочется до страсти писать ряд
очерков „Власть капитала“ (XIV, 52—53). Успенский раскрывает самый
принцип подхода к избранной им теме, формулируя глубоко антинароднические положения. «Если, — рассуждает он, — „Власть капитала« — название
не подойдет, то я назову „Очерки влияния капитала“. Влияния эти опре­
деленны, неотразимы, ощущаются в жизни неминуемыми явлениями. Теперь
эти явления изображаются цифрами, — у меня ж будут цифры и дроби
превращены в людей. Эта тема ставит меня на твердую почву; теперь я пе­
рестаю мучиться случайными муками, которыми меня может мучить наше
начальство, сумбурное, глупое, — словом начальство, которое мудрит по
неведомым для меня соображениям. .. Я устал его ругать и не понимать.
Пусть это делают более меня молодые писатели. Я же теперь возьмусь за
такие явления жизни, которые не зависят ни от каких капризов правитель­
ства,— а неминуемы и ужасны» (XIV, 53).
Не отрицая факта насаждения капитализма «сверху» (см., например,
очерк «Буржуй»), Успенский обращает особое внимание на его развитие
«снизу». Если народник-экономист преимущественно был занят гаданием
о том, как быстро развивается капитализм, успеем ли предупредить его тор­
жество, то Успенский больше интересуется конкретным выяснением вопросов
о том, как и откуда капитализм развивается. На эти вопросы он дает ясный,
враждебный народничеству ответ: из старой общинной России. Вопрос
о русском капитализме был для Успенского, следовательно, не просто оче­
редной творческой темой, которую он собирался разрешать, оставаясь в кругу
прежних интересов. У писателя речь идет о новом взгляде на социальноэкономическую структуру русской жизни, он осознает необходимость под­
хода к ней с точки зрения развития капитализма.
Новые замыслы, о которых сообщает Успенский в письмах к В. Соболев­
скому, естественно вырастали из всего его предшествующего творчества и
органически реализовались в его публицистике и художественной прозе
80-х годов. Еще в 1875—1876 годах он создает произведения «Злые новости»
и «Книжку чеков», в которых было дано глубокое понимание не только зла
капитализма, но и выражено признание его относительной прогрессивности,
сравнительно с дореформенным, крепостническим строем жизни. Пользуясь
методом социальных и психологических сопоставлений и антитез, Успенский
в небольшом рассказе «Злые новости» дает почувствовать смену двух эпох,
вскрыть сущность перевала в жизни Покровского, всё разнообразие выра­
жения ломки психики, быта, труда. В этом разнообразии Успенский умеет
обрисовать контраст между старым и новым. Неизменно сохраняя иронию
в обрисовке своего «сказочного богатыря» и не забывая ни на минуту его
страшного лика, Успенский вместе с тем видит, что капитализм несет про­
буждение «коняге» и разрывает старые крепостнические путы.


326

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

В 80-е годы Успенский сосредоточивает свое внимание не на относительно
прогрессивных сторонах шествия Купона, а преимущественно на разруши­
тельных его действиях. Русский капитализм пореформенной поры сразу же
обнаружил свою отвратительную, антидемократическую сущность, хорошо
замеченную писателем. Многие произведения Успенского могли бы быть
блестящей иллюстрацией к словам В. И. Ленина о «вампире-капитале», о той
«цивилизации», которая «посредством всех ухищрений, завоеваний и про­
грессов» ограбила крестьян.1
Успенскому был страшен путь капитализма. Об этом свидетельствуют
скорбно-трагический тон его очерков, гротескные характеристики «антихриста»
и «насилователя», те чувства и идеи, которые высказывает писатель, говоря
о «греховоднике». Писатель обнажает отвратительную сущность Купона,
создает уродливые, карикатурные образы, резко характеризующие нечело­
веческий, гибельный облик Купона, его враждебность народу, жизни, его
хищные аппетиты, отчужденность от искусства, противоположность красоте
и т. п. Образ «буржуя» у писателя вызывает воспоминания о чем-то мертвом,
трупном, холодном, распухшем, дурно пахнущем («Буржуй», см. IX, 460).
Успенский сравнивает буржуя с «брюхом», а капитал с «сладострастной
пастью», которая «чавкает свеженькое мясцо» и пьет «свеженькую кро­
вушку» («Письма с дороги», Xi, 300). Греховодник-капитал «мусорит»
девственные места. В этом же плане писатель создает некоторые свои
поэтические контрасты. Иронически рассказывает Успенский о том, как
там, где «Струи Арагвы и Куры, обнявшись, будто две сестры», начинает
«орудовать» Купон: появляется купец, он арендует то «самое место, где
сестры-то обнялись», а затем возникает и дело о злоупотреблениях этого
купца. Купон на «чистой», «невинной земле» тащит «всевозможный мусор»,
заводит «грязь и всякую гадость» (X, 366). Что-то «глубоко оскорбляю­
щее» испытывает автор в обществе, основанном на рубле и во имя рубля.
Успенский указывает на «притеснительный» характер действия Купона по
отношению к крестьянину и рабочему человеку. Унижение человеческого
достоинства — вот что, по мнению писателя, несет с собой купонный строй.
Успенский, как и Михайловский, хотел бы избежать ужасов капиталисти­
ческой эксплуатации. Но, воспитывая у читателей отвращение, чувство
брезгливости к «греховодническому обществу», автор не впадает в столь
характерную для Михайловского истеричность. Под воздействием фактов
русской социально-экономической действительности, под влиянием идей
К. Маркса, развернувшегося еще в 70-е годы обсуждения «Капитала»,
а также под влиянием начавшейся в 1883—1885 годах борьбы русских
марксистов с народниками2 Успенский признал факт капиталистического
развития русский экономических отношений в целом.3 Купон завоевывает
Кавказ, он «уже „проник“ и произвел всё то, что ему произвести подобает»
и на Каме (XI, 31). Пробирается «греховодник» и на Черноморское побе­
режье: в Новороссийске всё наготове, ждут его пришествия («Письма с до­
роги»). Купон оживляет Волгу, тащит фабрику и длинную трубу в самые
глухие места («Прискорбное недоразумение», см. XII, 145). Успенский
сопоставляет районы, уже тронутые Купоном, с районами, которые только
еще ждут его пришествия. Писатель сравнивает дореформенные города
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 472, 473.
2 В указанные годы были опубликованы две работы Г. В. Плеханова—«Социализм
и политическая борьба» и «Наши разногласия».
3 А. Серафимович справедливо замечает, что Успенский под влиянием идей
К. Маркса замышляет в конце 70-х годов цикл очерков о «Власти капитала». («Культура
и жизнь», 1948, 31 марта).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

327

с городами, основанными «на рубле» и «для рубля» (см. Xi, 366), патри­
архальный крестьянский уклад — с купонным семейным бытом. Нефтяной
магнат его так же интересует, как и деревенский «кулачишка». Он описы­
вает фабрику «первобытного устройства» и фабрику, «рафинированную
гуманностью и филантропией» (см. IX, 100). Успенский описал железно­
дорожную горячку, обличал деятельность всевозможных банков, акционер­
ных обществ. Он не прошел мимо семейно-экономических связей русских и
иностранных фирм, уловил уродливое сращивание патриархального быта
с капиталистическим строем жизни. Купеческие «старомодные» капиталы и
«чековая книжка»; капиталистические (на американский образец) планта­
ции Кубани и первобытное крестьянское хозяйство с «царицей» Сохой Анд­
реевной; отечественная экономика и международная политика; соперниче­
ство русского и иностранного капитала, экономика и война — таковы
многообразные темы, поставленные Успенским, автором очерков о разно­
образных сферах купонного царства. При этом важно подчеркнуть, что
писатель устанавливает многообразные связи между явлениями, процес­
сами и фактами в рождающемся мире купонной жизни. То, что делается на
Шексне, определяет то, каким тоном надобно «разговаривать теперь с Ев­
ропой» («По Шексне», XII, 66).
Вновь встает перед Успенским и вопрос о рабочем классе. Он делает
очень важные антинароднические заключения о психологии и сознании про­
летариата, о его начавшейся борьбе. Искания художника не ограничивались
узкими пределами «крестьянской непосредственности» и «первобытными
орудиями». Если Н. Михайловский считал, что капитализм и пролетариат
в России надо еще создавать, мужику еще предстоит быть оторванным от
земли, то Успенский фактами действительности показал, что русский кре­
стьянин уже давно отрывается от земли, что капитализм и пролетариат
у нас уже есть. Если Л. Толстой предлагал в статье «О переписи населения
в Москве» (1882) забыть «про то, что в больших городах и в Лондоне есть
пролетариат» и считал, что так не должно быть в России, «потому что это
противно и нашему разуму и сердцу. ..»/ то Успенский утверждал, что
в русских городах царит лондонская теснота, что независимо от нашего
сердца и разума в России есть «рабочий вопрос». Писатель выражал сожа­
ление, что на городской пролетариат литература не обращает внимания.
Н. Михайловский и другие народники-теоретики доказывали, что русский
рабочий ничего не имеет общего с европейским пролетарием. Русский рабочий
в их глазах — тот же крестьянин, только временно ушедший в город.
В противоположность народникам Успенский обратил внимание на то,
о чем говорил Плеханов. Промышленный труд «кладет такую же заметную
печать на рабочего, как земледельческий труд на крестьянина», а «нрав­
ственность промышленного работника-пролетария шире нравственности
крестьянской».2
Успенский не отрицал того действительного факта, что нарождающийся
городской пролетарий то и дело «оглядывается» на деревню, мечтает вер­
нуться на землю. В «Письмах с дороги» писатель дает анализ русской
шахтерской песни («Что шахтерская жизнь проклята...») и проницательно
угадывает в ней затаенные мечты измученного шахтера, вчерашнего крестья­
нина. «Его идеал, — замечает Успенский, — деревня, свой невыдуманный
труд» (XI, 536). Однако писатель, в отличие от народников, не склонен
умиляться перед грезами шахтера о деревне. Хотя шахтерская жизнь — та же
1 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 25, Гослит­
издат, М., 1937, стр. 180.
2 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. X, Госиздат, 1925, стр. 62.


328

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

каторга, но шахтерские идеалы счастья, почерпнутые в «старой старине»,
обрисованы художником с иронической улыбкой. По мнению писателя, запад­
ный рабочий шагнул дальше русского пролетария. Он свои идеалы связы­
вает уже не с прошлым, с подчинением «неведомой премудрости», а ищет их
в будущем, в успехах ума. Поэтому зарубежный рабочий живет в атмосфере
сознательной борьбы и побед. Успенский отнюдь не склонен идеализировать
западноевропейского пролетария и условий его жизни. Он ясно видит, что
зарубежный рабочий превращен капиталом в «тонкий волосок», в «спицу»
огромной колесницы. Но для писателя важно, что западный пролетарий
смотрит в будущее, приобщается к культуре, рассматривает себя участником
истории, борется и уверен в своих стремлениях. Русскому рабочему еще не
хватает этой сознательности. Опираясь на устное поэтическое творчество
рабочих, на заводские, в частности, шахтерские частушки («Новые народные
песни», 1889), писатель стремится проникнуть в психологию пролетария,
в его нравственный мир, идеалы и взгляды на жизнь. По свидетельству
современников, Успенский интересовался участием рабочих в революцион­
ном движении, работой интеллигенции среди них.
Тема вольнонаемного труда пролетария, работа с помощью машины, об­
щественное положение рабочих, их просыпающееся самосознание и начав­
шаяся борьба — всё это крайне волновало писателя и вошло в его творче­
скую работу. Он решает написать ряд очерков о «Власти машины». В не­
законченном очерке «Машина и человек» автор констатирует факт «при­
шествия» машины в русскую жизнь.
В суждениях Успенского о машине есть одна характерная деталь, отли­
чающая их от соответствующих положений современника писателя,
марксиста Г. В. Плеханова. Последний говорит о людях, работающих с по­
мощью машин. Успенский же говорит о власти машины, о попрании ею
человека. В архиве Успенского сохранились характерные в этом отношении
строчки: «Капитал. Очерки современной жизни. Оживающее железо и уми­
рающий человек». Успенский прежде всего подчеркивает мысль о том, что
машина превращает человека в свой придаток. В авторских рассуждениях
из рассказа «Петькина карьера» (или «Карьера Петьки», 1886) имеется
мысль о превращении крестьянского мальчика в «машинного человека».
Автор с грустью рассказывает историю Петьки, его состязания с капиталом
и машиной, которое должно кончиться для нового героя Преображенским
кладбищем. Однако в печальном тоне рассказа слышатся и иные ноты. Ус­
пенский пытается понять иной, отличный от деревенского, строй психологии
людей, воспитавшихся около машины. Главное и радостное, что заинтересо­
вало художника в Петьке, — «не картуз и не каляная рубашка, а именно
подъем духа, нравственное перерождение, которых я никак не мог объяснить
себе!» (Xi, 82).
Успенский признал, что власть капитала не только обезземеливает
крестьянина, но и освобождает его от крепостной власти земли, от господ­
ства над ним природь;, от удручающего испуга «пред жизнью, пред белым
днем, перед каждым живым человеком» (Xi, 83), от того идиотизма дере­
венской жизни, о котором писали основоположники научного социализма
в «Манифесте Коммунистической партии». Еще в 1883 году в путевых кав­
казских заметках «Побоище» писатель, пытаясь объяснить причины массо­
вых волнений рабочих в Баку, приходит к заключению, что главный дви­
гатель в этих событиях — защита трудовым народом своего человеческого
достоинства. Успенский стремится вникнуть в источники «щепетильности»,
столь развитой у рабочего, когда дело коснется его личности. Писатель при­
ходит к очень важным результатам в своих наблюдениях. Оказывается,


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

329*

щепетильность эта (в глазах писателя очень «важная» и «любопытная»
черта) происходит от особенных, новых условий жизни. Чужая сторона дает
пролетарию редкую возможность «думать принципиально». Находясь
«в глубине России в сплошной массе однородно живущего и однородно тру­
дящегося народа, к тому же в образе и порядках жизни подчиненногог
в огромном большинстве случаев, не своей воле..., русский коренной земле­
дельческий человек живет» бессознательной жизнью, «не критикуя»
достоинств и недостатков окружающего. Попадая в новые условия жизни и
труда, он «начинает думать о собственных формах жизни, начинает ценить
их и сравнивать себя с другими. .. как человек ощущающий свою лич­
ность». Как рабочий человек, «получающий поденную или поштучную
плату, он чувствует себя независимым. . ., ему не надо смотреть „на небо“
каждый день и думать: даст господь дождичка или не даст? . . . Таким
образом, — заключает писатель, — некоторая свобода, некоторый досуг
дают голове русского человека известную возможность подумать, пообсудить, потолковать, „вообще" покритиковать порядки, людей, нравы и обы­
чаи. . .» (VIII, 283, 284).
Успенский в приведенных характеристиках, подчеркивающих пробужде­
ние сознания рабочего человека, верно отразил знаменательный факт, о ко­
тором говорили и русские марксисты. В. И. Ленин указывал, что переко­
чевывания— важнейший фактор, мешающий крестьянам «обрастать мхом».
«Без создания подвижности населения не может быть и его развития, и
было бы, — замечает В. И. Ленин, — наивностью думать,1 что какая-нибудь
сельская школа может дать то, что дает людям самостоятельное знакомство
с различными отношениями и порядками и на юге и на севере, и в земле­
делии и в промышленности, и в столице и в захолустьи». 2
Во второй половине 80-х годов Успенский обратился к изучению «бродя­
чей Руси», к защите многомиллионных масс выгнанных из деревень труже­
ников земли. Наблюдения над трудом, стремлениями и чувствами этих ко­
чующих толп привели его к очень глубоким выводам. Подчинение трудя­
щегося человека капиталу является шагом вперед по сравнению с его кре­
постной зависимостью от власти природы. Успенскому, так чутко реаги­
ровавшему на усиление чувства личности в пореформенной России, осо­
бенно дорого то, что новые условия труда, создаваемые капиталом,
будят сознание рабочего. Народники же, как и Л. Толстой, боялись сопри­
косновения крестьянина с фабрикой. «Нравственным» народники считали
деревенскую жизнь, самостоятельного крестьянина, а «безнравственным» —
наемный труд. Они оплакивали такой для них страшный факт, как отхожие
промыслы, уход крестьян в города, превращение их в вольнонаемных труже­
ников. Экономического, морального и образовательного значения этих фак­
торов народники не заметили и не исследовали.
Совершенно иначе, чем народники, на все эти явления взглянул Успен­
ский. Говоря о «миллионных толпах рабочих», Успенский подчеркивает
(очерк «Урожай», 1886), что «народное шатанье», невиданное в течение
всего крепостного периода, имеет огромный «нравственный смысл». Успен­
ский рассказывает именно о моральном и образовательном значении для на­
рода его массового бегства из деревни. «Крепостной мужик, — заключает
писатель, — прикованный к своему месту помещичьей властью, во веки веков
и понятия бы не имел о том, с чем приходится сталкиваться оторванному от
своих мест мужику» (Xi, 62). Бродячему крестьянину, считает Успенский,
приходится много узнавать. Новая обстановка «обогащает его мысль позна1 Дань такой наивности Успенский отдал в крестьянских циклах.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 212.


330

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

нием таких явлений в современных порядках жизни, о которых ему бы и во
сне не приснилось» (там же). Толпы переселенцев и кочующего рабочего
народа приобретают «огромный материал для самообразования», запас «зна­
ний по всем отраслям русской действительности. ..». Писатель подметил,
что эта «наука» не может оставить в толпах «светлых впечатлений», она
вызывает озлобление — «злой язык, злые насмешки, нахрап, грубость и яв­
ное желание при первой возможности — дать сдачи“» (Xi, 63, 64). Успен­
ский говорит о «буйных формах» пробуждения рабочего человека, о неор­
ганизованности и несознательности первых вспышек его гнева.
В раздумьях о рабочем человеке Успенский приближается к той мысли
Маркса, на которую ссылается Плеханов в своей статье о писателе.
В «Письмах с дороги» имеется характерная статья «Рабочие руки». В ней
Успенский сознается, что ему тяжело созерцать такое порождение Купона,
как чернорабочий. Тем не менее, говорит он, «в этой чернорабочей среде
чувствуешь себя более по-человечески. . . Чернорабочий уступает капиталу
только руки, и выражение рабочие руки вполне точно обозначает качество
жертвы, приносимой чернорабочим молоху-капиталу. Руки, спина, ноги —
вот что куплено пока капиталом у мужика, крестьянина, чернорабочего.
Душу, совесть, мысль — он еще не захватывал в свои лапы..., дело его на
Руси пока новое» (Х2, 143).
Успенский радуется, что Купон еще не успел купить и не купит душу
рабочего, что последний «начинает сердиться на свое верблюжье положе­
ние» (Х2, 144). Успенский признает, что «видавший виды рабочий по вре­
менам начинает ощущать и гнев, и стыд и, как я уже сказал выше, — сер­
дится. Подъезжая к Ростову, мы видели, как оттуда по берегу промчался
поезд по направлению к Новочеркасску, — специально военный: вагонов
десять были наполнены казаками.
«Это они с усмирения ворочаются, — сказал один из пассажиров»
(Х2, 152).
Не случайно поэтому, что самым выдающимся и волнующим событием
в жизни Успенского 80-х годов явился присланный ему по случаю 25-летия его литературной деятельности Адрес от тифлисских рабочих (1887).
Знаменательно именно то, что в лице рабочих Успенский приобрел того дей­
ствительного читателя-друга, появление которого он с такой тоской ждал.
Письмо тифлисских рабочих ответило Успенскому на мучившие его вопросы,
указало на важность его деятельности. По признанию рабочих, Успенский
помогает им «сочувственным словом выбраться к свету», они высказывают
пожелание, чтобы их «дорогой» и «любимый» писатель дождался «светлой
поры — нашей радости,... праздника стонущих рабочих людей».1
В письме в Общество любителей российской словесности от 6 февраля
1888 года, явившемся ответом писателя на приветствия демократической
общественности, Успенский рассматривает Адрес рабочих как голос «гря­
дущего», еще не виданного в России, «свежего» и понимающего рабочего
читателя. Комментируя письмо рабочих из Тифлиса, Успенский подчерки­
вает огромную ответственность русских писателей перед новым читателем
(см. Х2, 335—341).
Однако всех надлежащих выводов из своих наблюдений над
«бродячей Россией», над жизнью и самосознанием пролетариата Успенский
сделать не мог. До конца, как отмечала «Искра», он не сумел отказаться
от своей безнадежной любви к тому идеалу крестьянской жизни на земле,
1 Глеб Успенский, Материалы и исследования, 1,
М-Л, 1938, стр. 370.

Изд.

Академии Наук

СССР,


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

331

о котором говорилось выше. На вопрос о том, где же искать спасение без­
домным людям, выброшенным из деревни, Успенский отвечал: нужно
постараться вернуть их на землю, дать им возможность трудиться на ней,
быть сытыми и счастливыми. Писатель оставался на позициях крестьянского
демократизма в эпоху, когда на историческую арену выступил пролетариат
и революционный марксизм, когда крестьянская демократия уже перестала
быть передовым отрядом борцов. Поэтому демократизм Успенского не мог
содержать в себе подлинно революционного решения общественных вопросов.
Вскрывая антинародную сущность капитализма, изображая его зло,
Успенский знал, что власть Купона не может быть вечной. Хотя и не очень
скоро, говорил он, но «купон будет уничтожен» (XI, 484). Но Успенский
так и не понял, кто же уничтожит ненавистную ему власть и как она будет
уничтожена, хотя и чувствовал, что в самом купонном царстве следует искать
возможностей к избавлению от него. Непонимание того, кто явится могиль­
щиком капитализма и создателем нового, некупонного строя жизни, должно
было отрицательно сказаться на критике капитализма Успенским. Эта кри­
тика не могла быть последовательной, подлинно революционной. Писатель
видел безудержно дикую эксплуатацию трудового народа, надругательство
над личностью человека, он подслушал в толпе голос гнева и изобразил сти­
хийный взрыв ее озлобления. Но вместе с тем в свою критику капитализма
он внес наивность, иллюзии и бессилие этой толпы, наиболее наглядно вы­
разившиеся в «Письмах с дороги». Успенский с надеждой оглядывался на
деревню и ратовал за такие порядки в ней, чтобы она не порождала проле­
тариев. Но и здесь, впадая в иллюзии, он же и неумолим к ним. Никто
иной, как Успенский, показал всю невозможность нормальной жизни в де­
ревне. Такие колебания, такая борьба с самим собой, противоречивое соеди­
нение сильных и трезвых, прозорливых мыслей с утопическими надеждами
явились отражением того метания между деревней и городом, землей и фаб­
рикой, трудом на себя и трудом на других, которые были столь характерны
для поденщика и батрака, деревенского
полупролетария, уже втянутых
в орбиту купонной жизни, но еще не расставшихся со своими земледельче­
скими идеалами. Поэтому так причудливо уживаются у Успенского 80-х го­
дов идея жизни «трудами рук своих» и насмешка, ирония над такой бер­
ложной жизнью, солидарность с «формулой прогресса» Михайловского и
опровержение ее. Из указанных противоречий Успенский не вышел на твер­
дый путь. Но важно то, что в своей критике капитализма Успенский звал
не в «эдем патриархальной тупости» и «зоологической правды» жизни «по
солнышку». Отвергая нечеловеческую правду капитализма, он высмеял и
«райскую» жизнь «трудами рук своих». Он ненавидел хищное кулацкое
гнездо, но и не мог тешить себя при виде миллионных масс бездомных лю­
дей «гнездышком» якобы самостоятельного крестьянина-хозяйчика. Успен­
ский рвался на простор жизни, свободной и от власти Купона, и от гнета
патриархально-крепостнической неподвижности.
Принципиально новым для характеризуемого периода в творчестве
Успенского явилось то, что теперь он обращается непосредственно к полити­
ческой проблематике, его крайне интересуют политические процессы того
времени. Внутренняя и внешняя политика самодержавного правительства
после 1881 года получила в лице Успенского, как и Салтыкова-Щедрина,
своего глубокого обличителя. Писатель в ряде произведений и писем осудил
реакционный курс внутренней и внешней политики правительства Але­
ксандра III. Создавая своеобразную маскировку от цензуры, Успенский
обращается к прошлым временам, к эпохе Аракчеева и реформ 1861 года.
Характерно, что Успенский собирает сведения об Аракчееве, в архиве пи-


332

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

сателя хранятся сделанные неизвестным жителем военных поселений воспо­
минания о нем. Прошлое, считал Успенский, должно «осветить безобразие
настоящего». Намекая на лорис-меликовскую «диктатуру сердца», как
диктатуру кнута и пряника, Успенский устанавливает, что для всей поли­
тики российского самодержавия и его слуг было характерно сочетание
«меда» и «дегтя». Каждый новый период в истории «усвоения новых
порядков» отмечался или медовым «(мягче! либеральнее! не так круто!
и т. д.)», или дегтярным характером «(без послабления! неумолимо! не­
поколебимо твердо и т. д.)» (VIII, 514), а наиболее часто соединением
того и другого.
Руководствуясь своим пониманием существа самодержавно-бюрократи­
ческой политики, сочетающей в себе «мед» и «деготь», Успенский высмеял
деляновский циркуляр о «кухаркиных детях», вскрыл антинародную
деятельность крестьянского банка, показал убожество, непоследовательность
и бесплодность крестьянского законодательства. Тексты «высочайших»
повелений, манифестов и речей, статьи Каткова, выступления членов госу­
дарственного совета, прожекты Пазухина, не говоря уж о лорис-меликовских
докладах, не были лишены «медово-дегтярной» манеры, сатирически
высмеянной Успенским.
Созданное Успенским образное понятие «деготь» и «мед» характеризо­
вало не только политику Александра III и самодержавия в целом. Своим
образом-понятием Успенский пользуется для определения сущности всего
самодержавно-чиновничьего строя жизни, ее господствующих общественных
условий и нравственных понятий. В изъятых редакцией «Русских ведомо­
стей» страницах «Писем с дороги» писатель говорит о «медово-дегтярном
строе жизни». Успенский становится на точку зрения того положения, в ко­
тором оказывается русский крестьянин, подвергающийся одновременному
воздействию руки, источающей, с одной стороны, мед, а с другой — деготь.
В результате такой «педагогики» образуется продукт русских медово-дег­
тярных условий жизни: невинный «мужик», со следами розог, в кандалах
и на каторге. Но и в тюрьмах, на каторге «мужиков» ставят в те же медо­
во-дегтярные условия: «мысль „тюрьмоведа“ одновременно совершен­
ствуется в двух совершенно противоположных направлениях — наилучших
условий исправления и наилучших условий заточения» (XII, 205—206).
Художник создал образы, в которых обобщающе воплотил сущность
«лютой жизни», «безобразия настоящего». В серии «Бог грехам терпит»
(1881) имеется полный юмора и издевки, политических намеков рассказ
«Маленькие недостатки механизма», в котором автор дает почувствовать
темную, грубую и неразборчивую силу самодержавно-полицейских предпи­
саний: «немедленно», «разыскать», «представить», глядишь—«сцапали и
поволокли». Человек— «чист», но боится: «Ну-ка..., какое-нибудь окажется
касание, бог его знает? . . Потому, ежели человек не знает ничего, не пони­
мает и в то же самое время боится беспрестанно, то всё можно...» (VII,
323, 324, 335).
«Безвременье» — так одним словом охарактеризовал писатель эпоху
80-х годов, время, когда по шапке узнавали «социлиста» (VII, 495),
когда слово «агент» было «так же всемогуще, как во времена Гоголя было
всемогуще слово „ревизор“» (VII, 379). Писатель говорит о невыносимо
тяжелой обстановке 80-х годов, когда требовалось, чтобы вся жизнь чело­
века «была перед начальством „как на ладони“... — молчи, терпи, ешь и не
расспрашивай» (VII, 374). И писатель приходит к общей оценке эпохи
80-х годов: «неприветлива» и «некрасива», «неласкова современная дей­
ствительность» («Безвременье»).


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

333

Успенский ведет напряженную борьбу со всеми проявлениями политиче­
ской, в особенности идеологической реакции. Он выступил решительным
противником тех примиренческих, ренегатских, оппортунистических и либе­
рально-кулацких идей, которые уже в 80-е годы стали явственно опреде­
ляться в среде народнической интеллигенции. Звание «интеллигентного че­
ловека» в представлении Успенского 80-х годов обязывало к тому, чтобы
быть общественным деятелем-борцом, а не приспособленцем. Убежденный
в неправде окружающих отношений, «интеллигентный человек» обязан
«требовать перемен в окружающем положении»^ поступать «вопреки требо­
ваниям среды, поступает в смысле несогласия с окружающими обстоятель­
ствами и положением дел» (XIV, 295).
Успенский не впадал в тот мрачный, безысходный пессимизм, который
всё более охватывал русскую интеллигенцию и нашел выражение в статьях
В. Соловьева. Успенский признал необходимым решительно выступить про­
тив пессимистических взглядов этого философа. В феврале 1888 года под
впечатлением соловьевской «громокипящей» статьи «Россия и Европа»
Успенский задумал и частично написал статью «Хорошего понемножку»,
в которой пессимизму Соловьева противопоставил идею исторического
прогресса.
Вместе с тем Успенский ведет борьбу и с антиобщественными, «десерт­
ными» вкусами и настроениями «скучающей интеллигенции» и «взбеленив­
шегося обывателя». Замечательным документом этой борьбы является очерк
«Скучненько!» (1885). Здесь писатель высмеивает критику, выражающую
жажду «общества» ожить «в ореоле восторга», найти облегчение от тягот
жизни в области искусства, далекого от улицы и низведенного «на степень
развлечения».
Отвечая Н. Минскому и всем певцам «гармонических впечатлений», чи­
стых «идеалов», «красивого тела», Успенский провозглашает свой про­
граммный тезис о том, что истинная красота выражает лучшие чаяния и
представления народа и должна служить народу, воодушевлять на подвиг
во имя народа. В 1885 году Успенский создает свой программный очерк
«Выпрямила», посвященный величайшему творению искусства—Венере
Милосской. Апологеты «искусства для искусства» видели в Венере Милос­
ской воплощение того «чистого» и «вечного», что призвано возбудить
«ореол восторга», «пафосскую страсть», чувство неги и наслаждения жи­
вым, «смеющимся» телом. Записки Тяпушкина резко полемичны по отно­
шению к идеям, высказанным Фетом в стихотворном и прозаическом опи­
сании Венеры Милосской. Венера Милосская в представлении Успенского
дает возможность «чуять» тот идеал, то совершенство жизни, к которому
через общественную борьбу и искания ума должен прийти человек. Живо­
творящая «тайна каменного существа» несет «большую радость» и «сча­
стье», она «выпрямляет» и расширяет «скомканную человеческую душу»,
знакомит «с ощущением счастия быть человеком» (Xi, 265, 270).
Идеал, данный творцом Венеры Милосской, сливается в представлениях
Успенского с тем, что хранится в недрах трудовой народной жизни, в облике
героической личности, одухотворенной борьбой за счастье народа. Вот по­
чему мысли о Венере Милосской воскрешают в памяти Успенского и дорогие
ему черты В. Фигнер. В наброске «Венера Милосская», являющемся черно­
вым вариантом «Выпрямила», имеется прямое указание на В. Фигнер
(«припомнилась мне Ф.. .», Xi, 468). В окончательном тексте этот намек
был заменен словами: «фигура девушки строгого, почти монашеского типа»
(Xi 251). Венера Милосская воскрешает и картины радостного, как бы осво­
божденного от каторги труда народа. И Венера Милосская, и изящно, легко


334

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

и гармонически работающая «деревенская баба», и, наконец, строгая
девушка, олицетворяющая «гармонию самопожертвования», воплощают
в себе прекрасное, напоминая писателю о жизни, которая должна быть, о не*
обходимости борьбы ради ее торжества. Положения Н. Г. Чернышевского
о том, что «прекрасное есть жизнь», «такая жизнь, какую хотелось бы ему
<человеку> вести, какую любит он», и «прекрасно то существо, в котором
видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям» (II,
10), получили в творчестве Успенского дальнейшее развитие. Собственно
уже Чернышевский указал на красоту трудовой жизни народа. Успенский
знал каторжные условия труда народа. Но он же, предвосхищая М. Горь­
кого, указал и на торжествующую поэзию, красоту труда.
Прекрасное в жизни и в искусстве, возбуждая отвращение к строю
жизни, основанному на угнетении человека человеком, и говоря о такой
жизни, которая должна быть, распрямляет душу измученного человека и го­
ворит ему: «не робей». Прекрасное возбуждает и воодушевляет человека
к деятельности на благо народа, поднимает его на борьбу за торжество
идеала, воплощенного в прекрасном, обязывает к служению народу во имя
«бесконечно-светлого будущего». Но Успенский не понимал, что счастье
ощущать себя человеком способен утвердить на земле только научный, про­
летарский социализм, он не знал реальных путей пересоздания жизни па
законам красоты. Поэтому так естественно для него иллюзорное упование
на целительную силу идеала, заключенного в Венере Милосской. Успенский
не понял, что Парижская Коммуна, изображенная им в записках «Выпря­
мила», как раз и несла отрицание ненавистного писателю купонного строя
жизни во имя тех идеалов, которые он открыл в Венере Милосской.
Произведения писателя 80-х годов характеризуются, как и прежде, слит­
ностью художественного образа и публицистики. Неверно представление не­
которых современников Успенского, в том числе и Г. В. Плеханова, о том,
что в последний период деятельности писатель будто превратился исключи­
тельно в публициста, перестав быть художником. В. И. Ленин, а также ле­
нинская «Искра», отводя эти необоснованные заявления, указали на позна­
вательную силу и совершенство художественно-реалистического искусства
Успенского. Во второй половине 80-х годов писатель создал ряд беллетри­
стических произведений («Про счастливых людей», 1885; «Развеселил гос­
под», 1886; «Петькина карьера», 1886; «Не быль, да и не сказка», 1887;
«Паровой цыпленок», 1888; «Взбрело в башку», 1888; «Расцеловали», 1888;
«Извозчик с аппаратом», 1889; и др.), которые наглядно свидетельствуют,
что ни о каком «упадке» художественного дарования Успенского или о пере­
рождении его творчества в «чистую» публицистику не может быть и речи.
Писатель на протяжении всего творческого пути не терял огромной худо­
жественной творческой силы, которая обеспечила его произведениям славу
образца в области очерка, маленького рассказа, художественной публици­
стики, полемической статьи-очерка, фельетона, сказки. Именно в этой об­
ласти Успенский открыл путь А. П. Чехову и В. М. Гаршину, В. Г. Коро­
ленко и А. М. Горькому.
В 80-е годы Успенский создает большие очерковые циклы («Скучающая
публика», 1883—1884; «Волей-неволей», 1884; «Через пень-колоду», 1885;
«Кой-про-что», 1885—1887; «Письма с дороги», 1885—1888; «Поездки
к переселенцам» и др.). Своеобразие этих очерковых серий сравнительно
с предшествующими заключается в том, что они лишены ведущих персона­
жей (за исключением «Волей-неволей» — отрывков из записок Тяпушкина).
В композиционном отношении они не имеют той проблемной целостности,
которая характеризовала предшествующие очерковые циклы о деревне.


HI

гы^Ь ^-^1^*4^ h J
I

«Живые цифры». Автограф Г. И. Успенского. 1888.


336

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

В журнальном варианте очерков «Через пень-колоду» имеется важное от­
ступление, в котором писатель характеризует свои новые очерки. Жизнь,
говорит Успенский, идет вперед, но с такими «ненужными, нелепыми, жесто­
кими случайностями и осложнениями, что выражение через пень-колоду,
которым мне хотелось охарактеризовать это бестолково-трудное движение,
можно упрекнуть разве только в некоторой мягкости.. .» (IX, 595). Но если
так идет жизнь, то волей-неволей через пень-колоду должна идти и мысль
наблюдателя, что в свою очередь не может «не класть своей печати на ма­
неру и на способ литературного изложения». Очерки должны показаться
беспорядочными, «мечущимися с предмета на предмет, прерывающими речь
об одном для того, чтобы, начав о другом, также прервать и начать
о третьем и т. д.» (IX, 596). Успенский просит не смущаться «видимою
нестройностью» его наблюдений. Автор указывает, что в его беспорядочных
очерках есть центр, как он есть и в самой жизни, которая «идет и идет впе­
ред, идет к правде, к торжеству ее» (IX, 596).
Писатель выражает надежду, что к этому же центру сойдутся все те
«якобы случайности отступлений от начатого, прерванных речей и т. д.»
(IX, 596). Существенно было и то, что Успенский в 80-е годы обращается
к изображению масс, находящихся в движении, в исканиях, а он, автор,
движется вместе с ними. Мимолетные встречи, знакомство с разнообраз­
ными представителями трудового народа, «образованного общества», Ку­
пона, беседы, случаи дорожной жизни, столкновений заполняют страницы
очерков Успенского, придавая им своеобразие. Они тесно переплетаются или
отдаленно перекликаются между собою, образуют единое большое полотно и
создают впечатление, будто автор пишет их, не отрываясь от пера и не зная,
когда должны завершиться его встречи и разговоры. Соединенные вместе,
очерковые циклы Успенского последних лет создают обширнейшую и разно­
стороннюю картину народно-трудовой жизни России в условиях капита­
лизма. В центре этой картины — трудовая масса в ее отношениях с теми,
кто командует народом и покупает рабочие руки. Психология толпы, песня,
смех, речь, мнения о жизни, чаяния и стремления, невзгоды и радости,
смерть, борьба с голодом — всё это изображено Успенским так сильно, ярко
л широко, как еще никто из русских писателей не изображал. В массовых
.сценах и картинах, событиях и эпизодах Успенский показал себя мастером
народного диалога. Писатель стремится понять, чем живет эта многомил­
лионная толпа, как она объясняет свою жизнь. И поэтому так естественен
его интерес к тому, о чем она говорит. Успенский умеет слушать и наблюдать
толпу, сливаться с нею, улавливать в ней тончайшие движения души и
сердца, сильные порывы гнева и озлобления. Масса в изображении писа­
теля — не безликая, однообразная толпа. Успенский поистине велик, когда
-он воспроизводит в рамках небольшого рассказа или очерка разноречивые
суждения, борьбу мнений, столкновение разных точек зрения, мимолетные
переходы и оттенки в диалоге, сливая всё это с зарисовкой общей обста­
новки, портретов участников бесед и споров, их нравственного и социального
облика, колорита их речи. Рассказ «Паровой цыпленок», положительно
оцененный Л. Толстым, воспроизводит беседу простых людей «о душе».
Главный оратор, курятник, специалист по «куриной психологии», утверждал,
что паровой цыпленок не имеет души: «он и ходит и ест, а размышления
в нем нет». Юмористически переданный разговор об искусственном разве­
дении цыплят сменился суждениями о выдумках вообще и был завершен
горьким признанием молчавшего до сих пор «недоимщика»: «... нашему
брату, мужику, всё от выдумок-то хуже да хуже. .. Давит нас выдумка на
ßcex путях, жмет... А подати — подай...» (Х2, 295). Комментируя слова


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

337

«серого мужиченки», автор дает обобщающее заключение, которое вместе
с репликой недоимщика пропитывает веселый юмор рассказа той печальной
иронией, которая была так характерна для писателя.
По этому же принципу построен и рассказ «Извозчик с аппаратом».
Здесь тоже с юмором воспроизводятся мнения толпы об удобствах и неудоб­
ствах использования извозчика, имеющего счетный аппарат. Начатый с ве­
селым юмором, рассказ завершается уже не печальной иронией (как в диа­
логе «Паровой цыпленок»), а выражением авторской душевной муки,
вызванной и положением доведенного «до мертвого молчания» извозчика, и
бездушием общества к его судьбе, ликованием «чистой публики» по случаю
открывшейся возможности за гривенник сделать на извозчике конец
в версту.
Успенский особенно ценил народное слово, сказанное без оглядки на
начальство, он был великим мастером иносказаний, раскрывающих истинное
лицо действительности. А. М. Горький сказал, что Успенский «не мог, по
условиям царской цензуры, точно воспроизвести мужицкие речи».1 Нела­
сковые речи людей простого звания о начальниках и порядках, распоряже­
ниях правительства подтверждают справедливость замечания М. Горького.
Успенский действительно не мог передать всего, что он слышал и видел во
время своих встреч с трудовым народом. Намеки, идущие далеко, а чаще
выразительный жест и мимика, умолчания — вот то единственное, что оста­
валось в распоряжении писателя. И не случайно он с таким искусством раз­
работал мимический диалог и признавался, что можно «обо многом» мол­
чать (IV, 70). Очерк «Пока что» (1887) является образцом такого мими­
ческого диалога. В дискуссии о просвещении принял участие «батюшка».
В ответ на усиленные крики земца о том, что нельзя всем идти в школу,
батюшка возразил: «Да позвольте. .. Человек создан по образу и подо­
бию божию...». В толпе поддержали такое заявление: «Верно! . .».
«А образ божий неотъемлем от божией премудрости. . . Каким же родом
можно отнять премудрость от образа человеческого?». В толпе опять поддер­
жали такой ход аргументации в пользу просвещения. «Ведь „премудрость“
обязательна для человека, раз он по образу божию сотворен, а не то что. . .
«— Вот то-то и оно-то!—послышалось со всех сторон.
«Это выражение было как бы сигналом для того, чтобы ясная и живая
речь собеседников мгновенно заменилась мимикой. Всеобщая и инстинктив­
ная потребность в мимике почувствовалась всеми (как это я замечал мно­
жество раз) именно в тот момент разговора, когда собеседникам стала
совершенно ясна цель беседы. . ., когда именно и должен бы был начаться
настоящий, полный жизненного интереса разговор. Но наша мысль при­
выкла, пока что, останавливаться именно перед самою-то сутью дела, при­
выкла ждать, годить и ограничиваться мимическим решением вопроса.
«—А между тем, что мы видим? —спрашивал батюшка и многозначи­
тельно умолкал.
«— То-то и оно-то! — кричали все хором» (Хг, 400—401). А через ми­
нуту началась уже чистая мимическая пантомима.
Хотя Успенский и делал замечания о несовершенстве своих произведе­
ний, о том, что они неладно скроены и не вполне крепко сшиты, что они —
не более, как черновая работа литературы, однако в них неизменно виден
большой художник и мыслитель. Он соединяет строгое исследование жизни
с обсуждением общественных задач с точки зрения нужд трудящихся.
В этом легко убедиться на примере изображения им живых цифр («Чет2 А. М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 27, 1953, стр. 269.
22

Зак. № 719


338

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

верть лошади», 1887; «Квитанция», «Дополнения к рассказу „Квитанция“»,
«Ноль целых», 1888). Здесь органически слилось всё, что так присуще пи­
сателю: и великая правдивость анализа жизни людей, превращенных капи­
талистической действительностью в дроби и нули, и громадный художе­
ственный талант, с которым он изображал микроскопические цифры стати­
стических таблиц в образах живых людей, и страдания писателя при виде
жизни несчастных бедняков, его попытки вступиться за них. С искусством
большого художника Успенский проникает в самые тайны существования
«живых цифр». Писатель считал, что цифрами говорит «сущая правда»,
что быть десятичной дробью, потерять самое малейшее представление
о праве на существование, напоминающее «целое», есть удел трудящихся
в условиях капиталистического общества. «Три ужасных нуля» — так выра­
зительно и с потрясающим смыслом назвал Успенский один из своих очер­
ков, в котором живыми и страшными встают эти нули, характеризующие
положение деревни: на учебную часть — 0, на больницы — 0, на благотвори­
тельную часть — 0. Успенский в цифрах разгадывал драму народной жизни.

7
Г. В. Плеханов в статье об Успенском рекомендовал ему отказаться от
народнических теорий и обратиться к марксизму. Выражение глубокого
уважения к К. Марксу, преклонение перед его научным авторитетом встре­
чаются в текстах и устных высказываниях Успенского задолго до статьи
Плеханова. А. И. Иванчин-Писарев в своих воспоминаниях («Из жизни
Г. И. Успенского») рассказывает о неодобрительно-насмешливом отношении
писателя к попытке Степняка-Кравчинского создать сказку («Мудрица
Наумовна»), популяризирующую «Капитал» Маркса. Успенский по этому
поводу явно иронизировал («Карла Маркса в сказку вздумал переделать»),
считая, что учение автора «Капитала» не нуждается «в пышных ризах фан­
тазии». «Мне думается,-—говорил Успенский, обращаясь к Кравчинскому, — рабочий скорее усвоил бы идеи Маркса, если бы вы прямо изло­
жили их простым языком.. .»J
Данный эпизод относится ко времени пребывания Успенского в Париже,
перед отъездом его в Калугу (1875). Видимо, писатель ознакомился с пер­
вым томом «Капитала» сразу же после его легального издания в Петербурге
в 1872 году. Имя Маркса появляется в работах Успенского, начиная
с 1881—1882 годов.
Во второй половине 80-х годов Успенский мучительно бьется над реше­
нием основного для себя вопроса: кто прав в понимании экономической
жизни России, марксисты или народники? Об этом свидетельствует неболь­
шой цикл очерков 1888 года под общим названием «Грехи тяжкие», вклю­
чающий очерк «Подробности неожиданной путаницы. Пришествие госпо­
дина Купона. Следы темной старины». Этот очерк печатался в «Русской
мысли» в тот момент, когда писатель создавал свой ответ («Горький
упрек») на письмо Маркса в редакцию «Отечественных записок», датиро­
ванное ноябрем 1877 года и опубликованное в России в «Юридическом
вестнике» в 1888 году.
Сопоставление очерка «Пришествие господина Купона. ..» 2 с «Горьким
упреком» говорит об их определенной идейной связи. В статье о письме
1 А. И. Иванчин-Писарев. Хождение в народ. Изд. «Молодая гвардия»,
М—Л., 1929, стр. 321.
2 Так для краткости будем называть третий очерк из цикла «Грехи тяжкие».


(V ^. ^

«Горький упрек». Автограф Г. И. Успенского. 1888.


340

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

Маркса писатель разрешает те мучительные для него сомнения, которые он
столь напряженно высказал в очерке. Желая понять царство Купона, Успен­
ский в названном очерке выражает сомнение в правильности своих взгля­
дов и обращается к взглядам марксистов. «Есть взгляды, — говорит он, —
освещающие их совершенно иным светом, есть люди умные, знающие эти
порядки в подлиннике, то есть изучившие их на месте их возникновения,
в Европе, которые смотрят на это дело совершенно иначе. Уравнение всего
общества, то есть всех сортов „инструментов“, от огромного до самого ма­
ленького размера, будто бы уравняет всё перекалеченное человечество и
в стремлении к выходу из этих тисков; мало того, наши разглагольствова­
ния о мужике и о том, что он „всё сам“ и так далее, почитаются пропо­
ведью полного отчуждения от общественности... Берлога медвежья — вот
что такое „трудами рук-то своих“, братец ты мой! . . Да, брат, существуют
и такие взгляды на трудолюбивого земледельца! Что будешь делать? Дей­
ствительно, для иного бесчувственного существа лучше такой берлоги, как
деревня, не найти места; можно прожить век, не ощутив душевного беспо­
койства, — а это неправда, потому, что кругом беда и горе, и грех. Надо
крепко подумать об этом деле. Может быть, и правда, что современные ку­
понные злодейства увенчаются, в конце концов, всеобщим, всечеловеческим
стремлением к устроению жизни ко благу всякого, я не знаю!» (XI,
373—374).
Приведенные суждения Успенского о судьбе человека и народов при ка­
питализме чрезвычайно характерны и для самого писателя. И ему свой­
ственен страх за судьбу человека, и горькая ирония над собственными
убеждениями, и стремление мужественно смотреть вперед, понять учение
«умных людей» о том, где следует искать спасения человеку при капита­
лизме. Очерк овеян скорбными раздумьями и сомнениями.
В статье «Горький упрек» Успенский делает новый шаг по пути проясне­
ния своих взглядов, преодоления своих сомнений. Письмо Маркса помогло
художнику разобраться в собственных исканиях, уяснить экономическое по­
ложение России, задачи русского передового общества, литературы и жур­
налистики. Успенский выражает сожаление, что на письмо Маркса русская
журналистика не обратила внимания. Он рекомендует В. Соболевскому
сделать из него извлечения на страницах газеты «Русские ведомости», по­
сылает письмо профессору Миллеру, осведомляет о нем Михайловского.
Наконец, в конце декабря 1888 года Успенский пишет для «Волжского
вестника» статью «Горький упрек», явившуюся прямым ответом на письмо
Маркса. Статья Успенского по цензурным условиям не была опубликована
на страницах «Волжского вестника»,1 но в рукописи была известна широким
кругам казанской интеллигенции, в среде которой Успенский имел большую
популярность. В. Н. Поляк, заведующий редакцией «Волжского вестника»,
в одном из неопубликованных писем к Успенскому (1888 год) сообщает, что
«статья „Горький упрек“, не пропущенная цензурой, ходит здесь по рукам.
Меня просят спросить Вас, — не позволите ли ее списать в нескольких
экземплярах, так как желающих прочесть ее — масса».2
Статья «Горький упрек» написана с огромным подъемом, определившим
весь ее тон и художественно-публицистические черты. Если очерк «Грехи
тяжкие» проникнут скорбно-лирическими раздумьями автора о том, «что-то
1 Не удалась и попытка А. И. Эртеля напечатать ее в задуманном им сборнике
в пользу Воронежской публичной библиотеки. Со статьей Успенского читателей впервые
познакомил (в отрывках) В. Н. Поляк в 1902 году в своих воспоминаниях о писателе:
См.: «Саратовский листок», 1902, № 74, 2 апреля.
2 ИРАН, ф. 313, оп. 3, № 242.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

341

будет?», «как это понять?», то «Горький упрек» по своему жанру, по тону,
приемам развертывается публицистически, как целенаправленный и мобили­
зующий ответ писателя на захватившие его в очерке сомнения.
Письмо Маркса отвечало на самые сокровенные думы писателя, его глу­
бокие волнения и беспокойства. Недаром в письме к В. Соболевскому он
признается: «Как это письмо меня тронуло! Ведь это Маркс! Не Лев Тол­
стой, не Вышнеградский, не Катков» (XIV, 198). «Нет!—подчеркивает
писатель в самой статье. — Это не московский „патриот своего отечества“,
вопиющий о поощрении „прызводства“ средствами казначейства; это не
„народник“ с искреннею любовью к прекрасному, тщательно собирающий
цветочки радующих душу [измученного, истосковавшегося общества] дей­
ствительно благообразнейших явлений нашей народной жизни; это и не
„марксист“, полагающий, что цветочки, собираемые народниками, должны
всё-таки погибнуть ввиду фатальности теории капитализма» (XII, 13).
Таким образом, Маркс как исследователь русской экономической жизни
стоит, по характеристике Успенского, неизмеримо выше всех тех представи­
телей русской общественной мысли, которые безуспешно пытались дать
объяснение русской действительности. В противоположность им Маркс вы­
двигает, по мнению писателя, совершенно новые, подлинно научные прин­
ципы подхода к изучению экономики. Успенский особенно подчеркивает
противоположность марксова метода народнической субъективной социоло­
гии. Маркс как ученый дорог Успенскому тем, что он, по словам писателя,
не разделяет явления нашей жизни на отрадные и безотрадные, но берет
их «в полном объеме» и извлекает из них «ничем не прикрытую, подлинную
сущность» (XII, 10). Такой подход позволяет Марксу, по мнению Успен­
ского, быть строго объективным, правдивым в своих суждениях и выводах
об экономике России и Западной Европы. Все эти высказывания Успен­
ского, несомненно, были направлены против субъективно-социологического
метода народников. Именно для них были характерны произвольные и
догматические, субъективистские суждения о действительности, представле­
ние о ней как о сумме «отрадных» и «безотрадных» или «желательных» и
«не желательных» явлений, игнорирование ее «полного объема», неумение
понять ее «подлинную сущность».
Высоко оценивая лишенный хотя бы малейшего «колебания в понимании
подлинной сущности фактов нашей действительности» метод Маркса и про­
тивопоставляя его прежде всего методу народников, Успенский полностью
соглашается с тем выводом, к которому пришел Маркс в своих изучениях
экономического положения России. «Несколькими строками, — говорит пи­
сатель,— написанными так, как написана каждая строка в его „Капитале“,
то есть с безукоризненной точностию и беспристрастием, — К. Маркс осве­
тил весь ход нашей экономической жизни, начиная с 1861 года» (XII, 7).
Успенский обращает особое внимание на научную добросовестность
Маркса, на тщательное и длительное изучение им русских источников.
Писатель поражен, что автор письма взял на себя огромный труд изучения
русского языка с тем, чтобы иметь возможность в подлинниках знакомиться
с русскими материалами. Неудивительно поэтому, что «слово» Маркса
о России Успенский берет в качестве руководства в оценке положения и за­
дач России. У Маркса, констатирует он, «строгий, беспристрастный
взгляд... на „нас, русских“, на наш русский народ, на его экономические
особенности и на его поистине священные обязанности к самому себе. ..»
(XII, 7—8). Письмо Маркса выражает, по словам писателя, «грозный и
горький упрек в том великом грехе, который русское общество совершает
против самого же себя» (XII, 7). Этот упрек, посылаемый Марксом, еле-


342

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

дует услышать, подчеркивает Успенский, «всякому русскому человеку,
чтобы, так сказать, „опомниться“, „очувствоваться“ в понимании своих лич­
ных и общественных обязанностей» (XII, 7).
В этих словах сказывается отзвук народнических иллюзий, до конца не
изжитых писателем. Однако важно другое. Статью «Горький упрек» следует
рассматривать с учетом очень важного письма Успенского к В. М. Соболев­
скому от 3 ноября 1888 года. В нем писатель особо выделяет основное по­
ложение письма К. Маркса: «Я пришел к такому выводу: если Россия будет
продолжать идти по тому же пути, по которому она шла с 1861 года, то
она лишится самого прекрасного случая, который когда-либо предостав­
ляла народу история, — чтобы избежать всех перипетий капиталистиче­
ского строя».
Процитировав эти слова Маркса, Успенский дает к ним выразительный
антинароднический комментарий: «Ведь это смертный приговор! . . Вот
тут-то и было наше дело—да сплыло» (XIV, 197). После таких категори­
ческих комментариев становится очевидным, что перед Успенским как авто­
ром «Горького упрека» вовсе не стояла типично народническая проблема
о том, удастся ли лучшим людям России приостановить наступление капита­
лизма и повернуть развитие страны на особый путь, исключающий капита­
лизм. Крах «хождения в народ», разгром «Народной воли», бичуемая писа­
телем общественная пассивность интеллигенции, весь опыт русской жизни
за десять лет, прошедших после 1877 года, когда Маркс написал свое посла­
ние, говорили Успенскому, что в стране нет фактических данных, нет реаль­
ных сил, которые позволяли бы надеяться на скорое устранение Купона, что
русское общество ничего не сделало для того, чтобы воспользоваться воз­
можностями «прекрасного случая», и поэтому Россия продолжает разви­
ваться именно в том капиталистическом направлении, в каком она разви­
валась, по характеристике Маркса, с 1861 года. И писатель в том же письме
к Соболевскому осуждает тех «самохвалов», которые «из статистических
данных извлекают одни прелести жизни народа, великое будущее (В. Пругавин, В. В.), выбрасывая всю мерзость запустения. ..». Как и народниковсамохвалов, Успенский осуждает и «Марксов-Карликов», которые «выбра­
сывают из этих же данных всё, что еще живо оригинальностию, конечно,
случайно, и повелевают покориться всем „перипетиям“» (XIV, 197). Из этих
положений Успенского видно, что он ведет борьбу и против «самохвалов»
(т. е. народников), и «Марксов-Карликов». Под последними Успенский
вовсе не разумеет всех марксистов. «Марксы-Карлики» — образ, которым
писатель характеризовал опошленное, искаженное и вульгарное понимание
идей Карла Маркса. Если крестьянина обрекали на «вываривание в фаб­
ричном котле», говорили о благодеянии такого фазиса, становились в позу
апологетов капитализма и доказывали непоколебимую непреложность, фа­
тальность его законов, выдавая всё это за «марксизм», то Успенский, обли­
читель капитализма и защитник трудового народа, высмеивая подобные
взгляды, назвал их носителей «Марксами-Карликами». Писатель проница­
тельно разграничивает вопрос о том, как теорию Маркса понимали его
«почитатели» и «противники» и как ее понимает сам Маркс. С чувством
глубокого удовлетворения Успенский отмечает, что Маркс своим воззрениям
на судьбы человечества вовсе не придает того фатального смысла, который
ему приписывали критики и который открывали в его трудах псевдопосле­
дователи. Поэтому полемика Михайловского против Маркса явилась в пред­
ставлении Успенского собственно недоразумением. Из статьи Успенского
видно, в какое действительно смешное положение попали «критики» Маркса
во главе с Михайловским.


^^/ ^j/Ci^^^^^

/Х^ УЛ. ^

СОЧИНЕНЬЯ

ТЛШ УШВСШО
таить

первый.

Издана Ф. Павленкова.

Портрегь автора прилагается при Змъ том!.

С-ПЕТЕРБУ1ТЪ.
Типограф»! А

М

Котонин* и К°, у Обуховскаго моста, доиъ № 93,

1883.

Сочинения Г. И. Успенского. Титульный лист первого издания. 1883.
С дарственной надписью В. М. Гаршину.


344

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

Статья «Горький упрек» в целом — один из выразительнейших памятни­
ков старой русской демократической публицистики той эпохи, когда идеи
марксизма начали пробивать себе путь в России, завоевывать умы пролета­
риев и передовой демократической интеллигенции. Успенский смело шел
навстречу этим идеям. Его ответ на письмо К. Маркса, проникнутый чув­
ством глубокого, искреннего уважения к творцу «Капитала», явился не
только отражением исканий самого автора. «Горький упрек» вместе с тем
отражал и всё возрастающий авторитет марксизма в широких пролетарских
и демократических кругах русского общества. Чувствами и мыслями этих
кругов и руководствовался Успенский, говоря с глубочайшим уважением и
признательностью о Марксе.
В итоговых исканиях Успенского 80-х годов наметился разрыв с народ­
нической идеологией. Однако он не сделал того решительного шага, который
мог бы избавить писателя от его иллюзий и поставить на твердую почву
научного мировоззрения. Успенский в фабричном рабочем не признал ту
социальную силу, которая способна преобразовать общество. Писатель не
увидел в городском пролетарии того действительного друга трудовой де­
ревни, которого он столь упорно и безрезультатно искал. Успенский не
дожил до серьезных успехов крестьянской демократии, возглавленной рабо­
чим классом.
Всё это должно было привести и привело писателя к катастрофическим
итогам. Е. Леткова свидетельствует о мучительном признании писателя:
«А душа-то народа опустошается, да опустошается. А как бороться?
И есть ли такая сила? Я сейчас не вижу, не вижу.. .»? В письмах Успен­
ского конца 80-х—начала 90-х годов мелькают выражения, свидетельствую­
щие о его тяжелом нравственном состоянии. Ему сухо и холодно жить, он
сбит с толку течением времени, безобразие настоящего и тьма кромешная
давят и терзают его.
Одним из непосредственных источников приближавшейся душевной бо­
лезни писателя явился потрясший его голод двадцати губерний в 1891 году,
на что обратил внимание В. Короленко. В автографе отрывка из Памятной
книжки (предположительно 1893 год) пребывание в Колмовской лечебнице
связывается Успенским со страшным голодным годом в России.2
Успенский скончался 7 апреля 1902 года.

★
В. И. Ленин высоко ценил наследие Глеба Успенского. Свое отноше­
ние к творчеству писателя В. И. Ленин выразил известной цитатой из
английского издания книги одного из первых русских марксистов
И. А. Гурвича — «Экономическое положение русской деревни» (1892).
В работе «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социалдемократов?» В. И. Ленин, указывая на одну из коренных ошибок «ста­
рого русского социально-революционного народничества» — «непонимание
классового антагонизма внутри крестьянства», — с удовлетворением обра­
щается к названной книге И. Гурвича и вносит его подстрочное приме­
чание о Глебе Успенском в основной текст своей работы. В примечании
И. Гурвич писал: «Глеб Успенский одиноко стоял со своим скептицизмом,
отвечая иронической улыбкой на общую иллюзию. Со своим превосход­
ным знанием крестьянства и со своим громадным артистическим талантом,
проникавшим до самой сути явлений, он не мог не видеть, что индиви1 Е. Леткова. Про Глеба Ивановича. «Звенья», 1936, № 5, стр. 698.
2 ИРЛИ, ф. 313, оп. 1, № 173.


ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

345

дуализм сделался основой экономических отношений не только между
ростовщиком и должником, но между крестьянами вообще». (См. его
статью «Равнение под одно» в «Русской мысли», 1882, № 1).
В истории русского критического реализма Успенский занимает свое­
образное и почетное место. Сохраняя связь с эстетикой революционной
демократии, следуя в существенном за реализмом Щедрина и Некрасова,
Успенский, однако, обнаруживает и свою зависимость от патриархальных
иллюзий в демократическом движении, поэтому он отдает известную дань
народническим предрассудкам, слабым сторонам толстовского учения,
проявляет он известные колебания в отношениях к Достоевскому, выражает
симпатии к некоторым идеологам сектантского движения. Писатель иногда
становится в позу художника-моралиста. Эта особенность реализма Успен­
ского сближает его с В. Гаршиным. Но у автора записок «Волей-неволей»
еще нет гаршинского превращения фактов повседневной жизни в давящий
и терзающий кошмар, во всечеловеческую трагедию.
Успенский связан и с Чеховым, который называл своего старшего
собрата первоклассным писателем и часто цитировал его. Сурово реалисти­
ческая, антинародническая традиция Успенского в изображении деревни,
интеллигенции и мещанско-чиновничьей среды была продолжена в произве­
дениях А. П. Чехова. Последний отметил справедливость деревенских на­
блюдений автора «Власти земли». Вызвавшие в свое время бешенство и
сумятицу народников и националистов, фразы Успенского «жутковато и
страшновато жить в этом людском океане» (VIII, 210) и «не суйся!»
(«Крестьянин и крестьянский труд», VII, 40) подтверждались и Чеховым:
«страшно жить в деревне» («Моя жизнь»), «жить с ними страшно»
(«Мужики»). В чеховской правде о деревне, столь близкой выводам
Успенского, слышится боль за крестьянина-человека.
Успенский явился непосредственным учителем Короленко, который ука­
зывал на свою творческую зависимость от «Нравов Растеряевой улицы».
Автор «Истории моего современника» признавался, что в очерке «Нена­
стоящий город» он сильно подражал Успенскому. Любовь Короленко к на­
роду, как и у Успенского, ничего не имеет общего с народнической идилли­
ческой любовью. Народ следует любить таким, каким его сделала история,
в реальном «мужике» не следует разочаровываться, в нем есть здоровая и
подлинная сила.
В художественной манере, в творческих принципах Успенского и Коро­
ленко есть много общего. Они оба придают своеобразие художественному
очерку, стирая грань между собственно очерком и новеллой, причем у Ко­
роленко наблюдается тенденция к преобладанию новеллистических форм,
у Успенского — очерковых. Короленко и Успенский в своих очерках высту­
пают как непосредственные наблюдатели жизни, они любят писать с на­
туры. Поэтому в основе их произведений зачастую лежит рассказ о личных
встречах и личных переживаниях.
Наследие Успенского явилось творческой школой и для такого знатока
русской дооктябрьской деревни, как С. Подъячев. По произведениям
Успенского учился и А. М. Горький, который подчеркнул роль автора очер­
ков о народной жизни в формировании своего отношения к действитель­
ности. «Я думаю,—писал Горький, — что на мое отношение к жизни
влияли — каждый по-своему—три писателя: Помяловский, Глеб Успенский
и Лесков.. . Я думаю, что именно под влиянием этих трех писателей решено
было мною самому пойти посмотреть, как живет „народ“».1
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, стр. 348.


346

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ

На первых порах молодого Горького захватила проповедь Успенского
о деятельности интеллигенции в народе, о жизни трудом на земле. В «Бе­
седах о ремесле», рассказывая о впечатлении, вызванном чтением произве­
дений Успенского, Горький признавался, что писатель «будил в нас какое-то
особенно тревожное и актуальное чувство».1 В 1887 году Горький лично
обратился с письмом к Успенскому по поводу изображенной писателем
жизни крестьянина Земля и учителя Брага, «...как велика,—спрашивал
Горький, — доза правды в этой книге,2 т. е. существуют ли Земля и Брага
и если существуют, то как и где таковых отыскать. Весьма возможно, что
таким сообщением вы укажите путь десятку-другому парней, желающих при­
ложить свои силы к честному и полезному делу. Обращаясь к Вам, как
человеку, о котором, слышал много хорошего и который — я уверен — не
откажет в помощи».
Однако Горький вскоре понял, что Успенский не может быть учителем
жизни.
М. Горький не верил в «божью правду», к которой звал Успенский, ра­
зумея под нею правду человечных, совестливых отношений людей друг
к другу. Художник революционного пролетариата не мог пойти и за при­
зывами Успенского, обращенными к интеллигенции, которая обязана была
по иллюзорному представлению писателя найти себе место в условиях
крестьянской жизни. Не страшили основоположника социалистического
реализма и предупреждения Успенского о том, что горько будет дело интел­
лигента в том случае, если шестьдесят миллионов «мужиков» вдруг возьмут
да и справятся сами собой, оставив за бортом интеллигенцию. Как призна­
вался Горький, ему было ясно, что «взять» некому, да и «нечего взять».
Не в деревне следовало искать источника возглавляющей и организующей
инициативы, о которой когда-то говорили революционные демократы.
К тому же, подчеркивал Горький, «места себе „в крестьянской жизни“ я не
мог получить, инспектор народных училищ Малиновский определенно
заявил, что я не буду допущен к экзаменам „по причинам, не от него за­
висящим«».4 Да собственно и сам Успенский подтверждал справедливость
такого горьковского заключения: его честные интеллигенты, как правило,
не находили себе места в деревне.
Отбрасывая иллюзии и опасения Успенского, не соглашаясь с его прак­
тической программой, Горький видел в Успенском одного из своих учителей,
изумительного реалиста, превосходного знатока народной жизни, талантли­
вейшего писателя, обладающего острой социальной зоркостью. «Трепет его
гнева и отвращения пред „повсеместным душегубством“, сознавался Горь­
кий, обязывали к совершению чего-либо решительного.5 Высоко оценивая
правдивость Успенского, его богатейший опыт личного общения с трудовым
народом, мастерство очеркиста, М. Горький рекомендовал советской литера­
турной молодежи учиться у Глеба Успенского «уменью наблюдать и широте
°
6
знания действительности».
Так много сделавший в расчистке «почвы будущего», Успенский, боль­
шой художник-мыслитель, навсегда останется дорогим, близким и для со­
циалистической культуры.
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, стр. 342.
2 Речь идет о книге Тимощенкова «Борьба с земельным хищничеством», которую
Успенский использовал в десятом очерке цикла «Письма с дороги» («Трудовая жизнь и
жизнь труженическая»).
3 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 28, 1954, стр. 6.
4 М. Г о р ь к и й, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, стр. 348.
5 Там же, стр 347, см стр. 342.
6 Там же, т. 24, стр. 476.


ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ


ГЛАВА I

Общий обзор
литературном движении 70—80-х годов важное место занимает
творчество значительной группы писателей, отчетливо объединяе­
мых и тематикой произведений, и идейным осмыслением изображае­
мой действительности, и своеобразием писательских приемов.
К этой группе принадлежат прежде всего такие писатели (при всех осо­
бенностях каждого из них), как Н. И. Наумов, Ф. Д. Нефедов,
П. В. Засодимский, H. Н. Златовратский, H. Е. Каронин-Петропавловский
и ряд других менее значительных представителей литературного течения,
которое принято называть, по его идейным связям с движением народни­
чества, народническим течением в демократической литературе указанного
периода. С судьбами народничества, но существенно отличаясь тематикой
своего творчества от группы вышеназванных писателей, связано творчество
С. М. Степняка-Кравчинского, А. О. Осиповича-Новодворского. Важное
значение для понимания литературного народничества, как и народничества
в целом, имеет творчество Г. И. Успенского.
Основной и определяющей задачей произведений писателей-народников
было изображение жизни народных, главным образом крестьянских масс
пореформенного периода. Как известно, эта тема была главнейшей для всей
передовой русской литературы второй половины XIX века в соответствии
с тем значением, какое приобрел крестьянский вопрос в русской порефор­
менной жизни. Общественная роль произведений писателей-народников
в сильнейшей степени определялась актуальностью их главной темы. Вторая
существенная тема творчества писателей-народников — судьба передовой
русской интеллигенции — была теснейшим образом связана с первой и яв­
лялась по сути ее другой стороной.
В. И. Ленин в своих трудах дал развернутую и беспощадную критику
народничества, вскрыв всю его противоречивость и реакционность. Но
в то же время В. И. Ленин был далек от нигилистического отрицания про­
грессивных элементов в движении народников; «... социал-демократы...,—
писал он, — вовсе не выкидывают за борт все народничество. . ., а выде­
ляют из него и признают своими его революционные, его общедемократи­
ческие элементы».1 И в другой своей работе указывал: «. . . марксисты
должны заботливо выделять из шелухи народнических утопий здоровое
и ценное ядро искреннего, решительного, боевого демократизма крестьянских масс».
В каком же соотношении с воззрениями народников находятся твор­
чество и взгляды писателей народнического направления?
В произведениях писателей-народников дана широкая и разносторонняя
картина жизни пореформенного русского крестьянства. Они рано подметили

В

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 119.
2 Там же, т. 18, стр. 330.


350

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

и в своих произведениях показали, что к гнету пережитков крепостничества
в деревне для крестьянина добавился новый гнет — гнет новых эксплуата­
торов, различного рода хищников, «мироедов», кулаков. Засилье кулацкого
гнета в деревне, разорение крестьян рисуют в своих произведениях почти
все писатели-народники, начиная от Наумова и кончая Карониным-Петропавловским. Но немногие из них смогли хоть в какой-то мере правильно
объяснить социальную природу кулачества, его классовые корни.
В соответствии с народническим учением о роли крестьянской общины
как средства для России миновать путь капитализма во многих произведе­
ниях писателей-народников в идеализированном виде рисуются общинные
порядки и сами крестьяне-общинники как выразители патриархальных
«устоев»; хотя большинство из рассматриваемых писателей видело и от­
мечало разложение общины, всё-таки они склонны были считать этот про­
цесс, обусловленным «внешними», «искусственными» и потому вполне
устранимыми явлениями. Особенной идеализацией общинных порядков
отличалось творчество Златовратского. Об идеализации мужика в народ­
нической литературе Горький писал: «Литература старых народников
рисовала мужичка раскрашенным в красные цвета и вкусным, как вязем­
ский пряник, коллективистом по духу, одержимым активною жаждою
высшей справедливости и со священной радостью принимающим каждого,
кто придет к нему „сеять разумное, доброе, вечное“».1
Исходя из идеалистических взглядов на развитие общества, из неверного
понимания роли личности и народных масс в истории, народники, в том
числе писатели-народники, ошибочно понимали и преувеличенно судили
о роли и задачах интеллигенции в историческом процессе. Именно на усилия
интеллигенции, на ее деятельность среди народа (как это считали народ­
ники-пропагандисты и многочисленные деятели легального народничества)
или без народа, но в интересах народа (как это выразилось в тактике
народовольцев) возлагали надежды герои многих народнических произве­
дений, начиная от «Хроники села Смурина» Засодимского и вплоть до
известного романа Степняка-Кравчинского «Андрей Кожухов».
Для всего народничества характерно органическое непонимание особой
роли рабочего класса в общественно-историческом процессе. Писателинародники в своих произведениях неоднократно обращались к изображению
положения рабочих. Картины рабочей жизни мы находили уже у самых
ранних представителей литературного народничества (очерки Наумова и
Нефедова). Но ни они, ни последующие писатели, принадлежащие к народ­
ничеству, не выделяли рабочих из общей эксплуатируемой массы трудя­
щихся, главным представителем и выразителем интересов которой они всётаки считали крестьянство. Крестьянское прошлое фабричных рабочих всегда
с любовью отмечается народниками. С крестьянскими идеалами связывается
и их лучшее будущее.
Все эти основные народнические положения, находившие с разной
степенью ясности и последовательности отображение в произведениях бел­
летристов-народников, по-разному выражались на разных этапах самого
народнического движения. В. И. Ленин указывал на необходимость разли­
чать революционное народничество 70-х годов и либеральных народников
80-х и последующих годов.
Эволюция, пережитая народничеством, получила свое отражение и
в развитии рассматриваемого нами течения литературы. В произведениях
1М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, Гослитиздат, М.г
1953, стр. 52.


ОБЩИЙ ОБЗОР

351

70-х годов (Наумова, Засодимского и др.) с достаточной ясностью выри­
совывается социальный протест крестьянских масс против своего угнетен­
ного положения, а героями произведений выступают вожаки и идеологи
этого протеста. Недаром произведения писателей-народников в 70-х годах
служили целям революционной пропаганды. В произведениях же Златовратского или позднего Нефедова социальная рознь среди крестьян­
ства затушевана, приглушена, а героями выступают люди кроткие, любве­
обильные, незлобивые, отрицательно относящиеся к какому-либо насилию.
Таким образом, связи литературного народничества с идейными поло­
жениями народнического движения на разных этапах его эволюции не
подлежат сомнению. Но из этих связей было бы неверным заключать
о тождестве народничества как литературного течения с народничеством
как течением общественной мысли и политическим движением. На недопу­
стимость такого отождествления указывал еще Плеханов. Отмечая положи­
тельное, реально-историческое содержание творчества беллетристов-народни­
ков, он писал: «Народничество как литературное течение, стремящееся
к исследованию и правильному истолкованию народной жизни, — совсем не
то, что народничество как социальное учение, указывающее путь „ко все­
общему благополучию“. Первое не только совершенно отлично от другого,
но оно может. . . притти к прямому противоречию с ним».1 На это же
отличие со всей решительностью указывал и Горький. В статье «Разруше­
ние личности» (1908), отмечая невозможность «уложить в рамки народ­
ничества» творчество ряда демократических писателей, Горький писал:
«Даже те, кого принято считать „чистыми народниками“, — Златовратский,
Каронин, Засодимский, Бажин, О. Забытый, Нефедов, Наумов и ряд
других..., — не входят в эти рамки — от каждого из них остается нечто,
что дает нам право сказать так: старый писатель там, где политическое
учение могло ограничить его художественную силу, умел встать над поли­
тикой, а не подчинялся ей рабски. . .».2
Широта содержания творчества писателей-народников обусловливалась
самой действительностью, теми фактами и процессами, которыми была
полна русская жизнь пореформенного периода и которую стремились
понять, объяснить, изобразить писатели, близкие к народу. Важное
значение для творчества писателей-народников имел тот факт, что мировоз­
зрение этих писателей в той или иной степени складывалось под действен­
ным влиянием таких писателей 60-х годов, как Н. Успенский, Решетников,
Слепцов, Левитов и другие. Революционно-демократическая эстетика, твор­
чество писателей-демократов учили правдивому, неприкрашенному изображе­
нию действительности. Немалую роль сыграло здесь и то, что почти все
писатели-народники принадлежали к среде разночинцев. Вся жизнь, всё
умственное и нравственное развитие разночинцев вели к сближению с на­
родом, некоторые из разночинцев были непосредственными выходцами из
самого народа. «Разночинец, — писал Н. В. Шелгунов, — есть поднимаю­
щаяся кверху часть народа, имеющая в нем свои корни».3 Всё это вместе
взятое обусловливало глубокую искренность демократизма творчества пи­
сателей-народников, реализм их многих жизненных зарисовок. Благодаря
этому жизненная объективная правда их произведений неминуемо вступала
в непримиримое противоречие с ложными положениями народнической
теории, которые они субъективно склонны были считать справедливыми.
1 Г. В. П л е х а н о в. Искусство и литература. Гослитиздат, М., 1948, стр. 532.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 65.
3 Цитируется по книге: История СССР. Изд. 3-е, том II. Госполитиздат, М., 1954,
стр. 366.


352

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Это противоречие, будучи осознано, приводило часто к болезненным и
мучительным переживаниям писателей-демократов, к пессимистическим и
тревожным настроениям. Эти настроения не могли не находить отражения
и в творчестве, особенно в произведениях, посвященных изображению ин­
теллигенции.
Для понимания разноречивости реалистического содержания произведе­
ний писателей-народников с доктринами народнических теорий существенно
остановиться на некоторых сторонах творчества Г. И. Успенского. Горький,
отличая Успенского от представителей литературного народничества, вместе
с тем писал, что его творчество будет недостаточно понято, если не рас­
сказать о «народничестве как литературном течении, о Златовратском и
других антагонистах Успенского, который был крупнее, талантливее всех
их».1 Но если народническое течение в литературе помогает в известной
степени уяснению творчества Успенского, то в свою очередь и творчество
Успенского делает понятнее, очевиднее те противоречия, те сильные и сла­
бые стороны, которые свойственны литературному народничеству.
Творчество Успенского, особенно в той своей части, которая посвящена
отображению и осмыслению народной, крестьянской жизни, пониманию
в связи с запросами этой жизни роли интеллигенции, находится в несом­
ненной связи с народнической идеологией. В наибольшей степени это
сказалось в известной теории «власти земли», в некоторых иллюзорных
упованиях на различного рода «мероприятия» в условиях существовавшего
самодержавно-буржуазного строя, иногда преувеличенных оценках таких
явлений в крестьянской среде, как сектантство, и других. Народником
оставался Успенский и тогда, когда будущее страны он связывал прежде
всего с судьбами крестьянства, не понимая исторической роли рабочего
класса, прогрессивных сторон развития капитализма. Всё это давало повод
народнической и буржуазно-либеральной критике относить Успенского
к народническому лагерю. В русле народнического литературного течения
рассматривал Успенского и Плеханов. Но это — суженное и потому невер­
ное истолкование творчества Успенского. Основное идейное и художе­
ственное содержание этого творчества, умственные искания самого писателя
не только выходят за рамки народнических теорий, но и направлены про­
тив них. Плеханов, хотя и неправильно, схематически противопоставлял
в творчестве Успенского художника публицисту, однако верно заключал,
что Успенский «беспощадно разрушил все главные положения народничества».
И действительно, своим анализом разложения общинных отношений,
картинами дифференциации пореформенного крестьянства, показом всей
органичности роста кулачества в деревне и прослеживанием повсеместного
в России развития капитализма Успенский подвергал неотразимой кри­
тике все народнические верования. Успенский выступал как один из про­
должателей революционно-демократического наследия 60-х годов, как один
из наиболее влиятельных соратников Некрасова и Салтыкова-Щедрина.
Писатели народнического лагеря в своем стремлении к правдивому изо­
бражению действительности, в своем искреннем демократизме, в своих
страстных поисках решений актуальнейших вопросов русской народной
жизни в какой-то мере выражали тенденции, которые в наиболее полном и
широком виде осуществлялись в творчестве Успенского. И если некоторые
из этих писателей не только не достигали идейной глубины и правды твор1 «Правда», 1936, № 217, 8 августа.
2 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. X, Госиздат, 1925, стр. 151.


ОБЩИЙ ОБЗОР

353

чества Успенского, но в значительной степени противостояли ему (Горький
называл их «антагонистами» Успенского), то в то же время ряд из них
умел и в отдельных произведениях, и в творчестве в целом (таков, напри­
мер, Каронин-Петропавловский) следовать Успенскому и в какой-то мере
дополнять его.
Писатели-народники при всех их недостатках внесли серьезный вклад
в историю литературы и в художественном отношении. Они существенно
обогатили тематику художественного творчества, захватив такие области
и уголки жизни, которые до них мало кем затрагивались. В их творчестве,
являвшемся плодом пристального изучения действительности, нашла утвер­
ждение такая особенность, как документализм, введение в художественные
произведения фактов и цифр для более точного и правдивого изображения
явлений
жизни. О том,
как писатели-народники изучали
кре­
стьянскую жизнь, Златовратский образно рассказывал: «И как же мы
усердствовали! мы залезали к мужику в горшок, в чашку, в рюмку, в кар­
ман, мы лезли в хлев, считали скотину, считали возы навоза, мы отбирали
данные у кабатчиков, у акцизных чиновников, летали на сходы и „усчи­
тывали“ мирскую выпивку, мы топтались по полям и лугам, мерили полосы
шагами, снимали планы, прикидывали четвертями и вершками межники и
межполосные броды. . ., чего-чего только мы не нюхали, не измеряли, не ве­
шали. . .»Z С этой документальностью, фактичностью связана и такая черта
многих писателей народнического направления, как сочетание художественного
показа действительности с публицистическими рассуждениями о ней. Про­
изведения указанного направления характерны также большой ролью в них
личности самого писателя, авторского «я», от лица которого часто ведется
повествование. Личная заинтересованность в рассказываемом, взволнован­
ность, часто обусловленный этим страстный лиризм сообщают многим из
произведений и образов особую убедительность подлинно человеческих до­
кументов.
Важнейшей заслугой писателей указанного направления является изо­
бражение ими не только отдельных представителей массы, но и облика целых
социальных группировок, обрисовка условий трудовой деятельности масс.
Таково, например, описание условий жизни ивановских текстильщиков
в очерках Нефедова, золотоискателей у Наумова, крестьянских переселен­
цев у того и другого.
Большую роль сыграли эти писатели также и тем, что они широко
(хотя порой и с излишней диалектной точностью и уснащением речи про­
фессионализмами) вводили в литературу народное просторечье, обогащали
лексику, добивались в изображении явлений народной жизни и быта не­
обходимой словесной точности.
Наиболее сильные стороны в творчестве писателей-народников связаны
с теми программными требованиями к литературе о народе, которые выдви­
гали еще в 60-х годах Чернышевский и Добролюбов и которые находили
художественное воплощение в творчестве Некрасова, Щедрина, Глеба
Успенского, писателей-демократов типа Решетникова, Н. Успенского, Слеп­
цова и других. Но здесь же следует подчеркнуть и то положение, что
писатели-народники, отражая в своем мировоззрении и творчестве народ­
нические представления о действительности, зачастую отходили от тради­
ций литературы критического реализма, от требований революционно-де­
мократической эстетики. Ряд писателей-народников в угоду народническим
доктринам склонны были идеализировать и романтизировать действитель1 «Отечественные записки», 1879, X, стр. 451—452.
23

Зак. № 719


354

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

ность, подгонять факты под заранее принятые схемы, в конечном счете —
давали неверную, фальшивую картину действительности. Это не могло не
снижать общую ценность произведений писателей-народников, не могло
не сказаться на их дальнейшей судьбе в истории литературы.
Таковы главнейшие общие положения, характеризующие народническое
течение в литературе.
Развитие литературы, связанной с народничеством, конкретное содер­
жание истории этого литературного направления определяется творчеством
его отдельных представителей.
«Расцветом действенного народничества, — писал В. И. Ленин, — было
„хождение в народ“ (в крестьянство) революционеров 70-х годов».1
С этим «хождением в народ» было связано усиленное изучение народной,
в первую очередь крестьянской жизни, изучение, в которое существенный
вклад внесла и художественная литература. Правдивые очерки и рассказы
из народной жизни были использованы революционерами-семидесятниками
не только для ознакомления с действительностью, но и для непосредственной
революционной пропаганды «в народе». Из писателей-народников, сыграв­
ших своими произведениями существенную роль именно в эту пору наиболее
действенного, революционного народничества, следует назвать прежде всего
Н. И. Наумова и П. В. Засодимского.
Наумов, снискавший своими рассказами из народной жизни наибольшую
популярность именно в 70-е годы, начал свой творческий путь еще в конце
50-х годов. Произведениями о русской деревне тогда он примкнул к писате­
лям-демократам, стремившимся в своем творчестве следовать эстетике Чер­
нышевского и Добролюбова. Но, в отличие от шестидесятников, Наумов
сосредоточивает внимание, особенно в последующем творчестве, не на кре­
постничестве и его пережитках, а на новых формах эксплуатации крестьян­
ства, на изобличении кулачества, расцветшего пышным цветом в порефор­
менное время. В таких произведениях, как «Деревенский торгаш», «Юровая», «Крестьянские выборы» и другие, созданных уже в 70-е годы, Наумов
дает колоритные образы деревенских кулаков, лавочников, кабатчиков,
опирающихся в своем беззастенчивом грабеже крестьян на поддержку
местных властей в лице писарей, сельских старост, чиновников и т. п.
Единство интересов нового эксплуататорского класса с чиновно-бюрокра­
тическим царским режимом, бессилие разоряемых и ограбляемых крестьян­
ских масс перед произволом чиновников, засильем кулаков показываются
Наумовым с большой обличающей силой. Наумов этому союзу правящих
властей и наживающихся кулаков противопоставляет крестьянский мир,
общину в целом. Правда, масса крестьян ведет себя весьма пассивно, но
зато среди них есть такие верные предводители, носители общинных идеа­
лов и интересов, как Иван Николаевич Калинин («Юровая»), Егор Семе­
нович Бычков («Крестьянские выборы»), Максим Арефьевич Ознобин
(«Мирской учет») и немногие другие, которые смело обличали граби­
тельство кулаков, все их махинации и сделки с властями, пытаясь даже
сплотить крестьянский мир в единое целое и этим защитить себя от кулац­
кого произвола. Эти попытки оканчиваются неудачей, но уже само изобра­
жение крестьянского протеста, попыток его организации было большой
смелостью писателя, и естественно, что произведения Наумова начала
70-х годов используются революционерами-народниками в их пропаган­
дистской работе в деревне. Кружок «чайковцев» издает рассказы и очерки
Наумова отдельным сборником («Сила солому ломит»).
В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 490.


ОБЩИЙ ОБЗОР

355

Но Наумов в то же время в своем изображении деревни допускает ту
идеализацию и схематизацию деревенских отношений, которая так характерна
для народнической идеологии. При изображении кулаков Наумов не видит
социальных корней этого класса в самой деревне, он их считает в основном
внешним, искусственным явлением, имеющим место лишь потому, что оно
поддерживается корыстолюбием местных властей и что сами крестьяне не­
достаточно сплочены против кулацкого засилья. Выход Наумов видит в ук­
реплении общинных порядков в деревне. Поэтому он с особенной любовью
и вниманием рисует тех крестьян, которые выступают выразителями справед­
ливых начал общинного строя. Но и сами эти крестьяне, и представляемые
ими общинные идеалы изображаются Наумовым в идеализированном виде,
желаемое он часто принимает за возможное или даже действительное. Будучи,
однако, последователем правдивого, реалистического изображения действи­
тельности, Наумов трезво видит, что его идеальные герои бессильны изме­
нить действительное положение вещей и, как правило, терпят поражение.
Наиболее радикальным было творчество Наумова в 70-е годы, что, не­
сомненно, связано с активностью революционного народничества в этот
период, с оживлением общественного и демократического движения
вообще. В последующий период наступившей реакции, в период пере­
рождения народничества демократический радикализм творчества Наумова
значительно ослабевает. Обличение кулачества принимает всё более мораль­
ный, чем социальный характер, изображаемые им обличители преисполнены
религиозных идей. Однако следует отметить, что Наумов не пришел к идил­
лическому изображению деревенской действительности, как это имело место,
например, в творчестве Нефедова.
Творчество Наумова характеризуется довольно широким охватом жизни
и быта народных масс. Наряду с отображением пореформенной деревни Нау­
мов изучает и описывает тяжелые условия жизни и труда рабочих-золото­
искателей («Еж», «Паутина»), ограбление и эксплуатацию чиновничеством
и кулачеством национальных меньшинств («Горная идиллия», «Сарбыска»),
много у Наумова картин жизни ссыльных и переселенцев в Сибири, кото­
рую писатель хорошо знал и изображал на протяжении всего творческого
пути.
Другим писателем, ярко отразившим народнические верования периода
70-х годов, является Павел Владимирович Засодимский (1843—1912). Его
литературное наследие весьма обширно по объему, разнообразно по содержа­
нию и далеко не равноценно по своему общественному значению. Начав пе­
чататься в конце 60-х годов (повести «Грешница», «Волчиха», «Темные
силы»), Засодимский особенно активно выступает в период 70—80-х годов.
Он сотрудничает в различных органах, где выступали писатели-народники,
пишет многочисленные повести и рассказы (пользовались известностью его
«Повести из жизни бедноты», 1876), ряд романов («Степные тайны», 1880;
«По градам и весям», 1885), выступает с литературно-критическими
статьями, в конце своего творческого пути публикует весьма ценные литера­
турные воспоминания, наконец, известен он и как автор детских книг
(«Задушевные рассказы», 1883; «Бывальщины и сказки», 1888). Однако
наиболее популярным его произведением, явившимся событием в народниче­
ской литературе, был роман «Хроника села Смурина» (1874), напечатанный
сначала в «Отечественных записках», а затем и отдельным изданием под
псевдонимом Вологдин.
Появившись в период усиленного движения народников в деревню, «в на­
род», роман Засодимского как бы давал программу легальной деятельности
народников среди крестьянства, рисуя в то же время ту конкретную обста23*


356

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

новку, в которой нужно было работать пропагандистам и организаторам.
Правда, главным героем произведения был не интеллигент, а выходец из
самой крестьянской среды, но это еще более увеличивало ценность произве­
дения.
Засодимский в своем романе дает широкую картину жизни изображае­
мого села, в котором наряду с земледелием крестьяне занимались кустар­
ным гвоздарным промыслом. В селе отчетливо обозначена социальная
рознь между кучкою богатеющих кулаков и массой крестьян-тружеников.
Эта рознь подчеркнута даже в описании расположения села Смурина: на
левом берегу реки ютятся жалкие строения бедноты, а «на противополож­
ном берегу красуется ряд новых, высоких двухэтажных домов с тесовыми,
красными кровлями»,1 принадлежащих местным торговцам, скупщикам, ка­
батчикам, представителям власти.
Разнообразны типы изображенных в романе кулаков, и ни для одного
из них писатель не пожалел красок, с тем чтобы моральный и даже физиче­
ский облик не мог ввести в заблуждение читателя. Вот перед нами скупщик,
лавочник и вместе ростовщик Прокудов: «... высокий, тучный мужик — лет
под 50... Его серые, подзаплывшие глазки уставились на громадный, пуза­
тый самовар, где в расплывшемся и приплюснутом виде рисовалась ему его
собственная физиономия.. ., пот крупными каплями проступал на его широ­
ком, лоснящемся лице. Невозмутимое спокойствие и довольство отражались
в ту пору на этой жирной, красной роже, из которой, казалось, при малейшем
давлении, сало так и готово было брызнуть» (стр. 2). Столь же резкими,
плакатными чертами рисует Засодимский и других кулаков (Чиркова, Ли­
сина, Андрея Беспалова и др.). Кулачество Засодимский считает типичным
порождением пореформенного времени, одна из глав, о кулаке Чиркове,
озаглавлена: «Герой нашего времени». Кончается эта глава следующим обоб­
щением: «Много за последние годы повыросло на Руси таких поселочков, об­
несенных частоколом, словно крепостной стеной, как поселочек почтенного
Кузьмы Ивановича. . . И на железных сундуках, втихомолку потряхивая
мошной, сидят в этих поселочках толстые, бородатые люди — новые люди,
жирные и кровожадные, как клопы. . .» (стр. 60).
Кулацкий мир густой и липкой паутиной опутывает крестьян-кустарей,
суровая нужда заставляет бедноту трудиться на жиреющих пауков, идти
к ним в кабалу, нести с горя последний грош к ним в кабак, переплачивать
за товар в их лавки. Где же выход, как избавиться от этой кабалы? В соот­
ветствии с народнической программой, Засодимский пропагандирует ряд
мероприятий: сельское ссудо-сберегательное товарищество, потребительская
кооперация, производственная артель. Идейным выразителем и поборником
этой программы выступает сильная личность — крестьянин-бедняк Дмитрий
Кряжев. Овладев грамотой и побывав в столице, он, вернувшись в родное
село, быстро постигает всю механику кулацкой эксплуатации и ополчается
против кулаков со всей энергией и упорством. Дмитрий Кряжев весь проник­
нут интересами общины, крестьян родного селения, он «горой всегда стоял
за мир. . ., зовет кулаков не иначе как иудами» (стр. 19). Словом, это уже
знакомый нам по произведениям Наумова идеальный, хотя и одинокий, по­
борник крестьянской правды, борец за лучшее социальное устройство, пусть
идеалы его весьма скромны и ограничены. Дмитрию Кряжеву оказывают
поддержку, как это и следует по народнической схеме, представители мест­
ной интеллигенции, «добрая барыня», помещица, и сельский учитель из раз­
ночинцев. Автора, как и главного героя, не смущает, что у него нет прочной
1 Вологдин (П. В. Засодимский). Хроника села Смурина. СПб.,
стр. 1. В дальнейшем цитируется это издание.

1875,


ОБЩИЙ ОБЗОР

357

П. В. Засодимский.
Фотография Ю. Штейнберга. 1880-е годы.

поддержки в массах, которая сочувствует Кряжеву и в то же время боится
кулаков.
Содержанием романа и является борьба Дмитрия Кряжева и небольшой
группы сочувствующих ему друзей с кулацким произволом. Борьба эта имела
некоторые временные успехи (открытие школы, ссудо-сберегательной кассы,
потребительской лавки), но окончилась она жестоким и неизбежным пораже­
нием. Правдивость писателя-художника взяла верх над ложными убежде­
ниями. В конце романа Дмитрий Кряжев, вернувшийся только что из
тюрьмы, куда его засадили по ложному доносу кулаков, чуть не исключенный
из сельского общества своими же односельчанами, предается невеселым раз­
мышлениям. В самом деле, всё, над чем он трудился, что стоило ему такого


358

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

напряжения сил, ума, настойчивости, — всё пошло прахом. Закрылась школа,
общественная лавка не могла конкурировать с более сильными экономически
торговцами, артель попала в руки Лисина. «А касса... Много ждали от этой
кассы, да мало дождались. За последнее время и кулаки перестали враждо­
вать с кассой, даже сами в нее записывались. Они находят за себя поручите­
лей, сколько угодно — и берут из кассы денежки для своих оборотов...»
(стр. 255). Новые мысли зреют в голове Кряжева: «Одной кассой, лавкой,
али бо артелью тут горю не помочь! Бери выше, хватай глубже!» (стр. 258).
За этими словами угадываются революционные ноты, однако автору не ясны
дальнейшие перспективы, недаром так много скорби в заключительных карти­
нах романа. Дмитрий, оскорбленный в своих лучших стремлениях, уходит из
родного села; «... теперь он постарел — жизнь постарила его прежде времени.
Укатали, знать, бурку крутые горки. .. Пройдя с полверсты, Кряжев приоста­
новился на мгновенье на верху бугра и, опершись на палку, еще раз глянул
оттуда назад, вниз... „Всё так же, как и прежде, коли не хуже! ..“, — прохо­
дило у Кряжева в голове. Хатки те же и так же валятся они на сторону, те же
растрепанные соломенные крыши, та же грязная, неприглядная улица; та же
тощая скотинка шляется по задворкам и гложет травку с землей» (стр. 259).
Эта картина неприглядной и неизменной народной нищеты еще раз застав­
ляет его подумать о своих попытках изменить положение: «И я-то. .. дурак,
дурак!.. Разве в корыте можно море переплыть! Э-эх!» (стр. 260). Это —
очень сильные слова по адресу тех либерально народнических надежд, кото­
рые связывались одно время с мероприятиями земской деятельности.
Но видел ли Засодимский, как и другие народники, истинные причины
крушения прекраснодушной деятельности, подобной деятельности Кряжева?
Из романа этого заключить нельзя. Истинная социальная почва кулачества
не раскрыта и Засодимским, кулачество как неизбежное порождение со­
циально-экономических отношений пореформенной деревни им также не по­
казано. Вся сила кулака, по мнению Засодимского, лишь в наглости, опираю­
щейся на поддержку правящих властей.
«Хроника села Смурина» является образцом программного народниче­
ского романа. Явно тенденциозное в своем замысле и осуществлении, произ­
ведение Засодимского в форме традиционного романа, с его приемами образ­
ности, композиции, сюжета, по сути было изложением основных положений
народнической программы. Писатель мало заботился о художественной убе­
дительности в раскрытии узко личных, интимных отношений героев. Так, вся
история любви Кряжева и Евгении, выдержанная в сентиментально-роман­
тических и весьма шаблонных тонах, введена автором явно ради одной зани­
мательности. В языке героев мы не находим особой дифференциации, кроме
того, что крестьяне употребляют простонародные, в том числе даже диалект­
ные слова («разболокался», «кантует», «блекочешь», «разварзайся» и др.).
Развернутое и искусно беллетризованное изложение народнической про­
граммы, изображение «сильной личности», поданной в романтических, при­
поднятых тонах, глубоко сочувственный показ жизни трудовых крестьянских
масс, непримиримая ненависть к кулачеству, горячая и искренная мечта о луч­
шем устроении народной жизни — всё это обеспечило успех романа у народ­
нического читателя 70-х годов. Наряду с очерками и рассказами Наумова,
нелегальными сказками Степняка-Кравчинского и другими произведениями
роман Засодимского использовался народниками-пропагандистами для ра­
боты среди крестьянства.
Писателем, в произведениях которого весьма явственно отразилась идей­
ная эволюция народничества, — ив этом отношении его творчество в общей
характеристике литературного народничества представляет особый интерес —


Ф. Д. Нефедов.
Фотография Я. Мелехова. 1880-е годы.


360

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

является Филипп Диомидович Нефедов (1838—1902). Публицист, писательочеркист, автор повестей и рассказов из народной жизни, ученый-этнограф,
журнальный деятель (участие в редактировании журнала «Книжник», «Ре­
месленной газеты» и газеты «Русский курьер»), Нефедов был одним из вы­
разителей того широкого интереса к народной жизни, который определился
в 50—60-х годах и принял затем форму «движения в народ» с самыми раз­
личными целями. Мировоззрение Нефедова складывалось под воздействием
демократической литературы того периода, в непосредственном общении с та­
кими типичными представителями разночинно-интеллигентской среды, как
В. А. Дементьев, С. Г. Нечаев, писатель А. И. Левитов и другие. Нефедов,
изображая этот кружок, позднее писал: «Отличительную черту этого кружка
составляли: преследование высших целей в жизни и неутомимое искание
правды, истины... Все много работали над собой и готовились к честной и
полезной общественной деятельности.. .»?
Свою литературную деятельность Нефедов начал в 1859 году, находясь
еще в Иванове, живя в семье отца, мелкого фабриканта и торговца. Первыми
печатными произведениями его были корреспонденции в «Костромские гу­
бернские ведомости» («Галичская ярмарка» и «Из путевых заметок по Нерехтскому уезду»). Хорошо зная фабричные нравы и быт села Иванова (бу­
дущего Иванова-Вознесенска), уже тогда крупного центра текстильной про­
мышленности, Нефедов переходит к произведениям на фабричные темы. Его
очерки начинают появляться в московской печати. По поводу очерков «Перед
кончиной» и «Чортово болото», в которых изобличались ивановские дельцы,
взяточничество местных властей, С. Г. Нечаев сообщал из Иванова писателю,
находившемуся в Москве: «А ивановцы-то! Ивановцы в каком ожесточении:
так и скрипят зубами, съесть вас хотят, только покажись».2
Описанию фабричной жизни Иванова посвящены очерки — «Девичник»
(1868), напечатанный в «Отечественных записках», «Святки» (1871). Здесь
рисуется досуг, веселье, отдых фабричной молодежи, вырывающейся, хотя
бы только по праздникам, из-под гнета изнуряющего фабричного труда. За­
рисованные Нефедовым картины полны бытовой точности, он обильно вводит
местные выражения, воспроизводит бытующие там народные песни, говорит
о народных верованиях и представлениях («Святки»). Этнографизм очерков
Нефедова является характерной особенностью всех его произведений. В очер­
ках хотя и не подчеркнуты, но ясно намечены социальные контрасты, свой­
ственные фабричному, капиталистическому укладу жизни. В самом описании
села Иванова (Бубново и Данилово в очерках) указывается на эту кон­
трастность. «Видишь большой каменный дом, принадлежащий фабри­
канту, — рассказывается в «Девичнике», — рядом с ним прилепилась кре­
стьянская избенка, вся черная, точно в саже, и покачнувшись на бок»
(I, 103). Не менее контрастно характеризуется и население. Оказывается,
купцы и фабриканты «раздаются во все стороны и приобретают великую
красоту лица», их супруги «положительно могут быть уподоблены тучным
коровам фараона»; нельзя этого сказать «о народе, рабочих людях. Это всё
бедняки, перебивающиеся изо дня в день, худые и тощие, как заморенные
лошади; вид их так же убог и жалок, как и тех домишек, в которых они
живут и переносят зимою стужу и голод» (I, 104). Писатель показывает
образы рабочих, в которых очевиден рост самосознания. Таковы в «Свят­
ках» рисовальщик Груздев, слесарь Безбрюхов. Последнего нигде не при1 Ф. Д. Нефедов. Александр Иванович Левитов. В кн.: А. И. Левитов, Собра­
ние сочинений, т. 1, М., 1884, стр. CVI.
2 Ф. Д. Нефедов. Повести и рассказы, т. I. Москва—Иваново, 1937, стр. X.
В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—III, 1937).


ОБЩИЙ ОБЗОР

361

нимают на работу, так как он зарекомендовал себя честным и стоящим за
правду рабочим. Один из хозяев-фабрикантов обращается к нему: «Так
это ты... везде рабочих-то бунтуешь, да против хозяев смущаешь?» (1,74).
Социальная рознь проявляется и во взаимоотношениях рабочей молодежи
с щеголями-приказчиками («Девичник»).
Если в «Девичнике» и «Святках» рабочая жизнь представлена всё-таки
в наиболее светлые ее моменты (праздники, во время отдыха), то уже в совер­
шенной ее безотрадности она представлена Нефедовым в публицистических
очерках «Наши фабрики и заводы» (1872), печатавшихся в «Русских ведомо­
стях». С документальной точностью, со ссылками на исторические и современ­
ные писателю события, с привлечением цифр и математических выкладок,
с описанием технологического процесса текстильного производства Нефедов
воспроизводит потрясающую картину почти нечеловеческих условий труда
рабочих на ивановских фабриках. Отсутствие какой-либо охраны труда,
рабочий день, доходящий до 16 часов, скудное питание — всё это подкреп­
лено фактами, цифрами, живыми зарисовками. Особенно тягостное впечат­
ление производят картины детского труда. На вопрос обследователя, что
впоследствии выходит из мальчиков, работающих на сушильных барабанах,
фабрикант отвечает: «...высыхают они» (I, 33). Очерки Нефедова не
были завершены. Продолжению их, очевидно, помешала цензура. Еще
в 1871 году жандармский чиновник доносил о корреспондентах, пишущих
о селе Иванове: «Один из таковых, живущий в Москве и нередко бываю­
щий в селе Иванове, купеческий сын Нефедов, защитник низшего класса
населения — хотя и действительно не пользующего благосостоянием и
. . . эксплуатируемого фабрикантами, — часто высказывается с предубежде­
нием, искажением фактов и явным нерасположением ко всем фабрикантам
и вообще лицам состоятельным» (I, стр. XIX). Полицейская характери­
стика Нефедова как «защитника низшего класса населения» достаточно
ярко определяет демократизм писателя, шедшего в общем потоке прогрес­
сивной демократической литературы 60-х годов, в том числе и литературы
о рабочем классе. Именно в этот период появляется труд Флеровского «По­
ложение рабочего класса в России», романы Решетникова, Омулевского,
очерки Глеба Успенского («Нравы Растеряевой улицы», «Разоренье»),
Благовещенского («На болоте», «На текстильных фабриках»).
Следует сразу же оговорить, что для Нефедова, как и для других писате­
лей 60-х да и последующих годов, рабочий — лишь представитель народной
массы; самостоятельную роль рабочего класса в процессе общественной жизни
он не только не представлял, но и не пытался даже осмыслить. Уже в очерках
60-х и начала 70-х годов определилось отчетливое противопоставление фаб­
ричного быта деревенскому. В очерках «Наши фабрики и заводы» очевидна
идеализация прошлого ивановских рабочих, когда они были самостоятель­
ными хозяевами-кустарями, а еще более — когда они занимались крестьян­
ским трудом. Вот какими идиллическими красками рисуется даже крепостное
прошлое ивановцев: «Здесь на этом поле летней порою всё полно деятель­
ной бодрой жизни. Лето кончилось, хлеб с поля весь свезен и обмолочен.
Картина переменилась. Старики теперь отдыхают...». Далее сообщается, что
молодицы и девки ткут на дому, а мужчины уходят на отхожие промыслы;
автор доволен участью крестьян. «Сам помещик от них далеко, — он живет
в столице; барщины никто не знает: все живут на оброке. Отличительной
чертой нравов того времени служили: прямой характер, честность и безмерная
доброта землевладельцев-ивановцев. О пьянстве и других печальных спутни­
ках фабричной жизни, которыми так богато современное Иваново, никто. . .
и понятия не имел. ..» (I, 7).


362

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Первыми рассказами Нефедова из крестьянской жизни являются «Кре­
стьянское горе» и «Иван-воин», напечатанные в 1868 году. В них рисуются
картины забитости, темноты крестьянских масс. Крестьяне деревни Голопузово («Крестьянское горе») во время постигшего их пожара вместо того,
чтобы со всей энергией бороться с огнем, спасать имущество, стоят с иконами
и смотрят, за исключением немногих, с покорностью на разбушевавшуюся сти­
хию: «Бабы вынесли иконы: неопалимую купину и мученика Трифона. Они
тихо рыдали и молились вслух. .. Мужики уже больше не бегали и не суети­
лись; они молча стояли и глядели, как пламя разрушает их богатство —
избы» (II, 25—26). Вся эта сцена даже некоторыми деталями напоминает
картину пожара в «Мужиках» Чехова. Нефедов показывает также, как при­
ехавший по делу о пожаре чиновник вымогает взятки с тех же мужиков и
уезжает. В рассказе «Иван-воин» показана темнота крестьян, поверивших, что
они удостоились «божьей милости»: к ним явилась икона святого Иванавоина, тогда как икона была подложена ловким торговцем. Помимо основного
содержания, составляющего сюжет рассказов, в них много подробностей
бытового характера. Социальные противоречия деревни в этих рассказах
непосредственно не затрагиваются.
Особенную известность в свое время получил рассказ «Безоброчный»
(1871), в котором изображается судьба крестьянина Григория с детских лет
до его трагической кончины. Преследования деревенского богача Парамона
Иванова, бурмистра, а затем волостного старшины довели до полного разо­
ренья хозяйство Григория, сын богача женится на его невесте, сам Григорий,
впечатлительный, кроткий и работящий человек, в конце концов был доведен
до гибели. Особенно примечателен образ отца Григория — Максима, сильного
духом, непокорного, не сгибающего шею перед богачами, бедняка. Он любил
повторять слова: «Надо вольный дух иметь, и будешь молодец! .. А без воль­
ного духа не проживешь на свете... Невозможно! Измучат тебя, заживо исто­
чат.. .» (II, 114). Судьба Григория, не обладавшего энергией и стойкостью
отца, как раз и являла собою пример измученного, заживо источенного чело­
века. В первоначальных публикациях рассказ был снабжен обобщающей кон­
цовкой: «Так и пропал человек. .. И ведь сколько, как подумаешь, по нашим
селам и деревням гибнет хорошего народа? Несть числа! . . А отчего бесследно
гибнут здоровые силы на святой Руси? Подумайте-ка вот об этом, добрые
люди. Давно, давно вам пора об этом подумать и поразмыслить...» (III,
300). Очевиден пропагандистский смысл подобного призыва. Впоследствии,
при издании рассказа в 1878 году писатель был, видимо, вынужден снять эту
концовку и усилить религиозную настроенность и смирение Григория. Всё же
рассказ «Безоброчный» остается наиболее сильным из крестьянских расска­
зов Нефедова первого периода его деятельности.
Но даже в этом рассказе социальный смысл трагедии крестьян ослаблен
тем, что она представлена не как закономерный результат социально-экономи­
ческих отношений крепостной и пореформенной деревни, а как стечение
личных обстоятельств (в данном случае неприязнь представителя местной
власти к непокорному бедняку). На этот недостаток рассказа указывали
«Отечественные записки» в рецензии на сборник рассказов Нефедова
1878 года. Рецензент справедливо заключал, имея в виду общественный
смысл произведений, что «.. . „фабричные“ очерки г. Нефедова стоят реши­
тельно выше его „деревенских“ рассказов...»? Касаясь рассказа «Безоброч­
ный», в котором причиной трагической участи Григория представлена вражда
к нему бурмистра, критик разъясняет, что «не в личностях, не в случайно1 «Отечественные записки», 1879, IV, стр. 197.


ОБЩИЙ ОБЗОР

363

стях заключается горе нашей
деревни».1
Конец 60—70-х годов — пе­
риод наибольшей активности
Нефедова, его демократические
воззрения являлись отражением
и выражением связей с демо­
кратическим и революционно­
народническим движением ука­
занного времени. Это сказа­
лось и в его этнографических
изучениях
данного
периода.
Так, например, он с большим
О>. Д ИКФКЛОиЛ..
вниманием и сочувствием изу­
чает быт и историю башкир; на
материале этих
изучений в
Содержание: безоброчный. — Крестьянское гор«. - Нечаянная
ôisa. —Поел» пожара. —Иван» Воин».—Л^шН обошел».
1880 году на страницах «Рус­
ского
богатства» появляется
очерк «Движение среди башкир
перед Пугачевским восстанием».
Разгром и кризис народни­
чества после 1 марта 1881 го­
ЦЪНА 80 К.
да, последовавший затем арест
Нефедова за связи с револю­
ционерами (он вскоре был ос­
вобожден за недоказанностью
непосредственного
участия в
движении и отдан под гласный
надзор), усилившаяся политиче­
ская реакция — всё это сильно
сказалось на идейной позиции
На миру». Очерки и рассказы Ф. Д. Нефедова.
писателя. Его народничество
Обложка первого издания. 1872.
отчетливо либе­
ральный характер. Ясно это сказалось и на его творчестве.
Характерен в этом отношении эпизод с рассказом Нефедова «На аре­
стантском пароходе». Первоначально рассказ был предложен в «Отече­
ственные записки», но писатель получил от редактора весьма суровый
ответ. «К величайшему моему прискорбию, — писал Салтыков-Щедрин, —
я не могу напечатать в „Отечественных записках“ Ваш рассказ: „На аре­
стантском пароходе“. Он очень беден по содержанию и^крайне неудовлетво­
рителен по форме».2 Действительно, для рассказа характерен тон сенти­
ментальной слащавости, традиционной трактовки заключенных как
«несчастненьких», хотя здесь и содержится весьма характерный эпизод,
связанный со стачкой фабричных рабочих. После отказа «Отечественных
записок» Нефедов, однако, печатает рассказ в довольно реакционном жур­
нале «Наблюдатель».
Народнический либерализм писателя с особенной наглядностью проявился
в его рассказах на темы фабричной и деревенской жизни. Народническая
идеализация общинных порядков видна в рассказе «Ионыч» (1888). Больной
старик, являющийся воплощением патриархальных устоев общины, на сходе

НА М1РУ.

ОЧЕРКИ И РАЗСКАЗЫ

1 Там же, стр. 198.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гос­
литиздат, М., 1939, стр. 281.


364

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

кланяется «миру» земным поклоном с просьбой закрыть кабак, и это создает
перелом в настроении мужиков. Наиболее характерным для последних расска­
зов Нефедова о деревне является «Стеня Дубков» (1898). Героем здесь вы­
ступает сын зажиточных родителей Стеня Дубков, наделенный всеми воз­
можными добродетелями и качествами: обладатель большой физической
силы, он везде вступается за справедливость, среди деревенских парней он
выступает идеальным судьей в схватках и праздничных потасовках, в конце
концов он даже склоняет своих товарищей отказаться от неизменных вы­
пивок и предаться чтению хороших книг. Безудержная идеализация, столь
характерная для всего облика Стени Дубкова, сделала этот образ далеким
от действительности.
Сама деревенская жизнь здесь рисуется идиллически: ни нужды, ни
горя, ни острых социальных противоречий — ничего этого не находит чита­
тель в деревне, изображенной Нефедовым. Этому идеальному царству он про­
тивопоставляет фабрику, которая «портит» чистых людей деревни. С не­
приязнью Нефедов рисует фабричных: они и пьяницы, и воры, они утратили
чувство чести. Даже физический облик фабричных неприятен писателю. Де­
ревенская же молодежь у него пышет здоровьем, дородством, красотой.
Народническое отрицательное отношение Нефедова к фабричному быту
ярко выражено и в рассказе «Чудесник Варнава» (1898). Крестьянин Вар­
нава Шумилов погубил себя тем, что ушел работать на фабрику, там научился
пить, дебоширить, заниматься вымогательством. Лишь окончательное возвра­
щение в родную деревню вернуло ему душевный мир и счастье. Кончина его,
умиротворенно-умильное настроение, примирение со всеми, досаждавшими
ему при жизни, — верх идиллического отношения к действительности. В рас­
сказе приводятся многие народные, в том числе фабричные, песни. В одной
из них говорится:
Я с хозяином расчелся,
Ничего мне не пришлось;
Из конторы вон пошел —
Кулаком слезы утер.
(I. 246).

Но автор приводит песню мимоходом, у него нет сейчас ни внимания, ни
сочувствия к фабричным рабочим, он только любуется идиллической дерев­
ней. Если же избирается фабричный сюжет («Семь ключей», 1890), то автор
рисует образы добреньких фабрикантов, которые даже женятся (правда, пре­
одолевая сопротивление своей среды) на работницах своей фабрики.
К Нефедову, идеализировавшему патриархальную деревню и с непрязнью
относившемуся к капиталистическому городу, с его «буйным» фабричным бы­
том, полностью применима характеристика, которую дал В. И. Ленин народ­
никам как идеологам мелкой буржуазии. «„Разврат“ городских рабочих,—
писал он, — пугает мелкого буржуа, который предпочитает „семейный очаг“
(с снохачеством и палкой), „оседлость“ (с забитостью и дикостью) и не по­
нимает, что пробуждение человека в „коняге“ —пробуждение, которое имеет
такое гигантское всемирно-историческое значение, что для него законны все
жертвы, — не может не принять буйных форм при капиталистических усло­
виях вообще, русских в особенности».1
Обзор творчества Нефедова показывает, что он с позиций демократизма,
характерного для его творчества 60—70-х годов, переходит под конец жизни
на позиции слащавого либерального народничества. Эта эволюция Нефе­
дова явилась литературным отражением общей эволюции народников.
1 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 1, стр. 366.


ОБЩИЙ ОБЗОР

365

Таким образом, наиболее острые в социальном отношении произведения
Нефедова относятся к 60—70-м годам, хотя и тогда его творчество не дости­
гало социальной остроты и художественной обобщающей силы писателей,
даже родственных ему по направлению: Наумова, Засодимского, Златовратского и других. Ценность его произведений 60—70-х годов — в конкретном
фактическом материале, характеризующем положение трудящихся масс де­
ревни и всё более развивающихся фабрик, в точных сведениях о быте, обы­
чаях, языке этих масс, в записях фабричного и деревенского народного твор­
чества, которые вкраплены в эти произведения. Этнографические и фольк­
лористические интересы помогли Нефедову усилить познавательную
и идейную ценность его художественного творчества.
Если для первой половины 70-х годов программным произведением лите­
ратурного народничества можно считать «Хронику села Смурина» Засо­
димского, то для конца 70-х и для 80-х годов таким наиболее полно вопло­
щающим идеи народничества произведением был роман «Устои» (1878—
1883) H. Н. Златовратского.
Златовратский — наиболее последовательный, наиболее упорный и наибо­
лее страстный выразитель народнических иллюзий в художественной лите­
ратуре. Ему принадлежит ряд произведений, в которых трактовались слож­
ные проблемы крестьянской жизни пореформенного периода и задачи интел­
лигенции в связи с этим, — беллетристических и публицистических очерков и
рассказов, литературно-критических статей и воспоминаний. Свои произведе­
ния из жизни народа писатель создавал в значительной мере на основе лич­
ных наблюдений, используя результаты собственных изучений русской де­
ревни.
Однако преобладающий пафос Златовратского состоял не в отобра­
жении суровой правды жизни, как это было, например, в произведениях Глеба
Успенского или Каронина-Петропаловского, а в воспевании того, чего уже
фактически не было в пореформенной, капитализирующейся деревне. Обосно­
вание народнической веры в крестьянскую общину, тщательное выискивание
и безудержное воспевание хотя бы малейших остатков общинных порядков,
восторженное преклонение перед «общинным духом» отдельных представите­
лей (как правило, почтенных патриархов, глубоких старичков) современной
деревни, непреклонная, почти мистическая вера в «правду» общинных
«устоев», проповедь «слияния» интеллигенции с народом — вот чем были
полны его главнейшие произведения.
Уже в «Крестьянах-присяжных» (1874—1875) Златовратский восхва­
ляет и идеализирует духовный и нравственный облик представителей кре­
стьянского мира в противоположность развращающему быту фабричных
рабочих. Уже здесь мы находим это народническое противопоставление,
столь явственно и столь фальшиво прозвучавшее в творчестве позднего
Нефедова. В 1877 году в серии очерков «Золотые сердца» Златовратский
проповедует безусловное преклонение интеллигенции перед «мужицкой
правдой», проповедует растворение и безоговорочное слияние ее с морем
крестьянской жизни (образ медика Башкирова). В последующих произве­
дениях— «Деревенские будни» (1879), «Очерки деревенского настрое­
ния» (1881), «Очерки народного настроения» (1884), и многих отдельных
очерках и рассказах — Златовратский проповедует свои излюбленные
взгляды на народную жизнь, на крестьянскую общину.
В статье «Народный вопрос в нашем обществе и литературе» (1880), про­
граммном документе только что созданного тогда народнического журнала
«Русское богатство», Златовратский провозглашал: «Мы — признаем об­
щину в ее полном объеме, со всеми ее логическими последствиями и исклю-


366

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

чаем всякие шатания, выверты и компромиссы». 1 Эти слова можно было бы
взять эпиграфом к роману «Устои», в котором всё — от названия до при­
емов стиля в повествовании — подчинено идее укрепления и восхваления
общинных порядков. Роман «Устои» — обобщающее произведение в твор­
ческом пути писателя.
В «Устоях» мы найдем глубоко прочувствованные, восторженные панеги­
рики в честь общины, общинного труда, всего строя деревенской жизни. Кар­
тина крестьянского труда, изображенная в главе «Дети полей», полна лири­
ческого пафоса и восторга перед красотой истинно трудовой жизни. «Вот оно
тут и есть мужицкое счастье»,2— восклицает один из основных героев романа
Мин Афанасьич. История другого мужика-общинника, Пимана, переданная
в «Сне счастливого мужика», излагается торжественной, ритмизованной про­
зой, приближая повествование к былинному эпосу («Помнит он/, когда еще
вкруг Дергачей / стояли глухие леса и болота /. Изба их была вдалеке /, на
опушке, у самого леса»).3
Выразителем нерушимой веры в общинную крестьянскую правду высту­
пает уже упомянутый крестьянин-бедняк Мин Афанасьич. Вопреки правде
самой деревенской действительности, где всё более забирают власть кулаки,
он с фанатическим упорством утверждает: «Кулакам-мироедам не жить». На
чем это основано? Отнюдь не на анализе конкретных социально-экономиче­
ских условий жизни деревни, а лишь на моральной оценке кулака: «А не
жить им потому, что у них сытости нет! . .».4 Тот же герой «Устоев» возгла­
шает знаменитую фразу: «Крепче мирского лаптя мужику не найти.. .»Л
В «Деревенских буднях», создававшихся в период работы над «Устоями»,
Златовратский разъясняет, почему лапоть является воплощением мирского
начала. Оказывается «лапоть» играет существенную роль в совершении од­
ного из торжественнейших актов общинного строя жизни — в переделе земли.
«Я только видел, — рассказывает Златовратский об одном из таких переде­
лов,— как мужики становились один против другого и, считая вслух, начали
выделывать па, приставляя один лапоть ноги непосредственно к другому, так,
чтобы носок одного приходился к задку другого».6
Кто же обычно выступает в произведениях Златовратского носителями
общинных «устоев»? Если в произведениях Наумова, Засодимского в началь­
ный период 70-х годов выразителями общинного духа были стойкие проте­
станты против кулацкого засилья, одинокие, но всё же активные и сильные
духом борцы за крестьянскую правду, то Златовратский ищет этих выразите­
лей в иных слоях крестьянства. Не протестант, не бунтарь, а кроткий и любве­
обильный Мин Афанасьич, религиознно-смиренная Ульяна Мосевна — вот
кто, по мнению Златовратского, воплощает «народный дух». Еще в «Золотых
сердцах» он проявляет свое пристрастие к убогим поборникам общинной
справедливости. Один из интеллигентов, жестоко разочарованный в своих на­
роднических ожиданиях, с отчаяньем восклицает: «Впереди меня тьма, нерас­
светная тьма.. . и кругом и сзади — поверженные идолы и потухшие
алтари.. .».7 Сам писатель далек от этого разочарования, но в ком же он видит
свет? «Всмотритесь хорошенько, поищите, и вдруг перед вами, где вы и не
ожидали, предстанет этот ответ в лице какой-нибудь замухрястой бабенки.
1
2
8
4
5
в
7

«Русское богатство» 1880, март, стр. 31.
H. Н. Златовратский. Устои. Гослитиздат, М., 1951, стр. 240.
Там же, стр. 262.
Там же, стр. 304.
Там же, стр. 247.
«Отечественные записки», 1879, VIII, стр. 286.
Там же, 1877, XII, стр. 502.


ОБЩИЙ ОБЗОР

367

шляющейся по богомольям или какого-нибудь чудака. . .»? В «Золотых
сердцах» Златовратский с умиленьем повествует о богомолках Секлетее и
Павле, о медике Башкирове, в «Устоях» он поэтизирует Мина, богомолку
Ульяну, бродячего батрака Ивана Забытого, сентиментально-беспомощного
народного «адвоката» — кротчайшего Филаретушку. Если герои Наумова
и Засодимского, воплощая идеи революционного народничества, еще пы­
таются бороться с ненавистным им миром кулачества и бюрократическим
засильем господствующих властей, то Мин Афанасьич в «Устоях» твер­
дит: «Мужичок мир любит, спокой, чтоб кругом его всё светилось, улы­
балось да радовалось. . .».2 Златовратский чужд революционности, либе­
ральный характер его народничества совершенно очевиден. Эти идеи ре­
лигиозной незлобивости, прославления всеобщей любви, кротости в на­
роде совершенно закономерно привели Златовратского впоследствии
к сближению с толстовской проповедью непротивления злу насилием.
Именно в этом состоит смысл его повести «Мои видения» (1885).
Было бы неверным утверждать, что Златовратский не замечал очевид­
ных фактов действительности. В его произведениях немало ценных наблюде­
ний, правдивых картин, показывающих всё большее торжество в деревне не­
навистного для писателя капитализма. В самих «Устоях» Петр Вонифатьич,
внук основателя общинного поселка, побывав в городе, выступает олицетво­
рением нового, кулацкого порядка, неумолимо разрушающего общинный
строй. В обрисовке этого, как и других образов кулаков, Златовратский де­
лает шаг вперед от наивно-плакатных изображений кулака у Наумова и Засо­
димского.
В описании деревни в ряде очерков Златовратского мы находим су­
ровые и горькие признания в духе правдивых очерков Успенского. Златоврат­
ский показывает немало проявлений крайнего индивидуализма в совре­
менной ему деревне. Но из этих фактов реальной жизни Златовратский не
смог сделать правильных выводов. Они лишь повергали писателя в скорбную
грусть, в безысходное раздумье по поводу действительного хода истории.
В его произведениях, особенно посвященных изображению роли интеллиген­
ции, содержится много горьких и грустных ламентаций, сетований на бесси­
лие героев повлиять на жизнь в нужном направлении. С середины 80-х годов
Златовратский отходит от непосредственного изображения народной жизни,
и темами его произведений становятся уход в прошлое, грустные повествова­
ния о судьбах честных, но слабых героев-интеллигентов. Во все этом несом­
ненное доказательство того, что Златовратский не мог не посчитаться с прав­
дой и логикой жизни.
Всё же Златовратский как художник и мыслитель до конца не сумел
отказаться от внеисторической идеализации крестьянской общины и в своих
основных произведениях продолжал утверждать с фанатическим упор­
ством веру в некую мистическую мужицкую «правду». В «Очерках дере­
венского настроения» (1881) писатель стремится уловить тот тонкий пси­
хический процесс, «под которым незримо зреет „новое“, в лаборатории
которого медленно и неуклонно совершается тайна претворения старых
идеалов в новые, тайна бессознательного творчества общенародного умо­
настроения. . .».3 Эти и подобные разговоры об оживлении «старых идеа­
лов», о «тайнах» народного миросозерцания не могли не сближать его
с доктринами либерального народничества 80-х и 90-х годов, с «теорией»
малых дел «Недели», с идеями Михайловского, Воронцова, Пругавина и
1 Там же, стр. 503.
2 H. Н. Златовратский. Устои, стр. 240.
3 «Отечественные записки», 1881, II, стр. 231.


368

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

других народнических публицистов, выступавших под маскою «друзей на­
рода». В этом смысле реакционность народнических убеждений Златовратского несомненна, как реакционно и его сближение с толстовским учением
о непротивлении злу насилием. Если говорить о безудержном и фанатиче­
ском упорстве в идеализованном изображении мужика в народнической
литературе, то это прежде всего относится к Златовратскому. «Сладкогласый „обманщик“» — называл его Горький.1
В критических отзывах о произведениях Златовратского его постоянно и
настойчиво противопоставляли творчеству Успенского. Михайловский и дру­
гие народники пытались представить их выразителями разных сторон одной
и той же правды. Но в большинстве случаев (у одних это говорилось в по­
хвалу, у других — в порицание Успенскому) правильно отмечалась корен­
ная противоположность беспокоящей правды Успенского, романтической
приукрашенности и успокоенности Златовратского. В демократическом
журнале «Дело» по поводу основных произведений Златовратского о де­
ревне говорилось: «...для нас понятнее и, если можно так выразиться,
родственнее тревожная мнительность Успенского, нежели эпическое спо­
койствие г. Златовратского, спокойствие, которому мы, пожалуй, можем
9
позавидовать, но которого не в силах разделять».
Если в творчестве Нефедова наиболее наглядно воплотилась идейная эво­
люция народничества от демократизма крестьянских масс к мелкобуржуаз­
ному либерализму, если в произведениях Златовратского мы находим наибо­
лее фанатическое исповедание народнической веры в крестьянскую общину, то
в деревенских рассказах H. Е. Каронина-Петропавловского, деятельность
которого в основном приходится на конец 70-х и 80-е годы, ярко вырази­
лось критическое отношение к идеям народничества, их изживание и
преодоление, хотя от некоторых народнических представлений писатель
так и не смог полностью освободиться.
Глубина проникновения в действительные условия пореформенной
русской деревни, всесторонность и тонкость анализа разлагающихся
общинных отношений, изображение существенных сдвигов в мировоз­
зрении крестьянских масс, показ обострения социальных противоречий и диф­
ференциации крестьянства — всё это сближало Каронина с таким глубоким
знатоком и бытописателем крестьянской жизни, как Глеб Успенский, и давало
право Плеханову с полным основанием охарактеризовать творчество Каро­
нина как «настоящую летопись исторического процесса перерождения рус­
ского крестьянства».3
Непосредственное участие Каронина в революционном народническом
движении, тяжелые жизненные испытания, близость к трудовой жизни на­
родных масс, а также внимательное изучение жизни этих масс определили
черты подлинного демократизма его творчества, реалистического по своим
глубоким основам, самобытного и яркого по своим идейным и художествен­
ным особенностям. Из этого проистекало и то чувство высокой ответствен­
ности, с которым подходил писатель к литературной работе. «Только спра­
ведливость,— писал Каронин, — делает литературу дорогою для людей,
только защита всего обездоленного и погибающего составляет ее содержание.
Слово имеет свое сердце, и это сердце есть стремление к истине и борьба за
всё человеческое. . .».4
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, 1953, стр. 347.
2 (Без подписи). «Деревенские будни» Н. Златовратского. «Дело», 1882, IV,
стр. 61.
3 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 556.
4 «Русская мысль», 1889, 1, стр. 275.


ОБЩИЙ ОБЗОР

369

Начиная с 1879 года, на страницах «Отечественных записок», а затем
«Русской мысли» появляются произведения Каронина о крестьянской
жизни, составившие серии его очерков и рассказов — «Рассказы о парашкинцах», «Рассказы о пустяках», «Снизу вверх». В отличие от ранних
представителей литературного народничества (Наумов, Нефедов, Засодимский), Каронин глубоко интересуется экономикой крестьянского хозяйства,
земельными отношениями, имущественным положением крестьянина, про­
никает во все тонкости социальных взаимоотношений современной деревни.
В этом он сходен с Златовратским и еще более с Глебом Успенским. Ка­
ронин прекрасно понимает значение условий земледельческого труда
в жизни и быте как отдельного крестьянина, так и деревни в целом. Опре­
деляемое этими условиями крестьянское миросозерцание пользуется всеми
симпатиями Каронина, именно этот труд и это миросозерцание считает
Каронин наиболее справедливыми и здоровыми. Здесь Каронин вместе
с народниками. В рассказе «Две десятины» (1882) образ крестьянина
Гаврилы Налимова характеризуется чертами, которые во многом напо­
минают образы программных произведений Успенского. Не случайно, ко­
нечно, что этот рассказ пишется в год появления «Власти земли». Гаврила,
как и герои Успенского — Иван Ермолаевич и Иван Босых, — в своей род­
ной стихии лишь тогда, когда он работает на «земле»; «выбитый из своего
обычного положения, с которым он сросся всем существом своим, он терялся,
становился человеком-болваном, хворал всей душой, был никуда не годен,
делался сам не свой. Душа и сердце Гаврилы были зарыты в землю. Он по­
ходил на растение, которое неразрывно соединено с землей и, вырванное, за­
сыхает и чахнет, годное только на съедение скоту».1 Рисуя «власть земли»,
Каронин, однако, не изолирует своего крестьянина от реальных обществен­
ных условий жизни деревни, и в анализе этих условий ему удалось не только
дополнить картины, созданные Успенским, но и подметить резче то новое, что
происходило тогда в деревне. Показывая процесс разложения крестьянской
общины, Каронин с большой остротой рисует процесс дифференциации кре­
стьянства, разорение большинства и обогащение немногих. Картины мас­
сового бегства разорившихся крестьян из деревни в поисках заработка («По­
следний приход Демы», «Как и куда они переселились») вместе с такими
очерками Успенского, как «Ноль-целых!» (в «Живых цифрах»), лучше вся­
ких логических доказательств показывали, что община, на которую еще про­
должали уповать ортодоксальные народники, не только доживает свой век,
но что она решительно вредна. В статье о Каронине, написанной в период
борьбы марксизма с народнической идеологией, Плеханов правильно утвер­
ждал: «Недостаточно одобрять общину в принципе, нужно спросить себя,
каково живется современным русским общинникам в современной русской
общине, и не лучше ли было бы, если бы эта современная община — со всеми
ее современными, действительными, а не вымышленными условиями — пере­
стали существовать?».2 И творчество Каронина всем своим конкретным содер­
жанием отвечало: да, лучше будет, если эта община перестанет существовать.
Каронин показывает также, что дифференциация крестьянства и бегство
разоряющихся масс в город сопровождаются острой классовой борьбой и
ростом классового самосознания разоряемых крестьянских масс. Каронин
показывает и ту особенность этой классовой борьбы, что в ней наиболее
активной силой выступает новое поколение крестьян, не знавших кре­
постного рабства.
1 «Отечественные записки», 1882, VII, стр. 74.
2 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 570—571.


370

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Взаимоотношения крестьян — «отцов» и «детей» — с большой художе­
ственной силой рисуются в рассказе «Молодежь в Яме».
В произведениях Каронина выступает целая галерея образов крестьянбедняков, мысль которых пробудилась, ищет выхода, часто еще не находит
его, терпит поражение, но сам процесс роста крестьянского самосознания несомнен, и он всё более усиливается. Особенно показателен в этом отношении
путь крестьянина Михаила Лунина («Снизу вверх»), на большое обществен­
ное значение этого образа указывал Плеханов.
Образы крестьян из произведений Каронина в своей совокупности могут
служить яркой иллюстрацией к словам В. И. Ленина о пореформенной де­
ревне: «На смену крепостной России шла Россия капиталистическая. На
смену оседлому, забитому, приросшему к своей деревне, верившему попам,
боявшемуся „начальства« крепостному крестьянину вырастало новое поколе­
ние крестьян, побывавших в отхожих промыслах, в городах, научившихся
кой-чему из горького опыта бродячей жизни и наемной работы».1
Несомненной заслугой Каронина является и то, что он, в отличие от дру­
гих писателей-народников, по-иному взглянул на город, на фабрику, которые
так отрицательно и так неприязненно изображали Нефедов и Златовратский.
Каронин показывает, какое огромное значение имеет город в высвобождении
крестьянского мировоззрения из-под ига идиотизма деревенской жизни, как
расширяется кругозор труженика, вырвавшегося из-под мертвящих пут от­
живших общинных порядков. Но сделав этот новый шаг в изображении кре­
стьянина, Каронин, однако, не пришел к пониманию действительной роли
рабочего класса. Михаил Лунин, ставший в городе другим человеком, всётаки мечтает о деревне, его помыслы с ней, а не с городом. Эта позиция Лу­
нина — отражение позиции самого автора. Каронин при всем отрицательном
отношении ко многим положениям народничества не смог, как уже указыва­
лось, окончательно порвать с ним.
Этим следует объяснить тот глубокий пессимизм, который особенно про­
явился в произведениях Каронина, посвященных судьбам интеллигенции, за­
дачам ее по отношению к народу; именно этим проблемам преимущественно
посвящено творчество Каронина последних лет («Борская колония», «Мой
мир», «Учитель жизни»). Показывая бессилие интеллигенции в разрешении
коренных вопросов народной жизни, Каронин и сам не видит конкретных и
правильных исторических путей в будущее. Произведения Каронина о народе
преисполнены духом борьбы, неприятием той действительности, которая ду­
шит и угнетает человека. Каронин полон веры в силу разума, в творческую
энергию народных масс. О Каронине Горький писал: «Удивительно светел
был этот человек, один из творцов „священного писания“ о русском мужике,
искренно веровавший в безграничную силу народа, — силу, способную тво­
рить чудеса».2
Каронин был одним из тех писателей-народников, завершающие годы дея­
тельности которых приходятся на последний период народничества, и он был
тем писателем, который остался чужд либеральной и глубоко реакционной
болтовне позднейших идеологов народничества.
Каронин обратился к некоторым темам, впоследствии нашедшим все­
стороннее освещение в творчестве Горького. Это прежде всего тема рабо­
чего класса («Снизу вверх»), а частично и тема босяков («На грани че­
ловека»).
Горький, как уже отмечалось, оставил нам ряд ценных суждений о на­
роднической литературе. Великий наследник лучших традиций русской
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 66.
2М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 10, 1951, стр. 306.


ОБЩИЙ ОБЗОР

371

классической литературы в своем всеобъемлющем интересе ко всему пере­
довому и прогрессивному сумел оценить и то положительное, что содер­
жалось в творчестве писателей-народников.
До сих пор мы говорили о тех представителях литературного народниче­
ства, главным предметом творчества которых была жизнь народа. Изображе­
ние самой практики революционного движения народников редко могло про­
никать в литературу. Но всё же попытки такие были.
С судьбами революционного народничества ближайшим и непосредствен­
ным образом связано творчество двух таких разных и в то же время
сходных между собой писателей, как С. М. Степняк-Кравчинский и
А. О. Осипович-Новодворский.
С. М. Кравчинский (Степняк)—народник-революционер, и свою писа­
тельскую деятельность он также подчинял задачам революционного дела.
В 70-х годах, в пору активного «хождения в народ», он пишет пропагандист­
ские сказки, печатавшиеся нелегально («Сказка о копейке», «Мудрица На­
умовна», «Из огня да в полымя», «О Правде и Кривде»). В этих сказках
в нарочито популярной форме разъяснялись крестьянам «тайны» их бедствен­
ного экономического и политического положения, указывались их истинные
друзья и враги. Оканчивались сказки призывами к борьбе против самодер­
жавно-полицейских порядков, к установлению нового, справедливого строя
в соответствии с положениями народнических программ.
Однако наибольшую популярность Кравчинскому как писателю при­
несли его произведения, посвященные изображению революционной на­
роднической интеллигенции, самой практики революционной борьбы
в 70-е годы. Такими произведениями явились его очерки «Подпольная
Россия», повесть «Домик на Волге», «Штундист Павел Руденко» и осо­
бенно— роман «Андрей Кожухов». Все эти произведения писатель создал
уже будучи в эмиграции, куда он вынужден был укрыться от преследова­
ний царского правительства. Целью писателя было — ознакомить зару­
бежного читателя с правдой русского революционного движения. Посте­
пенно, через передовых представителей русского общества, а затем и пере­
воды, произведения Кравчинского проникали в Россию.
В произведениях Кравчинского о революционном движении народников
привлекают живые картины той «отчаянной схватки с правительством горстки
героев», о которых, несмотря на весь утопизм их теории, с таким уважением
говорил В. И. Ленин.1 Сам активный участник революционного движения
70-х годов, Кравчинский сумел воссоздать многие характерные черты движе­
ния и дать привлекательные образы отважных революционеров.
Но вместе с тем Кравчинский, сам плоть от плоти народнического движе­
ния, дал эту борьбу и самих борцов в идеализированном и романтизирован­
ном виде. Идеализация методов индивидуального террора, непонимание
подлинных закономерностей исторического процесса, преувеличение роли
личности в истории, недооценка активности народных масс — всё это было
свойственно мировоззрению Кравчинского и всё это в сильной степени сказа­
лось в его произведениях, посвященных истории народнического движения.
Главная заслуга Степняка-Кравчинского как писателя состоит в том, что
он в своих произведениях отобразил существенные черты целого периода
освободительной борьбы в России, что главными героями его произведений
выступали люди из того круга, который В. И. Ленин назвал блестящей плея­
дой революционеров 70-х годов.2 Следует учитывать также, что произведения
1 См. В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 36.
2 Там же, стр. 342.

24*


372

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Степняка-Кравчинского были бесцензурным словом писателя-революционера,
что он выступал с темами и вопросами, которые недоступны были для рус­
ской легальной литературы, хотя и подцензурная русская передовая литера­
тура делала немало попыток сказать свое слово по этим жгучим, но за­
претным темам и проблемам.
Одним из тех, кто попытался сказать в русских подцензурных условиях
о революционной борьбе народников 70-х годов, был А. О. Осипович-Ново­
дворский.
История его идейных связей с народничеством — это история довольно
быстрого и раннего преодоления влияния идей Лаврова и Михайловского и
переход на позиции критической переоценки народнической программы.
Осиповичу-Новодворскому были чужды идеализация крестьянской общины
и народническое учение о возможности для России миновать стадию капи­
тализма. Но в то же время он сходился с революционными народниками
в общедемократической программе, в признании необходимости решительной
борьбы с самодержавием и всеми остатками крепостничества. Он стоял
также за необходимость сближения в этой борьбе с народными массами.
«... я себя воспитываю, — записывал он в дневнике, — чтобы слиться с на­
родом!».1 Однако пути к народу и формы связи с ним для Осиповича-Но­
водворского остались во многом неясными.
Почти все произведения Осиповича-Новодворского печатались в «Отече­
ственных записках», и это было не только признанием значительности его
творчества, но и выражением принципиальности его идейной и творческой
позиции. Осипович-Новодворский потому и смог преодолеть коренные не­
достатки народнической идеологии, что его мировоззрение было тесно свя­
зано с идеями революционной демократии, начиная от наследия Белинского
до широкого приобщения к могучей деятельности Салтыкова-Щедрина.
У Салтыкова-Щедрина Осипович-Новодворский учился мастерству эзо­
повской манеры письма, идейной принципиальности и непримиримости,
глубине проникновения в явления жизни.
Для Осиповича-Новодворского характерно стремление показать поло­
жительного героя своего времени, которого он не всегда находил, но кото­
рого представлял прежде всего как революционного деятеля, близкого на­
роду, знающего что делать, непримиримого ко всякого рода компромиссам,
к идейной дряблости, мягкотелости, практической неприспособленности.
Произведения писателя и направлены к тому, чтобы или отметить, зари­
совать хотя бы отдельные черты подлинно положительного героя, или
подвергнуть беспощадной критике тех, которые только кажутся героями,
но которые на самом деле никогда не переходят от слов к делу. В первом
и самом крупном своем произведении «Эпизод из жизни ни павы ни во­
роны» (1877) Осипович-Новодворский, продолжая традиции Добролю­
бова и Писарева, подвергает едкой и по-щедрински беспощадной критике
«лишних людей». В образе Печерицы, дающем некоторое представление
о положительной программе писателя, Новодворский намеревался вопло­
тить черты деятеля революционого подполья, вместе с тем тесно связан­
ного с народом.
В рассказах 1880—1882 годов Новодворский с большим мастерством и
смелостью пытается хоть в какой-то мере показать ту беззаветно мужествен­
ную борьбу с самодержавием, которую развернули революционеры-народники,
особенно в период революционной ситуации 1879—1880 годов, и которая
1 И. Ясинский. Андрей Осипович Новодворский (некролог). «Отечественные
записки», 1882, IV, стр. 294.


ОБЩИЙ ОБЗОР

373

закончилась столь трагически для народников. Рассказы «Тетушка», «Исто­
рия», «Мечтатели», воспроизводящие образы революционного подполья,
хотя лишь косвенно, через восприятие других, полны чувством восхи­
щения перед героизмом, душевной чистотой и глубоким бескорыстием
революционной молодежи тех лет. Это те же черты, которые мы находим
и в очерках, и романе Степняка-Кравчинского, с тою разницей, что Ново­
дворскому в большей мере видна вся трагическая неизбежность пережитого
народниками поражения. Замечательно мастерство, лаконизм писателя, вир­
туозно искусство его в достижении поставленной цели. Лишенный возмож­
ности говорить на взятую тему полным голосом, Новодворский скупой, но
поразительно емкой деталью умеет передать сложнейший комплекс представ­
лений об изображаемом явлении. Так, рассказ «Тетушка» состоит из воспо­
минаний, дум, разговоров о девушке, сосланной в Сибирь за революционно­
мужественный поступок. И в этих воспоминаниях воссоздается весь сказочно
прекрасный и чистый облик героини, трагическая судьба которой передана
в нескольких словах, страшных, как крик: «... а что, если она теперь, в эту
самую минуту (рассказ изображает новогодний вечер, — Авт.) всё едет, всё
едет?!».1 Вся даль и суровость сибирской ссылки, вся душевная боль за
участь героини передана этой скупой фразой.
Насколько рассказы Новодворского полны глубокой и светлой симпа­
тии, скрытого и горячего лиризма по отношению к тем, кто борется —
пусть еще безуспешно, пусть заблуждаясь — за правое дело, настолько же
они проникнуты ненавистью и сарказмом по отношению к тем, кто
приспособляется к подлой действительности, строит на несчастьях других
свое эгоистическое благополучие, кому чужды и народ, и родина, и те, кто
отдает за них жизнь. С щедринской сатирической силой рисует он в рассказе
«Карьера» образы Хапай-Михаевского и Легкоживецкого.
Творчество Новодворского, столь емкое и сложное по своему идейному
содержанию, глубоко оригинально, смело, порой даже парадоксально по
своей форме. Учась у Салтыкова-Щедрина, он далек от голого подражания
великому сатирику. Новаторство художественной манеры Новодворского,
однако, не является ни в какой мере игрой в оригинальничанье, это новатор­
ство проистекало из тех сложных идейно-творческих задач, которые ставил
перед собой писатель. Рассказ «Роман» в этом отношении является своеоб­
разной попыткой теоретически разрешить проблему нового романа. Эта по­
пытка идет в русле размышлений над теми же проблемами Салтыкова-Щед­
рина, Глеба Успенского и других представителей демократической литера­
туры.
Тема революционного движения не могла, конечно, получить скольконибудь значительного развития в условиях самодержавно-царской цензуры,
и в творчестве преобладающего числа писателей-народников она не нашла
должного воплощения. Основные характерные особенности литературного
народничества следует искать, конечно, в деятельности писателей, главнейшей
темой творчества которых, как уже указывалось, было изображение народ­
ной, крестьянской жизни. Творческая практика этих писателей и определила
его конкретную историю.
Демократические традиции реалистической эстетики, идейные истоки ко­
торых восходят к 60-м годам, помогали писателям-народникам, несмотря на
все их народнические иллюзии и верования, в правдивом воспроизведении
действительности. В период революционного народничества 70-х годов наибо­
лее яркими произведениями, в которых сказались народнические представ1 «Отечественные записки», 1880, XII, стр. 301.


374

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

ления и народническая практика того времени, явились произведения
Наумова и Засодимского. В конце 70-х и в 80-х годах писателем, ярко вопло­
тившим народническую веру в крестьянскую общину как всеспасительное
средство от надвигающегося капитализма, явился Златовратский. Но в эту
же пору всё сильнее раздаются в народнической литературе и ноты критиче­
ского отношения к программам народников. Сама жизнь всё более разрушала
их доктрины. Наиболее характерным представителем этого критического
отношения к народничеству следует считать Каронина-Петропавловского.
Идейная эволюция народничества от демократизма к либерализму отчетливо
сказалась на творчестве Нефедова. Самые слабые и в идейном, и в художе­
ственном отношении произведения им созданы именно в тот период, когда
он перешел к либеральной идеализации деревенских отношений.
Таким образом, направление эволюции, пережитой литературным народ­
ничеством, совершенно ясно: лучшие представители этого течения наиболее
значительные произведения создали, преодолевая народничество; писатели,
оставшиеся до конца верными народничеству, деградировали и по сути ухо­
дили из литературы.
Таковы главнейшие выводы, которые следуют из обзора исторического
пути, пройденного литературным народничеством.
Произведения писателей-народников рождались на основе пристального
и разностороннего изучения действительности, изучения положения трудовых
масс прежде всего. На большую познавательную ценность произведений
писателей-народников указывал Плеханов. «Никакие специальные исследова­
ния, — писал он, — не могут заменить нарисованной ими картины народной
жизни. Произведения наших народников-беллетристов надо изучать так же
внимательно, как изучаются статистические исследования о русском народном
хозяйстве или сочинения по обычному праву крестьян».1 На это же значение
народнической литературы неоднократно указывал Горький. «Беллетристынародолюбцы,— говорил он, — дали огромный материал к познанию эконо­
мического быта нашей страны, психических особенностей ее народа, изобра­
зили его нравы, обычаи, его настроения и желания.. .».2
В историко-литературном отношении не потеряла своего поучительного
значения работа писателей-народников в области таких жанров, как очерк
и рассказ; не утратила значения и их работа по изучению и овладению
богатствами русского языка.

1 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 510.
2 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 219.


ГЛАВА II

Наумов
иколай Иванович Наумов, принадлежавший к старшему поколению
писателей-народников, своим творчеством ранее других ответил на­
стоятельным потребностям революционной пропаганды народников
70-х годов, ранее других, еще в 60-е годы, обратился к изображению
крестьянской жизни пореформенного периода. Призыв революционно-демо­
кратической критики к правдивому изображению народной жизни нашел
в Наумове живейший отклик. И хотя этот отклик был в значительной степени
затем ослаблен влиянием народнической идеологии, глубокий и искренний
демократизм писателя, жизненная правда его произведений обеспечили
творчеству Наумова почетное место в демократической литературе периода
70-х и начала 80-х годов. Духовный облик писателя можно воссоздать из
того, что он сказал о себе в 1881 году: «... я счастлив уже тем, что судьба
дала мне возможность с детства наблюдать жизнь нашего простолюдина,
оценить гибкий, мощный ум его... постоянно слышать его речь, дышащую
неподдельным юмором и сарказмом, не раз видеть поразительные примеры
мужества и энергии, скажу без преувеличения, — беспримерные. Такой на­
род стоит того, чтобы посвятить ему свои силы, и я до конца дней своих
останусь верен задаче служить, по мере данных мне природою способностей,
моей родине и народу».1
Жизнь Николая Ивановича Наумова теснейшим образом связана с Си­
бирью, где он родился в 1838 году, вырос, много работал в зрелые годы,
где он и окончил свой весьма трудный, полный лишений жизненный путь.
Отец его представлял собой весьма редкий в то время среди сибирского
чиновничества тип честного, бескорыстного человека: именно потому он и
закончил жизнь, не желая использовать в корыстных целях свою службу,
в весьма суровой бедности. Отзывчивой и для своего круга культурной жен­
щиной была мать будущего писателя. Для характеристики облика родителей
Наумова показательно, что они были близко знакомы и дружны с ссыльными
декабристами. Сибирская жизнь с ее особенно резкими социальными контра­
стами и противоречиями, со столь характерными для нее проявлениями
открытого произвола правящих властей и абсолютного бесправия ссыльного
и местного трудящегося населения рано познакомили писателя с социальными
бедствиями широких народных масс. «Судьбе угодно было, — вспоминал
впоследствии Наумов, — чтобы с самого раннего детства я видел одни только
печальные картины человеческих страданий».2 Первоначальное образование
он получил в семье, а затем в Томской гимназии. Для Наумова характерен
ранний интерес к книге, к народному творчеству, к классической русской

И

1 Цитируется по книге: С. Кожевников. Николай Иванович Наумов.
о жизни и творчестве, Новосибирское областное издательство, 1952, стр. 41.
2 Там же, стр. 11.

Очерк


376

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

литературе. В гимназическом кружке он вместе с товарищами читал Белин­
ского, «Отечественные записки», «Современник». Начавшийся общественный
подъем в 50-х годах, труды революционных демократов, демократическая
направленность передовой русской литературы оказали большое влияние на
формирование взглядов молодого Наумова, как и его друзей-единомышлен­
ников. Окончить гимназию Наумову не удалось: тяжелое положение семьи
(отец к этому времени вышел уже в отставку) заставило его в 1855 году
уйти из четвертого класса гимназии и поступить на военную службу юнкером.
Сначала в Омске, а с 1858 года в Томске проходят скучные и тягостные
годы военной службы. Однако именно эта служба дала материал для первых
произведений писателя.
Писать Наумов начал рано, по свидетельству его товарища (впоследствии
известного публициста и исследователя Сибири H. М. Ядринцева), еще
в гимназические годы. Не прекратилась тяга Наумова к литературе и после
выхода из гимназии. В Томске вместе с Ядринцевым и другими друзьями
по гимназии они организуют литературные чтения, на одном из которых был
прочитан рассказ Наумова «Случай из солдатской жизни». Этот рассказ
был затем напечатан в «Военном сборнике» (1859, т. VIII) за подписью:
«Вольноопределяющийся Н. Корзунов». Так началась литературная деятель­
ность Наумова.
Общественный подъем конца 50-х годов захватил и передовую сибирскую
молодежь, к которой принадлежал Наумов. Ряд его приятелей уезжает
в Петербург, в университет, туда устремляется и Наумов. В 1860 году он
выходит в отставку и, приехав в Петербург, поступает вольнослушателем
в университет.
В Петербурге Наумов сразу же окунулся в активную общественную
жизнь, куда ввели его друзья-сибиряки, в частности Г. Н. Потанин, Ядринцев, И. Худяков, писатель И. В. Федоров-Омулевский и другие. Наумов
входит в земляческий кружок сибиряков, сближается с литературными кру­
гами, участвует в 1861 году в студенческих волнениях, за что подвергается
аресту, а затем и исключению из университета. В журнале «Светоч», с ре­
дакцией которого сблизился Наумов, появляются его новые рассказы. Это
были «Мирные сцены военного быта», где Наумов продолжил изложение
своих впечатлений периода военной службы.
В 1862 году Наумов был арестован по подозрению в участии в револю­
ционной организации «Земля и воля», но так как принадлежность к этой
организации осталась недоказанной, он был через два с половиной месяца
освобожден. Полицейские преследования, участие в студенческих волнениях,
близость с революционером-шестидесятником И. Худяковым, сотрудничество
в передовых органах («Искра», «Современник») — всё это показывает, на­
сколько тесно Наумов стоял к революционно-демократическому движению
60-х годов. Эта близость не могла не наложить своего отпечатка и на его
творчество.
В том же 1862 году на страницах «Искры» появляется рассказ Наумова
«Горе обличителю», а в 1863 году — «Из писем моего приятеля» и «Доброе
дело». Это были обличительные очерки, написанные на материале томской
жизни. По свидетельству Ядринцева, эти обличения нравов сибирского чи­
новничества «производили сенсацию». Однако особенное значение приобрели
произведения Наумова на крестьянскую тему. Это были рассказы «У пере­
воза» и «Последнее прости», написанные в 1863 году и напечатанные первый
на страницах «Современника» (№ 11), второй — в газете «Очерки» (№ 75).
Обращение Наумова к крестьянской теме было продиктовано всем ходом
общественной жизни 60-х годов, когда крестьянский вопрос был главным


НАУМОВ

377

Н. И. Наумов.
С фотографии 1880-х годов.

и самым жгучим вопросом современности. Революционные демократы уже
в период проведения крестьянской реформы вскрыли ее крепостнический и
грабительский характер. Крестьянские волнения показали картину широкого
недовольства народных масс дарованной «волей». Несомненной заслугой
Наумова явилось то, что он в рассказе «У перевоза» сумел с большой силой
показать это недовольство крестьянских масс. В безыскусственном рассказе
женщины-крестьянки о своем муже, попавшем в острог за то, что отправился
ходатаем от крестьян, не поверивших в истинность царского манифеста
о «воле», звучит органическая убежденность даже самых забитых масс в не­
справедливости, учиненной царскими правителями над народом. «Прочитал
он эту волю, — рассказывает крестьянка о попе, поведавшем царскую „ми­
лость“, — слушали, слушали наши-то, только видят, что словно не по-ихнему
выходит. — Да так ли ты, батюшка, прочитал? — спрашивают его».1 Весь
1 Н. И. Наумов, Собрание сочинений, т. I, Новосибирск, 1940, стр. 45. В даль­
нейшем цитируется это издание (тт. I—III, 1939—1940).


378

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

рассказ обнаруживал в писателе знатока крестьянской жизни, его быта,
языка. Наумов не прикрашивает крестьянской темноты, забитости, непо­
нимания всей сложности социальных отношений, которые опутывали кре­
стьянина. Другой рассказ «Последнее прости» показывал тяжесть рекрут­
ской повинности и давал яркую картину забитости, нищеты и полнейшей
беспомощности бедняка-крестьянина в его тяжелом положении.
Таким образом, уже в 60-х годах наметилась центральная тема твор­
чества Наумова — изображение жизни пореформенного крестьянства.
Однако личная судьба Наумова вскоре сложилась так, что в творческом
пути писателя наступил вынужденный и довольно длительный перерыв.
Литературный труд не давал Наумову достаточных средств к существо­
ванию, и ему в 1864 году пришлось уехать в Сибирь и поступить на службу
сначала в качестве участкового заседателя земского суда в Тобольске, а за­
тем в Омске в контрольную палату. Но поступление на службу было связано
и не только с материальными обстоятельствами. Как активный деятель,
демократ-шестидесятник, Наумов одно время полагал, что принесет этим
путем и практическую пользу народу, службу которому он поставил главной
задачей своей жизни (впоследствии в рассказе «Зажора», 1881, он сам при­
знавался в этих своих стремлениях). Но в рамках существовавшего самодер­
жавного буржуазно-помещичьего строя невозможно было говорить о какомлибо серьезном улучшении участи народных масс. Наумов в том же рассказе
«Зажора» писал о деятелях-идеалистах, к которым принадлежал и сам:
«Большинство этик людей, столкнувшись с неодрАимнмц препятствиями,
потерпели полное разочарование, и многие из них, обвиненные в политической
неблагонадежности единственно потому, что не брали взяток и мешали брать
их другим, покинули навсегда служебное поприще» (П, 275). В «политиче­
ской неблагонадежности» был обвинен и Наумов.
Этому обвинению способствовало и то, что с середины 60-х годов в Си­
бири развернулась деятельность «Общества независимости Сибири». Глав­
ными деятелями этого общества были давние приятели Наумова — Потанин
и Ядринцев. Однако Наумов, сочувствуя общим демократическим целям
своих друзей (улучшение жизни широких народных масс, уничтожение чи­
новничьего произвола, организация крестьянского хозяйства на общинных
началах и др.), в то же время был чужд их сепаратистским замыслам, со­
гласно которым Сибирь отрывалась от общерусской жизни. Воспитанный
на передовой русской литературе, на идеях русской революционной демо­
кратии, Наумов не мог одобрять областнической программы Ядринцева и
Потанина.
В 1865 году деятельность «Общества независимости Сибири» была ра­
скрыта царским правительством, и так как полиции были известны друже­
ские личные связи Наумова с его руководителями, то он был привлечен
к следствию по делу «Общества». Следствие тянулось долго, и лишь
в 1868 году Наумов за недоказанностью вины был освобожден от суда.
Всё это оторвало на несколько лет Наумова от литературных занятий.
Но годы службы чиновником в Сибири дали писателю обильный материал
для будущих произведений. В 1869 году Наумов увольняется со службы и
снова едет в Петербург, чтобы отдаться, наконец, целиком литературной
деятельности.
В начале 70-х годов Наумов пишет ряд произведений из крестьянской
жизни, которые создали писателю широкую известность. В журнале «Дело»
появляются рассказы «Деревенский торгаш» (1871), «Юровая» (1872),
«Крестьянские выборы» (1873), в «Отечественных записках» — «Мирской
учет» (1873), «Еж» (1873). Появление этих произведений в годы расцвета


НАУМОВ

379

«действенного народничества», 1 начавшегося массового движения интелли­
генции «в народ» имело несомненное общественное значение. Рассказы
Наумова ответили насущным потребностям народнической молодежи, пошед­
шей со словом революционной пропаганды в самую гущу крестьянских масс.
В 1874 году, в год наиболее сильного «движения в народ», кружок «чайковцев» издает отдельным сборником крестьянские рассказы Наумова под за­
главием «Сила солому ломит». Сборник имел подзаголовок «Рассказы из
быта сибирских крестьян», но, несмотря на то, что Наумов писал в основном
на материале сибирской деревни, его произведения не имели узко областного
характера, они были в значительной мере обобщенной картиной положения
русской деревни вообще. Сборник «Сила солому ломит» был поставлен на
службу пропаганде и соответственно издан: он легко разбивался на отдельные
брошюры. Именно об этом периоде творчества Наумова Плеханов свидетель­
ствовал: «В семидесятых годах Н. И. Наумов пользовался огромной попу­
лярностью в самых передовых слоях нашей народнической (тогда самой
передовой) „интеллигенции“. Его произведениями зачитывались. Особенный
успех имел сборник: „Сила солому ломит“».2
Что же находил примечательного читатель в произведениях Наумова?
Показав, что крестьянство было обмануто и ограблено при проведении
реформы в 1861 году («У перевоза»), Наумов в своих последующих произве­
дениях рисует тяжелое положение пореформенной русской деревни, где
к пережиткам крепостничества добавился новый гнет — гнет деревенского
«мироеда», купца, скупщика, кулака. Изображение кулацкого гнета в деревне
стало одной из центральных тем произведений Наумова. Уже в первом рас­
сказе 70-х годов «Деревенский торгаш» Наумов рисует весьма колоритную
фигуру деревенского лавочника Прохора Игнатьевича Белкина, ловко поль­
зующегося материальной нуждой крестьян и скупающего за бесценок про­
дукты крестьянского труда. Не пренебрегает он и прямым надувательством.
Крестьяне ограбленной им деревни недаром прозвали его «Петлей». Деревня
терпеливо сносит грабительскую практику этого живодера, лишь в порыве
отчаянья отдельные из должников бросают ему в лицо открытое обличенье:
«Грабь, говорю, хватай на гроб, авось с грабежу-то горой раздует!..
Петля — так петля и есть: дави мир-то на свою душу, грабитель! ..» (I, 68).
Еще более широкую картину зависимости крестьян, на этот раз от купца,
Наумов рисует в следующем рассказе — «Юровая». Здесь показывается
власть скупщика — Петра Матвеевича Вежина, который пользуется своим мо­
нопольным положением для установления грабительских цен на рыбу. Кулакскупщик действует в союзе с деревенскими властями в лице писаря и стар­
шины. В самой крестьянской среде назревает возмущение кулацким ограбле­
нием, появляются протестанты вроде Ивана Николаевича Калинина, пытаю­
щегося сплотить крестьян для коллективного протеста против кулацкого
засилья. Пусть этот протест кончился поражением, обусловленным разроз­
ненностью и забитостью крестьян, пусть фигура самого крестьянского вожака
изображена в идиллических тонах, но этот протест и образ мужицкого руко­
водителя были отражением действительного недовольства крестьянских масс
кулацкой кабалой.
Широкую картину полного господства кулака в пореформенной деревне
Наумов показал и в рассказе «Крестьянские выборы». Здесь писатель с боль­
шой силой рисует обостренную классовую борьбу, развернувшуюся в поре­
форменной деревне, кулацкий лагерь во всем многообразии его представите1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 490.
2 Г. В. Плеханов. Искусство и литература. Гослитиздат, М., 1948, стр. 595.


380

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

лей и союз этого лагеря с господствующей властью, в том числе и с предста­
вителем дворянства в лице мирового посредника Шлепфельда. Социальная
природа господствующих порядков раскрыта писателем со всей отчетли­
востью. Засилью кулацкого и дворянского всевластья противостоит крестьян­
ский мир и его идеальный представитель Егор Семенович Бычков, являю­
щийся по сути вариацией образа Ивана Николаевича Калинина из рассказа
«Юровая». Социальная острота рассказа «Крестьянские выборы», однако,
сильно ослаблена тем, что разоренный и раздавленный произволом местных
властей Бычков, изгнанный из своей деревни, всё же, оказывается, находит
справедливость в другой волости, где он и был выбран старшиной. Доброде­
тель таким образом восторжествовала.
Но Наумов редко поступался жизненной правдой в своем творчестве. Его
рассказы были тем и сильны, потому и давали прекрасный материал для про­
пагандистской работы среди крестьян, что в них рисовалась суровая правда
действительности в которой, как правило, торжествовали не справедливость
и честь, а дикий произвол, надругательство над справедливостью. Эта без­
наказанность зла, вызывавшая жгучую ненависть к существующим порядкам,
изображена Наумовым в его рассказе «Мирской учет». Честный и справедли­
вый крестьянин Максим Арефьич Ознобин, смело обличивший явное непри­
крытое воровство мирских денег кулаком Харламовым, окончил тем, что его
в результате ложного политического доноса решили сослать «в дальнейшие
места Сибири, если общество не возьмет его на поруки. Но он не дождался
решения и той же зимой помер в остроге от тифа, постоянно свирепствую­
щего в сибирских тюрьмах» (I, 254).
Изображение острых социальных противоречий пореформенной деревни,
показ, с одной стороны, бедственного положения широких крестьянских масс
и растущей экономической и политической силы кулачества, с другой — обли­
чение правящих властей — всё это и обусловливало большую популярность
крестьянских произведений Наумова 70-х годов и их успех среди демократи­
ческого читателя. Пропагандисты-народники в своих воспоминаниях свиде­
тельствуют об успехе рассказов Наумова и среди крестьян. Так, О. В. Аптек­
ман сообщает, что крестьяне, к которым он обращался, «любили слушать не
только „науку“..., но и чтение некоторых наших беллетристов-народников.
„Сила солому ломит“ Наумова особенно нравилась им. „Словно про нас пи­
сано, не сказка, а быль“, говорили они по поводу этих рассказов. Наумов
обыкновенно служил поводом к самому живому обмену мыслей».1
Но народников-пропагандистов привлекала не только жизненная правда
произведений Наумова. Писатель в понимании изображаемой им действитель­
ности не расходился с народническими представлениями о деревне, в своем
отношении к происходящим там процессам он и сам был типичным народни­
ком. Наумов хорошо, как и большинство народников, видел засилье кулака
в пореформенной деревне, но так же, как и народники, не понимал, не видел,
что кулачество — органическое порождение социальных процессов, происхо­
дивших в самой деревне. У Наумова кулак всегда противостоит остальному
деревенскому миру, кулак, как и власти, его поддерживающие, — всегда не­
что внешнее и потому искусственное по отношению к остальному крестьян­
ству. Если такому писателю крестьянской демократии, как Г. И. Успенский,
было понятно, что «кулачество — явление не наносное, а внутреннее», 2 то для
1 О. В. Аптекман. Общество «Земля и воля» 70-х гг. Изд. «Колос», П., 1924,
стр. 172.
2 Г. И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. VI. Изд. Академии Наук
СССР, 1953, стр. 345.


НАУМОВ

381

Наумова и других народников
вся
историческая закономер­
ность появления кулака в де­
Н. 1 шмовъ
ревне
осталась нераскрытой.
Народническая интеллигенция,
как справедливо указывал Пле­
ханов в статье о Наумове, «бы­
ла убеждена, что между кресть­
янином-кулаком и крестьяни­
ном — жертвой
кулацкой эк­
сплуатации нет ровно ничего
общего; кулак казался ей слу­
чайным плодом внешних небла­
гоприятных влияний на народ­
ную жизнь, а не необходимым
ИЗЪ БЫТА
результатом той фазы экономи­
ческого развития, которую пере­
живало крестьянство».1 Именно
так смотрел на кулака и Нау­
мов. Такое представление о со­
циальной природе кулачества
соответствовало народнической
идеализации деревенских отно­
шений,
вело к иллюзорным
представлениям о легкой устра­
САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
нимости такого
«искусствен­
1874
ного» явления, как кулачество,
о возможности направить раз­
витие деревни, а вместе с ней и
«Сила солому ломит».
всей России, минуя путь капи­
Титульный лист первого издания. 1874.
тализма. К чести Наумова, од­
нако, следует указать, что он
в своем творчестве никогда не преуменьшал силы кулачества в деревне.
Наоборот, вплоть до последних произведений он не переставал указывать
на его всё возрастающую силу.
Изображая крестьянскую массу, Наумов не смог показать ее сложного
состава, ее непрекращавшейся дифференциации; мелкобуржуазная сущность
крестьянского хозяйства Наумову, как и большинству народников, не была
понятна. Отсюда типы крестьян у Наумова не отличаются разнообразием.
Для Наумова достаточно указать на бедность крестьян, их страдания от
кулацкой эксплуатации и произвола властей, сложный мир крестьянского
миросозерцания и психологии его не интересует. Представление об одно­
родности крестьянской массы перед лицом кулачества тоже соответствовало
народническим утверждениям о деревне.
Создавая образы крестьян-протестантов, Наумов впадал в явную идеа­
лизацию. Социальная природа их протеста, их органическая связь с кре­
стьянским миром Наумовым показаны неубедительно. Они так же в зна­
чительной мере противопоставлены крестьянской массе, как и их антаго­
нисты— кулаки. В противопоставлении крестьянских протестантов пассив­
ности остальной крестьянской массы Наумов субъективно выражал
народнические представления о роли личности и масс в общественном дви-

СШРСШЪ КРЕСТЬЯН!

1 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 600.


382

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

жении, хотя объективно это свидетельствовало о глубоком расслоении де­
ревни, об отсталости и пассивности большинства крестьян.
Таковы существеннейшие идейные недостатки крестьянских очерков
Наумова 70-х годов, являвшиеся отражением его народнических представ­
лений о деревне того периода. В художественном отношении произведения
Наумова также воплотили в себе ряд черт народнической беллетристики.
Достоинством этих произведений были четкость, простота, ясность очерчи­
ваемых картин и образов, общедоступность не только в речи, но и в общем
построении. Соответствие произведений реальной правде действительности
являлось творческим принципом, и в этом читатель видел известное и не­
сомненное достоинство: произведения приобретали значение непреложных
свидетельств истинности описанного. Однако эта же прикрепленность
к факту лишала многие из произведений беллетристов-народников обоб­
щающей силы. Наумов иногда нарочито подчеркивает фактичность своих
очерков и рассказов: «истинное происшествие», «картина с натуры», «из
записок невольного туриста», «из старой записной тетради» и т. п.
Вместе с тем в этих произведениях, отразивших в какой-то мере ошибоч­
ность народнических представлений о деревне, неизбежно сказалось и
недостаточное знание совершенно новых явлений русской действительности.
Простота наумовских рассказов порой переходит в наивность и некоторый
примитивизм, носит иногда плакатный характер. Еще Плеханов отмечал,
что изображаемые Наумовым кулаки и мироеды охотно «разоблачают» себя,
откровенно заявляют о своей грабительской природе. Так, например, Про­
хор Игнатьевич из рассказа «Деревенский торгаш», надув крестьянина на
продаже шляпы, тут же открыто глумится над своим покупателем: «Вот
и учись оболванивать-то! .. шляпа-то всего сорок копеек стоит, а ты семь
гривен дал: э-эх, наземный дворянин!..» (I, 60). Поведение ловкого тор­
говца, столь откровенничающего с обманутой жертвой, изображено явно
с уклонением от жизненной правды в угоду непременного «разъяснения»
читателю всех надувательских приемов торгаша. Плеханов же справедливо
отмечал и наивную безыскусственность построений рассказов, в которых
преобладал диалог, «вопросы» рассказчика и «ответы» изображаемого лица.
Преобладающая роль диалога в произведениях отмечена самим Наумовым
тем, что ряд своих произведений он именует «сценами»: «предпраздничные
сцены», «ярмарочные сцены», часто просто «сцены», «сцены из жизни та­
ежного люда» и др.
Не раз прибегает Наумов и к характерному для народнической, особенно
очерковой, литературы приему ведения рассказа от лица самих изображае­
мых героев. Речь персонажей произведений Наумова свидетельствует о боль­
шом знании писателем народной речи, характера народного мышления.
Наумов умеет порой достигать в выражениях меткости афоризмов и посло­
виц («живой мертвому не товарищ», «живут, хлеб жуют, да еще припасать
велят», «у мужика-то аршин супротив купеческого вдвое длинней», «у ста­
рого козла и рог крепок», «и гага на кулика поахает — пуху мало, да нос
востер», «брюхо-то заставит по чужой пикуле плясать», «правду-то, што
масло, в воде ты его не утопишь» и т. д.). Особенной яркостью и резкостью
отличается речь обличителей кулацкой неправды, произвола местных властей.
Но если речь крестьян в целом богата подлинно народными выражениями,
оборотами, воспроизведением даже особенностей произношения, то речь от­
дельных крестьян мало дифференцирована, ибо не выражает индивидуаль­
ных особенностей того или другого героя. Если мы вспомним, как однородно
воспринимается Наумовым крестьянская масса, то увидим, что художествен­
ная особенность речи рассказов Наумова связана с общим представлением


НАУМОВ

383

его о деревне. Характерно для Наумова и сочетание в его очерках и расска­
зах беллетристического показа с публицистическим рассуждением. Присут­
ствие авторского «я», его сочувствие и антипатия, его отношение к изобра­
жаемому всегда ясны читателю.
Таковы главнейшие черты крестьянских очерков Наумова 70-х годов,
обеспечившие писателю заслуженную популярность и высокую оценку его
деятельности современниками.
В эту пору Наумовым создаются такие значительные в идейном и ху­
дожественном отношении произведения, как «Яшник» (1879), «Паутина»
(1880), «Горная идиллия» (1880), «Святое озеро» (1881), «Нефедовский
починок» (1882), и другие. В эти же годы выходят два отдельных сборника
рассказов Наумова—«В тихом омуте» (1881) и «В забытом краю» (1882).
Всё это говорит о большой творческой активности писателя в период
1879—1883 годов (до отъезда в Сибирь в 1884 году). Сниженная оценка
творчества Наумова указанного периода основана на весьма прямолинейном
сближении творчества Наумова с социальной эволюцией народничества
в целом. Действительно, в этот период Наумов близко соприкасается с дея­
тельностью либерального народничества (участие в «Русском богатстве»
и «Устоях»), идейная эволюция народничества наложила известный отпе­
чаток на характеристику социальных явлений, отображенных в произведе­
ниях Наумова этой поры. Но в то же время эти произведения содержат
огромный фактический материал наблюдений писателя. Глубокий демокра­
тизм Наумова, сочувствие положению трудящегося человека обусловили
значительную ценность зарисованных им картин и образов.
В крестьянских очерках конца 70-х и начала 80-х годов Наумов смог
существенно дополнить картину своих прежних произведений. Так, в про­
изведениях начала 70-х годов Наумов не задавался целью показать раз­
общенность деревни, отсутствие солидарности между общинниками. В рас­
сказе «Яшник», напечатанном в радикально-демократической газете
«Русская правда» (1879),1 писатель рисует яркую сцену всеобщего дере­
венского равнодушия к бедственному положению крестьянина-бедняка
Бровкина (по прозвищу Яшник). Наумов до конца творческого пути не
перестает обличать власть кулака в деревне, бесчестные способы его наживы,
его бесчеловечное отношение к труженикам деревни. Писатель создает новые
образы обличителей этих деревенских властителей. Характерной особен­
ностью этих обличений является то, что они приобрели более моралистиче­
ский оттенок, зло сейчас обличается более в моральном, чем социальном
плане. Сами обличители сейчас изображаются чаще в виде искателей нрав­
ственной правды, некиих подвижников идеи, окрашенной в религиозные
тона. Таков Осип Дегтярев в рассказе «Умалишенный» (1879), таков и
Анисим Матвеевич Корольков в рассказе «Зажора» (1881). Но, несмотря
на моралистический характер обличений, природа социального зла в этих
обличениях выступает с достаточной очевидностью. Положительное значе­
ние образов самих обличителей несомненно. «Эти люди, — пишет Наумов, —
воплощение гласности, задушенной в народе бюрократическим произволом»
(II, 266). Сами обличения, высказанные устами людей из народа, пере­
даются писателем с большой смелостью, речь обличителей полна живой
образности, острой игры слов. Когда убийца-кулак набрасывается на Осипа
Дегтярева со словами: «Что ты мелешь-то,—пустая голова твоя? ..», тот
находчиво отвечает: «Да вот грехи-то ваши и перемалываю, Моисей Силь1 «Русская правда», 1879, №№ 100, 102. Приводим эту справку, так как до сих пор
первоначальная публикация рассказа не была установлена.


384

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

верстыч, хочу из них крупки надрать, штоб господа чиновники кашку сва­
рили да расхлебывали!..» (I, 296). О волостном голове он с иронией
говорит: «Ведь только, брат, на гнилой воде пузыри-то всплывают, а на
проточной-то ты их не увидишь» (I, 289). В рассказе «Зажора» Наумов
сумел убедительно показать консерватизм рядового крестьянина, его терпе­
ние, примиренность с существующим положением. Крестьянин Максим
Арефьевич, осуждая поведение Анисима Королькова, говорит: «Мужичье
дело, батюшка, одно знать: паши, сей, блюди хозяйство, соблюдай — чего
с тебя начальство требует и не вникайся, ни боже мой! ..» (II, 259). Сим­
патии Наумова целиком на стороне тех, которые «вникаются».
Вместе с тем преобладание этического подхода при осуждении действи­
тельности, вера в слово вместо дела (ибо действительные пути избавления
от зла не были ясны Наумову) обусловили то, что в среде кулаков писатель
находит таких, которые выступают с осуждением своего поведения и с от­
казом от своей эксплуататорской деятельности. Так появляется тип кающе­
гося кулака («Кающийся», 1880). Однако Наумов и в это время не перестал
обличать приемы кулацкой наживы, обмана («Куда ни кинь—всё клин»,
«Святое озеро», «Горная идиллия» и др.).
Несомненной заслугой Наумова является то, что он наряду с изображе­
нием крестьянской жизни одним из первых обратился к показу жизни и
быта рабочих масс на материале главным образом сибирских золотых при­
исков. Еще в 1873 году Наумов печатает на страницах «Отечественных за­
писок» рассказ «Еж», в котором с документальной точностью воспроизвел
картину бесчеловечных условий труда и систему ограбления рабочих зо­
лотопромышленниками. Рассказ по своему построению характерен, как и
многие другие его очерки и рассказы, сочетанием публицистики с художе­
ственными сценами, как бы наглядно представляющими то, что в первой
части рассказа говорилось языком цифр и логических заключений. «Нигде
так не развита система закабаления рабочего, — говорится в рассказе, —
как на приисках, где за весь свой летний тяжкий труд работник выносит
в очистку лишь несколько рублей, а нередко и копеек» (I, 257). Но писа­
тель рисует не только тяжелую долю рабочих и ограбление их хозяевами
и приказчиками приисков; Наумов подметил и проявление социального
протеста эксплуатируемых и обманываемых рабочих. Представленный в рас­
сказе образ рабочего Данила Филипповича Карпова, прозванного «Ежом»
за свое непокорство и непокладистость перед хозяевами, является одним
из ранних в литературе образов рабочего-вожака, инициатора протеста еще
разъединенных и нерешительных в своих действиях рабочих. Хотя органи­
зованный Ежом протест против надувательства рабочих при расчете и за­
кончился обманом и расправой над протестантами, сочувствие масс, как и
читателя, остается явно на стороне посаженного в острог Данила Филип­
повича. Рассказ этот также отличается фактической достоверностью. В хро­
нике рабочего движения в России периода 1861—1884 годов зарегистриро­
ваны многократные выступления рабочих на сибирских золотых приисках.1
Об этом же рассказывается и в известном историческом труде И. В. Семевского «Рабочие на сибирских золотых приисках».
В рассказе «Паутина» Наумов рисует картину уродливого и дикого раз­
гула рабочих, только что выбравшихся с приисков и спускающих заработан­
ные деньги в первой же деревне на пути их следования с работы. Было бы
1 Рабочее движение в России в XIX веке, т. II, 1861—1884, ч. I, 1861—1874. Сбор­
ник документов и материалов под редакцией А. М. Панкратовой, Госполитиздат, 1950,
стр. 606, 610, 613, 616; то же, ч. II, 1875—1884, стр. 648, 653, 659, 661, 662.


НАУМОВ

385

неверно в сценах разгула видеть какую-то идеализацию быта рабочих, их
материального достатка или проявление какой-то «широты натуры» русского
человека вообще, как иногда толковала рассказ критика. Весь этот безобраз­
ный и бесшабашный разгул является лишь оборотной стороной тяжелой,
беспросветной жизни, которую вели эти труженики в течение приискового
сезона. Упомянутый выше историк о подобных явлениях рабочей «гульбы»
писал: «... рабочие после невольного воздержания на приисках, имея в ру­
ках деньги, заработанные тяжелым трудом, подвергаются пьянству, разгулу,
картежной игре и обману со стороны недобросовестных людей, проматывают
иногда в один-два дня, заработок целого лета, а часто и последнюю одежду
и затем принуждены бывают принимать вновь невыгодные предложения
о новом найме со стороны золотопромышленников. ..»? Бытописатель на­
родной жизни в своих произведениях запечатлел то, что позднее с доку­
ментальной достоверностью записал историк. Изображаемые Наумовым
рабочие, конечно, еще поражают крайне низким уровнем своего сознания,
но уже и в их среде зарождаются представления о бессмысленности своего
бытия, о необходимости как-то изменить его. Рабочий Василий Долгополов
в раздумии вопрошает: «Теперича взять меня к примеру: што я? Бобыль,
ни кола, ни двора; ну, какая моя жисть? Год каторги, да день просвета; ты
робишь, робишь, жисть кладешь, и все ты нищий, а другой за твое здо­
ровье, сложа руки, в прохладе живет. Нешто так должен жить человек, а?»
(II, 116). Фигуры торговцев, обирающих рабочих, кабатчиков, содержате­
лей притонов, в крепкую паутину которых попадают приисковые рабочие,
также ярко представлены в рассказе.
Важной темой произведений Наумова на всем протяжении его творчества
является обличение произвола царских чиновников, их продажности, их
спаянности с эксплуататорами рабочих и крестьянских масс. Наумов, зани­
маясь по долгу службы крестьянскими и приисковыми делами, достаточно
насмотрелся на бюрократические порядки Сибири и ярко показал их во
многих произведениях. Специально этой теме посвящены такие рассказы,
как «Гонимые» (1882) и более поздние «Астафыч», «Эскизы без теней»,
«Святотатец» и др.
Особенно ярко этот произвол чиновничества показан на картинах быта
инородцев Сибири. В рассказе «Горная идиллия» Наумов рисует ограбление
теленгутов и черневых татар Алтая русскими чиновниками и кулаками. В то
же время писатель подметил и классовое расслоение в среде самих инород­
цев. Купец второй гильдии Куртегешев грабит своих единоверцев с немень­
шей беспощадностью, чем представители русской буржуазии и чиновниче­
ства. В этом же рассказе Наумов приводит обширные сведения этнографи­
ческого и исторического характера об описываемых народах. Позднее
(в 1894 году) Наумов еще раз вернется к теме жизни инородцев Сибири
в рассказе «Сарбыска».
В произведениях 80-х годов Наумов захватил весьма широкий круг явле­
ний в основном сибирской жизни. Картины, рисующие местности европей­
ской части России, содержатся в немногих произведениях Наумова: таков
рассказ «Ночь на озере» (1879) о жизни крестьянина Новгородской де­
ревни, еще более ранний рассказ — «Один из способов сближения с наро­
дом» (1872), где изобличается тип либерала-помещика, не брезгующего
карточной игрой для надувательства местного лесоторговца, и немногие дру­
гие.
1 В. И. Семевский. Рабочие на сибирских золотых промыслах, т. II. СПб., 1898,
стр. 57.


386

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Несмотря на довольно активную писательскую деятельность Наумова
в начале 80-х годов, литературный труд не обеспечивал писателя и его
семью. В 1884 году Наумов вновь, и на этот раз навсегда, возвращается
в Сибирь на казенную службу, как ни тягостна она для него была. Будучи
чиновником по крестьянским делам, Наумов старается облегчить участь кре­
стьян, с которыми он сталкивается; особенную энергию проявляет он в деле
устройства крестьян-переселенцев. Но картина социальных бедствий, столь
вопиющих и повсеместных, конечно, не могла быть радикально изменена
к лучшему усилиями немногих честных работников, хотя сам Наумов порой
иллюзорно надеялся на это.
Будучи в Сибири, Наумов стремится не прекращать своей литературной
деятельности: в 1886 году появляется его большой рассказ «Эскизы без те­
ней» с широкой картиной быта сибирского крестьянства, в 1894 году печа­
тается «Картина с натуры» о горькой участи крестьян-переселенцев, в си­
бирской прессе появляется серия рассказов «Из старой записной тетради»,
но за весьма грустной подписью: «Забытый». Действительно, к концу 80-х
и в 90-х годах роль Наумова в литературе была уже сыграна. Выпуск
в 1897 году двухтомного собрания сочинений писателя подвел итоги его дея­
тельности.
В ослаблении творческой активности Наумова сказался прежде всего
отрыв его от общественной жизни передовых кругов русского общества,
отрыв от литературной среды. Сознавал писатель, что и времена перемени­
лись, новые же исторические условия казались ему во многом непонятными.
В письме к Г. Н. Потанину от 21 августа 1894 года Наумов сознавался:
«Я не одряхлел еще и, скажу даже более, чувствую себя в поре сил. Мате­
риала у меня много, но работать не поднимается рука. .. Кругом уже всё из­
менилось. Пошли новые люди, а с ними и новые песни и стремления, ’ но
к сожалению, не утешительные... Так уж лучше молчать, молчать, молчать»
(I, 363). Новых общественных веяний Наумов и не понял, и не принял.
Наумов до конца своего творческого пути остался в основном верен пи­
сательской манере, сложившейся еще в первой половине 70-х годов. В про­
изведениях 80-х и 90-х годов лишь заметнее проступает автобиографизм,
в рассказах всё чаще появляются ссылки на служебную практику автора,
которая давала ему фактический материал для произведений. Произведения
90-х годов к тому же в значительной мере уступают и по силе обобщений
и зарисовок писателя, которая была свойственна его лучшим произведениям
70-х и 80-х годов.
Последние годы жизни Наумов был тяжело болен, он лежал разбитый
параличом и работать не мог. Умер он 10 декабря 1901 года в Томске.


ГЛАВА III

Степняк-Кравчинский
ергей Михайлович Кравчинский, выступавший в печати под псев­
донимом Степняк, вошел в литературу главным образом как автор
романа «Андрей Кожухов». Между тем его деятельность револю­
ционера и публициста, талантливого беллетриста и критика была
кипучей и многосторонней, имевшей для своего времени несомненное обще­
ственное значение. Сама жизнь этого незаурядного человека имела боль­
шое воспитательное значение для передовой молодежи 70-х и последующих
годов.
Сергей Михайлович Кравчинский родился в 1851 году в семье военного
врача. Горячо восприняв учение революционных демократов, Степняк-Крав­
чинский рано связал свою жизнь с революционным движением России. После
окончания в 1870 году Петербургского артиллерийского училища он скоро
выходит в отставку и принимает активное участие в народническом движе­
нии начала 70-х годов. Существенную роль в радикализации политических
воззрений русских революционеров этого периода сыграли международные
события, связанные с Парижской Коммуной. «С Парижской коммуной,
грозный взрыв которой потряс весь цивилизованный мир, — рассказывал
впоследствии Степняк-Кравчинский в «Подпольной России», — русский
социализм вступил в воинствующий фазис своего развития, перейдя
из кабинетов и частных собраний в деревни и мастерские».1 Но
с еще большей силой звала к этому и сама русская действительность, тя­
желое положение широких масс крестьянства в результате реформы
1861 года, «...пресловутое освобождение крестьян, — писал Степняк-Крав­
чинский там же, — изменило их материальное положение только к худ­
шему...» (II, 8). В 1872 году Степняк-Кравчинский вступает в организа­
цию «чайковцев», а в следующем году одним из первых народников вместе
с Дм. Рогачевым (впоследствии сосланным царским правительством в Си­
бирь) отправляется «в народ». Как и вся масса народнической интеллиген­
ции того периода, они были преисполнены веры в революционные настрое­
ния крестьянства, в близкую революцию, в ближайшее социалистическое
переустройство общества, первоосновой которого должна была стать рус­
ская крестьянская община. 1874 год, как известно, был годом наивысшего
подъема «движения в народ». Результаты этого движения не оправдали
ожиданий народников: крестьянин на практике оказался далеко не таким,
каким представлялся в народнических романтических мечтаниях, а царское
правительство арестовывало и подвергало жестоким карам революцион­
ную молодежь. Степняку-Кравчинскому, скрываясь от царской полиции,

С

1 С. М. Степняк-Кравчинский, Собрание сочинений, ч. II, изд. «Светоч».
П., 1919, стр. 7. В дальнейшем цитируется это издание (чч. I—VII, 1918—1919).

25*


388

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

вскоре пришлось уехать за границу и там, с той же энергией и неустраши­
мостью, с какой отдавал свои силы делу освобождения русского народа,
он участвует в 1875 году в восстании сербов против феодального гнета и
турецкого владычества, а в 1877 году принимает активное участие в италь­
янском революционном движении (заговор в провинции Беневенто). При
первой же возможности он вновь включается в русскую освободительную
борьбу. Для революционеров-народников к этому времени была очевидна
истина, что их расчеты на непосредственное возмущение крестьянских масс
были преувеличенными и утопическими. «Неумолимая действительность, —
писал Степняк-Кравчинский, — нанесла удар этой восторженной вере. . .»
(II, 15). Очевидной стала и картина неорганизованности самого народ­
нического движения первой половины 70-х годов. Удары царской полиции
заставили настоятельно продумать систему революционной организации
в условиях полицейского террора и преследований. В новой организации
революционеров, получившей название «Земля и воля», Степняк-Кравчин­
ский принимает деятельное участие.
Возвратившись в Россию, Степняк-Кравчинский принял руководящее
участие в создании печатного органа «Земли и воли». Он всё более вовле­
кается в террористическую деятельность землевольцев, которая первона­
чально была ответной реакцией на полицейский террор против революцио­
неров, а затем получила всё более определяющее значение в тактике
народников конца 70-х годов, являясь выражением их слабости, обуслов­
ленной оторванностью от широких масс. Сам Степняк-Кравчинский не был
преувеличенного мнения о терроре, и продолжение пропагандистской работы
среди трудящихся масс города и особенно деревни считал постоянной за­
дачей революционеров. В программной статье первого номера «Земли и
воли» он писал: «Террористы — не более, как охранительный отряд, назна­
чение которого — оберегать этих работников пропагандистов-деревенщиков
от предательских ударов врагов». Однако на практике Степняк-Кравчин­
ский не удержался от характерного для некоторой части народников увле­
чения индивидуальным террором. 4 августа 1878 года он осуществляет
убийство шефа жандармов Мезенцева и, счастливо избежав полицейской
кары, в тот же день разъясняет смысл этого события в прокламации
«Смерть за смерть». Вскоре опасность ареста и неминуемой казни заставила
его эмигрировать. После раскола в 1879 году «Земли и воли» он примкнул
к народовольцам. Лишь впоследствии, к 90-м годам, Степняк-Кравчинский
пересматривает свои взгляды на индивидуальный террор. В «Послесловии»
к «Подпольной России» в 1893 году он писал: «Терроризм, систематические
попытки — оружие очень ограниченного действия по существу. Оно годится
только в периоды безусловной безнадежности» (II, 147). Оказавшись
в длительной эмиграции, Степняк-Кравчинский решает посвятить себя
литературной деятельности и этим служить тому же делу революции. Он
полон энергии, веры в грядущий подъем революционного движения в Рос­
сии и готовится сам принять в нем активное участие. С этой целью он
пристально изучает социально-общественные отношения и историю России.
Однажды на вопрос товарищей, чем он занят, Степняк-Кравчинский отве­
чал: «Россию прохожу. Прошел крестьян, потом войско, теперь сижу за
сектантством. Нам ведь это всё нужно» (I, 17). Трагическая и нелепая
смерть в 1895 году (он попал под поезд, переходя одну из дорог на окраине
Лондона) оборвала его жизнь в полном расцвете сил.
Произведениями Степняка-Кравчинского, относящимися к периоду на­
роднического «хождения в народ», являются его пропагандистские сказки:
«Сказка о копейке», «Мудрица Наумовна» (другое ее название «Сказка-


СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ

389

С. М. Степняк-Кравчинский.
Фотография. 1880-е годы. Нью-Йорк.

Говоруха»), «Из огня да в полымя», «О Правде и Кривде». Все они напи­
саны в 1873—1875 годах, печатались и распространялись нелегально и
широко использовались пропагандистами при работе в деревне.
В этих произведениях, используя формы народного творчества, принорав­
ливаясь к уровню крестьянского миросозерцания, простонародным языком
Степняк-Кравчинский с большой пылкостью и убежденностью излагает
основные идеи, с которыми шли революционеры-народники в самую гущу*


390

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

крестьянских масс. В «Сказке о копейке», «Из огня да в полымя» наглядно,
со множеством образных сопоставлений изображается грабительский ха­
рактер крестьянской реформы, новейшие формы эксплуатации разоряюще­
гося крестьянства.
Показывая капиталистический порядок, который Степняк-Кравчинский
называет нанимательским, писатель обращается к материалу не только рус­
ской, но и западноевропейской действительности. В сказке «Мудрица Нау­
мовна» и «Из огня да в полымя» Степняк-Кравчинский рисует нищен­
ское положение английского рабочего класса, раскрывает механику его
эксплуатации, рассказывает о кризисах («торговые погромы»), когда бед­
ствия народных масс принимают особенно вопиющий характер. Вместе
с тем отмечается и рост самосознания рабочих масс, их борьба против
эксплуатации и порабощения. Примечателен источник, которым пользуется
Степняк-Кравчинский в показе западноевропейской действительности. Ав­
тор говорит, что правду ему раскрыли умные книги. «Но которая же из
книжек была моею Мудрицей Наумовной?»—спрашивает он и отвечает:
«Это книжка, написанная одним из главных распространителей того самого
международного союза рабочих, про который я говорил тебе не раз. Имя
этому человеку — Карл Маркс, а называется эта книжка: „Капитал“»
(VII, 130—131). Попытки использования политико-экономического учения
Маркса народниками было распространенным явлением, но главный смысл
учения Маркса для народников был, конечно, не только не ясен, но и абсо­
лютно не приемлем. Народники из Трудов Маркса использовали лишь
анализ и критику капиталистических порядков, понимая этот анализ и
критику в высшей степени односторонне, а значит и неверно.
В проповеди революционеров-народников 70-х годов отчетливо слышен
призыв к крестьянской революции, звучит он со всею силой и в пропаган­
дистских произведениях Степняка-Кравчинского. «Только одно может
спасти русский народ и все другие народы,—говорит он, — это — разру­
шение всего теперешнего нанимательского порядка и замена его новым,
работницким, в котором большие артели рабочих будут владеть всем и
править всем» (VII, 38). Призыв к революции звучит как бы рефреном
в каждом из его произведений, обращенном к народу. «Бунт — вот одно
спасение народа от нищеты, голода и холода, которые он терпит..., — пишет
Степняк-Кравчинский, — бунт против помещиков, бунт против хозяев, бунт
против царя и всякого начальства, которое за тем только и стоит, чтобы
защищать грабителей народных!» (VII, 42).
Вместе с тем Степняк-Кравчинский настойчиво пропагандирует то
социалистическое будущее, которое, однако, весьма неясно рисовалось
народникам. Об этом будущем, основанном на общинном владении землей,
говорится и в «Сказке о копейке», и в сказке «О Правде и Кривде», и
в «Мудрице Наумовне».
Таково основное идейное содержание пропагандистских произведений
Степняка-Кравчинского 1873—1875 годов. В отношении формы он стре­
мится быть предельно понятным и близким народу, крестьянским массам.
Отсюда столь частое обращение к пословице, поговорке, формам сказочного
и песенно-былинного повествования. Степняк-Кравчинский прибегает и
к характерному для народников-пропагандистов приему использования еван­
гелия, к преувеличенной оценке сектантства (сказка «О Правде и Кривде»).
Такой прием, без сомнения, — свидетельство слабости народнической про­
паганды, ее приспособления даже к реакционным элементам крестьянского
мировоззрения. Не всегда выдержаны сказки Степняка-Кравчинского и
в своей ориентации на народного читателя: его стиль то предельно прост.


СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ

391

то романтически возвышен. На эту разностильность указывал И. С. Тургеиев. «Автор, — писал он по поводу «Мудрицы Наумовны», — человек с та­
лантом, владеет языком — и весь его труд согрет жаром молодости и убе­
ждения. Но тон не выдержан. Автор не дал себе ясного отчета — для кого
•он пишет, для какого именно слоя читающей публики? .. То для народа
писано, то для более — если не образованного, — так более литературного
слоя».1
Последующий этап литературного творчества Степняка-Кравчинского
•связан с борьбой революционеров-народников в конце 70-х годов. Непосред­
ственное участие в героическом поединке, развернувшемся между неболь­
шой сравнительно группой революционеров и самодержавием, позволило
Степняку-Кравчинскому ярко и убедительно нарисовать и общую картину
борьбы, и типические фигуры ее отдельных участников.
Наиболее известным произведением, посвященным этому периоду, яв.ляется роман «Андрей Кожухов», но существенное значение имеет и произ­
ведение, которое, не теряя своего большого самостоятельного значения, как
■бы подготовляло этот роман. Такими были его очерки революционного
движения 70-х годов, объединенные под заглавием «Подпольная Россия».
Это произведение, написанное на итальянском языке, было завершено
‘Степняком-Кравчинским в 1881 году. Оно имело целью познакомить за­
рубежного читателя с правдой русского революционного движения, о кото­
ром в те годы распространялась масса всевозможной лжи и небылиц. Но
произведение переросло рамки первоначального замысла: оно стало важным
правдивым документом для русского читателя, который по условиям цар­
ской цензуры мало что мог знать о революционной борьбе, а затем оно
стало и орудием дальнейшей революционной пропаганды, средством воспи­
тания мужества и героизма в новом революционном поколении.
Центральное место в произведении занимают портреты революционеровсемидесятников, среди которых главные: Я. Стефанович, Д. Клеменц,
В. Осинский, П. Кропоткин, Д. Лизогуб, В. Засулич, С. Перовская. Этот
раздел книги озаглавлен: «Революционные профили». Действительно, зари­
совки Степняка-Кравчинского можно назвать лишь профилями, а не портре­
тами. Сам он о своей задаче при создании отдельных портретов писал:
«Постараюсь показать их такими, каковы они на самом деле, не преувели­
чивая, но и не умаляя их достоинств...». И далее: «... я имел в виду един­
ственно возможно лучшее выяснение общего характера движения» (11,23).
Степняк-Кравчинский в очерках говорит о высокой моральной чистоте
• облика революционеров, их самоотверженности и героизме. В очерке
«Софья Перовская» Степняк-Кравчинский говорит об отношениях револю­
ционеров в кружках, в которые они объединялись: «Эти идеальные отно­
шения. .. как нельзя более способны влиять на нравственное развитие
личностей. Они-то создали таких людей с сердцами из золота и стали. . .»
(II, 63). Людей «с сердцами из золота и стали» и рисовал Степняк-Крав­
чинский. Однако отсутствие в очерках писателя идейной и социально-об.щественной обрисовки героев сильно обеднило познавательную ценность
его произведения.
В статье о «Рудине» Степняк-Кравчинский писал об интеллигенции:
«. . .это — мозг нации, то живое бодрящее начало, которое одно только и
гв состоянии поднять огромные, бесформенные массы народа. От этой
группы людей зависит вся будущая судьба России» (VI, 124—125). Такое
шредставление о роли передовой интеллигенции пронизывает и очерки
1 «Былое», 1906, № 2, стр. 217—218.


392

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

«Подпольная Россия» и примыкающие к ним такие произведения, как
«Степан Халтурин», «Ольга Любатович», «Домик на Волге» и другие.
Это представление господствует и в центральном произведении Степняка*
Кравчинского — в романе «Андрей Кожухов».
Роман «Андрей Кожухов» появился впервые на английском языке под
заглавием «Карьера нигилиста» (The career of a nihilist. A novel, by Stepniak.
London, 1889), на русский язык роман был полностью переведен лишь после
смерти автора и напечатан в Женеве в 1898 году. С тех пор он переизда*
вался множество раз, доставив писателю широкую и заслуженную из*
вестность. В этой книге Степняк-Кравчинский изображал ту же эпоху и
людей того же круга, что и в очерках «Подпольная Россия». Участники
революционного движения 70-х годов легко угадывали за событиями романа
«Андрей Кожухов» конкретную историческую основу. В. И. Засулич точно«
определяла период деятельности революционеров, изображенных в романе:
«...это конец 1878 и первая половина 1879 года — последний год суще*
ствования общества „Земля и воля“...».1 П. А. Кропоткин утверждал, что«
«„Андрей Кожухов“ — роман автобиографический».2 Несомненно, что лич­
ный опыт и личные переживания Кравчинского-революционера нашли от*
ражение в романе, но вместе с тем несомненно также, что в романе писатель
дал обобщенную картину революционной борьбы 70-х годов и обобщенные
типы участников этой борьбы. «Моею единственною задачею было, — писал
сам автор в предисловии ко второму английскому изданию романа, — верно«
изобразить известный тип современных людей...» (IV, 6).
Степняку-Кравчинскому в романе «Андрей Кожухов» удалось создать,
образы революционеров — бесстрашных борцов, не жалевших ни крови, ни
жизни своей, в буквальном смысле этого слова, ради успеха революцион*
ногодела. Читатель позднейшей эпохи мог не разделять ни идейных устано*
вок, ни методов борьбы героев типа Андрея Кожухова и его друзей, но сам:
облик этих людей, чуждых всякого эгоизма, кристально чистых в своих по*
буждениях, убежденных в необходимости суровой и кровавой борьбы ради
достижения человеческого счастья, никого не мог оставлять равнодушным.
Герои типа Андрея Кожухова, Татьяны Репиной, Анны Вулич и других при*
мечательны своим непрестанным стремлением к активной борьбе, своей орга*
нической неприязнью к безделию, хотя бы вынужденному. В поведении,
в жизни этих людей нашло воплощение единство личных и общих интересов;
интересы революционного дела — это и есть их личные интересы, смысл их
личной жизни, счастья. Вот почему, несмотря на суровую, полную лишений
и жертв судьбу, несмотря на трагический исход их героических схваток с вра­
гом, во много раз превосходящим средствами и силами, и на ошибочностьтеории, на которую они опирались, в читателе возбуждается не чувство жа*
лости к этим людям, а чувство глубокого уважения: он видит в них героев,,
обретших свое счастье в борьбе. Андрей Кожухов, решившийся на большое
революционное дело, которое он считал безусловно необходимым для успеха
общей борьбы, с негодованием отвергает малейшее предложение отступить от
намеченной цели даже ради высокого чувства любви к дорогому для него
человеку — жене, другу, товарищу по борьбе: «Отказаться от нападения
из-за любви к тебе? Да я чувствовал бы себя трусом, лжецом, изменником
нашему делу, нашей родине. Лучше утопиться в первой попавшейся грязной
луже, чем жить с таким укором совести. Как мог бы я это вынести и что
сталось бы с нашей любовью?» (IV, 255).
1 В. И. Засулич, Сборник статей, т. II, СПб., 1907, стр. 111.
2 П. Кропоткин. Андрей Кожухов. См. в книге: С. М. Степняк-Кравчий
ский, Собрание сочинений, ч. IV, стр. 15.


СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ

393*-

Степняк-Кравчинский в то же время не рисует своих героев аскетами,
чуждыми обыкновенных человеческих радостей или жертвующими этими
радостями ради сурового долга, а изображает их людьми, жаждущими этих
радостей и умеющими находить их на том пути, по которому они идут.
Уменье передать человечность облика революционеров в «Андрее Кожу­
хове», как до этого в «Подпольной России», было сильной стороной:
мастерства писателя в создании образов.
Помимо привлекательных образов революционеров, роман СтепнякаКравчинского дает и общую картину революционной борьбы, которая
характерна для конца 70-х годов. Будучи очевидцем ее, он сумел создать*
многие характерные черты быта революционеров, будней их конспи­
ративной работы. Не лишен меткости портрет деятеля-либерала в лице адво­
ката Репина, по-своему неплохого человека. И тем ярче подчеркивается вся
принципиальность подлинных революционеров, со всей беспощадностью от­
метающих либерализм как ненавистную им линию поведения по отношению
к господствующему строю. Андрей Кожухов с гневом говорит Репину:
«Но боритесь же, если вы люди! .. Но пока вы ползаете и хныкаете, вы
не имеете права упрекать нас за то, что мы не лижем бьющей нас руки»
(IV, 260).
Роман «Андрей Кожухов» со всеми картинами борьбы революционеровсемидесятников, с воспроизведением морального облика героев-борцов,
с показом деталей, знание которых доступно только непосредственным
участникам борьбы, имеет поэтому и литературно-художественное, и непо­
средственно историко-документальное значение.
Этот роман обладает и большими достоинствами, и существенными
недостатками. Основной недостаток состоит в том, что главные герои, оли­
цетворяющие положительную линию в романе, руководствуются в своих дей­
ствиях, во всем поведении неправильной, исторически несостоятельной тео­
рией. Тактика индивидуального террора, убежденными проводниками которой
были герои романа Степняка-Кравчинского, была выражением идеалистиче­
ских представлений революционных народников 70-х годов об историческом
процессе, определяющей силой которого они считали не народ, не массы,
а критически мыслящих личностей, героев, в более обобщающем виде — ин­
теллигенцию.
В предисловии к роману Степняк-Кравчинский впоследствии писал:
«... я настолько же был далек от превознесения терроризма, как от егопорицания» (IV, 6). Действительно, Андрей Кожухов, наиболее полно вы­
ражавший в романе точку зрения автора, не покидает до самого конца про­
пагандистской работы среди рабочих и ведет ее с увлечением. Но сама логика
тактики терроризма вела к практическому отрицанию работы в массах, к от­
рыву от масс. Ни Андрей Кожухов, ни автор романа этого отрыва не осу­
ждают, подлинного значения рабочего класса в предстоящей революции они
не понимают. Права была В. И. Засулич, заявив, что сам «автор стоит на
точке зрения своих героев-террористов».1 Но следует отметить, что объектив­
ный смысл романа в силу его правдивости оказался сильнее субъективных
намерений автора. Идейная опустошенность Андрея Кожухова, трагическое
ощущение жертвенности и обреченности, с которыми идет он на свой послед­
ний подвиг, по сути являются выражением глубокой оторванности терро­
ристов от движения масс.
В предисловии к роману Степняк-Кравчинский писал, что он изображает
«революционеров только как людей, а не как политических деятелей», что он;
1 В. И. Засулич, Сборник статей, т. II, стр. 145.


394

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

«желал представить в романическом освещении сердечную и душевную
сущность этих восторженных друзей человечества» (IV, 6). Это абстра­
гирование душевного, морального, человеческого облика героев от убежде­
ний, во имя которых они живут и действуют, привело к неизбежной одно­
сторонности в их обрисовке.
Известный отпечаток на роман наложило и то, что он был написан спе­
циально для английской публики, вкусы и уровень которой не мог не
учитывать писатель. П. А. Кропоткин, близко знавший Степняка-Кравчинского и в период создания романа, сообщает: «. .. автор должен был
вводить некоторые пояснительные мелочи, которые для русских читателей
были бы не нужны, и наоборот, опускать такие мелочи, которые для рус­
ского читателя были бы дорогою, родною чертою» (IV, 18). Приноровле­
нием к уровню подобного читателя можно, в частности, считать некото­
рую искусственную мелодраматизацию отношений Андрея к Анне Вулич,
трафаретность и излишняя приподнятость некоторых выражений и т. п.
Роман «Андрей Кожухов» был лучшим достижением творчества
Степняка-Кравчинского. Произведения, которые он успел создать после этого
романа (драма «Новообращенный», роман из раскольнической жизни «Штундист Павел Руденко» и некоторые другие), или не вносят ничего нового по
сравнению с его программным романом, или не достигают его художествен ­
ной убедительности.
О некоторых сдвигах в мировоззрении писателя, наметившихся уже после
создания «Андрея Кожухова», свидетельствуют его публицистические статьи
начала 90-х годов. Близость Степняка-Кравчинского в последнее десятилетие
своей жизни к революционным кругам нового периода не могли пройти бес­
следно для его взглядов, хотя он в основах своего мировоззрения до конца
оставался народником. Особенно показательна в этом отношении его статья
1891 года «Чего нам нужно?». «Мы все социал-демократы», — заявляет он
в этой статье (VI, 26), но его точка зрения на существеннейшие проблемы
современности убеждает, насколько он далек от подлинной социал-демокра­
тии. Так, историческая роль рабочего класса, к которому он относился всегда
с вниманием, так и осталась всё-таки им не понятой. Народнические пред­
ставления продолжают владеть Степняком-Кравчинским и в 90-е годы.
Но к особенностям его взглядов относится то, что он не перешел на пози­
ции либерализма, как это сделало русское легальное народничество, и до
конца дней остался революционером. «Мы думаем, — писал он в той же
статье, — что ничтожная шайка людей, правящих в настоящее время, опи­
раясь на неразумение крестьянской массы (здесь также отчетливо видна ста­
рая народническая точка зрения Степняка-Кравчинского, — Авт.), может
быть опрокинута только насилием, и мы не видим к этому другого пути кроме
насилия» (VI, 34). Как принципиальный революционер, он резко выступал
против либеральных, эклектических и приспособленческих позиций выро­
ждающихся народников. Недаром В. И. Ленин в своих трудах, посвященных
изобличению политиканства буржуазных либералов, использует слова Степ­
няка-Кравчинского. В статье «Политическая борьба и политиканство» (1902)
В. И. Ленин писал: «Пора бы понять ту нехитрую истину, что действительная
(а не словесная) совместность борьбы с общим врагом обеспечивается не
политиканством, не тем, что покойный Степняк однажды назвал самоурезыванием и самозапрятываньем, не условной ложью дипломатического взаимопризнания, — а фактическим участием в борьбе, фактическим единством
борьбы».1 Ф. Энгельс, знавший лично Степняка-Кравчинского, высоко
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 232. Эти слова повторены Лениным в статье
«Рабочая и буржуазная демократии» (1905), Сочинения, т. 8, стр. 56.


СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ

395

ценил его революционные организаторские способности. В связи с дея­
тельностью неутомимого русского революционера в период эмигрантской
жизни в Лондоне Энгельс писал в 1890 г.: «. . . возобновившееся среди
английских либералов антицаристское движение представляется мне чрез­
вычайно важным для нашего дела; очень удачно, что Степняк здесь и
имеет возможность его подогревать».1
Особенностью облика Степняка-Кравчинского, революционера и писателя,
всегда являлось то, что он не отгораживался от жизни, от потребностей
практической деятельности, которую и сам не прекращал до последнего
часа своей жизни. Это обусловило большую широту его воззрений, которая
сказалась, в частности, и в его эстетических взглядах.
Литературные воззрения автора «Андрея Кожухова» и «Подпольной
России» оказали сильное влияние на творчество известной английской пи­
сательницы Э. Л. Войнич, создательницы «Овода». Будучи на чужбине,
Степняк-Кравчинский внимательно следил за развитием родной литера­
туры и выступал пламенным пропагандистом творчества Тургенева, Тол­
стого. К романам «Рудин» и «Дворянское гнездо», переведенным на
английский язык, он пишет предисловия, в которых высказывает многие
глубокие и меткие, хотя и не всегда правильные, суждения об этих рома­
нах. Чуждый ригоризма и кружковой ограниченности, он сумел оценить
в Тургеневе такие качества, которые, казалось, не могли привлечь сурового
революционера. Он пишет, что Тургенев «был полон... любви к свету,
к солнцу и живой поэзии», что ему свойственно «органическое отвращение
ко всему безобразному, грубому и нестройному», что вместе с тем его
романы «являются своего рода художественным изложением истории
умственного развития современной России, а вместе с тем — и могучим
рычагом ее умственного преуспеяния» (V, 123, 129). Эти суждения пока­
зывают, что в литературных взглядах писателя содержатся несомненные
черты близости к воззрениям революционных демократов. Литературная
же деятельность Степняка-Кравчинского в целом была связана с револю­
ционным народническим движением. Этим движением она была поро­
ждена, им обусловлены как ее сильные, так и слабые стороны.

1 Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями. Изд. 2-е,
Госполитиздат, 1951, стр. 315.


ГЛАВА IV

Златовратский

1
иколай Николаевич Златовратский — один из выдающихся пред*
ставителей литературного народничества, наиболее яркий художе*
ственный выразитель народнической романтики деревни. Перечисляя
«так называемых писателей-народников», которые «усиленно зани­
мались идеализацией деревни, крестьянина», А. М. Горький не случайно»
поставил во главе их Златовратского.1
Златовратский родился 14 декабря 1845 года в г. Владимире, в семье
мелкого чиновника. Родители его вышли из среды сельского духовенства
Владимирской губернии. Детство, отрочество и юность Златовратского*
описаны им самим в «Рассказах о детях освобождения» — «Детские и
юные годы», «Как это было».
В семье Златовратских царил «уклад. . . религиозно-семинарского ро*
мантизма».2 В их доме постоянно бывали странники и странницы, рели*
гиозные «шатуны». Эти «странные, таинственные образы» оказывали силь*
ное влияние на душу впечатлительного ребенка. В годы подготовки кре*
стьянской реформы в доме Златовратских стали появляться деревенские
ходоки, жаждавшие вестей о воле. В те же годы мальчику довелось видеть
огромную, чуть не тысячную толпу крестьян, с женщинами и детьми, го­
нимых в Сибирь по воле какого-то богатого помещика (I, 74—75). Перед,
глазами подростка воочию вставала та часть патриархально-крестьянской
Руси, которая не протестовала и не бунтовала, а «плакала и молилась».3
В то же время в семью Златовратских всё более широкой струей вры­
вались веяния новой эпохи, связанные с общественным подъемом 50—60-х
годов. У Златовратских собирались местные прогрессисты, читались их
записки о крестьянской реформе. Отец привлек мальчика к работе во
вновь организованной Владимирской публичной библиотеке, куда поступали
передовые журналы и новинки литературы. Дядя Александр читал в при*
сутствии мальчика новые стихи Некрасова, статьи из «Колокола» Герцена.
Как-то раз Златовратских посетил Добролюбов, с которым был знаком’
дядя Александр. Предполагалось организовать во Владимире независимую«
газету с участием Добролюбова. На дом к Златовратским был доставлен
станок для будущей типографии. Мальчик сблизился с одним передовым:
преподавателем гимназии и беседовал с ним не только по предметам его
специальности — естествознания, — но и по вопросам литературы. Они

И

1
1953,
2
1911,
3

М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, Гослитиздат, М.^
стр. 476.
H. Н. Златовратский, Собрание сочинений, т. I, изд. «Просвещение», СПб.„
стр. 3. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VIII, 1911—1913).
В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 184.


ЗЛАТОВРАТСКИЙ

397

H. Н. Златовратский.
С фотографии 1880-х годов.

говорили о новых произведениях Тургенева, Островского, Помяловского,
о Белинском, Добролюбове «и других знаменитых писателях и критиках»
(т. е., конечно, Чернышевском, тогда уже арестованном,—Авт.). Великие
критики рассматривались при этом «как аналитики не только художе­
ственных образов, но и окружающей жизни» (I, 177), т. е. как ре­
волюционные публицисты. Первый свой гонорар, полученный за урок,
Златовратский истратил на покупку сочинений Белинского. На большом
городском литературно-музыкальном вечере Златовратский с восторгом слу­
шал чтение сатир Щедрина. Ранние литературные опыты в стихах и прозе
были навеяны именно этим кругом литературных интересов и являлись
подражанием Некрасову и Щедрину.


398,

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Для характеристики интересов молодого Златовратского важен рассказ
о собраниях кружка владимирских семинаристов на какой-то «конспиратив­
ной квартире».
С одной стороны, в рассказе показано, как кружок стремился под­
держать традиции революционной демократии. В нем, например, ставили
Добролюбова выше Писарева.
С другой стороны, некоторыми из членов кружка признавалась есте­
ственность «всякого искреннего религиозного чувства», законность «самой
возвышенной, трансцендентной разумно-философской» религии (I, 185).
Эти ранние идейные воздействия найдут отражение и в позднейших,
взглядах Златовратского.
Начавшееся затем «хождение в народ» определило позицию самого
Златовратского как литературного народника-анархиста, сохранившего на
всю жизнь некий абстрактный «идеал» патриархально-крестьянской «ко­
лонии», укрывшейся от государственного вмешательства и оторванной
от исторического развития.

2
Златовратский позднее осуждал свои ранние очерки за их «техническую
слабость», но вместе с тем признавал, что эти очерки «представляют вполне
правдивое отражение общего. . . <его> тогдашнего настроения по своему
резко обличительному и сатирическому тону» и что «наиболее видное
место в литературе всё прочнее и прочнее завоевывал знаменитый сати­
рик», т. е. Салтыков-Щедрин (I, 220—221).
В раннем творчестве Златовратского намечаются две разные тенденции.
В своих деревенских картинах и сценах Златовратский следует Н. Успен­
скому, Якушкину, Слепцову, Наумову. Картины городского — дворянского,
купеческого и чиновничьего — быта, сцены земских собраний, показ упадка
одной части дворянства и буржуазного перерождения другой его части
предвосхищают очерки С. Атавы-Терпигорева «Оскудение».
Все эти произведения печатались в сатирических журналах «Искра»
и «Будильник», а также в «Неделе» и «Новостях» во второй половине
60-х—начале 70-х годов. Позднее, в 1876 году, Златовратский выпустил
еще книжечку под характерным псевдонимом и заглавием: «Маленький
Щедрин. Сатирические рассказы золотого человека. I. Наши палестины».
Напечатанный в августовской книжке «Отечественных записок»
1866 года первый рассказ Златовратского «Чупринский мир» поднимает
самую злободневную тему — об огромных злоупотреблениях помещиков^
мировых посредников и землемеров при введении в деревнях уставных
грамот.
В 1868 году в ряде русских губерний был голод. Это бедствие отражено
в рассказе «Перепутье», напечатанном в журнале «Будильник» (1869;
№№ 16 И 18).
Деревенская темнота правдиво изображена в рассказах «Книжка» и
«Вывод».1 В рассказе «Вывод» описан дикий обычай, ярко воспроизведен­
ный позднее А. М. Горьким в одноименном рассказе.
В целом ряде рассказов фигурирует некий Васька Горьянов (в иных
случаях — Василий Гурьяныч). Сначала у него «лохматка» на голове, как
у всех мужиков («Чупринский мир»), а позднее он уже не уступает своим
внешним видом купцу. Выясняется, что, будучи волостным старшиной^
1 «Будильник», 1869, № 10; «Искра», 1871, №№ 4, 5.


ЗЛАТОВРАТСКИЙ

399

Гурьянов собрал с крестьян деньги на покупку земли, а купил ее на свое
имя. Его жертвами становятся не только крестьяне, но и оскудевающие по­
мещики («Холмогорская корова», «Базар»).1 Таким образом, Златоврат­
ский еще в 60-х годах подмечает тенденции развития кулачества из недр
самого крестьянства.
Златовратский писал свои деревенские сцены на основе личных впечат­
лений. Кончая гимназию, он прошел одновременно курсы землемеров-так­
саторов, а затем принял участие в работах по обмеру земель при введении
уставных грамот. В своих воспоминаниях он называет имена некоторых лиц,
которых мы встречаем и в его рассказах. Таков, например, письмоводитель
мирового посредника «Николай Силыч» или просто «Силыч».
Правдиво показывает писатель, как медицинская и ветеринарная помощь
крестьянству превращается в грабеж и издевательство. Неоднократно ка­
сается Златовратский положения деревенской школы. При ее открытии
меньше всего думают о детях («Деревенские шутники»).2 Но бывает и так,
что ее и совсем не открывают, а только сообщают по начальству об ее учре­
ждении. На этом строят свою карьеру и посредник, и «батюшкин зять»,
т. е. сельский священник («Просветители»).3
Сатирическое изображение резко усиливается, когда Златовратский
обращается к губернскому дворянско-буржуазному обществу.
Взяв гоголевскую тему и заглавие «Повесть о том, как поссорились Иван
Иванович с Иваном Никифоровичем», Златовратский показывает видных
земцев, таких закадычных друзей, что разлучить их было столь же трудно,,
как и «Каткова с Леонтьевым» (сравнение взято из «Нашей общественной
жизни» Щедрина). Поссорились наши друзья только тогда, когда Ивану
Ивановичу удалось захватить выгодное место с трехтысячным окладом.
Иван Никифорович не мог этого перенести и направил куда следует донос
о том, будто Иван Иваныч «возбуждает недоброжелательство крестьян
к дворянскому сословию».4
Еще в сочинении на выпускном экзамене в гимназии Златовратский
обращался к «талантливым натурам» Щедрина («Губернские очерки»).
Развернутая история такой «талантливой натуры» (в лице молодого дво­
рянского сынка Парамоши) дана в рассказах «Современные нищие» и
«Она».5
Очень живой и острый рассказ «Нотариальных дел мастера» показы­
вает соперничество, а затем сговор двух нотариальных контор, действую­
щих в одном провинциальном городе. Каждый из нотариусов так или иначе
обирает дворянских «кадыков» и «ташкентцев приготовительного класса».
Щедрин, как известно, называл «кадыками» пожилых дворян, а «ташкент­
цами приготовительного класса» — дворянских сынков.
В «Губернских очерках» Щедрин вывел двух провинциальных дворян­
ских гегельянцев в лице «В. К. Буеракина» и «Озорника». В рассказе Зла­
товратского эти дворянские западники доживают свои последние дни вдали
от шумного губернского мира преуспевающих земцев и новоявленных бур­
жуазных хищников.
Отметим, наконец, созданный Златовратским тип «золотого человека»,
от лица которого ведутся рассказы «маленького Щедрина». Рассказам пред*
1 «Будильник», 1869, №№ 7, 19, 35.
2 Там же, 1868, № 43.
3 «Искра», 1868, №№ 27, 28. См. также рассказ «Книжка» («Будильник», 1869,
№ 10).
4 «Будильник», 1870, № 40.
6 Маленький Щедрин. Сатирические рассказы золотого человека. 1876.


400

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

послано «Несколько предварений о свойствах и качествах золотого чело­
века». Оказывается, что «золотой человек» — это «золотая середина». В про­
винции его очень ценят как дамского угодника, что не мешает ему в то же
время «охранять нравы в литературе». Здесь есть нечто общее со «сред­
ним человеком» в «Дневнике провинциала в Петербурге» СалтыковаЩедрина.
Однако все эти более или менее удачные тематические и стилистиче­
ские заимствования у Салтыкова-Щедрина еще не образуют настоящего
продолжения щедринских сатирических традиций в творчестве раннего
Златовратского. Здесь более подражания Щедрину, чем действительной
творческой преемственности.

3
В 1878—1879 годах писатель забирается в глухую деревню Владимир­
ской губернии в поисках самых «добросовестных наблюдений».
Златовратский отправился в деревню, вооруженный анкетами и про­
граммами Вольно-экономического общества. Очень интересовался он и науч­
ной, и публицистической литературой по крестьянскому вопросу. Не слу­
чайно, что в самом начале издания народнического журнала «Русское богат­
ство» в нем была помещена программная статья Н. Златовратского
(Н. Оранского) «Народный вопрос в нашем обществе и литературе».1 Она
обнаруживает знакомство автора со взглядами на общину исследователей
и публицистов различных направлений. В своих публицистических «Очер­
ках крестьянской жизни», «Деревенские будни» (1879) Златовратский
ссылается на труды основателя земской статистики в России В. И. Орлова.2
.Златовратский справедливо критикует здесь либеральных экономистов, ко­
торые отстаивали «рациональность удобрения и удлинения сроков переде­
лов» общинной земли в «интересах» исправного хозяйственного мужичка,
хотя бы и общинника. Но стремлениям буржуазных либералов Златовратхкий противопоставляет свою мелкобуржуазную либерально-народническую
утопию «идеалов общины».
Во взгляде на общину Златовратским смешиваются вслед за народни­
ками-публицистами «две различные стороны вопроса: агрикультурная и
бытовая, с одной стороны, и политико-экономическая, с другой».3 Он не отде­
ляет «общину как демократическую организацию местного управления, как
товарищеский или соседский союз» от общины как «фискально-крепостни­
ческой обузы».
Переходя к художественному воплощению своих «идеалов общины», Зла­
товратский испытал большие творческие трудности. Для понимания лите­
ратурных взглядов Златовратского много дает его статья об А. И. Леви­
тове, опубликованная гораздо позднее в сборнике «Почин» 1895 года.
Златовратского восхищает у Левитова «мягкий поэтический колорит степ­
ных картин природы и лирических излияний, смягчавший некоторую мрач­
ность выводимых им типов».
На страницах поздних его произведений крестьяне и рабочие подчас
говорят простым, правдивым и вместе с тем красочным, образным язы­
ком. Речь самого автора также порою бывает живой, ясной, точной, но ста­
новится многословной и вялой, лишь когда его герои начинают произносить
поучительные цветисто-кудрявые речи. Безусловно хороши у Златоврат1 «Русское богатство», 1880, № 3.
2 Уместно напомнить, что эти труды высоко ценились К. Марксом и В. И. Лениным.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 74.


ЗЛАТОВРАТСКИЙ

401

ского поэтические картины родной, скромной, неяркой, но прекрасной север­
ной и среднерусской природы.
Первой попыткой Златовратского в новом для него направлении явля­
ются «Рассказы рабочего хлопца», не случайно посвященные А. И. Леви­
тову.
В произведении дана правдивая картина одного из «маленьких сте­
клянных заводов, которых довольно раскидано в дебрях лесов новгородских
и муромских». Условия, в которых трудятся рабочие, ужасны. Завод пред­
ставляет собою дырявый сарай, в котором работающего с одной стороны
обдает жар в 1500 градусов, а с другой — ледяные ветры. Люди безвре­
менно гибнут, а отпускаемые ежегодно на ремонт средства идут в карман
управляющего. Окружающие завод жалкие лачужки рабочих крыты
соломой.
В рассказе изображен старый рабочий, часто переходивший с места на
место, Фаддей Ильич — по своим суждениям полуюродивый. Таким же
полуюродивым представляется и молодой учитель Иван Якимович, изло­
манный жизнью с самого детства, в одиночку боровшийся с начальством
за рабочую молодежь и напоследок предсказавший своим хлопцам, что за
них «будут другие печальники, — держатели света и знания» (I, 413).
В этих двух образах заключены, как в зерне, все будущие народные прав­
доискатели и все будущие интеллигентские «золотые сердца» Златоврат­
ского.

4
Литературная известность Златовратского основана прежде всего на
таких произведениях, как «Крестьяне-присяжные» (1874—1875), «Золотые
сердца» (1878), «Устои» (1878—1883), а также «Деревенские будни»
(1879) и «Очерки народного настроения» (1884).
В своих произведениях, посвященных изображению пореформенного
крестьянства, Златовратский правдиво показал появление кулачества
в деревне, враждебность кулаков, мироедов основной массе крестьянства.
Однако деревенскую действительность Златовратский в соответствии
со своими воззрениями осмыслял по-народнически.
В «Крестьянах-присяжных» деревня противопоставляется городу, народ­
ное правосознание — уголовному законодательству, выработанному дворян­
ско-буржуазным обществом. Допущение крестьян к участию в суде глубоко
возмущает дворянство, чиновников, купечество, мещан. Благодаря крестьян­
скому большинству оказывается оправданым крестьянский подросток, обви­
ненный в поджоге. Это вызывает прилив злобы у домовладельцев и лавоч­
ников, поговаривающих об усилении охраны их собственности.
Златовратский преклоняется перед «простонародной» бытовой моралью,
неразлучной с религией. Носителями этой морали являются типичные
середняки: один «мужик обстоятельный», да четверо мужиков «хозяйных»,
да один крестьянин «правильный» «богобоязненный». На всех них при­
ходится только один «мужик базарный, ловкий».
Всё это «трудолюбивые землепашцы», люди «великорусского типа»,
«ростом более среднего», с «серыми или бледно-голубыми глазами и беле­
совато-рыжими. .. бородами». Все они большие любители говорить, что
«мужику баловаться нельзя», «мужик, что бык» и т. д. «Все они более
легковерные художники, чем строгие мыслители». В противоположность
всем добытым на сходе в деревне или в суде результатам они вдруг выно26

Зак. № 719


402

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

сят совсем другое решение, лишь бы оно было согласно с их «душевным на­
строением» (II, 6).
По-народнически враждебно относясь к фабрике, Златовратский тем
не менее не без симпатии показывает рабочих. На фабриках скопляются
такие отчаянные элементы, что некоторые из них даже выходят на большую
дорогу. Но это легко объясняется тягчайшим материальным положением
рабочих в эпоху первоначального накопления капитала. Златовратский жи­
вописует ужасающие санитарные условия в рабочих общежитиях при коже­
венном заводе.
В повести «Золотые сердца» Златовратский открыто заговорил о «ро­
мантике». Главный герой этого произведения — Морозов с первых же
слов заявляет, что русский человек — романтик и сам он тоже роман­
тик; он заявляет, наконец, что «все некультурные народы — романтики;
а наш — тем более» (V, 8). Под «романтизмом» здесь подразумевается
патриархально-крестьянская и народническо-интеллигентская мечтатель­
ность.
Галерея народных «романтиков» начинается в повести с образов двух
женщин — Павлы и Аксентии (Златовратский вспоминает, что лично знал
их с раннего детства). За ними следуют парень Кузя, старик Филипп
Иваныч и, наконец, какой-то юродивый. У всех них на устах одно слово —
«отрешиться». Все они готовятся «отрешиться» от зол мира сего и бежать,
«вышнего града взыску я».
К этому волшебному словечку «отрешиться» жадно прислушиваются и
все те интеллигенты, которые должны изображать в повести «новых людей».
И они, собственно говоря, не столько думают о борьбе за народное благо,
сколько мечтают об успокоении своих душевных тревог. Не случайно, что
Морозов сравнивается с Рудиным, с «лишними людьми» 40-х годов. Но и
другие герои повести — Башкиров, Миртов — очень мало похожи на рево­
люционных борцов. Всех их критически изучает со стороны молодая де­
вушка Катя. В ней одной только и чувствуется некоторая сила.
Сын помещика и крестьянки, Башкиров, еще будучи студентом-медиком,
совсем «опростился». По окончании курса он уходит в деревню лечить народ,
но превращается уже в какого-то полуюродивого.
Сын дьячка, художник Павел Миртов, не находит удовлетворения ни
в своем искусстве, ни в артельных начинаниях своих товарищей. Он воз­
мущается тупоумием и карьеризмом молодого либерально-буржуазного эко­
номиста, который пишет сочинение в духе Шульце-Делича (модный в то
время немецкий мелкобуржуазный экономист, организатор ссудно-сбере­
гательных касс для трудящихся). Прототипом Павла Миртова в жизни
явился писатель А. И. Левитов.
Всем им противопоставлен некий буржуазный делец Колосьин. Он так
хорошо сумел поставить одну небольшую фабрику, что и сам доволен («так
и светится»), и рабочие довольны, и даже полиция довольна (прежде было
«ежедневное буйство», а теперь—«тихий рай»). Колосьин рассуждает
в духе социального «дарвинизма», считая себя представителем «солидной
культуры». Он так крепко держит в руках священную «собственность», что
готов немедленно удалить с фабрики «всякий элемент, не соответствую­
щий общим интересам нашего учреждения» (V, 184).
В «Крестьянах-присяжных» и в «Золотых сердцах» уже отчетливо дали
себя знать народнические позиции автора. Однако программным произве­
дением, в котором с наибольшей полнотой выразились и художественная
сила писателя, и несостоятельность его народнических убеждений, является
роман «Устои».


ЗЛАТОВРАТСКИЙ

403

5
«Устои» сначала были задуманы Златовратским как «опыт народной
комедии» и начаты в драматической форме в 1875 году. Эта пьеса осталась
неопубликованной. Она соответствует первой части книги. Затем Злато­
вратский перешел к повествовательной форме.
Для понимания «Устоев» важно отметить, что они печатались вперемежку
с публицистическими очерками Златовратского: в 1878 году — часть I
«Устоев»: «Дедовское гнездо»; в 1879 году— «Деревенские будни»;
в 1880 году — часть II «Устоев»: «Внук»; в 1881 году — «Очерки деревен­
ского настроения»; в 1882 году—часть III и IV «Устоев»: «Между старой
и новой правдой» и «На смену». Эта хронология показывает, что в период
новой революционной ситуации 1879—1880 годов Златовратский уси­
ленно стремился теоретически осмыслить и практически художественно
отразить протекающие в деревне процессы.
В «Деревенских буднях» талант Златовратского-бытописателя развер­
нулся в полной мере. Очерки не лишены юмора, живых разговорных сцен
и картин.
В первой главе «На погосте» автор знакомит нас с местностью, где про­
исходит действие. Златовратский проявляет в описании немалое мастерство
пейзажиста. Перед читателем развертывается «бесподобный вид». На верху
высокой горы — погост Благовещенский (по «Устоям» — Дергачи). Далее —
склон и подножие горы, а за ними — первая огромная терраса с полями,
лугами, рощами, озерами, речкой. Здесь разбросано до семи деревень (во­
лость Вальковщина). Еще дальше видна вторая громадная терраса, занятая
поймой реки (Оки).
Особое внимание привлекают массовые сцены, в частности крестьянские
сходки. «Свежему человеку», говорит писатель, мужицкая сходка предста­
вляется «совершенно бестолковым набором слов» (VIII, 81).
Но автор с детства привык «долго, молча всматриваться в грубые, заго­
релые лица» приезжавших к его отцу крестьян, вслушиваться «в их тягу­
чую, размеренную, вежливую, но не подобострастную речь, когда они гово­
рили с его отцом». Это помогло писателю разобраться в народной речи,
в ходе мужицких мыслей. Златовратскому удалось воссоздать ряд прав­
дивых черт общинных порядков.
Хорошее знание фактов действительности отнюдь не приводит Злато­
вратского к правильному пониманию сущности экономического развития.
Писатель продолжает незыблемо верить в «идеал народной общины». Он не­
сокрушимо убежден, что «идеал» этот свято хранится в глубине народных
масс. Он скорбит о том, что раскрыть этот идеал не дано никому из «сто­
ронних наблюдателей», писателей из интеллигенции. Художнику необходимо
превратиться для этого в «общинного мирского человека» (VIII, 213).
В особых отступлениях Златовратский говорит об «идеале искусства
на социологической подкладке»; он ждет появления «истинно-народного
социального художника». Правда, Златовратский несколько пессимисти­
чески настроен в отношении возможности распутать деревенский «гор­
диев узел» даже и для великого художника. Но это не мешает ему незыблемо
верить в народные «устои» и «правду» и пытаться самому отразить их худо­
жественным образом в своей эпопее.
Непосредственно к «Деревенским будням» примыкает очерк «Красный
куст». Салтыков-Щедрин признал его «отличной вещью».1 Сначала автор
1 Н. Щедоин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гос­
литиздат, М., 1939, стр. 183.

26*


404

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

рассказывает о зверской грызне двух нагорных деревень из-за лугов, а затем
рисует приокскую пойму и товарищескую косьбу пятью подгорными дерев­
нями одного общего луга размером около ста десятин (до трех тысяч кос­
цов). Автор придавал очерку важное, принципиальное значение: он хотел
выразить здесь некую «поэзию общего», показать поэтическую картину
общинного труда.
Правдивые картины деревенского быта даются и в мелких рассказах,
объединенных позднее под заглавием: «Деревенские политики».
С большой патетической силой передает писатель ту глубокую тоску,
с которой обитатели нищей деревни Бариново глядят на окружающие их
богатые угодья соседних помещиков и других деревень.
В другой деревне крестьяне долгое время позволяли купцу почти
задаром держать пристань и производить лов рыбы на большой реке
(Оке). Но когда над ними однажды посмеялись за это, они повели про­
тив кровососа такую «политику», что он вынужден был бежать («Сол­
датик Васёк»).
Крестьяне какой-то деревни пять лет с величайшим упорством вели свою
«политику» против барышень-помещиц под руководством своего односельча­
нина, городского рабочего. Они добивались у помещиц согласия на продажу
нужной деревне земли. Но так как эта земля была еще нужнее другой де­
ревне, которая издавна арендовала ее у тех барышень, то первая после
бурных споров признала правоту давнего владения соседней и отказалась от
своих притязаний («Облюбовали», 1882—1884).
Но рядом с этими реалистическими зарисовками Златовратский печатает
«Очерки деревенского настроения».1 Особое внимание привлекает здесь
глава «Колупаевская революция».
Взяв в заглавие имя известного персонажа Щедрина, Златовратский
упоминает в тексте еще и Разуваева и «Антонова-христопродавца» (т. е.
Антошку Стрелова из рассказа «Отец и сын» в «Благонамеренных ре­
чах»). От Щедрина как будто хочет позаимствовать Златовратский и
некоторую долю того гнева, с каким великий сатирик клеймил мироедов
в «Убежище Монрепо» («Предостережение»). Но затем Златовратский
развивает ни с чем несообразную теорию происхождения и дальнейших
судеб кулачества. Оказывается, что Колупаев — это крестьянская реакция
против «крепостного рабства», месть освобожденного крестьянина «патри­
архальному барству».
«Очерки деревенского настроения» — это слезливо-истерическая жалоба
сентиментального народника-романтика по поводу торжества кулачества, от­
куда недалеко и до подчинения кулаку и даже «воспевания» его, как выра­
зился М. Е. Салтыков-Щедрин по поводу «Устоев».
«Устои» — центральное произведение Златовратского и всего литератур­
ного народничества. Оно тесно связано с общественно-политической теорией
народничества. Именно здесь Златовратский воплотил в художественных
образах и картинах свои представления о крестьянской общине как некоей
основе русской народной жизни, в течение многих веков сохранявшей свою
жизнеспособность и в пореформенной России.
Златовратский в «Устоях» описывает вполне определенную местность —
Воршинскую волость Владимирской губернии.
Историю Вальковщины нетрудно восстановить по отдельным разбросан­
ным в книге страницам. Некогда крестьянство здесь было свободным и
1 «Отечественные записки», 1881, №№ 2—5.


ЗЛАТОВРАТСКИЙ

405

знало только одну повинность — представлять в город сено и овес для цар­
ских коней. Жизнь на Вальковщине — это своего рода «идеал» патриар­
хально-крестьянского существования: отсиживаться за лесами и болотами
от помещиков, чиновников и торговцев.
Когда жадная чиновничья орда нагрянула, наконец, на Вальковщину, то
народ принял ее в колья. Однако воинская сила подавила возмущение.
После этого Вальковщину закрепостили.
Сколько времени длилась крепостная полоса, неясно. Каковы были по­
мещики, тоже неизвестно. Но уже в последние годы существования крепост­
ного права произошли два события, которые хорошо показали, во-первых,
что даже при самом добром помещике крестьянское «счастье» — вещь невоз­
можная; во-вторых, что благочестивая патриархальная робинзонада нахо­
дится в тесной связи и зависимости от внешнего мира.
Здесь перед нами встает самая любезная сердцу автора семья истинного
крестьянина-хлебороба — деда Пимана с сыновьями Борисом, Андроном,
Сергеем, внуком Пимахой и другие (часть III, главы: «Дети полей», «Сон
счастливого мужика» и др.). Редактор журнала «Отечественные записки»,
где печатался в основном Златовратский, — Салтыков-Щедрин — выну­
жден был указать ему, что он избрал «язык вообще неудобный, а в отно­
шении к крестьянскому быту даже немыслимый».1 Однако Златовратский
не раз прибегал к нему и в дальнейшем.
Воспевая своего добродетельного середняка, Златовратский не замечает,
что одним-двумя словами разрушает сам же всё очарование:
«Хорошие люди, трезвые, работящие, а строги, — говорит о семье Пи­
мана „благомысленная“ старушка Ульяна Мосевна. — Вот недавно у Клопа
чуть лошадь не убили, что на отаву к ним зашла... Андрой с Сергеем
ровно с ума сошли; кричат: „Голодом поморим!.. Вас, говорят, учить
надо, голяков, потому вы знать не хотите, чего чужой труд да забота
стоит!. .«» (IV, 209).
Старший сын Пимана, Борис, тоже в своем роде — «зверь-мужик». Он
сумел понравиться помещику, стал управляющим и ввел во всей волости
настоящие аракчеевские порядки, гоняя народ то на поля, то на болота для
больших общих работ. Барин от этого разбогател, а Борис прожил четыре
года во всю ширь своей натуры, раскатывая на тройках с друзьями и лю­
бовницами. Позднее Борис был изгнан с позором добрым барином по
просьбе односельчан. Он куда-то пропал, но после крестьянской реформы
вернулся на родину достаточно сильным и самостоятельным, «денежным»
человеком.
Другим центральным героем «Устоев» является добродетельный мужичок
Мосей Волк. Он был наделен такими эстетическими наклонностями, что
просто «влюбился» в одну барскую березовую рощу и завладел этой рощей,
купив ее у барина. Здесь-то он и создал настоящую «робинзонаду» Волчьего
поселка. Но откуда же он добыл денег? И почему он позднее не любил
о них вспоминать? Где он пропадал несколько лет в поисках денег? Об
этом автор ничего не говорит.
Особенно важной фигурой является внук Мосея Волка — Петр.
Образ Петра — наименее реальный, наиболее надуманный в «Устоях».
Он в какой-то мере соединяет в себе черты благомысленного деда, Мосея
Волка, и гордого, волевого Бориса Пиманова. История обогащения Петра
изложена неясно.
1 Н. Щедрин
стр. 276.

(М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX,


406

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

По возвращении в деревню им овладела особая «мужицкая идея».
Истолкователем ее является его собственный батрак из беднейших белору­
сов — Ефим. Он в глаза восхваляет хозяина, который не спрятал деньги
в кубышку, а пустил в ход и «дает хлеб народу». А Петр как должное при­
нимает похвалы и мечтает о лесопилке, паровой мельнице, фабрике, полной
народа, как под Москвой.
Мало того, Петр принимается за общественную деятельность, стано­
вится попечителем школы и волостным писарем, а тестя своего, Пимана, са­
жает в волостные старшины. И что же? Он «сечет» бедняков, недоимщиков
и пьяниц, отнимает от них землю и освободившиеся участки передает зажи­
точным домохозяевам, «хозяйственным мужикам» и «рядчикам». До тех пор
в волости хозяйничали, грабили пришлые кулаки, вроде Марка Маркова.
Теперь Петр начинает выращивать своих собственных вальковских ми­
роедов.
Кончается, однако же, дело тем, что середняцко-бедняцкий «мир» тре­
бует к ответу Петра и Пимана и находит себе поддержку у благодетельного
барина Сухорукова, ставшего теперь непременным членом уездного по
крестьянским делам присутствия. Разгневанный Петр бросает дела и само­
вольно уезжает в Москву. Пиман снова принимается «пахать землю», а на
место его мир сажает другого благомысленного старого середняка—Сысоя.
Симпатии Златовратского принадлежат народным «романтикам», храни­
телям «старой правды», а еще больше — искателям «новой правды». Если
Ульяна Мосевна только хранит «устои», то Мин Афанасьевич ищет их
обновления. Царистские иллюзии, столь характерные для патриархального
крестьянства, полностью разделяются Мином.
Он выдвигает нелепую теорию о том, будто «битва» между крестьяни­
ном и барином происходит по царскому соизволению. А вот «объявится
царский приказ» «поравненья» — и «объявится правда крестьянству. . .
Крестьянство — держава всему!» (IV, 26). Так, видите, ему, Мину, один
странник однажды предсказал. Так и сам он проповедует по пути на бого­
молье, за что царские слуги и сажают его в острог.
В романе рисуется также, как в результате притеснения Пузыревских
мироедов-торговцев Вальковщина, наконец, возмущается, созывается огром­
ный народный сход на самом верху горы, у древней часовни, как это бывало
в стародавние времена. Оказавшиеся на этом сходе почти против воли
добрые хозяева-середняки, вроде Пимана, Сысоя и других, никогда в жизни
и помыслить не могли, что их могут послать ходоками в Питер. Но народ­
ная стихия подняла их на своем гребне.
Однако чем же разрешается этот мощный подъем народного «духа»?
Подачей просьбы царю. Златовратский вольно или невольно поэтизирует
патриархальную веру и надежду на милость и защиту с высоты трона.
Освобожденный из тюрьмы, Мин находит себе не только продолжателя
в своем сыне, но и сочувствие в интеллигенции, в лице сельской учитель­
ницы Лизы и даже московского наставника молодежи Пугаева. Несмотря
на свою страшную фамилию, это был какой-то «христианский социалист»,
создавший себе, по словам самого автора, «туманно-мистическую программу
жизни» (III, 286). Он с восторгом следит за «общим подъемом духа»
в Вальковщине и видит в нем безусловное «торжество устоев». У гроба
Лизы соединяют свои руки Мин, Яня и Пугаев. «Христианско-социали­
стическое» мировоззрение сливается с «хресьянско»-анархическим, причем
и сам автор взирает на своих «героев» с полным умилением. Бог на небе,
царь на земле и мужик в деревне — вот тот «золотой век» прошлого,
который мечтают утвердить и в будущем герои Златовратского.


ЗЛАТОВРАТСКИЙ

407

6
В первой половине 80-х годов Златовратский сказал всё основное, что
хотел и мог сказать о деревне. Появившиеся в 1884—1885 годах очерки
«Сила правоты» 1 и «Вопросы времени»,2 свидетельствовали лишь о повтор­
ных попытках писателя приблизиться к пониманию «мужицкой правоты» и
о том, что он всё же ее «никак найти не может».3
Основной темой Златовратского становится теперь история народниче­
ской интеллигенции. Однако начало новой жестокой самодержавной и дво­
рянской реакции налагает на эти произведения тяжелую печать. Они отра­
жают упадок духа, либеральное вырождение народничества.
С наибольшим старанием разрабатывает теперь Златовратский образ
«кающегося дворянина». Таков Рубанов, герой ряда рассказов, объединен­
ных позднее под знаменательным заглавием «Скиталец» (1881—1884).
Это — не борец, ведущий в народе пропаганду и агитацию. Это — именно
«скиталец», стремящийся загладить грехи отцов хотя бы самыми скром­
ными филантропическими делами.
Наиболее реалистическим из произведений этого периода является
рассказ «Господа Караваевы» (1885). Здесь рисуется интеллигент-либерал
Караваев, который устроился на одной фабрике в уездном городишке. Он
ведет очень робкую «борьбу» с хозяином из-за элементарных рабочих нужд.
В рассказе «Мои видения» (1885) выведен художник из мещан, Кузне­
цов, который увлекается толстовщиной и мечтает о «большом человеке»,
к которому стремятся люди всех состояний и возрастов.
Во всех этих произведениях отражается нараставшее в те годы увлече­
ние толстовщиной и всякого рода сектантством. В этом выразился и соб­
ственный интерес Златовратского к учению Л. Толстого и книге крестья­
нина Бондарева «Трудолюбие или торжество земледельца».
Образ интеллигента-филолога, который мечтает о «переходе из одного
строя жизни в другой», показан Златовратским в психологическом очерке
«Гетман» (1888). «Безумец» (былина) (1887) дает суммированный образ
страдальца-правдоискателя, который собрал и носит на своей груди клад,
заключающий в себе все виденные им муки народных масс. Пассивный,
жертвенный характер наиболее мирной части народнического движения на­
шел здесь самое совершенное выражение.
Безотрадно-пессимистическое настроение, разлитое в картинах из жизни
интеллигенции, сменяется, однако, чем-то более светлым и бодрым, когда
Златовратский обращается к рабочему быту.
Очерк «Город рабочих» (1885), посвященный селу Павлову, дает отлич­
ное описание этого городка кустарей. Особенно характерны фигуры старых
•мастеров металлического производства. Один местный гений-самоучка не
довольствуется своими личными успехами. Он принимает горячее участие
в организации большой артели для сбыта общей продукции, минуя хищни­
ков-скупщиков. Но сам автор сознает «наивность» этой затеи и показывает
близорукость честных тружеников, которых обманывают их же агенты, сго­
варивающиеся с купцами. Правдиво выражает Златовратский и страх
кустарей перед фабрикой, угрожающей существованию десяти тысяч
человек.

1 «Русская мысль», 1884, № 1.
2 «Русское богатство», 1885, № 3.
3 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, стр. 395.


408

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

В рассказе «Мечтатели» (1893) характерна фигура старого рабочего
Вавилы Липатыча. Он надеется на смотрителя мастерской Бутенко, в кото­
ром признает бывшего ученика того технического училища, где сам он
прежде работал, причем наслышался многих горячих слов от либеральной
молодежи.
Но Бутенко давно забыл об увлечениях юности, поступил в услужение
к фабриканту, являя собою тип либеральствующего Иуды. Рабочие наделили его метким прозвищем «Гусь».
После 80-х годов Златовратский уже не создает сколько-нибудь значи­
тельных произведений.

★
Подводя итог литературной деятельности Златовратского, можно«
сказать, что она характеризует собою позиции той части народнической
интеллигенции 70—80-х годов, которая наиболее упорно держалась за
«идеалы» русской сельской общины, не желая видеть ее распада под уда­
рами капитализма, а затем, признав, наконец, факт нарождения кулачества
из недр самой деревни, пыталась найти в нем «новых людей», способных
по-новому организовать жизнь крестьянства. Однако хорошее знание
Златовратским русского деревенского быта помогло ему правдиво воспро­
извести отдельные эпизоды деревенского быта, поэтические картины средне­
русской природы и сельского труда.


ГЛАВА V

Каронин

иколай Елпидифорович Петропавловский (писавший под псевдо­
нимом С. Каронин) прошел тернистый жизненный путь. Он ро­
дился 19 октября 1853 года в семье сельского священника
Бузулукского уезда Самарской губернии (ныне Куйбышевской об­
ласти). От природы был болезненным, рос слабым и хилым мальчиком.
Учился в Бузулукском духовном училище, в Самарской семинарии, затем
в гимназии, но курса не кончил. Вся молодость Николая Елпидифоровича
прошла в условиях тяжелых материальных лишений. Многочисленная семья
отца жила бедно, случайный литературный заработок начинающего писа­
теля не обеспечивал даже его самого.
Неизгладимое впечатление на всю жизнь Петропавловского оставило его’
детство, жизнь среди крестьян, природа Самарской губернии. Эти впечат­
ления и легли в основу многих его произведений из деревенской жизни.
Писатель ощущал неразрывную связь с интересами крестьянства и всегда
стремился в своих произведениях реалистически изобразить природу и лю­
дей русской деревни.
H. Е. Петропавловский несколько раз обвинялся царским правительством
в деятельности, связанной с революционной пропагандой. Он привлекался^
к суду по делу 193-х (см. «Введение»), а затем в 1881 году был выслан
в Западную Сибирь на пять лет, из которых первые два года жил в Кур­
гане, а остальные три года в Ишиме.
Ссылка окончательно подорвала и без того слабое здоровье Каронина.
Народнический писатель Г. А. Мачтет, видевшийся с ним в Ишиме,
в своих воспоминаниях так описывает Николая Елпидифоровича:
«Это был уже не бодрый, свежий юноша, а вполне сложившийся чело­
век, писатель с определенной физиономией и установившейся репутацией,
только попрежнему ласковый, добрый, до женственности деликатный,,
с теми же скорбно вдумчивыми глазами, с тою же доброю улыбкой, которая
всегда чаровала всех. Но была в нем и разительная перемена: он казался
совсем изможденным, совсем больным, — до того был он худ и бледен; пер­
вая мысль при взгляде на него была мысль о злом недуге, о последней
степени чахотки. Но тогда ее еще не было, — всё это было продуктом вко­
нец почти разбитых, истерзанных нервов».1

И

1 Каронин (H. Е. Петропавловский), Собрание сочинений, т. I, изд.
К. Т. Солдатенкова, М., 1899, стр. VI.


410

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Встречавшийся с Карониным в Нижнем Новгороде, после его возвраще­
ния из ссылки, М. Горький говорит о его «замученном лице и рассеянном
взгляде светлых глаз».1
Неустанные заботы о куске насущного хлеба, полуголодная жизнь, ски­
тания по тюрьмам, этапам, ссылкам ускорили гибель Каронина.
Умер Каронин от горловой чахотки 24 мая 1892 года. Так преждевре­
менно ушел из жизни писатель, «искренно веровавший в безграничную
силу народа, — силу, способную творить чудеса».2
Каронин сочетал в себе трезвый взгляд на крестьянство, жестокую
критику основ деревенской жизни и любовь к простому русскому
человеку.
Писатель свою работу в области литературы рассматривал как беззавет­
ное служение народу. «Литература, — пишет биограф H. Е. Петропавлов­
ского,— всегда была для него храмом», он «горячо отстаивал мысль, что
задача современного художника сводится к тому, чтобы, главным образом,
будить и шевелить чувства читателя, а не давать ему одно спокойно объ­
ективное изображение».3
Каронин всю жизнь стремился найти подлинный путь к счастью рус­
ского народа, в то время угнетенного и обездоленного. Он говорил: «Слово
имеет свое сердце, и это сердце есть стремление к истине и борьба за всё
человечное.. .».4
В творчестве С. Каронина было два периода: первый—с 1879 по
1887 год, когда он писал произведения на темы из крестьянской жизни, и
второй — с 1888 по 1892 год, когда писатель преимущественно изображал
среду народнической интеллигенции.
Первый период в развитии его творчества является основным и решаю­
щим. Каронин верил, что правда существует в деревне, в простом народе,
поэтому он больше всего думал и писал о крестьянстве. Всю жизнь он был
занят исканием «правды-справедливости».
Первый из очерков Каронина «Безгласный» был написан в Петропавлов­
ской крепости, где он отбывал заключение, и помещен в журнале «Отече­
ственные записки» за 1879 год. Большинство произведений Каронина о де­
ревне публиковалось в этом журнале.
Каронин беспощадно правдиво изобразил распад крестьянских «устоев»,
расслоение деревни и «деятельность» кулачества в борьбе с общинными
началами.
Реформа 1861 года вконец разорила крестьянство. Крепостнические
остатки вызывали разорение и обнищание деревни. «Ни в одной стране
в мире, — писал Ленин, — крестьянство не переживало и после „освобождения“ такого разорения, такой нищеты, таких унижений и такого надруга­
тельства, как в России».5 Крестьянство вследствие крепостнической
реформы было лишено той земли, которую оно испокон веков обрабаты­
вало и привыкло считать своей.
В ряде произведений Каронин показывает, как крестьяне оказались об­
манутыми в своих надеждах на получение земли. «Светлые фантазии», «фан­
тастические замыслы» крестьянина неизменно связаны с землей. В «Расска1М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 10, Гослитиздат, М.,
1951, стр. 291.
2 Там же, стр. 305.
3 Каронин (H. Е. Петропавловский), Собрание сочинений, т. I,
стр. V, VI.
4 Там же, т. II, стр. 619.
5 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 65.


КАРОНИН

411

Н. Е. К а р о н и н.
Гравюра на дереве с фотографии 1870—1880-х годов.

зах о Парашкинцах» (1879—1880) писатель ярко изобразил сокровенные
думы крестьянина Миная:
«Когда он мечтал, то прежде всего рисовал себе землю, много земли, и
был уверен, что надел положен будет способный во всех смыслах. На этом
он и проекты свои основывал, на одном этом. И избу построить, и соху
починить в кузнице, и рукавицы купить, и хозяйке платок приобресть —
всё это можно было сделать только при земле. И вдруг — болотца! Мгно-


412

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

венно все предположения и мечты Миная разлетелись прахом. Так и сам
Минай думал, признаваясь, что „теперь уже что ж. .. теперь уж больше
ничего“... ни в настоящем, ни в будущем».1
В итоге реформы крестьянство нищает, голодает и, как о высшем счастье^
мечтает о чистом, беспримесном «святом хлебе».
В цикле очерков «Снизу вверх», дающих «историю одного рабочего»,
Каронин правдиво показывает бедствие пореформенной деревни. В семействе
Луниных «ели какую-то выдумку, которую Мишка называл не хлебом,
а „штукой“» и «питал к нему отвращение» (стр. 510). В результате
голода—физическое вырождение:
«... оказалось, что Михайло в солдаты не годится. Раздетый в рекрут­
ском присутствии, он обнаружил всю свою физическую несостоятельность.
Смерили его рост — мал; измерили и выслушали грудь — плоха и узка.
Ноги оказались выгнутыми кнаружи. Позвоночный столб кривой. Брюхо
большое. Малокровие.. . Во всей его фигуре в исправности были только
лицо, холодное, но выразительное, и глаза, сверкающие, но темные, как
загадка» (стр. 515).
Каронин всесторонне изображает бесправие народа. Юридически сво­
бодное, пореформенное крестьянство находилось в постоянной зависимости
от власть и капитал имущих. «... крестьяне вышли „на свободу“ ободран­
ные до нищеты, вышли из рабства у помещиков в кабалу к тем же поме­
щикам и их ставленникам»,2 — писал В. И. Ленин о пореформенном
крестьянстве,.
Правовой положение крестьянства оказывается ужасным: мужики под­
вергаются «порке как в одиночку («отчехвостили» отца Мишки), так и
группами1^ «экзекузия» в Яме).
Говоря о противоречиях деревенской жизни и о жизненных впечатлениях
молодого крестьянина Михайлы, писатель замечает: «Невольно приходили
ему н^ ум самые неожиданные сравнения. Воля и... отчехвостили! Свобод­
ное землепашество и... „штука“! Он сделался угрюмым» (стр. 514).
. Каронин наглядно показывает, что восхваляемые либералами царские
реформы воспринимаются крестьянами как новый вид кабалы. Парашкинцьг
резко отрицательно относятся к земству: «. . . они, можно сказать, не счи­
тали даже событием выбор гласных в земство, глубоко убежденные, что эта
повинность, исполнять которую должно потому лишь, что „начальству вид­
нее, что и как“» (стр. 76—77).
Крестьянин-гласный в условиях цензового земства чувствует себя
«безгласным». Дворяне и мужики — это два чуждых лагеря, имеющих
резко выраженные противоположные интересы. Избранного гласным
Сысойского земства парашкинца Фрола «бросало в жар» от одной мысли,
что ему придется заседать вместе с «господами», «которых он никогда
не понимал».
Писатель сатирическими чертами рисует заседание земского собрания,
подчеркивая при этом преступное равнодушие дворян к общественному
делу: «Председатель дремал иногда. Чекменский барин громко сопел, ничем
не смущаясь. Землянский барин зевал до слез. Многие для развлечения
читали газеты, некоторые шептались, кто-то смеялся... Каждый оратор го­
ворил вяло, иной раз брезгливо; если же кто и пылал жаром, то тотчас же
остывал, лишь только садился. Чрезвычайно было скучно» (стр. 91).
1 С. Каронин (H. Е. Петропавловский), Сочинения, изд. «Academia»,.
М.—Л., 1932, стр. 125. В дальнейшем цитируется это издание.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 65.


КАРОНИН

413

Под разными предлогами, приводя самые нелепые мотивировки, гласные
дворяне доказывают «бесполезность и обременительность» расходов на обра­
зование парашкинцев.
В очерке «Ученый» рассказывается, насколько непрочными были зем­
ские школы: «Может быть, дядя Иван преодолел бы свой страх перед
письменною азбукой, но школа была земская, Сысойского земства, следо­
вательно, в некоторой степени эфемерная. Через год после своего осно­
вания она была закрыта» (стр. 101).
Писатель не идеализирует и крестьян. Деревенский сход Каронин рисует
далеко не в привлекательном виде: «Лишь только сходятся парашкинцы,
вспоминал Фрол, так, не медля же ни минуты, начинают брехать, ожесто­
чаются и сулят друг другу чудовищные кары. Каждый парашкинец в эту
минуту своей жизни пылает огненною злобой, и над местом, где кипит эта
злоба, стоит неумолкаемый лай» (стр. 92).
Но, подчеркивает писатель, между обрисованными двумя собраниями
есть и существенное различие: на крестьянском сходе нет места равноду­
шию, так как там, «на парашкинском скопище, обсуждаются кровные инте­
ресы, разрешение которых представляет жгучий вопрос» (стр. 92). Но
к земским начинаниям, которые, казалось бы проводятся в интересах
крестьян, парашкинцы проявляют поразительную незаинтересованность.
Когда рушился мост, переброшенный через реку Парашку, «собравшиеся
парашкинцы посмотрели, погалдели, похлопали от удивления руками и за­
тем, так как мост был земский, по свойственному им легкомыслию решили,
что „это ничааво“ и что „ежели выпадет времечко“... и разошлись»
(стр. 112).
Состояние в пореформенной деревне рисуется, как непрерывная война
эксплуататоров и эксплуатируемых: соседний барин ведет «войну с героиче­
ским упорством против бывших крепостных, а теперь „рендателей“ своих»
(стр. 70).
Правдиво описывая деревенскую жизнь, Каронин в ряде картин показы­
вал торжество кулачества в борьбе с общинными началами. Писатель пре­
красно понимает противоположность интересов кулака и крестьян-тружени­
ков, а их взаимную вражду изображает как классовую борьбу.
Каронин рисует рост кулачества в деревне. В «Рассказах о Парашкинцах» крестьяне «бунтуют» против кулака Епифана Колупаева. В этом отно­
шении характерным является образ кабатчика Епишки. Этот «вертлявый,
с пронзительными глазами, человечишко» (стр. 133—134) спутал своими
ловко расставленными сетями парашкинцев. В духе Щедрина рисует Каро­
нин облик этого деревенского эксплуататора.
Разве Епишка не напоминает героя Щедрина — Осипа Ивановича Деру­
нова или старого Наума (из стихотворения Некрасова «Горе старого
Наума»)? Крестьянин-бедняк даже предпочитает обращаться с просьбами
к помещику, нежели к кулаку.
Еще обстоятельнее процесс возникновения и обогащения деревенского ку­
лака за счет эксплуатации крестьянства дан в рассказе «Братья».
Обобщая мнения хищников деревни, герой очерка «Легкая нажива» го­
ворит: «В деревне промежду бедноты, да ежели с капиталом, очень сво­
бодно. Большую силу в деревне можно получить, ежели с тыщами»
(стр. 573).
Нищающее, разоряющееся крестьянство спасается бегством из родной
деревни. Каронин изображает уход крестьян из деревни как массовое явле­
ние. Бежит из деревни Дема, уходит Василий Портянка, покидает Яму Ми­
хайло Лунин.


414

ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

Парашкинцы в надел получили «болотце». Лучшие земли, как правило,
отрезали помещики. Как метко говорил Плеханов, «в применении к парашкинцам, речь могла бы уже идти не о „власти земли“, — о которой идет речь
у Г. И. Успенского, — а разве лишь о власти „болотцев“, с которой нераз­
рывно была связана власть полицейского начальства.
Власть „болотцев“ не может быть прочной».1
«Освобожденные» крестьяне вынуждены превратиться в «странников»
и «кочевые народы». Каронин показывает общину как орудие угнетения
крестьянства.
Каронин живо изобразил тревогу, которой охвачены крестьяне в об­
щине: чем больше уходит людей из деревни, тем обременительнее становится
жизнь остающихся. «Ежели мы все, сколько нас ни на есть, цельным
опчесвом, разбредемся, кто ж станет платить, а?» (стр. 197). Ответа
на этот вопрос парашкинцы не нашли.
В «Последнем приходе Дёмы» Каронин окончательно разрушал всякие
иллюзии относительно гармонической жизни в деревне, в обстановке
общины.
В повести «Снизу вверх» (1886) изображена судьба молодого крестьян­
ского парня Лунина, уходящего в город, где он после долгих мытарств
устраивается работать слесарем. Однако Михайло Лунин не становится
классово сознательным пролетарием. Хотя Каронин и написал «Историю
одного рабочего», но закономерности процесса превращения обезземеленного
крестьянства в пролетариат писатель не видел.
Сокровенная мечта Каронина — увидеть благоустроенную деревню. Пи­
сатель, наблюдая бегство крестьян в город, мог бы сказать словами кресть­
янского демократа Некрасова: «Я доброго всем им желаю пути: в родные
деревни скорее прийти».
Исторической миссии рабочего класса Каронин не понимал. Особенно это
очевидно из его «Очерков донецкого бассейна».
Во всем этом сказывалась социальная ограниченность Каронина, не по­
рвавшего связи с идеологией народничества.

2
Каронин мало заботился о «стройности» земледельческих идеалов. Если
и есть в его произведениях некоторые иллюзии, то они относятся к первым
годам его деятельности и не характерны для его творчества в целом.
М. Горький запечатлел в своих воспоминаниях драгоценные штрихи из
встреч с Карониным в последние годы его жизни.
Любопытно, что именно этот писатель-народник излечил молодого Горь­
кого от увлекавших его иллюзий служения народу путем организации коло­
ний. Каронин отговорил Горького от этой затеи, заявляя с беспощадной
суровостью, что «нехорошо — идти отдыхать туда, где люди устают больше,
чем ты... И это искажает хорошую идею единения с народом».2
Доводы Каронина оказались настолько вескими, что молодой Горький
согласился с ним и отказался от широко распространенной в ту пору идеи
создания колоний.
В конце 80-х и в 90-е годы Каронин обращается к теме народнической
интеллигенции и отчасти босячества. Он пишет рассказы и повести: «Ба1 В. Г. Плеханов, Сочинения, т. X, Госиздат, 1925, стр. 72.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 10, стр. 292.


КАРОНИН

415

бочкин», «Мой мир», «На границе человека», «Борская колония», «Учи­
тель жизни».
Писателя занимают мысли о судьбе русской интеллигенции. В образе
Бабочкина Каронин показал половинчатость, противоречия русского интел­
лигента 80-х годов. Замыслы Бабочкина полны благородства, а дела его
трусливы. «Расколотый пополам, он едва владеет собой», — пишет о нем
автор.
В повести «Мой мир» изображен герой, чувствующий себя «двойником»,
теряющим под собой жизненную опору, ставящим вопрос: «Где граница
между моим и общественным?». Значительная повесть «Борская колония»
показывает крушение интеллигентских иллюзий, давая образное представ­
ление о жизни колонии, её начале и конце. Писатель охарактеризовал оди­
ночество интеллигенции, ее оторванность от народа в повести «Учитель
жизни». Герои-интеллигенты повестей и рассказов Каронина конца 80-х—
начала 90-х годов отходят от народа. Интеллигенты-народники теряют пер­
спективу, всё более и более впадая в пессимизм.
Но Каронин до конца своего творчества сохранил трезвый подход к дей­
ствительности. Он не впал в отчаяние от обуревавших его жизненных не­
взгод и идейного разброда в среде интеллигенции.
Очерки Каронина проблемны, каждый из них ставит тот или иной важ­
ный вопрос. Но в отличие от некоторых народнических писателей, очерки
Каронина не являются публицистическими. Каронин редко ведет рассужде­
ние по поводу зарисованного. Жизнь героев, их перипетии не даются писа­
телем как иллюстрации к положениям автора, а составляют существо про­
изведений.
Свои очерки Каронин часто объединяет в циклы: «Рассказы о Парашкинцах», «Рассказы о пустяках» и другие. Объединение очерков чаще
тематическое, чем композиционное. Отдельные очерки объединяются лишь
рядом действующих лиц. Каждый из очерков сам по себе является закон­
ченным произведением.
Но иногда устанавливается связь и композиционная. Так,' «Снизу
вверх» рассказывает о жизни Михайлы Лунина. «История одного рабочего»
соединяет органически в единое целое очерки: «Молодежь в Яме», «Легкая
нажива», «Раб», «Игрушка», «Чего не ожидал».
Характерные черты быта и деятельности героев Каронина обрисованы
полновесно, каждый образ оказывается впечатляющим. Так, запоминается
Минай с его фантастическими мечтами, будущий рабочий Михайло Лунин,
который «выглядит колючей травой», Фрол «безгласный», Иван «ученый»
и многие другие.

В своем творчестве С. Каронин показал не только полное разложение
«устоев» деревенской жизни, но и, что особенно ценно, пробуждение созна­
ния человеческого достоинства в крестьянине.
Разоблачая реакционные теории народников, Г. В. Плеханов очень
удачно противопоставил образу крестьянина у Г. И. Успенского — Ивану
Ермолаевичу — рабочего Михайла Лунина, героя повести Каронина «Снизу
вверх».
Плеханов пишет: «В голове Ивана Ермолаевича нет места для каких бы
то ни было вопросов. Михайло Лунин буквально осажден «вопросами.. .
Иван Ермолаевич склонен схватить „колебателя основ“ и, связав его, как
вора, представить кому следует. Михайло Лунин сам не сегодня-завтра при-


ПИСАТЕЛИ-НАРОДНИКИ

416

мется колебать „основы“. Взоры Ивана Ермолаевича устремлены в прошлое.
Он живет или хотел бы жить так, как жили его „прародители“, за
исключением, конечно, крепостного права. Михайло Лунин с содроганием и
ужасом слушает рассказы о жизни „прародителей“ и старается создать себе
возможность иной, новой жизни, обеспечить себе иное, лучшее будущее».1
Судьба Михайла Лунина, рядового крестьянина-бедняка, выбившегося
из ямы к свету, проделавшего путь «снизу вверх», со всей красноречивостью
говорит о силе реализма С. Каронина и его особом месте среди писателейнародников.
Произведения Каронина являются правдивой летописью коренных изме­
нений русской деревни в пореформенных условиях. Этим именно и объяс­
няется, как констатировал Плеханов, «равнодушие наших народников к про­
изведениям г. Каронина».2
Эту же особенность в творчестве Каронина подчеркивает и М. Горький
в своих мемуарных записях, основанных на неоднократных личных встречах
с писателем.
В отличие от многих и многих народников, идеализировавших мужика,
Каронин смотрел на него трезво, реалистически. «Мужика, — говорил он
Горькому, — надо еще сделать разумным человеком, который способен
понять важность своего назначения в жизни, почувствовать свою связь со
всей массой подобных ему, стиснутых ежовой рукавицей государства».3
Горький ценил Каронина и указывал, что он как писатель «многое
предвидел, и некоторые мнения его оказались пророческими».4

1
2
3
4

Г. В. Плеханов, Сочинения, т. X, стр. 105.
Там же, стр. 68.
М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, г. 10, стр. 307.
Там же.


поэзия
СЕМИДЕСЯТЫХ-ВОСЬМИДЕСЯТЫХ
ГОДОВ


ГЛАВА I

Общий обзор
емидесятые годы были ознаменованы в русской демократической
поэзии дальнейшим развитием и укреплением ее народности, вы­
движением и разработкой темы революционного подвига.
В эту эпоху воздействие поэзии Некрасова на освободительное
движение было особенно ощутимым и значительным. Это было время,
когда многие из лучших людей России с горячим сочувствием ко всем «уни­
женным и оскорбленным», ко всем угнетенным, с высоким сознанием гра­
жданского долга шли в народ. Не страшась тюрьмы и каторги, они стано­
вились участниками революционной борьбы.
В эти годы возникает особый жанр, который условно можно было бы
назвать «тюремной лирикой». Она зарождается в темных одиночных каме­
рах Петропавловской крепости и Шлиссельбургской тюрьмы. Содержание
этой лирики составляют скорбные думы, мечты и страдания отважных бор­
цов за «дело народное». Стихи писали В. Н. Фигнер (1852—1941),
Н. А. Морозов (1854—1946), С. С. Синегуб (1851 — 1907), Г. А. Лопа­
тин (1845—1918), Ю. Н. Богданович (1850—1888) и многие другие.
Типичным по своим настроениям является стихотворение Богдановича
«Завещание», в котором он воспевает «священное знамя свободы», обаг­
ренное кровью павших героев. Автор призывает «Служить бескорыстно
народу... Бороться за честь и свободу».1
Стихотворения В. Фигнер, написанные в 80-х годах в крепости, отражают
ее «тюремные настроения». В них много мрачных дум, грусти и тоски;
встречаются и мотивы, характеризующие образ бесстрашной револю­
ционерки. Фигнер в 1887 году в ответ на стихотворение Германа Лопатина
писала:
Нам выпало счастье — все лучшие силы
В борьбе за свободу всецело отдать. ..
Теперь же готовы мы вплоть до могилы
За дело народа терпеть и страдать! ..
Терпеть без укоров, страдать без проклятий,
Спокойно и скромно в тиши угасать.
Но тихим страданьем своим — юных братий
На бой за свободу и равенство звать!
(«Лопатину»).2

Стихи народовольцев не отличаются литературными достоинствами.
Вместе с тем они представляют интерес как исторические документы,
1 Образцы стихотворений Ю. Н. Богдановича приводятся в статье В. Н. Фигнер.
См.: Вера Фигнер, Полное собрание сочинений в семи томах, т. IV, 2-е изд., М., 1932«
стр. 238.
2 Там же, стр. 243.

27*


420

ПОЭЗИЯ 70-80-х ГОДОВ

характеризующие общественные настроения эпохи 80-х годов. Авторы этих
стихов — герои-революционеры, — хотя и придерживавшиеся ошибочной
тактики, были людьми с развитым сознанием гражданского долга, у кото­
рых страстные призывы к борьбе и подвигу подкреплялись делом, личным
примером.
По своему содержанию и основным идеям к поэзии народовольцев
в значительной степени примыкает и ранняя лирика П. Ф. Якубовича
(1860—1911), явившегося одним из типичных и ярких представителей
литературного движения 80-х годов.1
«Я родился в 1860, — писал о себе Якубович, — и по духу всецело при­
надлежу к поколению конца 70-х, начала 80-х годов».2
Однако Якубовичу пришлось пережить и последующий тяжелый этап,
когда народовольческое движение было разгромлено, а участники этого дви­
жения переживали глубокий идейный кризис. В стихотворениях Якубовича
запечатлены думы и настроения, типичные для периода идейного распада
народничества.
В 1887 году П. Ф. Якубович под псевдонимом Матвея Рамшева издал
первый сборник своих стихотворений.3 В первый раздел были включены
переводы из Бодлера, во второй — оригинальные стихотворения, и, нако­
нец, третий раздел был посвящен переводам из Фр. Боденштедта (Песни
Мирзы Шаффи). В качестве эпиграфа к разделу оригинальных стихо­
творений поставлены слова автора:
Эти песни гирляндою роз
Мне чела не украсят, конечно,
Но они создавались из слез
И из крови сердечной!..

Наряду с характерными для всей русской поэзии 80-х годов мотивами
печали и уныния здесь нашла своеобразное отражение тема борьбы.
Будни тоскливой тюремной жизни наложили свой отпечаток на мно­
гие стихотворения Якубовича. В первом же стихотворении под названием
«Смерть орла» в иносказательной форме говорится о судьбе узника.
В нем рассказывается, как молодой орел долгие годы томился «в клетке
железной, неволи глухой», как он «тихо и гордо в плену угасал» и как
однажды вырвался он из «гнетущей тьмы» на свободу. Тема подвига
красной нитью проходит через многие стихи Якубовича.
К отрицанию мрачной действительности, к идее'борьбы Якубович при­
ходит вполне логически, после долгих и мучительных размышлений. В «Мо­
нологе» автор как бы подводит некоторые жизненные итоги, оглянувшись
назад и вспоминая годы юности, «первый пыл святого озлобления, и
клятвы первые — и первой бури гром». Для молодого поэта жизнь —
«пучина темная, загадка без решенья», которая страшит его. Страшит
потому, что он видит всюду гнетущие картины, резкие контрасты и про­
тиворечия социальной действительности. Редко он отдается даже светлым

1 Якубович как поэт позже выступал под инициалами «П. Я.». Кроме того, он поль­
зовался литературными псевдонимами: Л. Мельшин, П. Гриневич, М. Гарусов и др.
2 Письма П. Ф. Якубовича к М. Горькому. В сборнике: М. Горький, Материалы и
исследования, т. П, Изд. Академии Наук СССР, М.—Л., 1936, стр. 370.
3 Матвей Р а м ш е в, Стихотворения, СПб, 1887. В дальнейшем стихотворения
П- Ф. Якубовича цитируются по этому изданию.


ОБЩИЙ ОБЗОР

421

П. Ф. Я к у б О В И Ч - М С Л ЬШ И II.
Фотография. 1901.

сновидениям детства. И эти лучшие минуты, радостные ощущения также
окрашены в печальные тона.
Ему было отрадно до тех пор, пока он не подозревал, не знал о том, что
На свете есть голодные рабы,
Под игом каменных, безжалостных сердец...
(«Ребенком я любил»).

Видя слезы, слыша стоны вокруг, он становится «озлобленным певцом»
угнетенных. С первых же шагов вступления в литературу Якубович
глубоко сознает трудность избранного им пути. У него появляется тема


422

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

самопожертвования, отказа от личного счастья. Он не может мириться
с жизнью, когда вокруг «море холодного мрака», «море неправды и зла»
и «горе обиженных». Он приходит к печальному выводу о том, что счастье
для него невозможно, что оно «химерно и ложно», так как всюду «без­
отрадно темно». Девизом для поэта становятся слова:
. .. бороться и страдать,
И пламенно любить,
И жертвой жертву не считать
И лишь для жертвы жить. . .
(«Призыв»).

Полный «скорби святой» и «злобы жгучей», поэт готов идти в бой во имя
«правды святой», он готов
... без стона, без крика
Под ударами вражьими пасть
В битве грозной...
(«В час веселья»).

Но для этого нужно «владеть закаленной душой». Поэт ищет опоры, он
ищет в себе душевные силы, которые позволили бы ему мужественно пере­
нести все тяжкие испытания тернистого пути борьбы и страданья. Излюб­
ленный образ Якубовича — гордый орел, который, выпрямив свои могучие
крылья, реет в безбрежном просторе. Он не страшится ни грома, ни бури.
Однако в поэзии Якубовича мотивы гнева и ярости, мотивы борьбы, как
и у Надсона, всегда сочетаются с мотивами страданья. Много накопилось
в нем «больного озлобления», «отчаянной тоски». Исключение составляют
лишь стихи «На лоне природы» и «Соловей». Своими бодрыми, оптими­
стическими тонами выделяется и стихотворение «Сон», в котором автор
рисует картину всеобщего счастья и ликованья, после того как «в ярости
могучей молния пополам рассекла небосклон, одетый черной-черной тучей»:
И раздался голос
Над землей безгласной:
«Пробудитесь, дети, —
День занялся красный!
Грозные навеки
Отошли виденья,
Всем отныне .счастье
И за всё пренье».
Точно волны в море
Ночью непогодной,
Колыхался бурно
Океан народный, —
В солнечном сиянье
Лица улыбались,
И венки пестрели,
И уста сливались. . .
(«Сон»).

Характерной особенностью лирики Якубовича является то, что у него
нет прямых обращений ^ народу. Призывы его адресованы к товарищам
по борьбе, «братьям и друзьям». Особенность эта не внешняя, а обусловлена
тем, что Якубович был выразителем дум и чаяний передовых слоев рус­
ской интеллигенции; он был певцом одиночных, смелых борцов из этой же
среды и в значительной степени отражал идеологию народников. В этом


ОБЩИЙ ОБЗОР

423

смысле много общих черт в поэзии Надсона и Якубовича, которые вы­
званы общностью социальной почвы. Однако, говоря об этом, нельзя не
указать и на существенную разницу. В то время, как Надсон пассивно-созер­
цательно отражает народническую идеологию, не принимая непосредствен­
ного участия в революционном движении, Якубович, не ограничившись своей
поэтической деятельностью, становится на путь активной борьбы.1
Он был не только певцом подвига, но и воином, который шел вместе со
смельчаками. Важнейшие этапы необычной биографии поэта нашли яркое
отражение в его творчестве. Только узник мог так радоваться «весеннему
лучу», который проник через мрачные тюремные решетки в одинокую тем­
ную камеру, предвещая приход весны, вселяя надежду, что «всё, всё
должно перемениться!». Якубовича вдохновляли идеи и цель борьбы, со­
знание гражданского долга перед родиной, память погибших борцов. Он
немало написал стихов, лучшие из которых включены в его первый сбор­
ник, изданный в годы заключения автора.2 Сила и значение этих стихо­
творений в их искренности, задушевности, в беззаветной преданности идее
борьбы. В них нет и тени отвлеченно-нравоучительных сентенций. В стихо­
творениях Якубовича запечатлена действительная боль, действительные
страдания поэта, переживающего глубоко не столько свою личную трагедию,
сколько общую, своих «братьев и друзей», верных товарищей по борьбе.
Якубович всегда подчеркивал идейную связь своего творчества с тра­
дициями некрасовской поэзии. Уже в первом сборнике к отрывку поэмы
«Сын» автор находит нужным дать следующее примечание: «Петербургский
бедняк студент, занятый вечным хождением по урокам, перед самым разъез­
дом на каникулы, ненастной весенней порою простужается и получает ско­
ротечную чахотку. Предвидя неизбежность и близость печальной развязки,
он решается не извещать о ней нежно-любимую мать. Таково содержание
повести, из которой взят настоящий отрывок. Нужно ли напоминать, что
он сильно отзывается подражанием Некрасову вообще, и в частности его
„Несчастным“». Здесь дело не только в источнике сюжета поэмы Якубо­
вича, а в его идейном родстве с Некрасовым.
Со второй половины 90-х годов Якубович выступал также в качестве
беллетриста и литературного критика. Наиболее значительное в этом жанре
составили написанные им в 1896—1898 годах очерки жизни каторжников
под общим заглавием «В мире отверженных». После «Записок из мертвого
дома» Ф. М. Достоевского в русской литературе это была вторая попытка
широкого и всестороннего освещения жизни на каторге. Очерки Якубовича
имели значительный успех и выдержали семь изданий.3
П. Ф. Якубович в своем идейном и литературном развитии пережил
сложную эволюцию. К нему с некоторым сочувствием относился М. Горький,
но, очевидно, разность миросозерцания помешала большему их сближению.
В. А. Десницкий, характеризуя письма Якубовича к Горькому, писал
о том, что эти письма «ярко рисуют моральный облик одного из видней­
ших представителей народнической интеллигенции 90-х годов, старого
народовольца, одним из последних ушедшего с поля битвы революционного
1 Якубович был членом партии «Народная воля» и в 1884 году привлекался к суду
как «государственный преступник». Некоторое время он находился в Петропавловской
крепости. Затем по процессу 23-х ему был вынесен смертный приговор, замененный
каторжными работами. Он был сослан на Кару, откуда его перевели в Акатуйский
рудник.
2 Наиболее полное издание стихов П. Ф. Якубовича см.: П. Я., Стихотворения, т. I
(1878—1897), пятое издание редакции журнала «Русское богатство», СПб., 1902.
8 Последнее издание (7-е), М., 1933.


424

ПОЭЗИЯ 70-80-х ГОДОВ

народничества 70-х и начала 80-х годов, незаурядного поэта и белле­
триста».1

Со смертью Некрасова резко снизился уровень русской поэзии. Некра­
сов сошел с литературной сцены в тот момент, когда приближаласьмрачная полоса реакции 80-х годов.
Обращаясь к первым годам царствования Александра III, когда пра­
вительство еще колебалось, В. И. Ленин писал: «При таком колебании
правительства только сила, способная на серьезную борьбу, могла бы
добиться конституции, а этой силы не было: революционеры исчерпали
себя 1-ым марта, в рабочем классе не было ни широкого движения, ни
твердой организации, либеральное общество оказалось и на этот раз
настолько еще политически неразвитым, что оно ограничилось и после
убийства Александра II одними ходатайствами... Второй раз, после осво­
бождения крестьян, волна революционного прибоя была отбита, и либе­
ральное движение вслед за этим и вследствие этого второй раз сменилосьреакцией, которую русское прогрессивное общество принялось, конечно^
горько оплакивать».2
Реакция пыталась задушить могучую духовную жизнь в стране.
И это, конечно, не могло пройти безболезненно. С другой стороны, на
развитии культуры в этот период отрицательно сказывалось и перерожде­
ние народничества из революционного в либеральное.
Несмотря на все это, передовая русская культура не только не отсту­
пила от своих позиций, но продолжала двигаться к новым завоеваниям.
Это относится, в частности, к русской литературе. В 80-е годы продол­
жают писать Л. Толстой и Щедрин, Гл. Успенский и Лесков, а такжемолодые писатели: Чехов, Короленко, Гаршин.
В поэзии тех лет не было таких выдающихся мастеров, как в прозе.
Тем не менее, русская поэзия 80-х годов жила напряженной и разносто­
ронней жизнью.
Если в 70-х годах увидело свет сравнительно небольшое количество
стихотворных сборников, в числе их и «Последние песни» Некрасова^
то в 80-е годы с книгами стихов выступает значительное количество сто­
личных и провинциальных авторов. Однако, несмотря на обилие стихо­
творцев, 80-е годы не дали яркого имени, творчество которого ознамено­
вало бы начало нового этапа в развитии русской поэтической культуры.
В многочисленной и пестрой группе поэтов этой эпохи с наибольшей
отчетливостью выделяются представители двух основных течений: демо­
кратического, в известной степени опирающегося на традиции некрасов­
ской гражданской лирики, и дворянско-реакционного, эпигонов теории
чистого искусства. Разумеется, что среди поэтов 80-х годов были и такие,
которые занимали промежуточную позицию.
Трудно назвать кого-либо из поэтов 80-х годов, кто целиком и безого­
ворочно мог бы считаться последователем Некрасова. Многие из них в раз­
ной степени отдали дань Некрасову, однако в их творчестве в целом тради­
ции гражданской лирики слабо дают себя чувствовать. Поэзия в 80-е годы
даже в лице своих лучших представителей не была на уровне предыдущего
1 В. Дес ни цк ий. М. Горький и П. Якубович в 1900 году. В сборнике: М. Горь­
кий, Материалы и исследования, т. II, стр. 353.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 40, 41.


ОБЩИИ обзор

425

блестящего этапа развития гражданской революционно-демократической
лирики, озаренного именами Некрасова и Шевченко, отчасти и Никитина.
Это прекрасно ощущал С. Я. Надсон. Он не без горечи в 1885 году писал:
Я спал, — и все позорно спали...
Что мы свершили, где наш труд?
Какое слово мы сказали?
Нет, не зови ты нас вперед. ..
Назад! .. Там жизнь полней кипела,
Там роковых сомнений гнет
Не отравлял святого дела.1

Политический террор душил малейшее проявление революционной мысли..
Многие из ренегатствующей интеллигенции встали на путь пассивного’
приспособления к реакции.
На этом фоне особо ярко выделяется творчество С. Я. Надсона, одного
из самых талантливых и популярных поэтов своего времени, произведения
которого в передовых слоях русского общества имели большой успех.
Поэтическое творчество Надсона как по своим истокам, так и по своему
содержанию далеко не однородно. Более того, оно страдает и некоторой раз­
двоенностью. Наряду с демократическими настроениями в поэзии Надсона
существенное место занимают мотивы покоя и примирения. Наибольшуюценность представляют его стихотворения, в которых выражено глубокое
сочувствие ко всем «усталым, страждущим братьям» и отражен гневный
протест угнетенных масс. Эти стихи способствовали назреванию револю­
ционных настроений, пробуждали в среде передовой русской интеллиген­
ции, в особенности среди молодежи, чувство недовольства существующим
общественно-политическим строем, в то же время вселяя уверенность в зав*
трашнем «ясном дне».
Демократическая линия четко обозначилась уже в первых литературных
выступлениях Надсона. В стихотворении 1878 года «Похороны», написан­
ном под влиянием некрасовской поэзии, автор воспевал сельского труже*
ника. Однако если на этом стихотворении лежит печать унынья и примире­
ния, то в других случаях у Надсона звучал призыв «бороться с без*
отрадной мглой», идти всё вперед, «не отступая перед грозой», упорно
трудиться «во имя света и науки». Когда вокруг царил «сумрак без про­
света», Надсон звал к подвигу, к самоотверженной борьбе во имя счастья
других:
.. . отдайся всей душою
На служенье братьям, позабудь себя
И иди вперед, светя перед толпою,
Поднимая павших, веря и любя! ..
(«Сколько лживых фраз — вааутолиберальных»).2

Он жаждет появления сильной личности, вождя, способного обновить
мир, возглавить всех угнетенных и страждущих в их справедливой борьбе.
Он клеймит позором «холопскую», продажную совесть и зверскую тупость
слепых палачей. Он жаждет возмездия, он жаждет «суда беспощадного^
суда справедливого».

1 С. Я. Наде он, Полное собрание сочинений, т. 1, изд. А. Ф. Маркса, Пгр., 1917,
стр. 74—75.
2 С. Над сон, Стихотворения, изд. «Советский писатель», Л., 1949. В дальнейшем
цитируется это издание.


426

ПОЭЗИЯ 70-80-х ГОДОВ

Надсон — певец «поруганной свободы». Поэт верит, что настанет пора,
когда лучшие сыны родины станут бойцами, тесными рядами встанут на
защиту «страждущих братьев». Надсон воспевает тех, кто томится в мрач­
ных казематах за то, что поднял знамя свободы и мстил за муки
и страдания народа, тех, кто честно прошел тернистый путь и пал «в бою
с гнетущим злом». В стихотворении «Полдороги» поэт убеждает путника
не останавливаться на полпути, а «бесстрашно сносить и борьбу, и грозу,
и тревоги».
Все эти моменты сближают Надсона с некрасовской традицией. Кроме
Некрасова, на формирование его поэтического мировоззрения известное
идейное воздействие оказал и Герцен, которому посвящено одно из послед­
них стихотворений Надсона. В этом стихотворении, озаглавленном «На мо­
гиле Герцена», поэт писал:
Как кол'окол правды, добра и свободы
С чужбины твой голос звучал.
Он совесть будил в нас, он звал на работу,
Он звал нас сплотиться тесней,
И был ненавистен насилью и гнету
Язык твоих смелых речей!

Слова о том, что «он совесть будил» и «звал на работу» подчеркивают
значение деятельности Герцена в пробуждении революционного самосоз­
нания.
Однако нельзя не заметить, что Надсон, когда говорит о социальном
идеале, предпочитает общую, отвлеченную терминологию: «святой идеал»,
«правда», «добро», «красота», «светлая заря». Эта отвлеченность не выз­
вана только цензурными условиями, и ее не следует рассматривать лишь
как проявление образной речи. В поэзии Надсона нет определенности
социального идеала, потому что четкого, ясного идеала не было и в его
сознании. На Надсона сильное влияние оказала либерально-народ­
ническая идеология, в известной степени помешавшая ему быть хранителем
и последовательным продолжателем революционно-демократических тради­
ций шестидесятников. В социальной лирике Надсона многомиллионные
массы крестьянства отсутствуют. Он лишь подразумевает крестьянство,
когда говорит об «отчизне», о «страждущих братьях», но нигде в его поэзии
нет конкретных описаний, реальных картин народной жизни, народного
горя, хотя его горячее сочувствие к обездоленным, угнетенным массам не
вызывает сомнения. По всей вероятности, немалую роль в этом сыграли
личные обстоятельства жизни. Надсон, по собственному признанию, имел
■смутное представление о деревне. В 1885 году из Подольской губернии он
писал Гаршину о том, что был всегда городским человеком, «не имевшим
никакого понятия о крестьянской жизни». Вот почему поэзию Надсона
в рамках традиции некрасовской лирики следует рассматривать с серьез­
ными оговорками. Гражданская скорбь Надсона, хотя в некоторой степени
и отражает безотрадную жизнь широких масс в эпоху реакции, но тем
не менее она слабо связана с конкретной социальной почвой, питавшей
поэзию Некрасова.
Непоследовательность Надсона, его двойственность обнаруживаются
в стихотворении «Поэт». В нем образ поэта во многом близок к некрасов­
ской формуле «поэта-гражданина». Он — глашатай борьбы и свободы. Он
должен быть впереди, его песня должна служить набатом, она должна
вести «в бой с неправдою и тьмою, в суровый, грозный бой за истину и
свет». Несмотря на снижение, в смысле конкретности и определенности,
некрасовской терминологии, всё же в первой части стихотворения сохранен


ОБЩИЙ ОБЗОР

427

общий дух революционно-демократического понимания высокого назначения
поэта. Во второй части стихотворения Надсон наряду с образом поэтагражданина создает образ другого поэта, чья песнь «звучит как тихое
журчанье ручья, звенящего серебряной струей», в которой «ключем кипят
надежды и желанья», звуки которой умчат «в тот чудный мир, где нет ни
жгучих слез, ни муки, где красота, любовь, забвенье и покой».
Сознательное противопоставление двух типов поэта у Некрасова оправ­
дано идейной концепцией стихотворения. Он отдает предпочтение поэтутражданину, поэту-обличителю, который «любил ненавидя». У Надсона
трудно даже определить, на чьей стороне симпатии автора. Здесь он пы­
тается примирить два противоположных начала. И в своей творческой прак­
тике Надсон то призывает к борьбе против порока и тьмы, то зовет «в чуд­
ный мир забвенья и покоя». Поэт сам сознавал внутреннюю раздвоенность,
и порою из уст его вырывались горькие слова. В одном из стихотворений,
выражая свое страстное желание «огненным словом, беспощадно и сурово»
^клеймить «злобу и порок», «поднять всех на бой с мглою», поэт говорит:
Мне не дано такого слова...
Бессилен слабый голос мой,
Моя душа к борьбе готова,
Но нет в ней силы молодой...
В груди — бесплодное рыданье,
В устах — мучительный упрек...
(«Слово»).

Трагические обстоятельства короткой жизни Надсона (он умер
в 25-летнем возрасте) усилили тяжелый отпечаток, лежащий на его поэзии.
Несмотря на гражданский пафос лучших его стихотворений, от его груст­
ных песен веет одиночеством, скорбью, трагизмом личной судьбы.
В поэзии Надсона порою звучат и мотивы разочарования, тщетного
труда. Он жалуется, что гибнет без пользы, что голос его напрасно «зву­
чал в пустыне, не рассеяв мрака, не разбив оков». Его гнетет сознание
• своего бессилия и обреченности перед запутанным узлом социальных про­
тиворечий. Терзают его «тревожные сомнения», которые являются харак­
терными для настроений Надсона. Его демон — «демон тоски и сомнения».
Эти настроения, свойственные Надсону, были типичными для опреде­
ленных слоев русской интеллигенции 80-х годов. И поэт имел полное
основание сказать:
Не вини меня, друг мой, — я сын наших дней,
Сын раздумья, тревог и сомнений...
(«Не вини меня, друг мои»).

Стихи Надсона, написанные с большой искренностью, завоевали симпа­
тии лучших людей своего времени. Его успех и популярность в передовых
слоях русского общества объясняются не только тем, что он посвятил свой
*стих страданью и борьбе, но и тем, что:
Он сам был суровой судьбой обездолен,
Сам с детства тяжелые цепи носил.
Сам был оскорблен, и унижен, и болен.
Сам много страдал и безумно любил
И в песнях не лгал он...
(«Бред»).

Надсон не очень заботился о поэтической форме. Ему было важно, как
«он сам говорит, «лишь бы как-нибудь излить» всё то, чем было его «много-


428

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

звучное сердце полно». Язык его стихов естественный, плавный, но не от­
личается ни богатством, ни самобытностью. Он даже несколько однообразен
по своему составу, и в нем странным образом сочетаются стертые штампы
и шаблоны русской лирической поэзии с революционно-демократической,
терминологией.
Вслед за Якубовичем и Надсоном многие поэты 80-х годов в разной
степени отдали дань некрасовскому влиянию. Оно проявилось хотя и неярко^
но шло в широком идейном плане. Это влияние дает себя чувствовать в раз­
делах поэзии в передовых органах печати, в журналах «Отечественные,
записки», «Дело», «Русская мысль».
Среди поэтов 80-х годов, для которых были дороги заветы Некрасова,,
одно из первых мест принадлежит А. П. Барыковой (1839—1893). Ее сти­
хотворный памфлет «Сказка про то, как в ту эпоху царь Ахреян ходил богу
жаловаться» пользовался в революционно настроенных кругах широкой по­
пулярностью. Памфлет Барыковой не раз был опубликован русской вольной
печатью за границей.
В 1878 году в Пятигорске был издан небольшой по объему сборник сти­
хотворений Барыковой. Он состоял из трех разделов: «С натуры», «Фанта­
зии и мелочь», «Переводы».1 В первый раздел вошли стихи, посвященные:
жизни городской бедноты. Автора глубоко волнует судьба голодных, «ни­
щих братьев»: обитателей трущоб, бездомных бродяг. Среди них несчаст­
ная молодая швея, ставшая жертвой «пустого баловства барина», голодный
мальчик, «воришка», нищая цыганка, шарманщик, босая продрогшая в лох­
мотьях девочка, пляшущая в слякоти и грязи, забавляющая праздных лю­
дей. Дача, утопающая в сирени, нарядная пара, окруженная роскошью и
блеском, и тут же рядом прохожий нищий, мечтающий о куске хлеба.
И всё это не результат фантазии автора, а картины, списанные с натуры,
живые картины, без прикрас. Сила их — в правдивости. Автор подмечает
и фиксирует кричащие контрасты жизни. Они показаны ясно, рельефно,
резко. С одной стороны «хозяева жизни», господа, их праздное существо­
вание в роскоши и богатстве, с другой — жизнь, полная лишений и невзгод,
«голи непокрытой», нищих тружеников.
Правдивость свойственна не только стихам, помещенным в сборнике
1878 года. Несколько позже, в начале 80-х годов, Барыкова, выступая
на страницах журнала «Дело», подчеркивает конкретную достоверность
своих описаний. В стихотворении «Хата» автор во всей страшной наготе
жизненной правды рисует судьбу крестьянских детей и матерей. Она
с глубоким сочувствием и состраданьем говорит о «крестьянском горе».
Лучшие стихи Барыковой написаны в духе гражданской лирики Некра­
сова и очерков Гл. Успенского. Автора глубоко волнует судьба русского
крестьянства. В стихотворении «Хата» она рисует безотрадные картины
деревенской жизни, когда вся семья в поле:
... А что там в углу
Под грудою тряпок лежит на полу?
Там плачут и стонут.. .
Там бабка больная
Да рядом в корзинке девчонка грудная.
То старый и малый, то лишние рты. ..
До них ли во время такой суеты? 2

1 А. Барыкова, Стихотворения, Пятигорск, 1878.
2 «Дело», 1882, № 1, стр. 297.


ОБЩИЙ ОБЗОР

429

Во второй половине 70-х годов Барыкова близко стояла к революцион­
ным кругам. Она печаталась в «Отечественных записках» и в других органах
русской передовой общественной мысли, принимала участие в литературной
•борьбе, выступая против буржуазной реакционной журналистики. Ее перу
^принадлежит стихотворный портрет В. П. Буренина (1841—1926), а дру­
гой колоритной фигуре эпохи реакции М. Н. Каткову (1818—1887) она
посвятила свою «Песнь торжествующей свиньи».
Сатирические стихи Барыковой, направленные против реакции, пере­
кликаются с очерком Салтыкова-Щедрина «Торжествующая свинья или
^разговор свиньи с правдою» из цикла «За рубежом».
В более позднее время, во второй половине 80-х годов вместе с спадом
:волны революционного движения, Барыкова отошла от традиции демократи­
ческой поэзии. В последние годы своей жизни она увлеклась религиознонравственным учением Л. Н. Толстого.
Среди различных направлений поэзии этого времени промежуточную
позицию занимала О. Н. Чюмина (Михайлова, 1858—1909). В ее творчестве
слышны поздние отголоски буржуазного либерализма 60—70-х годов.
В 1889 году Чюмина издала сборник стихотворений и поэм.1 В этом сбор­
нике собственные произведения автора занимают сравнительно небольшое
•место. Лирические стихи Чюминой не отличаются ни разнообразием моти­
вов, ни яркостью, ни богатством языка. Тематический круг их определяется
характерными для всей поэзии эпохи 80-х годов мрачными думами, «неяс­
ными грезами» и «больными сомнениями», бесплодными порывами и
уныньем. В одном из стихотворений автор говорит о том, что его думы и
песни полны щемящей тоской, что в его душе, «как и в могиле темно».
В поэзии Чюминой мелькают обрывки каких-то «видений». В ней встре­
чаются иногда и элементы гражданской лирики. Автор делает робкие
попытки выйти за пределы узкого мира субъективных переживаний. В сти­
хотворении «Путник» Чюмина говорит о «крае обетованном, где светит
истины звезда», противостоящем мрачным картинам реальной действи­
тельности. Однако обо всем говорится столь расплывчато, что трудно
составить представление об общественном идеале автора. В этом стихо­
творении Чюмина противопоставляет смелого, твердо идущего к намечен­
ной цели путника «толпе самодовольной и сытой» (в другом случае «немой
и безучастной толпе»). Герой Чюминой готов погибнуть смертью борца.
Но с кем и за что, во имя какого идеала он борется, какие конечные цели
юн преследует, трудно понять из туманных общих фраз о «чудном уголке».
В другом стихотворении автор называет себя «борцом за обездоленных
и страждущих собратий».
О. Н. Чюмина выступала в печати с большим количеством переводов.
В конце 80-х годов только началась ее творческая деятельность. Позже она
перевела такие значительные произведения мировой литературы, как «Боже­
ственная комедия» Данте и «Потерянный рай» Мильтона. Чюмина была
•более известна современникам как переводчица. Ее оригинальные стихи не
имели успеха. В первом сборнике ее стихотворений имеется раздел под
названием «На мотивы из иностранных поэтов». Это — перепевы, подра­
жания, что было свойственно не только Чюминой, но и некоторым другим
русским поэтам 80-х годов.
Существенное значение с точки зрения роста новых общественных на­
строений приобретает творчество ряда поэтов, печатавшихся на страницах
журналов «Отечественные записки», «Русская мысль» и «Дело», а также
1 *О. Н. Чюмина, Стихотворения (1884—1888), СПб., 1889.


430

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

в провинциальных изданиях. Из них следует отметить Л. И. Пальмина
(1841—1891V автора известной песни «Не плачьте над трупами павших
бойцов». В его стихотворениях слышатся как «заунывные звуки» печали,,
«рыданья и подавленный стон» («Русская песня»),2 так и бодрые^
оптимистические призывы. Поэт отказывается от мрачных звуков, он жа­
ждет песни борьбы, полной «силы могучей», такой песни, которая звала бьг
вперед, пробуждала «задремавшие силы». Он призывает погибнуть с гор­
дой песней в бою, но не отдаваться врагам («Песня»).3
Политические настроения Пальмина наиболее ярко сказались в стихо­
творении «Поэту», где образ певца автор сравнивает с барабанщиком, зо­
вущим в бой. Для Пальмина поэт — не только гражданин, но и боец, об­
ращаясь к которому, он говорит:
Пусть мы падем под мглою туманной,
Но, не дождавшись зари,
Сам ты под собственный бой барабанный
С звуком последним умри! . .4

Против благонамеренности, против либерального мещанства направлены
стихи смоленского поэта 80-х годов И. А. Бойчевского (1860—?), у кото­
рого «бессильная злоба кипит в крови». Он с гневом говорит о тех, кто»
занят лишь самим собою, кто равнодушен к призывам «падшего в борьбе»,,
кто самодовольно «брюшко солидное растит» и «в подлый век подневольный
и вкусно ест и мирно спит».
В сборнике Бойчевского заметно влияние сатирической поэзии 60-х го­
дов, в частности и Некрасова, которому он посвятил взволнованные стихи.5'
Традиции русской политической сатиры не менее отчетливо выступают
в сборнике Ф. Ф. Филимонова (1862—1920), изданном в 1886 году в Ека­
теринбурге под псевдонимом «Гейне из Ирбита».6
Автор — «поэт опальный», из ссыльных, в самых мрачных тонах рисует
атмосферу политической реакции 80-х годов.
Сатирические стихи Филимонова направлены против тяжелого гнета
действительности, против тех, кто грабит народ, кто «с совестью продаж­
ной» совершает свои темные дела. Он с гневом говорит о том, что «в под­
лунном мире» много «подлости и лжи», что всюду «царят злато, сплетни,
грязь и произвол», что «на пьедестале возвышается подлец».7 Автор
преследует цель пробудить в читателе общественное самосознание, вызвать
в нем чувство протеста и негодования. Злой иронией звучит его «Совет»;
Хоть нет греха порок карать
И над смешным смеяться можно,
Но надо только поступать
В дни наши очень осторожно.

1 Л. И. Па ль мин, Собрание стихотворений, изд. 2-е, М., 1881; Л. И. П а л ь м и нЦветы и змеи. Сатира, юмор и фантазия. Сборник шаловливых стихов и напевов, СПб.г
1883.
2 «Русская мысль», 1886, № 10, стр. 211—212.
3 Там же, 1887, № 11, стр. 248.
4 Там же, 1883, № 8, стр. 296.
6 И. А. Бойчевский. На распутьи. Собрание стихотворений, Смоленск, 1885.
6 Автор сборников: «Песни Сибиряка» (М., 1890), «Стихотворения» (СПб., 1898)
«За прошлые годы» (СПб., 1913) и др. См. о нем: Литературное наследство Урала.
Поэты второй половины XIX века. Избранные произведения, составил В. П. Бирюков,
Свердловск, 1937, стр. 91.
7 Шутки и пародии (стихотворения), Сочинения Гейне из Ирбита, Екатеринбург,
1885, стр. 12. В печатном тексте по цензурным соображениям сл'ова произвол и подлец,
заменены многоточием.


ОБЩИЙ ОБЗОР

431

Когда в деревне становой
Крестьян отпорет — не кричите,
Вы лишь скажите: «Боже мой!»
И поскорее замолчите.
Не подымайте крик и вой,
Как по спине пойдет дубина —
И вас оценит становой,
Как Руси доблестного сына.1

Демократические настроения выражены также и в стихотворениях
Б. А. Николаева.2 Хотя он и называет себя «обессиленным сыном дряхлею­
щего века», хотя он устал и утомлен «жизнью пустою», и постоянно ощу­
щает «гнет гибельной годины» и тоску «унылых дней», тем не менее в нем
звучит и надежда. Душа его «сквозь темнеющий путь» просится на простор.
Он посвящает стихи вождю восставших рабов — Спартаку.
В сумрачные дни Николаев мечтал о «яркой зарнице нового мира».
Завесу тьмы срывая, издалека
Рассвета луч скользнул неуловимый,
Вихрь голубой по небу льет с востока;
Идет рассвет, идет неотразимый,
Зарделась даль, заря горит широко;
День зашумел... Боец, где меч любимый?
(«Сонеты»).3

В журнале «Дело» в самом начале 80-х годов встречаются прямые по­
этические переклички с Некрасовым. Здесь было напечатано стихотворение
П. В. Быкова (1843—1930) «Памяти поэта», посвященное, по всей вероят­
ности, Некрасову. В нем автор рисует образ поэта, который «нес крест
с сознаньем гордым своей глубокой правоты», который «карающей лирой»
клеймил пороки, вещая «святую правду мира». Затем автор говорил о том,
что живые стихи поэта не были «гласом, вопиющим в пустыне», что они
внушали «страх злодеям», вселяя бодрость «в честные сердца», и о том, что
поэт верил в свое дело, знал, что придет время, когда «им брошенное семя
взойдет и даст хороший плод».4 Стихи эти сами по себе весьма слабые, но
примечательны тем, что в них прямо говорилось о значении идейного
наследия поэзии Некрасова в условиях наступившей реакции и цензур­
ного террора. Своим стихотворением автор как бы напоминал призыв
Некрасова:
Сейте разумное, доброе, вечное!
Сейте! Спасибо вам скажет сердечное
Русский народ.. .

Для поэтов, которые выражали демократические тенденции, атмосфера
общественной жизни была тяжелой. В условиях политической реакции лите­
ратурную арену завоевали авторы, которые открыто декларировали отказ от
борьбы, уход в «мирную» сферу «чистой поэзии».
В 80-е годы подводил свои творческие итоги ряд поэтов, принадлежав­
ших по своим политическим убеждениям к дворянскому лагерю литературы.

1
2
3
4

Там же, стр. 45.
Б. А. Николаев. Стихотворения, Киев, 1886.
Там же, стр. 22.
«Дело», 1880, № 8, стр. 48—49.


432

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

лагерю «чистого искусства». А. Н. Майков (1821—1897) в эти годы
создает такие циклы, как «Акварели», «Вечные вопросы», «Альбом Анти­
ноя», «Наброски», «О память сердца! ты сильней», «Из Аполлодора Гно­
стика» и другие. В эти циклы вошли главным образом стихи, написанные
автором в 80-е годы. В 1888 году Майков закончил поэму «Брунгильда»,
тему которой он заимствовал из героических мотивов древнеэпического па­
мятника скандинавских народов — Старшей Эдды. В 1889 году Майков
осуществил поэтический перевод «Слова о полку Игореве», не потеряв­
шего своего значения и в наши дни.
В поэзии Майкова, известного ранее стихами субъективистско-индиви ­
дуалистического характера, всегда были сильны элементы рассудочности и
дидактизма. В последний период его литературной деятельности отрицатель­
ные стороны его творчества еще более усиливаются. Для этого завершаю­
щего этапа творчества Майкова характерно господство отвлеченно-созерца ­
тельных религиозно-мистических настроений.
К 80-м годам относится также издание трех выпусков (четвертый вышел
в 1891 году) сборника стихотворений А. А. Фета (1820—1892) «Вечерние
огни», в котором автор подводил итоги своей поэтической работы. В эти же
годы он переводит римских классиков, в частности осуществляет полный
перевод всего Горация, а также трагедии Гёте «Фауст». В последние
годы у Фета в пейзажных стихах наметились импрессионистические
тенденции.
И другой видный представитель школы «чистого искусства» Я. П. По­
лонский (1820—1898) в 80-е годы выступает с двумя сборниками стихотво­
рений: «На закате», в котором были собраны стихи 1877—1880 годов и
«Вечерний звон», охватывающий стихи 1887—1890 годов.
А. А. Фет к третьему выпуску сборника «Вечерние огни» предпослал
небольшое предисловие, в котором были высказаны мысли, проливающие
свет на общий характер и направление поэзии «чистого искусства». Вспоми­
ная бурную эпоху общественно-литературной борьбы 60-х годов, Фет
с досадой говорил о тех, которые нападали на ограниченность его лирики,
не считаясь с тем, что именно «жизненные тяготы заставили» его «по вре­
менам отворачиваться от них и пробивать будничный лед, чтобы хоть на
мгновенье вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии», что он искал
в поэзии «единственное убежище от всяческих житейских скорбей, в том
числе и гражданских».1
В 80-е годы эпигоны дворянской поэзии широко воспользовались твор­
ческими принципами поэтов «чистого искусства» для того, чтобы открыто
заявлять о своей враждебности традициям революционно-демократиче­
ской литературы, замыкаясь в скорлупу своих мелких мещанских интересов.
Меткую характеристику этой переходной эпохи дал Горький: «Конец
восьмидесятых и начало девяностых годов можно назвать годами оправда­
ния бессилия и утешения обреченных на гибель. Литература выбрала героем
своим „не героя“... Лозунг времени был оформлен такими словами:
„Наше время — не время великих задач...“».2 В этих немногих словах об­
рисована социальная почва, на которой расцвела литературная деятельность
эпигонов дворянской поэзии. Не удивительно, что в этой атмосфере имели
широкое распространение принципы пошлой мещанской морали «умерен1 А. Фет. Вечерние огни. Выпуск третий неизданных стихотворений. М., 1888,
стр. Ill—V.
2М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 26, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 424.


ОБЩИЙ ОБЗОР

433

ности и аккуратности». Возрождаются традиции «чистого искусства». По­
является целая плеяда подражателей Фету, в меньшей степени Майкову и
Полонскому, не имевших и доли дарования этих поэтов, но заимствовавших
все их худшие стороны. Для этого эпигонского направления характерно от­
сутствие интереса к политической жизни, отказ от социальной тематики,
религиозно-мистические настроения, воспевание на разные лады избитых,
мелочных, не имеющих никакого общественного отзвука личных тем,
узкого и бедного круга интимных переживаний. Понятно, почему эти много­
численные стихотворные сборники, которыми был наводнен в 80-е годы
книжный рынок, давно преданы забвенью. В них воскрешались традиции
«усадебной лирики» с присущими ей пустотой содержания, бедностью по­
этического словаря, салонной напыщенностью речи. Авторов многочислен­
ных сборников можно было бы назвать представителями, пользуясь
щедринской терминологией, преимущественно «мотыльковой поэзии». Они
охотно занимались переводами, что объясняется, с одной стороны, всё воз­
растающим интересом к достижениям западноевропейской классической
поэзии, с другой — тщетными попытками оживить свое творчество ее
воздействием. И самый характер переводов в эту эпоху представляет
довольно пеструю картину.
Эпигонам школы «чистого искусства» были свойственны сознатель­
ные перепевы, пассивное подражание, что было вызвано бедностью собствен­
ной творческой мысли.
«Олимпическое безмятежье» и «лирическое прекраснодушие» (выраже­
ния Щедрина) 1 становятся творческим девизом для многих подражате­
лей школы «чистого искусства». Они слагали песни, сочиняли дружеские
послания, не выходя за пределы интимной лирики. Да и тематика интим­
ной лирики, имеющей свои замечательные традиции в поэзии Пушкина,
Лермонтова и Некрасова, размельчалась, обеднялась и опошлялась. В зна­
чительной степени это относится к К. Р. (Константину Романову, 1858—
1915), стихи которого преимущественно были адресованы узкому аристо­
кратическому кругу знакомых и друзей.
Другой из видных представителей эпигонского
направления —
С. А. Андреевский (1847—1918), хотя порою и любит выражать «недовольствие», иногда и предаваться тихой грусти, но в целом и он не выходит за
пределы «будуарной» лирики. Вот образчик его поэзии:
Ты ручку мне из муфты подала.
Я испытал неведомую сладость,
Коснувшись к ней. Согрета и бела,
Она еще хранила запах меха
В тот миг, как я к губам ее прижал.. 2

В стихах Андреевского нашли некоторое отражение типичные настрое­
ния эпохи «мрака, унынья и сомнений». Он часто жалуется на хандру и
скуку, грудь его «о чем-то вздыхает», порою он льет даже «жаркие слезы»,
но всё это мелко и беспредметно. П. Ф. Якубович справедливо писал об
Андреевском как о поэте «бесцветном и посредственном».3 Он в более
1Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VI, М.,
1941, стр. 85.
2 С. А. Андреевский, Стихотворения (1878—1885), СПб., 1886, стр. 5.
5 П. Ф. Гриневич (П. Ф. Якубович). Очерки русской поэзии. Изд. 2-е,
СПб., 1911, стр. 285—288.
28

Зак. № 719


ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

434

поздние годы пробовал свои силы в области литературной критики, зани­
мая крайне правую позицию.1
Вслед за К. Р. и Андреевским тянулась целая толпа незначительных
авторов, которые по своим настроениям и мотивам примыкали к этому
эпигонскому направлению. Многие из них навсегда преданы забвению
в истории русской литературы. В 1889 году К. П. Медведский (1867—?)2
издал сборник своих стихотворений. В него вошли любовные и пейзажные
стихи, которые написаны гладко, большей частью представляют слабые
подражания преимущественно лирике Фета. В сборнике Медведского
иногда и мелькают «темной жизни давящее горе», «скорбь души больной»,
но они присутствуют как отражение «горьких мук любви бесплодной»
или же как поэтические штампы.
Другой автор этой многочисленной группы Петр Гольденов — типичный
представитель массовой мещанской поэзии — в стихотворении, которым
открывается его небольшой сборник, восклицал:
Умолкни навсегда, земных мелодий лира:
Я внемлю небесам — их оскорбляешь ты!..’

Что это за «небесный мир», во имя которого в жертву приносятся «зем­
ные мелодии», легко убедиться, близко ознакомившись со стихами Гольденова. Содержание их определяется любовной тематикой, где почти на
каждой странице мелькают «чудные очи», «милое личико», «трепетные
руки» и «ласки поцелуя» «миловидной шалуньи» или «милой голубки».
В 80-е годы культивируется романсовая лирика и альбомные стихи. Наи­
более яркими иллюстрациями этого своеобразного жанра могли бы слу­
жить сборники стихов Н. Белова под претенциозным названием «Слова
для музыки»,4 Владимира Сулковского5 и Б. В. Добрышина.6 Лейтмотив
во всех этих сборниках с незначительными вариациями — муки и насла­
ждения любви. В них социальная тема вообще отсутствует.
23 января 1881 года была учреждена при императорской Академии
Наук премия имени Пушкина «за исследования по истории языка и лите­
ратуры, а также сочинения по изящной словесности как в прозе, так и
в стихах». В 80-е годы, кроме Надсона, этой премии были удостоены еще
два поэта — князь Д. Н. Цертелев и граф А. А. Голенищев-Кутузов.
По своим политическим настроениям Цертелев (1852—1911) примыкал
к консервативно-реакционному крылу русской литературы. В своем поэтиче­
ском творчестве он провозглашал не только уход от острых социальных тем,
но порою и уход от современности в глубину веков, в историческое прошлое.
В 1883 году был издан сборник стихотворений Цертелева.7 В первой части
были представлены его лирические стихи о любви и природе, где заметно
значительное влияние лирики Фета и Тютчева. В стихотворениях Цертелева
нашли своеобразное отражение характерные для всей поэзии 80-х годов на­
строения: скорбные думы, «неясные сны» и сомнения. Свое сердце поэт
сравнивает с опустелым, забытым храмом, в котором, «как в могиле», схоро­
нил он свои «лучшие грезы и мечты». В сердце его «только слезы, всё в нем
холодно, грустно, темно». Если Цертелев иногда слегка и касается мотивов
1
2
8
4
5
*
7

С. А. Андреевский. Литературные очерки. СПб., 1902.
К. П. Медведский, Стихотворения, СПб., 1889.
Петр Гольденов. На досуге. Поэтические опыты. Киев, 1887, стр. 6.
Н. Белов. Слова для музыки. Ялта, 1885.
Владимир Сулковский, Стихотворения, СПб., 1879.
Б. В. Добр ы ш и н. Собрание сочинений, М., 1886.
Д. Н. Цертеле в, Стихотворения, СПб., 1883.


ОБЩИЙ ОБЗОР

435

общественной жизни, то в этих случаях он находит лишь слова безнадеж­
ности, неверия. Он заражен социальным скептицизмом. Хотя он и жаждет
«света и свободы», но не верит в борьбу:
Что ж пользы бороться напрасно? —
Всё в мире безумье и ложь!
(<Сои»)Д

Поэтому поэт более в жизни не ищет ни правды, ни свободы, ни счастья,
ни добра. Он живет лишь в мире грез, «чудных мечтаний», «волшебных
видений», которые чужды, по его словам, простому народу. Этот подчерк­
нутый аристократизм весьма характерен для общественных настроений
Цертелева. Он смотрит на народ как на существо низкое и грубое, которое
живет лишь скучной прозой жизни и которому недоступны «неба звуки».
Цертелев в известной степени явился предшественником русских симво­
листов. Дело не только в том, что жизнь для него «бесконечный ряд при­
зраков» и «вечно мелькающих снов». Он ищет в таинственно-мистической
«стране всемогущего Слова прообразы вечных идей». Для него мир стано­
вится «только знаком условным», и в смысл его «проникнуть смертным не
дано». Эти мотивы сближают Цертелева с символистами и их поэтической
программой. Цертелева привлекают древнеперсидские и древнеиндийские
предания. В них автор ищет созвучье своим религиозно-мистическим на­
строениям.
По своей общественной позиции к Цертелеву близок А. А. ГоленищевКутузов (1848—1913). Первые его стихотворные опыты были напечатаны
в журнале «Дело» и «Заря». В 1878 году он издал первый сборник своих
стихотворений под заглавием «Затишье и буря»,2 а в 1884 году в Петер­
бурге увидело свет собрание его стихотворений в одном томе.3 С конца
80-х—начала 90-х годов Голенищев-Кутузов выступал на страницах журна­
лов «Русский вестник» и «Русское обозрение». В 1894 году были изданы
его сочинения в двух томах.
В первом сборнике Голенищева-Кутузова наряду с общими, избитыми
мотивами скуки, печали, тоски и уныния, тревожными думами и сомнениями
встречаются стихотворения, в которых заметно сочувствие к угнетенной
крестьянской массе:
От шумящих столиц далеко, далеко
Я уйду, строгой думой объятый,
В душу родины там загляну глубоко,
Заберуся в землянки и хаты.

Нищеты и терпенья загадочный лик
Разгляжу при мерцаньи лучины,
В кабаке придорожном подслушаю крик,
Безнадежной и пьяной кручины.

И вернувшись назад, тебе песню спою —
Не такую, как пел я доныне.
Нет, услышав тогда эту песню мою,
Ты поклонишься ей, как святыне.4

Однако и в первом периоде творчества Голенищева-Кутузова такие мо­
тивы являются редким, случайным откликом на моду. Общественная жизнь
1
2
3
4

Там же, стр. 82.
Арсений Голенищев-Кутузов. Затишье и буря (1868—1878). СПб., 1878.
А. А. Голенищев-Кутузов, Стихотворения, СПб., 1884.
Арсений Голенищев-Кутузов. Затишье и буря (1868—1878), стр. 16—17.

28*


436

ПОЭЗИЯ 70—SO-x годов

эпохи, ее противоречия в стихах Голенищева-Кутузова находят искаженное
преломление. Он бежит от действительности, он мечтает построить храм для
своей «богини», обнести его «волшебными стенами».
Всё это нужно автору не только для того, чтобы создать неприступный
«замок красоты», но и для того, чтобы вообще отгородиться от жизни. Кар­
тины реальной действительности могут огорчить его «богиню», отравить ее
счастье:
А не то на признанья и песни мои
Она скажет, тоской омрачась:
«Как не стыдно тебе напевать о любви?
Люди гибнут в бедах, люди тонут в крови;
Злоба, голод и гибель вокруг нас!

Погоди, чтоб настали счастливые дни,
Чтобы братьев утихнул раздор,
Чтобы подали руки друг другу они,
Чтобы крови и слез пересохли ручьи,
Чтоб мне в счастьи не слышать укор!»
(«Для богияи MoeS. . ,»)Д

Но эти надежды автор называет «детской мечтой». Он не верит, что когдалибо наступят мирные дни всеобщего счастья.
К середине 70-х годов относится творческое содружество М. П. Мусорг­
ского с А. А. Голенищевым-Кутузовым. Повидимому, в эти годы Мусорг­
ский оказал известное влияние на поэтическое творчество Голенищева-Куту­
зова. По мысли и советам композитора он пишет драматическую хронику
под названием «Смута» («Василий Шуйский») из истории России
XVII века. В тесном творческом контакте с поэтом были созданы циклы
Мусоргского «Без солнца», «Песни и пляски смерти», баллада «Забытый»,
относящиеся к числу лучших вокальных произведений композитора. На­
конец, либретто оперы «Сорочинская ярмарка» было составлено при бли­
жайшем участии Голенищева-Кутузова. Указывая на все эти факты, сле­
дует сказать, что дружба с Мусоргским явилась лишь случайным эпизо­
дом в биографии Голенищева-Кутузова, который вскоре отходит от либе­
ральных «грехов молодости», становясь видным царским сановником. Он
вращается в «высших» придворных сферах, будучи личным секретарем
императрицы Марии Федоровны.
В стихотворении «М. П. Мусоргскому» Голенищев-Кутузов писал:
Дорогой невзначай мы встретились с тобой.
И вместе мы пошли. — Я молод был тогда;
Ты бодро шел вперед, уж гордый и мятежный;
Я робко брел во след.. .2

Теперь, после того как он «прогнал от себя туман волшебных грез», автор
говорит об этом, как о заблуждениях молодости.
Голенищев-Кутузов, декларируя свое преклонение пред «вечной красо­
той», «чистым искусством», в то же время находил возможным обращаться
к самым злободневным вопросам. Хотя автор заявляет, что он «нем и глух
к громам войны», что он «бранных песен не поет», тем не менее в его пер­
вом сборнике целый раздел посвящен русско-турецкой войне.
1 Арсений Голенищев-Кутузов. Затишье и буря, стр. 27—28.
2 А. А. Голенищев-Кутузов, Стихотворения, СПб., 1884, стр. 38.


ОБЩИЙ ОБЗОР

437

Порою стих его звучит как боевой призыв:
Прочь дух сомненья ядовитый!
Пусть мрак сдвигается кругом,
Пусть льется дождь на нас сердитый.
Пусть буря стонет — переждем,
Не одолеет нас невзгода.
Стряслась беда — снесем беду!
Сыны великого народа,
Мы в нашу веруем звезду.
И проклят будь, чей дух смутится,
Чей в страхе побледнеет лик,
Кто малодушно усомнится
И дрогнет хоть единый миг.1
(«В ожидании»).

Голенищев-Кутузов воспевает героизм русских воинов, бесстрашно сра­
жавшихся против турецких полчищ. В то же время он говорит о бесчислен­
ных невинных жертвах, вопли которых «терзают слух». Его страшит «все­
пожирающая война», и он, забыв на время «веселье, шум», «мечты, же­
ланья», слагает скорбные песни.
В своих стихах автор если и касается политических тем, то только в рам­
ках официальной идеологии. Голенищев-Кутузов пробует писать поэмы,
однако его попытки в этом направлении были безуспешны. Сюжеты для
своих поэм («Старые речи», «Рассвет») он черпает из личных воспоминаний.
В них нет оригинальной поэтической мысли. Автор сам чувствует моно­
тонность повествования и пытается разнообразить содержание, придумы­
вать конфликты, драматизировать сюжет, однако это не приводит к же­
лаемым результатам.
Иначе сложилась творческая биография другого типичного представителя
русской поэзии 80-х годов—А. Н. Апухтина (1841—1893), лирика кото­
рого была вполне созвучной всей ущербной, сумеречной поэзии мрачного
десятилетия.
Первое его выступление в печати относится к 50-м годам, когда
он еще находился в Училище правоведения. В 1859 году его имя появляется
в журнале «Современник», где были напечатаны тринадцать его стихотво­
рений. Однако недолго длится его сотрудничество в передовом органе рус­
ской революционно-демократической мысли. В атмосфере общественно-ли­
тературной борьбы он остается чуждым передовым идеям эпохи и защи­
щает право поэзии на автономию, находя в ней самую высшую цель. После
длительного перерыва Апухтин с 1884 года начал печататься на страни­
цах журналов «Вестник Европы», «Русская мысль», «Северный вестник»,
а в 1886 году издал первый сборник своих стихотворений.2 Он открывался
поэмой «Год в монастыре», написанной автором в 1883 году в форме от­
рывков из дневника. Содержание этой поэмы характерно для всего круга
тем и мотивов поэзии Апухтина. Герой поэмы, разочарованный жизнью,
зараженный пессимизмом светский человек, бежит из «мира лжи, измены
и обмана» под «смиренный кров» монастыря. Одинокая жизнь в глубокой
тишине, «без бурь и без страстей» вскоре наскучила ему. Тщетно он пы­
тался «вырвать из сердца» имя любимой, которая доставила ему так
много горечи и страданья. Наступают минуты «тупого равнодушия». Он
томится в одиночестве, и в нем всё больше и больше «бушуют волны вос1 Арсений Голенищев-Кутузов. Затишье и буря, стр. 125—126.
1 А. Н. Апухтин, Стихотворения, СПб., 1886.


438

ПОЭЗИЯ 70—80-Х ГОДОВ

поминаний и страстей. Наконец, он навсегда прощается «с тихой, смирен­
ной обителью», идя навстречу бурям жизни. Это не поэма со сложным
драматическим узлом и сюжетным развитием, а длинная цепь размышле­
ний героя, его беседы с самим собою. Здесь уже налицо элементы того
своеобразного жанра монолога в стихах, к которому Апухтин впоследствии
любил обращаться. Здесь наметилось также тяготение автора к психоло­
гическому самоанализу.
Тематика стихотворений первого сборника во многом родственна с тя­
гостными думами, лежащими в основе поэмы «Год в монастыре». Меланхо­
лия, муки неразделенного чувства, «любви безумный стон», воспоминания
утраченного счастья, трагедия разочарования, ощущение пустоты и тоски
«томительных» дней, болезненные, пессимистические настроения составили
содержание лирики Апухтина. К 80-м годам относятся стихотворения «Вене­
ция», «Реквием», «Ниобея», «Моление о чаше», «Старая цыганка», «Ночь
в Монплезире» и другие. Особенный успех имели его стихи в духе цыган­
ских романсов. Из написанного им в этом жанре большой популярностью
пользовались романсы «Ночи безумные, ночи бессонные» и «День ли ца­
рит, тишина ли ночная...», музыка к которым была написана П. И. Чай­
ковским, долгие годы дружившим с Апухтиным. В это же время со­
здаются такие своеобразные рассказы в стихах, как «Письмо», «Сума­
сшедший», завоевавшие широкую известность и вошедшие в многочислен­
ные издания для эстрадного чтения.
Общественные настроения Апухтина, если не считать таких составляю­
щих исключение стихов, как «Солдатская песня о Севастополе», «Во время
войны» и «Проселок», почти не нашли отражения в его лирике, что вполне
соответствует эстетическим позициям автора.
В выборе изобразительных средств Апухтин стремится к простоте. Луч­
шим стихам его свойственны ясность и естественность языка, эмоциональная
взволнованность и экспрессия. Он свободно вносит в свои стихи интонации
живой разговорной речи. В то же время лирика Апухтина изобилует гото­
выми, установившимися поэтическими шаблонами. Широким потоком вли­
лись в его стихи такие распространенные эпитеты, как «туманная даль», «не­
бесная улыбка», «золотые сны», «яркие очи», «голубая даль», «волшебные
сны», «лазурное небо», «бледные лучи» и т. д. Однако эти трафареты менее
заметны, чем у Надсона, что объясняется их большей органической связью
с общим характером лирики Апухтина.
Почти одновременно с Апухтиным вступил в литературу К. К. Случевский (1837—1904), наиболее плодотворный период творчества которого па­
дает на 80-е годы.1
Случевский пробовал свои силы в различных жанрах, иногда прибегая
к такой своеобразной форме, как рассказы в стихах. Он делал попытки со­
здать нечто самостоятельное и в области сатирической поэзии («Из альбома
одностороннего человека»). Случевский склонен к отвлеченным рассужде­
ниям, что придает его стихам оттенок надуманности, холодности и безжиз­
ненности.
Своеобразие Случевского вытекает из его стремления «ничем не
быть похожим на других», поразить читателя неожиданными вывертами
слова, или, по выражению В. Я. Брюсова, «изгибами мысли». Отсутствие
ясно осознанных идей приводит к туманности и сумбурности, чем Случев­
ский любит даже щеголять:
1 Случевский, Стихотворения, СПб., 1880; К. Случевский, Стихотворения,
2-я книжка, СПб., 1881; К. Случевский, Поэмы и хроники. Стихотворения,
3-я книжка, СПб., 1883.


ОБЩИЙ ОБЗОР

439

... Спроси у сумасшедших,
Спроси у них, они меня поймут! . Л

Язык его стихов тяжеловесен, изобилует прозаизмами и лишен благозвучия.
Сочувственную оценку поэзии Случевского дал Брюсов. «Кто готов про­
стить Случевскому несовершенство формы его стихов, — писал он, — кто мо­
жет простить ему постоянные прозаизмы, кого не смутит его мрачный, порою
чудовищный юмор, тот найдет в Случевском художника самобытного, ничем
не похожего на других русских поэтов».2
К 80-м годам относится и творчество С. Г. Фруга (1860—1916).
В 1885 году вышел первый сборник его стихотворений, а в 1889 году был
издан первый том второго издания, который был значительно полнее преды­
дущего.3
В ряде стихотворений он выступает как певец скорби и страданий еврей­
ского народа. В одном из программных стихотворений автор говорит о своем
страстном желании «стереть с лица» своего народа «хотя одну слезу тоски
и горя».
Фруг мечтает о времени, когда:
Придет пора — исчезнет злоба;
Одной ликующей семьей
Под знамя света и свободы
Стекутся мирные народы,
И над воскресшею землей
Утихнет гул борьбы кровавой,
Угаснет пыл вражды навек,
Иною доблестью и славой
Гордиться будет человек:
То будет доблесть дум высоких,
То будет слава добрых дел,
И там, где в мраке смут жестоких
Сверкала сталь и щит звенел,—
На тучных нивах в чистом поле
Высокий колос зашумит,
И песня пахаря на воле
Отрадой светлой зазвучит! .?

В стихотворениях Фруга нашли отражение и настроения разночинной
интеллигенции, состояние разочарованности и растерянности после крушения
народнических иллюзий. Он предается не только пессимистическим думам,
но временами жаждет бури и борьбы:
Околдуй меня, очаруй меня,
Зашуми грозой над душой моей,—
Я хочу борьбы, я хочу огня,
Жить, я жить хочу! . .
Я хочу грозы, я хочу огня,
Победить иль пасть... но в бою, в бою! ..
(«Околдуй меня»).5

1 К. Случевский, Поэмы и хроники. Стихотворения, стр. 244.
2 В. Брюсов. К. К. Случевский. История русской литературы XIX в. под ред.
Д. Н. Овсянико-Куликовского, т. V, М., 1911, стр. 279.
8 С. Г. Фруг, Стихотворения, СПб., 1885; С. Г. Фруг, Стихотворения 1881—
1889, т. 1, изд. 2-е, СПб., 1890.
4 С. Г. Фруг, Стихотворения 1881—1889, т. 1, стр. 9—10.
6 «Русская мысль», 1887, № 7, стр. 149.


ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

440

Язык Фруга страдает многословием, неправильными оборотами и дру­
гими погрешностями, на что справедливо указывала современная ему
критика.
В 80-е годы появляются стихотворения русских декадентов: Д. Мереж­
ковского, Н. Минского и К. Фофанова, отдавших известную дань эпигонсконароднической идеологии и переживших в последующее десятилетие слож­
ную эволюцию. Для первых русских декадентов характерны уход от дей­
ствительности, культ личности, антиобщественные настроения, проповедь
индивидуализма, увлечение религиозно-мистической тематикой.
К этому времени относится первый сборник Д. Мережковского (1865—
1941), в котором сказалась противоречивость миросозерцания автора.1 Он
выражает свой гнев против мира, полного «крови и слез», против дей­
ствительности, где он слышит «стон подавленный невыразимых мук». Он не
приемлет этот «жалкий мир отчаянья и муки». Порою у него звучит и от­
влеченная тема борьбы, принимающей яркоокрашенный индивидуалистиче ­
ский характер: «В борьбе за жизнь и смерть не сдамся я врагу». Однако
это только декларация. Он чувствует себя чужим среди людей и не может
их любить. Он ощущает свое бессилие и впадает в пессимизм. Он хочет ус­
нуть и всё позабыть: «не видеть, не думать, не жить, уйти от сознанья!»
Не находя «ни сна, ни забвенья», он зовет смерть, он прославляет смерть.
И картины природы в поэзии Мережковского отражают его болезненные,
мрачные думы. В эти годы Мережковский разрабатывает и религиозно­
мистические темы («Протопоп Аввакум», «Страшный суд» и др.).
Другой поэт 80-х годов — H. М. Минский (1855—1937) стремился рас­
ширить тематические рамки поэзии, внести в нее новую струю, но и его
стихи страдают монотонностью и тематической ограниченностью.
В 1887 году появилось второе издание стихотворений H. М. Минского,2
в котором его творчество этих лет было представлено в более полном виде.3
Этот сборник открывался стихотворением, в котором молодая вакханка при­
зывает юного мечтателя к блаженству. Появляется другая богиня, зовущая
поэта «на тесный путь лишений и борьбы», призывает его стать вожаком
«толпы», вместе жить с нею и вместе умирать. Наконец, появляется третья
богиня, которая гордо заявляет:
Я не зову тебя, — меня призвал ты сам.
Я жажда Истины, я — Совесть мирозданья,
За мною вьются вслед сомненья и страданья. ..

Она обещает певцу дать силу его песне:
... печалью уязвлять
Сердца, застывшие в безверии глубоком.
И шопот Истины, как бы он ни был слаб,
В ней будет слышаться сквозь крики отрицанья.
(«Вакханкой молодой ко мне она вошла>)Л

Все симпатии автора на стороне этой третьей, последней богини, перед ко­
торой он, «удержав рыданья», молчал, как «молчит перед царицей раб». Это
стихотворение типично для всей философствующей лирики Минского, где
всё туманно и зыбко, где автор больше рассуждает, чем изображает, где
1 Д. Мережковский, Стихотворения (1883—1887). СПб., 1888.
2 Под псевдонимом Минского писал Николай Максимович Виленкин. Псевдоним его
связан с местом его рождения — Минской губернией.
2 H. М. Минский, Стихотворения, изд. 2-е, СПб., 1888.

4 Там же, стр. 1—4.


441

ОБЩИИ обзор

риторикой прикрывается бедность поэтической мысли. По своим обществен­
ным настроениям Минский мало оригинален. Он почти повторяет формулы,
ставшие шаблонами для всей эстетствующей поэзии русского декаданса 80-х
годов. Он такой же «тоскующий и жаждущий забвенья», как и многие дру­
гие поэты этой эпохи. Он ищет «сумрака, безлюдья, тишины», его терзают
«сомненья-коршуны» и «горькие вопросы», и он называет себя певцом
грусти и скорби. Он жаждет тени, сумрака, чтобы больше не знать всего
того, что он видел:
Я видел бледные, измученные лица,
Лачужки дымные, печальнее гробов,
Я видел край родной, угрюмый, как темница,
Я слышал сытый смех, и плач, и лесть рабов.
(«В сумерки»).!

Автор отвращает свой взор от всех этих страшных картин действительности.
Нет у него желанья скорбеть «о горе большом, о горе сермяжном земли не­
оглядной», потому что «страданий народных, как море ковшом, нельзя ис­
черпать песней нарядной». Он скорбит лишь о «больном поколении», о тех:
Кто злобы не мог в своем сердце найти,
Кто полон сомнений и полон печали,
Стоит на распутьи, не зная пути.
(«Белые ночи»). 2

Эти слова как нельзя лучше характеризуют Минского в 80-е годы, его обще­
ственную позицию в эпоху идейного разброда и поисков новых путей.
Минский о себе говорит, что он «был рожден певцом любви и красоты»,
но время песен ушло, и «царствует сумрак кругом». Он жалуется на судьбу
за то, что он рожден «в век больной и мрачный», что его «демон нежных
слов не шепчет никогда». В своем пессимизме он часто впадает в противо­
речия с самим собою. То он жаждет бури, урагана, грозы, чтоб «хоть раз
полной грудью вздохнуть», то взывает к тишине, к всепрощающей и всесмиряющей любви, то заявляет, что никого не любит, что все ему «чужды и
чужд» он всем, что он «ни о ком не скорбит и не радуется ни с кем». Смут­
ное и двойственное отношение к действительности привело не только к ту­
манности и противоречивости мотивов и идей его поэзии, но и к туманности
его речи. Это относится прежде всего к тем стихам Минского, в которых
он безрезультатно стремится к философскому осмыслению сложных явлений
социальной действительности. Он сам ощущал недостатки своего искусст­
венно осложненного языка. Называя Пушкина и Лермонтова своими настав­
никами, обращаясь к их великим теням, Минский писал:
Я в ваших песнях пью отраву красоты,
И жалок я себе с своим стихом туманным
И грустно мне, что в нем так мало простоты. . .
(«Наставники мои! О Пушкии величавый. . . »).3

Тонко подметил Надсон искусственность, нарочитую осложненность
поэтической речи Минского. По поводу стихотворения «Колонны спят, как
точно дети» Надсон писал Плещееву в 1883 году: «Судите сами: И ты яви­
лась мне в сияньи золотом, В венке из алых роз, в одежде серебристой,
Вечерней звездочкой на небе голубом, Голубкою невинною и чистой! . .
1 Николай Минский, Стихотворения (1877—1882), СПб., 1883, стр. 33—34.
2 H. М. Минский, Стихотворения, 1888, стр. 77.
8 Там же, стр. 59.


442

ПОЭЗИЯ 70-60-Х годов

(Это говорится о музе). Итак, муза явилась ему в золотом сиянии и серебри­
стой одежде ( не слишком ли много драгоценных металлов ? ), вечерней звез­
дочкой или голубкой — в венке из роз! Звездочка или голубка в венке? Го­
ловной убор несколько странный, по-моему. Я не говорю уже о некоторых тон­
костях. .. Но главное — сама мысль мне чужда, или я ее не понял. Вообще ре­
альной подкладки, выхваченного из жизни и перечувствованного — нет,
а красивые образы нагромождены немножко нерасчетливо и небрежно».1
Минский принадлежал к числу тех поэтов, которые в 80-е годы демон­
стративно заявляли о своем разрыве с революционно-демократическими
традициями, проповедуя индивидуализм и «возвышение» над проблемами
социальной борьбы. Оптимистические нотки, которые временами проскаль­
зывают у Минского, звучат неестественно. Лейтмотивом его были мрач­
ные, скорбные думы, крик отчаянья и тоски, «безумно-исступленный бред».
Минского, Мережковского и других представителей русской декадентской
поэзии сближают черты, отмеченные Горьким, черты, свойственные идеоло­
гам индивидуализма, анархистам и мистикам в поэзии. «... для всех их
одинаково характерна,—писал Горький в 1908 году, — чрезмерно легкая
возбудимость психического аппарата, быстрая смена его возбуждений, на­
строения угнетающего свойства, отрывочный ход идей, социальная тупость
и непосредственно рядом с нею — настойчивое стремление больного обратить
стонами и криками своими внимание окружающих на него, на его, в боль­
шинстве случаев, вымышленные болевые ощущения».2
В русской поэзии особую, несколько промежуточную позицию занимает
К. М. Фофанов (1862—1911), едва ли не самый талантливый и оригиналь­
ный из поэтов 80-х годов. Многое роднит его с эпигонско-эстетствующим,
декадентским направлением, но в то же время он выделяется чертами, кото­
рые позволяют говорить о нем, как о самобытной, яркой фигуре русской
лирики конца XIX века. «Из поэтов, — писал Чехов в 1888 году, — начи­
нает выделяться Фофанов. Он действительно талантлив, остальные же, как
художники, ничего не стоят...».
В 80-х годах Фофанов выступил с двумя сборниками, которые выдви­
нули его на одно из первых мест русской поэзии 80-х годов.4 Фофанов —
явление типичное для переходной эпохи; у него с наибольшей яркостью
можно наблюдать процесс угасания традиции гражданской поэзии 60—70-х
годов: отказ от социальных вопросов, «бегство от мира и отречение от дей­
ствительности» (слова Горького). В поэзии Фофанова господствует лири­
ческая тема, почти всегда окрашенная в элегические, грустные тона. В ее
основе лежит субъективно-идеалистическое восприятие мира:
Вселенная во мне, и я в душе вселенной
Покуда я живу — вселенная сияет,
Умру—со мной умрет бестрепетно она;
Мой дух ее живит, живит и согревает,
И без него она ничтожна и темна.
(«Вселенная во мне, н я в душе вселенной»).^

1 С. Я. Надсон, Полное собрание сочинений, т. II, изд. А. Ф. Маркса, Пгр., 1917,
стр. 480.
2 М. Г орький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, 1953, стр. 58.
8 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XIV, Гослитиздат, М.,
1949, стр. 16.
4 Константин Фофанов, Стихотворения (1880—1887), СПб., 1887; Константин
Фофанов, Стихотворения, СПб., 1889.
6 Константин Фофанов, Стихотворения (1880—1887), СПб., 1887, стр. 53.


ОБЩИЙ ОБЗОР

443

К. М. Фофанов
Фотография. Около 1900 года.

В лирических стихах Фофанова общественная трагедия заглушается
личной драмой. Сила их в страстном отрицании «пошлости и грязи дей­
ствительности» (выражение Горького). Тоскуя о свете и воле в сумеречной
эпохе мрачного десятилетия, Фофанов всем сердцем сочувствовал людям
«печальным» и «нищим». Он часто возвращается к мучительным думам
о голодных, о тех, кто «помышляет о хлебе». Он покидает душный город


444

ПОЭЗИЯ 70—30-х годов

и уходит на лоно «светозарной природы», и перед его глазами оживает
другая грустная картина:
Я видел серебро сверкающих озер,
Сережки вербы опушенной
И серых деревень заплаканный простор...
(«Столица бредила в чаду своей тоски» ).1

Фофанов описывает на фоне ночного пейзажа веселый праздник, «цвету­
щие жасмины, журчащие фонтаны и рокот соловьиный». Это тихое безмя­
тежное счастье омрачается думами о бедняках.
У Фофанова много искреннего сочувствия к «страдающим, голодным
братьям». Он не скрывает контрастов действительности, показывая урод­
ливые картины жизни. Он видит, как «холодные ласки блудница спешит
променять на вино и гроши». Но всё это не вызывает у Фофанова чувства
протеста и гнева. В нем много подавленности и христианского смирения.
Для него «жизнь — темнее ночи, мир — печальней гроба», «стихла в сердце
злоба», «нет в устах проклятья», и он не борется, не негодует, а лишь скор­
бит и рыдает. Фофанов — пессимист и в плане социальном и в плане субъ­
ективно-личном. Мир для него «угрюм, печален, скучен», «на земле печаль
и смута», где «льется кровь и блещет меч», где «плач и скрежет». Однако
он не находит реальных путей к спасению, к «свету», и для него остается
лишь одно — удалиться от шумной суеты, от «злобного мира безумья и
тревоги» в «мир чудес, любви и красоты», «в волшебный мир неуловимых
сил».
Поэзия Фофанова внутренне противоречива. С одной стороны, казалось,
он отрицает борьбу, призывая к смирению, к тишине и покою, с другой —
он воспевает тех, кто не мирится с неправдами жизни, негодует, бунтует.
Одно из лучших стихотворений Фофанова посвящено тем, кто в дни реакции
и политического террора томится в мрачных казематах:
В неприглядных стенах заключен я давно;
Яркий месяц глядит безучастно в окно,
И решетка окна полосатым пятном,
Словно призрак, легла на полу земляном.
За стеною моей заключенный сосед
Всё о волюшке вольной поет много лет.
А в полночь с мостовой, безрассветна как мрак,
Мне доносится песнь запоздалых гуляк;
О неволе та песнь, о неволе крутой,
Что раскинулась в ширь за тюремной стеной.
Я сижу и грущу. Вкруг тоскующий вид,
Яркий месяц в окно безучастно глядит,
И решетка окна полосатым пятном
Точно призрак легла на полу земляном.
(«В неприглядных стенах заключен я давно»),2

Поэтическое наследие Фофанова далеко не равноценно. Он писал много,
и наряду с заслуживающими внимания произведениями встречаются серые,
скучные стихи. Характерны для Фофанова самоповторения. Он часто воз­
вращается к вариациям одной и той же темы. Эта манера самоповторения
относится не только к целым стихотворениям, но и к отдельным излюблен­
ным выражениям, что связано с известной узостью и тематической огра­
ниченностью лирики Фофанова. В его поэтической речи наметились эле­
менты, которые были подхвачены и развиты впоследствии русскими сим­
волистами.
1 К. Фофанов, Стихотворения, изд. «Советский писатель», Л., 1939, стр. 34.
2 Константин Фофанов, Стихотворения (1880—1887), 1887, стр. 71.


ОБЩИЙ ОБЗОР

445

Русская поэзия 80-х годов — явление многосложное. Она складывалась
и развивалась в мрачных исторических условиях. Это было время, когда,
по словам Горького, «тяжелые серые тучи реакции плыли над страной,
гасли яркие звезды надежд, уныние и тоска давили юность...».1 Это было
время «полного торжества мещан, и, как всегда, они торжествовали злобно,
но скучно и бесцветно».2 Это был период, когда революционно-демократи ­
ческие элементы ушли в подполье, когда шла большая, напряженная вну­
тренняя работа, когда исподволь и упорно накапливались силы для новых
решительных ударов по основам самодержавия.
Идейный разброд, мучительные поиски новых путей, что было харак­
терно для общественных настроений известной части русской интеллиген­
ции, наложили свой отпечаток и на поэтическое творчество эпохи. Пред­
чувствие новой, мощной волны народно-освободительного движения выра­
жено в стихотворении С. Я. Надсона, в котором поэт, обращаясь к певцу
грядущих битв, писал:
Не бойся, что вокруг глухая тишина,
То тишина перед грозою...
Она не спит, твоя родная сторона,
Она готовится к решительному бою!
(«Певец, восставь!»).

В 80-е годы рождались первые марксистские революционные организа­
ции, выражающие огромные потенциальные возможности новой силы —
пролетариата, единственно способного разрубить узел общественных про­
тиворечий, раз и навсегда покончить с миром рабства и угнетения. В эти
годы создавались предпосылки для появления первых произведений осно­
воположника пролетарской литературы — М. Горького.

1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 23, 1953, стр. 353.
2 Там же, стр. 356.


ГЛАВА II

Надсон

емен Яковлевич Надсон выступил в печати как продолжатель тра­
диций гражданской поэзии Некрасова, но мрачная эпоха реакции
80-х годов наложила свой отпечаток на его творчество. Наряду с ве­
рой в будущее, в какие-то неясные, но светлые идеалы в стихотво­
рениях Надсона часто встречаются мотивы уныния и пессимизма, не опре­
деляющие, однако, характера его поэзии в целом.
Литературная деятельность Надсона продолжалась всего восемь лет.
В течение этого короткого периода он написал большое количество лириче­
ских стихотворений, несколько незаконченных прозаических произведений,
а также ряд критических статей.
Наибольшее значение в литературном наследии Надсона имеет его поэ­
зия, которая пользовалась огромной популярностью не только у совре­
менников поэта, в 80-е годы, но и в последующие десятилетия. П. Ф. Яку­
бович справедливо писал, что «на лире Надсона нашлись струны, отвечав­
шие чувствам и мыслям огромного числа людей его времени; в его песнях
отразились горе и радость почти всего поколения — и здесь-то... лежит
разгадка того необыкновенного успеха, который выпал на их долю».1
М. Е. Салтыков-Щедрин считал, что Надсон — «юноша талантливый
и хороший»,2 а А. П. Чехов в одном из своих писем 1887 года утверждал,
что это «поэт гораздо больший, чем все современные поэты, взятые вместе»,
и находил, что из всех писателей, которые начали писать в то время, «только
и можно отметить трех: Гаршина, Короленко и Надсона».3

С

1
Семен Яковлевич Надсон родился в Петербурге 14 (26) декабря
1862 года. Учился он сначала в классической гимназии в Петербурге, затем
в Киеве. В 1873 году его отдали пансионером во 2-ю петербургскую военную
гимназию. Очень рано, с девятилетнего возраста, Надсон начал писать
стихи и, будучи гимназистом, участвовал в рукописных школьных журна­
лах. В эти годы наиболее сильное влияние на него оказали Некрасов, Пле­
щеев и Лермонтов.
В 1878 году, когда Надсон учился в пятом классе, он впервые высту­
пил в печати: в журнале «Свет» было помещено его стихотворение «На
заре».
1 П. Ф. Гриневич (П. Ф. Якубович). Очерки русской поэзии. Изд.
СПб., 1911, стр. 242.
_
.
W
2Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинении, т. XX,
1937, стр. 108 (письмо к Н. А. Белоголовому от 10 ноября 1884 года).
8 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XIII, Гослитиздат,
1948, стр. 274.

2-е.
м
М.»
М.»


НАДСОН

447

С. Я. Н а д с о н.
Фотография. 1880-е годы.

В 1879 году Надсон окончил военную гимназию. Поступив затем
в Павловское военное училище, поэт заболел, и ему пришлось прожить около
года в Тифлисе. Возвратившись в Петербург, Надсон в течение двух лет
продолжал учиться в военном училище. В это время он много писал и печа­
тался в журналах «Мысль», «Слово», «Устои», «Дело», «Русская речь» и
других.
В 1881 году Надсон познакомился с А. Н. Плещеевым, который принял
большое участие в его судьбе и с этих пор постоянно внимательно следил
за творческим развитием молодого поэта. Впоследствии Надсон писал:
«... Вспоминается мне один скверный-прескверный петербургский осенний
вечер.., но на душе моей цвела и горела радужным блеском самая наряд­
ная, самая благоуханная весна: вечер, о котором я вспоминаю, был вечером
первого моего вступления в литературный мир, первого знакомства с масти­
тым известным поэтом Плещеевым... Перед глазами моими неотступно
стояла высокая, широкоплечая фигура, с благородным и добрым лицом...


448

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

Я слышал еще этот несколько глухой и усталый, но мягкий и задушевный
голос, и светлые-светлые перспективы широко открывались передо мной...
Вот занесенное снегом село... В одной из хат мерцает огонек... Русая головка
девушки-учительницы склонилась над последней книгой журнала. Это —
читательница, моя будущая читательница. .. Вот шипит самовар, и за сто­
лом, освещенным лампой, тоже декламируют стихи.. . Вот шумная студен­
ческая пирушка... Один из гостей случайно раскрыл книгу журнала и
тоже углубился в напечатанное там стихотворение... это все мои чита­
тели!».1
В 1882 году Надсон был выпущен подпоручиком в Каспийский пехот­
ный полк, стоявший в Кронштадте. Тогда же в журнале «Отечественные
записки», где отделом поэзии заведывал А. Н. Плещеев, начали печа­
таться стихотворения Надсона. В течение 1882—1884 годов здесь появилось
двенадцать его стихотворений и несколько рецензий.
К этому же времени относится знакомство Надсона с А. И. Пальмом,
Н. К. Михайловским, Н. В. Шелгуновым. Тесная дружба связывает моло­
дого поэта с Гаршиным, который был ему родственен по основным на­
строениям и характеру своего творчества в целом.
Заболев туберкулезом, Надсон в 1884 году не без труда вышел в от­
ставку. Он собирался стать народным учителем и даже сдал необходимые
экзамены, но обострившаяся болезнь помешала осуществлению его наме­
рений. Непродолжительное время Надсон пробыл секретарем редакции жур­
нала «Неделя», а затем был вынужден поехать для лечения за границу,
где и прожил около года.
Возвратившись на родину, Надсон по состоянию здоровья не смог жить
в Петербурге и уехал сначала на Украину, где продолжал литературную
деятельность, печатая в киевской газете «Заря» так называемые «журналь­
ные обозрения».
В них Надсон откликался на все наиболее значительные явления тогдаш­
ней литературной жизни, т. е. писал о новых произведениях Гаршина,
Эртеля, Мамина-Сибиряка, Златовратского, Короленко и других. Осенью
1886 года поэт переехал в Крым и последние месяцы своей жизни провел
в Ялте.
Имя Надсона в это время было уже широко известно читателям.
В марте 1885 года вышла первая книжка его стихотворений; в январе
1886 года — второе издание, которое тотчас же разошлось, а в марте —
третье. Академия наук присудила Надсону пушкинскую премию.
Но вскоре после этого в реакционной газете «Новое время» начали по­
являться фельетоны Буренина. Последний глумился над Надсоном, обви­
няя его в том, что поэт — нахлебник Литературного фонда.2
«Того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни
разу во всей русской печати. Никто, в свое время читавший эти статьи, не
может ни забыть, ни простить их»,—писал впоследствии В. Г. Короленко
в одном из своих писем.3
19 января 1887 года С. Я. Надсон скончался.

1 С. Я. Над сон, Полное собрание сочинений, ред. М. В. Ватсон, т. II, Пгр., 1917,
стр. 271—272.
2 См. С. Я. Н а д с о н. Биографический очерк М. В. Ватсон. В книге*. С. Я. Надсон,
Полное собрание сочинений, т. I, Пгр., 1917, стр. XLIV.
а В. Г. Короленко. Избранные письма в трех томах, т. Ill, М., 1936, стр. 235
(письмо к Б. А. Л—му от 27 декабря 1915 года).


НАДСОН

449

2
Надсон выступил на литературном поприще вскоре после смерти Не­
красова.
Отношение молодого поэта к творчеству Некрасова ярко выражено им
в неопубликованной статье «Поэзия Н. Минского» (1883). Здесь поэту
революционной демократии Надсон противопоставляет Минского — пред­
шественника символистов, который сознательно сдвигал «рамки своей поэ­
зии», говоря, что «сермяжное горе ему чуждо», и только в некоторых своих
стихотворениях писал о крестьянине. Что же касается Некрасова, то, по сло­
вам Надсона, он «прямо перевоплощается в душу мужика, прямо показы­
вает, что чувствует народ, как он переживает свое горе».1
Традиции Некрасова явственно сказались в обращении самого Надсона
к крестьянской теме. Внимание молодого поэта привлекают образы материкрестьянки, нарисованные Некрасовым в таких стихотворениях, как «В де­
ревне», «В полном разгаре страда деревенская», «Орина, мать солдатская»
и других. В неопубликованном стихотворении «Мать» (1878) Надсон соз­
дает образ крестьянки-вдовы, оставшейся с малолетними детьми без кор­
мильца-мужа:
Спите, ребятки; умаялись ноженьки:
Шутка-ль семь верст отхватать?
Вон уж и то износились сапоженьки;
Новых-то негде достать.
Холодно? Нате, закройтесь, родимые...
Дров ни полена — беда!
Трудно мне, детушки, трудно, любимые,
Давит злодейка — нужда.
Мужа сегодня на денежки медные
Скрыли в могиле сырой;
Завтоа с зарей, мои птенчики бедные,
Завтра пойду я с сумой.2

Не без влияния Некрасова появляется в стихотворении Надсона «По­
хороны» (1878) образ труженика-крестьянина, который
Долго родимую землю с тревогой
Потом и кровью поил.

Следует отметить и незаконченное стихотворение «Святитель» (1882),
которое Надсон назвал «народным преданием». В нем ощущается влияние
стихотворения Некрасова «Орина, мать солдатская». В первом варианте
этого стихотворения поэт рисует образы матери-крестьянки и ее сына Вани,
отданного в солдаты за то, что он не снял шапки перед барином и его го­
стями, ехавшими с охоты. Интересно, что в одном из черновых набросков
стихотворения «Святитель», названном «Угодник», эпизод, предшествовав­
ший отдаче Вани в рекруты, был изображен в социальном плане более остро:
Да беда с ним случилась, — из леса зимой
Возвращался он как-то с дровами,
Вдруг навстречу наш барин опушкой лесной. ..
Крут наш барин, немилостив с нами.
Грохот, шум, суета ... и сосед-генерал,
Егеря, доезжачие — хваты...

1 Архив С. Я. Надсона, Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салты­
кова-Щедрина. Рукописный отдел (в дальнейшем сокращенно ГПБ), тетрадь 12, л. 107 об.
2 Архив С. Я. Надсона, ГПБ, тетрадь 4, л. 106.
29

Зак. № 719


450

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

Загляделся парнюга — шапченки не снял, —
«Бунтовщик! ..» — и угнали в солдаты. . ?

Конечно, Надсон не мог ощущать такой связи с народом, с крестьянской
массой, какая была характерна для Некрасова. Он впоследствии и сам соз­
навал это, когда в 1885 году из деревни в Подольской губернии писал
В. М. Гаршину: «. . . болезнь мне мешает поближе познакомиться с кре2
стьянскои° жизнью.
. .».
В других ранних стихотворениях молодого поэта также ощутимы граж­
данские традиции поэзии Некрасова. Лирика Надсона этого периода
полна веры в будущее, любви к народу.
В стихотворении «На заре» (1878) шестнадцатилетний поэт выражал
надежду на то, что «тяжкая борьба» не окажется тщетной и наступит
«время светлой мысли, правды и труда».
Я чувствую и силы и стремленье
Служить другим, бороться и любить,--

подчеркивал Надсон в другом из ранних стихотворений. Бодро и оптими­
стически звучит начало стихотворения «Вперед» (1878):
Вперед, забудь свои страданья,
Не отступай перед грозой,
Борись за дальнее сиянье
Зари, блеснувшей в тьме ночной! 3

Это стихотворение Надсона несомненно связано со стихотворением Пле­
щеева «Вперед! без страха и сомненья!» ( 1846), многие годы широко попу­
лярным в революционных кругах. Вообще лирика этого поэта, отмеченная
печатью просветительства, оказала на Надсона известное влияние.
Призыв научиться «беззаветно и свято любить» для того, чтобы было
«тепло» «трудиться и жить в этом мире борьбы и наживы», содержится
в стихотворении «Если душно тебе, если нет у тебя» (1880).
Характерно, что такие стихотворения Надсона, как «Во мгле», «Впе­
ред», «Кругом легли ночные тени» (1878) и другие в среде демокра­
тической молодежи и студенчества становились своего рода гимнами. Их
заучивали наизусть, нередко читали с эстрады.
Всё это не могло не привлечь к поэзии Надсона пристального внима­
ния цензуры. Так, например, были запрещены к опубликованию в журнале
«Свет» в 1878 году два его стихотворения: «Призыв» и «Ты уймись, кру­
чинушка, смолкните страданья». По мнению цензора, они не могли быть
дозволены к напечатанию, ибо «в первом автор звуки своих песен обращает
к оживлению борцов, уставших в борьбе со мглою — „покуда мысль в око­
вах дремлет“, „покуда видят стыд в труде“ и пр.», а «во втором говорится,
что счастливые не понимают горя и мучений, не спасут упавшего, а напро­
тив— „заклеймят разбитого жизненной грозой“».4 При жизни поэта оба
стихотворения так и не появились в печати. Между тем стихотворение
«Призыв», написанное несомненно в традициях поэзии Некрасова, Надсон
несколько раз перерабатывал, очевидно, понимая, как трудно будет про1 Архив С. Я. Надсона, Рукописный отдел Института русской литературы (Пуш­
кинский Дом) Академии Наук СССР. 10826. LXIII6. 5, л. 16.
2 С. Я. Н а д с о н, Полное собрание сочинений, т. I, Пгр., 1917, стр. XL.
3 С. Над сон, Стихотворения, изд. 2-е, «Советский писатель», Л., 1949, стр. 51.
В дальнейшем цитируется это издание. Случаи цитирования по другим источникам
оговариваются особо.
4 С. Н а д с о н, Стихотворения, стр. 25.


НАДСОН

451

вести его через цензуру. Так, например, сначала он ввел в окончательный
текст этого стихотворения следующие 12 стихов:
И грозный крик негодованья,
Промчавшись звучно над толпой,
Подымет светлое сознанье
И знамя истины святой.
Туда, борцы, под это знамя,
Вперед уверенной стопой!
Пускай любви и веры пламя
Во мгле согреет вас собой.
Вперед, борцы, на бой жестокий
За свет великий и- святой
Со мглой, тяжелой и глубокой,
С мертвящей, безотрадной мглой! 1

Так как эти стихи цензура явно не пропустила бы в печать, Надсон
позже сам их отбросил. Демократизм и гуманизм раннего творчества Над­
сона позволяют говорить о его принадлежности к некрасовской школе.

3
В основном краткая литературная деятельность Надсона, впервые вы­
ступившего в печати в 1878 году, протекала в 80-е годы. Этот период был
одним из самых тяжелых, но также и противоречивых в истории обще­
ственного развития России. По словам В. И. Ленина, тогда господство­
вала, с одной стороны, самая разнузданная, невероятно бессмысленная и
зверская реакция.2 С другой стороны, «именно в эту эпоху всего интен­
сивнее работала русская революционная мысль, создав основы социалдемократического миросозерцания». 3
Надсон, не соприкасаясь непосредственно с революционным движением,
по основной направленности своей лирики продолжал оставаться и в эти
годы поэтом-гражданином, преисполненным любви к родине и желания слу­
жить народу. Стихотворения Надсона печатались на страницах передовых
журналов — «Отечественные записки» и «Дело». Но эпоха реакции, насту­
пившая после событий 1 марта 1881 года, беспощадный разгром «Народ­
ной воли», растерянность передовой интеллигенции, а также тяжелая бо­
лезнь наложили свой отпечаток на творчество Надсона этого периода.
Мотивы пессимизма, уныния и бесперспективности свойственны ряду его
стихотворений, написанных в это время. Дореволюционное литературоведе­
ние, односторонне изображавшее Надсона, видело в нем лишь пессимиста
и нытика. И только в работах советских литературоведов 4 наметился исто­
рически правильный подход к оценке творческого наследия Надсона, кото­
рое еще далеко не достаточно изучено и даже не полностью опубликовано.
Говоря о литературной деятельности Надсона в 80-е годы, следует от­
метить, что в этот период он последовательно ведет борьбу с теорией «ис­
кусства для искусства». Эпоха реакции способствовала оживлению деятель­
ности в лагере поэтов «чистого искусства» . Один за другим появлялись
сборники стихотворений Фета, А. Майкова, Случевског®, Голенищева1 Архив С. Я. Надсона, ГПБ, тетрадь 4, лл. 94 об.—95.
2 См. В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 1, стр. 267.
3 Там же, т. 10, стр. 230.
4 С. Михайлова-Штерн. С. Я. Надсон. «Правда», 1937, 31 (6997), 1 февраля,
стр. 4; М. К ле венский. С. Я. Надсон. «Книжные новости», 1937, № 4, стр. 54—
55; В. Жданов. С. Я. Надсон. «Литературное обозрение», 1938, № 2, стр. 70—72;
А. Дымшиц. С. Я. Надсон. В книге: С. Н а д с о н, Стихотворения, Л., 1949, стр. 5—37;
И. П. К а р а с е ва. Из истории русской демократической поэзии 80-х годов. Авторефе­
рат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, Л., 1954.

29*


ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

452

Кутузова и других. Надсон в своих рецензиях, которые печатались
в «Отечественных записках», выступал против бессодержательности поэзии
«чистого искусства». Резко отрицательным был его отзыв о сборнике
К. Случевского «Поэмы, хроники, стихотворения», вышедший в 1883 году.
Анализируя некоторые из стихотворений Случевского и отметив, что этот
поэт регрессировал в отношении и формы, и содержания с каждой из на­
писанных им строф, Надсон утверждал далее, что «стараться отыскать
мысль среди... набора слов и массы вдохновенно брошенных на строки
знаков препинания совершенно бесполезно: труды не увенчаются успехом».1
Безотрадное впечатление произвела на Надсона и мистерия Случевского
«Элоа». Критик заметил, что в этом произведении нет «между от­
дельными сценами никакой связи; в сценах никакого смысла».2
В рецензии на вышедшую в 1884 году книжку «Стихотворения графа
А. А. Голенищева-Кутузова» Надсон писал, что здесь «очень много стихо­
творений, с заманчивыми заглавиями и совсем без заглавий, с рифмами и
без рифм,.. есть тут и лирика и эпос; масса красивых стихов, звонких фраз,
пестрых картинок, и нет главного — содержания».3
Творчеству поэтов «чистого искусства» Надсон сознательно противо­
поставлял стихотворения поэта гражданско-обличительного направления
Омулевского (И. В. Федорова). В отзыве о сборнике стихотворений этого
поэта — «Песни жизни» (1883) Надсон подчеркивал, что уже эпиграф, взя­
тый Омулевским для его книги («Идите в мир и послужите миру»), пока­
зывает, что автор «не принадлежит к школе, исповедующей принцип искус­
ства для искусства».4 Призывы к свободе, труду и знанию, надежды на
будущее — вот что привлекало Надсона к поэзии Омулевского.
В лирике самого Надсона программной темой становится тема поэта и
его назначения в общественной жизни в эпоху реакции 80-х годов. В боль­
шинстве случаев эта тема разрабатывается им в соответствии с теми требо­
ваниями, которые ставил перед поэтом Некрасов в стихотворении «Поэт
и гражданин». Об этом свидетельствуют стихотворения Надсона: «Певец»
(1881), «Из дневника» («Сегодня всю ночь голубые зарницы...») (1882),
«Милый друг, я знаю...» (1882), «Грезы» (1883), «Окрыленным мечтой
сладкозвучным стихом» (1883), «Бред» (1883), «Проснись, проснись, пе­
вец. . .» (1884), «Тяжелых жертв я не считал. . .» (1884), «Певец, восстань!»
(1884), «В ответ» (1886) и другие.
Однако на некоторых стихотворениях, посвященных этой теме, несом­
ненно лежит печать раздвоенности, обусловленной окружающей обстановкой
эпохи реакции. С одной стороны, Надсон воспевает поэта-борца, каким он
представляется ему в идеале, с другой — изображает реальный облик поэта
80-х годов — периода самой тяжелой реакции — со всеми его противо­
речиями.
Образы двух братьев-борцов, поклявшихся «не уступать до гроба свя­
щенной вольности родимой стороны», Надсон рисует в стихотворении
«Мрачна моя тюрьма.. .» (1882).
Я песнею владел — и каждый стон народа
В лицо врагов его с проклятьями бросал:
А он владел мечом и с возгласом «свобода!»
За каждую слезу ударом отомщал... —
1
2
8
4

«Отечественные записки», 1883, № 8, отд. II, стр. 202.
Там же, стр. 205.
Там же, 1884, № 4, отд. II, стр. 247.
Там же, 1883, № 11, отд. II, стр. 119.


НАДСОН

453

говорит один из братьев, поэт, утверждая, что обоих их ждет в будущем
слава
За жизни честный путь, тернистый и кровавый,
И гибель на пути, в бою с гнетущим злом! ..

Певец, песня которого
... и томила, и жгла,
И вперед, всё вперед неустанно звала...

изображен в стихотворении «Певец». Спеша в «золотые чертоги», чтобы
пропеть там «о страданьях забытого брата», «о голодной нужде», «о суровой
борьбе и суровом труде», «о подавленных гибнущих силах», певец не соблаз­
няется отдыхом, когда изнуренный он проходит мимо тенистой рощи.
Идея общественного служения поэта ярко выражена и в стихотворении
«Грезы», которое является одним из наиболее известных и популярных
в творчестве Надсона. Он провозглашает здесь свой разрыв с романтиче­
скими фантазиями детства и заявляет:
Я стал в ряды борцов поруганной свободы,
Я стал певцом труда, познанья и скорбей!

И награда, которую получает поэт теперь, когда он выступает перед людьми,
усталыми от трудов, заключается в теплом пожатии руки, которое он полу­
чает от одного из своих «братьев» — слушателей.
Стихотворение «Грезы» Надсон много раз перерабатывал. В одном из
ранних вариантов его, между прочим, содержались четыре стиха, которые
поэту пришлось затем отбросить:
Я пел, что минет ночь, что радостно и ясно
Забрезжит мощный день и снова воцарит
Всё, что принижено грозою самовластно,
Всё, что поругано, страдает и молчит! 1

На полях своей тетради против этих стихов Надсон сделал пометку: «Не
пройдет в цензуре». Действительно, когда «Грезы» были приняты для
печати в «Отечественные записки», оказалось, что провести их через цен­
зуру нелегко. В связи с этим Надсон писал: «„Грезы“ стоили мне порядоч­
ного труда, а тут еще Салтыков со своими цензурными соображениями.
Просто, хоть клади перо. . .».2 О том, что редактору «Отечественных запи­
сок», повидимому, действительно непременно хотелось поместить это стихо­
творение в своем журнале, косвенно свидетельствует одно из писем Пле­
щеева. 29 августа 1883 года он писал Надсону: «Грезы ваши ужасно понра­
вились Салтыкову. Говорит: прекраснейшее стихотворение».3 Впоследствии,
когда тяжело больному Надсону в 1886 году киевскими студентами и кур­
систками был поднесен адрес, поэт был назван в нем «незабвенным твор­
цом „Грез“».4
В 1882 году в «Отечественных записках» было напечатано и другое
стихотворение Надсона—«Из дневника» («Сегодня всю ночь голубые зар­
ницы»), в котором был изображен поэт, преследуемый «демоном тоски и
сомненья». В итоге он приходит, однако, к выводу, что в то время, когда
«душны покровы ночной темноты» и «много на свете бездольного люда»,
1
2
3
4

Архив С. Я. Надсона, ГПБ, тетрадь 13, л. 45.
«Русское богатство», 1900, № 10, отд. II, стр. 2.
ИРЛИ, Р. 1, оп. 22, ед. хр. 51, л. 1.
Архив С. Я. Надсона, ИРЛИ, 10814. LXIII6. 4.


ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

454

«О личном блаженстве постыдны мечты». Бывает, что поэт чувствует себя
бессильным, когда слышит «горький стон, стоящий над отчизной». Созна­
вая, что «молчать нечестно и позорно», он хочет «грянуть на врага прав­
дивой укоризной», но вынужден сделать горькое признанье:
Хочу — и не могу.. .
(«Проснись, проснись, певец»).

Иногда поэту кажется, что стих его, «бледный и больной», не в силах пере­
дать все те чувства, которые его обуревают:
Боль за идеал и слезы о свободе, —
Как их передать в обыденных словах?

Тем не менее он считает, что невозможно молчать, если «вокруг звучат
рыданья». Не чувствуя в себе достаточно сил для того, чтобы стать бойцом,
способным разбивать цепи, или быть пророком, поэт подчеркивает, что он
живет вместе с толпой, делит с ней ее страданья и дает то, что может дать:
«отклик и привет» («Милый друг, я знаю, я глубоко знаю»).
Программным произведением, как бы подводящим итоги размышлений
Надсона на тему о поэте, о его роли в общественной жизни, является стихо­
творение «В ответ». Здесь поэт изображает свою родину в эпоху 80-х го­
дов, когда кругом «всё глохнет и молчит». Он обращается к родной стране:
Мы только голос твой, и если ты больна —
И наша песнь больна! .. В ней вопль твоих страданий...
Учить не властны мы! . . Учись у мудрецов,
На жадный твой вопрос у них ищи ответа;
Им повторяй свой крик голодных и рабов:
«Свободы, воздуха и света!.. Больше света!»
Мы наши голоса с твоим тогда сольем:
Как медный благовест, как мощный божий гром,
Широко пронесем тот крик мы над тобою!
Мы каждую твою победу воспоем,
На каждую слезу откликнемся слезою.
Но указать тебе спасительный исход —
Не нам, о, родина! .. Исхода мы не знаем:
Ночь жизни, как тебя, и нас собой гнетет,
Недугом роковым, как ты, и мы страдаем! ..

У Надсона есть два стихотворения под названием «Поэзия» (1880
и 1883). Тема обоих стихотворений одна и та же. Поэт считает, что прошли
времена, когда поэзия, сойдя в мир, «любовь и радости венчала» (1880),
что напрасно было бы искать ее теперь в «дыхании цветов» или «мерцаньи
ярких звезд». Ныне это —
Поэзия борьбы, и мысли, и свободы;
Поэзия в стенах кипучих городов,
Поэзия в труде за лампою ночною...
(1883).

И поэт призывает ее
......... брата в горе и страданьи
Участьем теплым оживить .. .
И к идеалу человека
Вести страдающих людей! ..
(1880).

Таким образом и в этих двух стихотворениях выражена идея, характерная
для творчества Надсона в целом, идея общественного назначения поэзии.
С темой поэта тесно связана и тема родины в творчестве Надсона.


НАДСОН

455

Поэт никогда не перестает скорбеть о родине, которой «владеет гнет
уныния и сна».1 Он глубоко возмущен теми из своих современников, кото­
рые должны были бы сражаться «с горем и врагами родины больной», но
вместо этого отдают силы «мелким, личным распрям» («Сколько лживых
фраз — надуто либеральных»).
Родина чаще всего представляется Надсону не «в могучем образе сла­
вянки светлоокой», прозревающей в будущем «обетованный рай». Нет,
поэту видится «порабощенная, несчастная Россия», которая
Покрыта язвами, окружена штыками,
В' тоске она на грудь поникнула челом,
А из груди, дымясь, струится кровь ручьями...
(«Художники ее любили воплощать»). 2

Иногда поэтом овладевало отчаяние, и он с горечью писал о том, что в тя­
желые для отчизны дни он уже «не боец суровый, а только стонущий, уста­
лый инвалид» («Как каторжник влачит оковы за собой»). Однако подоб­
ного рода настроения сменялись у него желанием жить и надеждой на то,
что он еще принесет пользу родине. Так, в 1884 году Надсон посвятил от­
чизне глубоко волнующие строки в стихотворении «Нет, муза, не зови!»:
... Страна моя родная,
Когда б хоть для тебя я мог еще пожить! ..
Как я б любил тебя, всю душу отдавая
На то, чтоб и других учить тебя любить! . .
Как пел бы я тебя! С каким негодованьем
Громил твоих врагов!.. Твой пес сторожевой,—
Я б жил одной тобой, дышал твоим дыханьем,
Горел твоим стыдом, болел твоей тоской!

Не связанный непосредственно с революционным движением, Надсон
всё-таки ощущал, что хотя «вокруг царит немая тишина», тем не менее
То тишина перед грозою,
Она не спит, твоя родимая страна,
Она готовится к решительному бою!
Все лучшие сердца возмущены. . . Кипит
Незримая очам могучая работа.
(Ранний вариант стихотворения
«Певец, восстань!»).3

Эти стихи свидетельствуют о том, что поэт верил в будущее России.
В стихотворениях «Снова лунная ночь, только лунная ночь на чужбине»
(1885) и «На могиле А. И. Герцена» (1885) Надсон писал о своей любви
к отечеству, которой особенную силу придала разлука. Чужой природе юга
поэт противопоставлял в этих стихотворениях родные вьюги и бури севера.
В этих стихотворениях ощущается влияние «Тишины» Некрасова (1857).
Русской природе Надсон посвятил много проникновенных строк и в таких
стихотворениях, как «Заря лениво догорает» (1879), «Осень, поздняя
осень» (1880), «Довольно я кипел безумной суетою» (1884), «В глуши»
(1884), «Весенняя зорька» (1881), «Отрывок» (1885) и другие.
Творческое внимание Надсона постоянно привлекали образы революцио­
неров. В ряде стихотворений поэт рисует революционных деятелей, бойцов
за счастье отчизны («Мрачна моя тюрьма», 1882; «Из поэмы „Узник“»,
1 Архив С. Я. Надсона, ГПБ, тетрадь 16, л. 90 об.
2 С. Я. Н а д с о н, Полное собрание сочинений, т. I, стр. 159—160.
3 Архив С. Я. Надсона, ГПБ, тетрадь 13, л. 24 об.


456

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

1882; черновой набросок «Наперекор стремленьям века» и др.). Деятель*
ность революционера представлялась Надсону завидным уделом. В одном
из неопубликованных и незаконченных стихотворений 1883 года поэт
писал:
Блажен, кто в наши дни родился в мир бойцом:
Пусть жизнь ему грозит неволей и мученьем,
Погибель встретит он с безоблачным челом,
С бестрепетной душой, с насмешкой над врагом,
И гордым, полным сил, презреньем.
Потомства строгий суд его не упрекнет
В бессилии раба и трусости позорной,
И если он ярма с отчизны не стряхнет,
За то и сам пред ним он в прах не упадет
Трепещущий, безмолвный и покорный.1

Здесь весьма выразительны эпитеты. Прославляя участь политического
борца, поэт рисует его с «безоблачным челом», с «бестрепетной душой».
Надсон подчеркивает, что даже если его герою и не удастся осуществить
того, что он наметил, т. е. освободить родину, тем не менее он не согнется
под ярмом.
В черновом наброске без даты Надсон снова пытался запечатлеть образ
революционера с его призывом:
Пусть все, кому мила свобода,
Откинут малодушный страх,
Подымут смело для народа
Свой меч, зазубренный в боях.

Далее герой стихотворения обращается уже непосредственно к самому на­
роду:
Он говорил — настало время, —
Вперед, униженный народ!
Пора сорвать неволи бремя.. .2

Однако современное поэту поколение было напугано и подавлено разгромом
«Народной воли». В наступившую пору реакции оно не видело выхода из
создавшегося положения и пребывало в бездействии.
Скабичевский, анализируя рассказ Гаршина «Attalea princeps», справед­
ливо отмечал, что в этом произведении читатель встречается «с гамлетиз­
мом совершенно особенного рода», вызванным «суммою всех условий нашей
жизни». По мнению критика, этот гамлетизм — «болезнь, общая всем нам».3
Настроения пессимизма и уныния проникали в ряды даже старых руко­
водящих работников редакции самого передового журнала того времени —
«Отечественных записок», где исключение в этом отношении представлял
только М. Е. Салтыков. Так, например, Г. 3. Елисеев в письме к редактору
«Отечественных записок» 3 октября 1882 года жаловался, что «разбиты
все надежды и упования, которыми можно было жить... Впереди нет ни*
какого просвета».4
Скорбью о судьбе современной ему молодежи, которая жила и действо­
вала в эти тяжелые годы, проникнуто стихотворение Надсона «Наше поко1
2
8
№№
4

Архив С. Я. Надсона, ГПБ. тетрадь 12, л. 43 об.
Архив С. Я. Надсона, ИРЛИ, 10949. LXIII6. 18, лл. 1 об., 2 об.
Алкандров. Жизнь в литературе и литература в жизни. «Устои», 1882»
9—10, отд. II, стр. 43, 44.
Письма Г. 3. Елисеева к М. Е. Салтыкову-Щедрину. М., 1935, стр. 94, 95.


НАДСОН

457

ленье юности не знает» (1884), написанное под несомненным воздейст­
вием «Думы» Лермонтова:
Чуть не с колыбели сердцем мы дряхлеем,
Нас томит безверье, нас грызет тоска.. .
Даже пожелать мы страстно не умеем,
Даже ненавидим мы исподтишка! ..

В заключительных строках этого стихотворения Надсон обращался
к своим молодым современникам:
Загоритесь взоры, развернитесь крылья,
Закипи порывом, трепетная грудь!
Дружно за работу, на борьбу с пороком,
Сердце с братским сердцем и с рукой рука...

В другом стихотворении, тематически близком к этому, Надсон снова
говорит о своих современниках, жизнь которых «и замерла и онемела».
Они — не враги поэта, но он готов от них «бежать, как узник от оков», ибо»
хочет жить полной жизнью. Перефразируя стихотворение Лермонтова
«Я жить хочу, хочу печали», Надсон восклицает:
Я жить хочу, — хочу волнений,
Кипучих дум, мятежных гроз,
Хочу безумных наслаждений,
Борьбы и терний, мук и роз.
(«Я их не назову врагами», 1883).!

Подавляющее большинство стихотворений Надсона обращено к совре­
менному ему молодому поколению. Именно в связи с этим П. Ф. Якубович
назвал Надсона «певцом тревоги юных сил». Огромную популярность еще
при жизни поэта приобрело в среде молодежи его стихотворение «Друг
мой, брат мой, усталый, страдающий брат» (1881), привлекавшее твердой
верой в то, что настанет время, когда не будет «ни слез, ни вражды».
Это стихотворение Надсона часто писалось на стенах тюремных камер.
Революционная молодежь не только в 80-е годы, но и позже, переосмысляя
несколько общие и расплывчатые образы стихотворения «Друг мой, брат
мой. ..», наполняла их новым, более конкретным, революционным содержа­
нием. Не случайно Д. Фурманов, получив на фронте известие о февраль­
ской революции, записал в своем дневнике 2 марта 1917 года строки из
этого стихотворения Надсона:
«О, мой друг, не мечта этот светлый приход».

А ниже он прибавил: «Вот оно, пророчество молодого чуткого поэта. Мир
устал от мук и поднялся могучей волной добывать украденное счастье. То,
что еще вчера было „таинственной вестью“, претворяется в дело».2

4
Проза Надсона (незаконченные наброски и варианты 1879—1883 годов)
была опубликована только после его смерти. В основном она носит авто­
биографический характер. Это — рассказ «К тихой пристани» (четыре ва1 С. Я. Н адсон, Полное собрание сочинений, т. I, стр. 171.
2 Цитируется по статье: М. К л е в е н с к и й. С. Я. Надсон (1887—1937). «Книж­
ные новости», 1937, № 4, стр. 55.


458

ПОЭЗИЯ 70-80-Х ГОДОВ

рианта), рассказ «На заре туманной юности», «В лучах света» (отрывок
из романа «Юность Сергея Полянского»), повесть «Блуждающий огонек»,
«Слезы» (из одного дневника), «Идиллия» (из записок жильца маленькой
комнаты), повесть «Хорошие люди» и другие.
Язык прозы Надсона мало выразителен и беден. Образы схематичны.
В отрывке «Слезы» ярко проявился гуманизм Надсона в подходе к такому
явлению, как проституция. Следует отметить, что образ Наташи Дороженко
(«В лучах света») с ее религиозностью напоминает Лизу Калитину из
«Дворянского гнезда» Тургенева.1
Отличительные особенности прозаических произведений Надсона — субъ­
ективность и лиризм. Одним из основных героев является здесь сам автор,
и повествуется в этих набросках и отрывках в прозе о том, что он пережил
и перечувствовал в разные периоды своей жизни. В силу этого проза Над­
сона служит дополнением к его биографии, и в этом заключается ее зна­
чение.
Надсон пробовал свои силы и в области драматургии. Представляет
интерес начало его трагедии в стихах «Царевна Софья». В отрывке из I дей­
ствия поэт рисует образ властолюбивой и умной царевны, жаждущей выр­
ваться на свободу из «стен постылых» терема. Характер Софьи, мечтаю­
щей о царском троне, раскрывается в сцене ее с мамкой и особенно
в разговоре с Милославским, когда царевна обнаруживает твердость, реши­
тельность, присутствие духа в критический момент.

5
Отчасти из-за цензурных условий эпохи, а также неясности предста­
влений самого Надсона о будущем, в его творчестве более часты, чем
у поэтов предшествующих поколений, аллегорические контрастные образы
мрака и света, ночи и дня, зла и добра для изображения явлений обще­
ственной жизни (настоящего и будущего).
В стихотворении «Весенняя сказка» Надсон изображает царевну, погру­
женную вместе со всем своим царством в глубокий сон «злобой чародея».
Ее пробуждает от этого сна «молодой красавец», который наносит сокру­
шительные удары «темным силам», развевает их чары. Образы этого сти­
хотворения глубоко контрастны.
С одной стороны, это — «чудесный, светлый мир», но застывший, оце­
пенелый, в котором «всё мертво и глухо». Описывая его, поэт употребляет
определенные художественные средства. Так, например, он применяет эпи­
теты «сонный», «мертвый», «темный»; небосклон сравнивает с погребальным
«саваном». Говоря об оцепенении, охватившем этот мир, Надсон подчерки­
вает, что здесь всё, «как в могиле глухо, как в могиле спит».
Совершенно другой подбор изобразительных средств является характер­
ным для той части стихотворения, в которой описывается пробуждение за­
колдованного царства. Здесь поэту нужно было рассказать о борьбе и
победе света над мраком. Подбор эпитетов должен был, по его замыслу,
подчеркивать тяжесть этой борьбы («долгая», «трудный», «бесконечно ­
тяжкий», «суровый», «жестокая», «тягостный») и торжество победы («свет­
лый», «давно желанный»). Про гостя-борца, освободившего царевну, гово­
рится, что он «светлей и краше молодого бога».
1 Н. Пиксанов.
стр. 12—13.

Беллетристика

Надсона.

«Солнце

России»,

1912,

январь,


НАДСОН

Аллегоричность образов «Весенней сказки»
в одной из заключительных строф:

459

поэт сам подчеркивает

Старое преданье... Чудное преданье...
В нем надежда мира... Мир устал и ждет,
Скоро ль день во мгле зажжет свое сиянье,
Скоро ли любовь к страдающим сойдет?

• И полный веры в не совсем ясное для него, но, тем не менее, прекрасное
будущее, Надсон заканчивает свое стихотворение глубоко оптимистическими
(ив общем характерными для его поэзии) строками, в которых как бы пред­
сказывает:
Светел будет праздник — праздник возрожденья,
Радостно вздохнут усталые рабы,
И заменит гимн любви и примиренья
Звуки слез и горя, мести и борьбы!

Поэтический язык Надсона в общем довольно однообразен. Слишком
часто в его стихах мелькают такие слова, как «идеал», «правда», «красота»,
«порок», «разврат», «слезы», «боец», «пророк», «рабы», «усталые рабы»,
«лживые рабы», «Ваал». Повидимому, и сам Надсон отчасти сознавал это,
так как по поводу одного из своих стихотворений он писал Плещееву: «мало
образности, местами фельетонно и публицистично».1
Тем не менее в его литературном наследии есть стихотворения, которые
отличаются оригинальностью и свежестью образов, разнообразием разме­
ров («Чу, кричит буревестник», 1884; «Закралась в угол мой тайком», 1885;
«Лазурное утро я встретил в горах», 1885; «Жалко стройных кипарисов»,
1885; «Лунным блеском озаренная», 1884; и др.).
А в целом поэзия Надсона отличается искренностью, эмоциональностью
и напевностью. Многие из его стихотворений («В роще зеленой», «Верь
в великую силу любви», «Жить, полной жизнью жить», «Заря лениво до­
горает», «Мне снилось вечернее небо», «Я вновь один», «Не говорите мне:
он умер», «О любви твоей, друг мой», «Пора! явись, пророк» и др.) были
положены на музыку известными композиторами: А. Г. Рубинштейном,
Ц. А. Кюи, А. С. Аренским, А. А. Спендиаровым, P. М. Глиэром,
С. В. Рахманиновым и другими. Особенной популярностью длительное время
пользовался романс А. Балабанова на слова Надсона — «В тени задумчи­
вого сада».
Для лирики Надсона характерно наличие правильных четверостиший,
попарно связанных чередующимися рифмами. Александрийский стих (шести­
стопный ямб)—наиболее обычный размер. Часто употребляет Надсон и
шестистопный хорей, четырехстопный анапест, амфибрахий и дактиль. Бо­
лее короткие размеры, характерные для предшествующей русской поэзии,
у него редки.

★

Поэзия Надсона не была поэзией активной революционной борьбы, тесно
связанной с жизнью и борьбой народа. Но в мрачную эпоху 80-х годов
стихотворения Надсона, наполненные гражданской скорбью и верой в буду­
щее, выражали думы и чаяния поколения, оказывали огромное влияние на
современную молодежь. В адресе, поднесенном поэту киевским студенчест­
вом в 1886 году, содержались следующие слова: «Всё, чем мы живем и вол­
нуемся, всё, что нас мучит и увлекает, все наши скорби, терзания и на­
дежды чудной силой таланта воплощены в Ваших стихотворениях. В них
1 С. Я. Надсон, Полное собрание сочинений, т. II, стр. 470.


460

ПОЭЗИЯ 70-80-Х ГОДОВ

черпаем энергию и любовь, встречаем отклик наших дум, слышим ободряю­
щее слово, и поэтому говорим, что Ваша поэзия будит в нас всё честное и
святое».1
В последующие годы поэзия Надсона оказала известное влияние на твор­
чество некоторых рабочих поэтов-революционеров, выступавших с 90-х го­
дов XIX века и до Великой Октябрьской социалистической революции
в подпольной партийной прессе. Этим поэтам были созвучны гражданские
призывы, свойственные лирике Надсона.
Об огромной популярности Надсона среди самых широких слоев рус­
ских читателей свидетельствует и тот факт, что к 1908 году его стихотворе­
ния выдержали двадцать два издания и разошлись в 110 тысячах экзем­
пляров.
Хорошо знал его поэзию В. И. Ленин.
Ставшую афоризмом строку из стихотворения Надсона «Завеса сбро­
шена. . .» (1882) — «Как мало прожито, как много пережито» — В. И. Ленин
процитировал в статье «Задачи революции» (1917) 2.
Своими лучшими сторонами связанное с традициями русской граждан­
ской поэзии, в частности с лирикой Некрасова, творчество Надсона сохра­
няет значение и интерес и для современного советского читателя.

1 Архив С. Я. Над сона, ИРЛИ, 10814. LXIII6. 4.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 26, стр. 39.


ГЛАВА III

Суриков

ван Захарович Суриков родился 25 марта (6 апреля) 1841 года
в семье оброчных крепостных крестьян деревеньки Новоселово,
Угличского уезда, Ярославской губернии в Юхотьской вотчине
графа Шереметева. В это время его отец работал приказчиком
в овощных погребах в Москве, позже, с 1849 года, он открыл овощную
торговлю и перевез из деревни жену и сына в Москву.
Суриков не получил никакого школьного образования. Для овладения
грамотой и счетом отец отдал мальчика на обучение двум сестрам-начетчи ­
цам. Мальчик научился у них за два года не только грамоте, но и при­
страстился к чтению стихов. Помогая отцу в лавке, урывками, по вечерам
и воскресеньям, он продолжал, не взирая на окрики и побои отца, зна­
комиться со стихотворениями Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Шевченко,
Некрасова, Никитина, Майкова и других.
Особенно сильное впечатление произвела на Сурикова поэзия Кольцова,
которая разбудила в нем страсть к поэтическому творчеству. Юноша Сури­
ков находил много общего в своей личной судьбе с переживаниями и усло­
виями жизни Кольцова.
К 1857 году у него образовалась объемистая тетрадь своих стихотворе­
ний, которые он решает при содействии своих друзей, одобрявших его поэ­
тические опыты, показать издателю К. Т. Солдатенкову. Тот направил моло­
дого поэта с запиской к «московской знаменитости», не названной
в биографических источниках полным именем, а лишь начальной буквой «К».
«Знаменитость», бегло просмотрев тетради Сурикова, посоветовала ему за­
ниматься торговлей, а не стихами и бросить «бумагомаранье».
Лишь несколько позже знакомство с А. Н. Плещеевым открыло Сури­
кову путь в литературу. В одном из писем Суриков вспоминал о своем
стремлении к поэтическому творчеству: «Я не потерял веру в себя и про­
должал заниматься писанием стихов, писал, рвал и опять писал. И так было
до 1862 года, до моего знакомства с А. Н. Плещеевым, которому я показал
свои писания. Он их одобрил, нашел в них черты самобытности, а главное
задушевность, глубокое чувство».1
В своих ранних произведениях, являющихся подражанием Кольцову и
Шевченко, Суриков пользуется свободной формой короткого нерифмован­
ного или полурифмованного четверостишия. Он черпает словесные богатства
и образы из одного общего с Кольцовым источника — народного поэтиче­
ского творчества и непосредственных наблюдений народной жизни. Однако

И

1 И. 3. Суриков, Стихотворения, изд. 4-е (посмертное), М., 1884, стр. 49.


462

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

круг этих наблюдений ограничен узкими рамками семейно-бытовой обста­
новки и мещанско-ремесленной среды, что видно из таких его стихотворений,
как «Из бедной жизни», «Бедняк», «Покойница», «Тихо тощая лошадка»,
«Могила» и ряд других стихотворений. Книжное влияние на поэта заметно
в произведениях на романтические сюжеты («Что удалый молодец...»,
«Удалой», «Часовой», «В дороге», «Мороз» и другие), а также в поэтиче­
ских зарисовках явлений природы («Утро в деревне», «Солнце утоми­
лось. . .», «Занялася заря», «Ночью», «За окном бушует ветер». . . и т. п.).
В течение первых десяти лет литературной работы имя Сурикова не при­
влекало внимания критики: он печатал от четырех до восьми стихотворений
в год, причем появлялись они в разных мелких изданиях («Воскресный до­
суг», «Развлечение», «Иллюстрированная газета» и др.), т. е. в журналь­
чиках, не входивших в русло большой литературы, представляемой «тол­
стыми» ежемесячными журналами.
Даже в 1871 году изданный самим автором сборник стихотворений
почти не привлек внимания критики. Между тем в сборнике были помещены
стихотворения, ставшие популярными народными песнями («Рябина», «В зе­
леном саду соловушка. ..», «Ах, нужда ли ты, нужда. . .», «Эх ты, доля...»,
«Сиротой я росла. . .», «В степи» и др.), а также немало талантливых лири4iecKHx стихотворений.
В поэтических зарисовках нерадостной жизни деревенской и городской
бедноты не было широких социальных обобщений, слабо чувствовалось и
авторское отношение к изображаемым явлениям действительности. Поэт
не мог подняться до раскрытия причин социального зла из-за ограничен­
ности своего мировоззрения. Он стоял в стороне от общественно-политиче­
ской борьбы и не примыкал ни к каким литературным направлениям. Сам
факт сотрудничества в консервативных журнальчиках «для народа» закры­
вал доступ Сурикову на страницы прогрессивных журналов.1
Но общественно-политический кругозор поэта постепенно расширяется.
Этому способствует ряд обстоятельств. Суриков знакомится с литераторамидемократами, в частности В. А. Слепцовым, А. И. Левитовым, Л. Н. Трефолевым, Ф. А. Нефедовым, ведет переписку с писателями-самоучками из
народа, следит за общественно-литературной и политической жизнью по
журналам «Отечественные записки», «Дело», «Вестник Европы». Полити­
ческие процессы, в особенности «Нечаевский процесс» (1871), по которому
привлекалось 64 человека, заставляют Сурикова задуматься над вопросами
социально-политического характера.
Поэт-самоучка, испытав на себе трудности, связанные с вступлением
в литературу, задумывает объединить наиболее способных писателей из на­
рода, чтобы совместно выступать в печати, правдиво и разносторонне осве­
щая жизнь народных низов.
С участием двенадцати писателей-самоучек в 1872 году был издан сбор­
ник «Рассвет».2
Сочувственные и благожелательные отклики на выход этого сборника
появились в «Иллюстрированной газете» и в «Беседе». Но в рецензии «Оте1 Попытка поэта в конце 1869 года напечатать свои стихотворения в «Отечествен­
ных записках» была оставлена редакцией журнала без внимания.
2 В нем поместили свои новые произведения И. 3. Суриков (псевдоним И. Новосе­
лов), М. А. Козырев (1852—1912, псевдоним М. Крюков), И. Д. Родионов (1851—
1881, писал под псевдонимом Евсеев), С. А. Григорьев (?—1874), А. Я. Бакулин
(1813—1894, — дед по матери поэта В. Брюсова), И. Е. Тарусин (1834—1885),
Д. Е. Жаров (1845—1876), А. Е. Раззоренов (1819—1891), С. Я. Дерунов (1831—
1909), И. К. Кондратьев, Е. П. Назаров и О. Матвеев.


СУРИКОВ

463

И. 3. Суриков.
Гравюра на стали с фотографии Эгерта 1870—1880-х годов.

чественных записок» (1873, № 1) сборник признан неудачным. Рецензент
в доброжелательном тоне давал авторам-издателям ряд полезных советов.
Критик рекомендовал при выпуске второго сборника, издание которого при­
знавал желательным, добиваться простоты (без «писарского красноречия»),
сосредоточить внимание на показе типических образов, быть голосом обще-


464

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

ственной совести в самом широком смысле и интересы народа поставить
в центре творческих замыслов.
К этому времени следует отнести начало критического переосмысления
Суриковым своей литературной деятельности. Он прекращает сотрудниче­
ство в псевдонародных изданиях («Воскресный досуг» и др.), отказывается
от выпуска второго сборника «Рассвет» не по недостатку средств, а из-за
идеологической разнородности состава авторов. Свои сомнения в правиль­
ности прежнего пути Суриков высказывает в стихотворении «Темна, темна
моя дорога» (1872):
Темна, темна моя дорога,
Всё ночь да ночь, — когда ж рассвет?
Убил я сил душевных много,
А всё из тьмы исхода нет.1

У поэта возникают вопросы о каких-то новых путях, которые надо найти,
»и вместе с тем понять значение и «цель неусыпного труда». Внутренняя
борьба, искание новых путей, критическое отношение к прошлой своей лите­
ратурной деятельности находят отражение также в других стихотворениях
поэта («Что грустно мне?», «Одиночество», «В лесу», «Покой и труд»,
«Я в тесной могиле лежу одиноко» и др.). Свое настроение этого периода
«он выразил в строках:
Как путник в степи необъятной, безводной
Страдает и жаждет источник найти,
Я жажду найти огонек путеводный
На этом пустынном и трудном пути.
(«Одиночество»,

1875).

Общение с революционными рабочими кружками и писателями-демокра­
тами положило конец колебаниям и сомнениям в вопросе, с кем идти, какие
задачи решать в литературном творчестве.
Именно в это время Сурикову удается найти слова одобрения для своего
.друга — литератора:
Впереди, видя зло, видя горе,
Робкий дома сидеть остается;
Переплыть в бурю грозное море
Только сильному духом дается.2

С 1875 года в творчестве Сурикова проявляется большая политическая
зрелость — он начинает систематически сотрудничать в демократических
журналах «Дело» и «Будильник». О своем переходе на новые позиции,
о желании более активно участвовать в общественной жизни, поэт заявляет
з стихотворении «Сон и пробуждение» (1875):
Я услыхал, вдали звучало где-то:
«Вставай, вставай! день близится! пора!»
Мой сон прервал блестящий луч рассвета,
Луч золотой счастливого утра.

В заключительной части стихотворения поэт оптимистически говорит
о будущем:
1 И. Суриков, Собрание стихотворений, Большая серия «Библиотеки поэта»,
.изд. «Советский писатель». Л., 1951. Это издание является наиболее полным собранием
стихотворений поэта. Вступительная статья, подготовка текстов и комментарии
/А. Л. Дымшица. Стихотворения цитируются по этому изданию.
2 И. 3. Сурико'В, Стихотворения, 1884, стр. 13 (письмо к И. Г. Воронину от
42 апреля 1874 года).


СУРИКОВ

И
С
Я
И

465

мнилось мне, что сила жизни новой
рассветом дня в мою вливалась грудь,
бодро встал, счастливый и здоровый,
радостно пошел в далекий путь...

Выпуск в 1875 году второго издания стихотворений Сурикова был отме­
чен в печати одобрительными рецензиями. Имя поэта-крестьянина стано­
вится известным в литературных сферах: в декабре 1875 года Общество
любителей российской словесности принимает Сурикова в свои члены.
Расширяются и крепнут литературные связи Сурикова с издателями,
редакторами и литераторами. У поэта возникают планы издания собствен­
ного журнала, вокруг которого могли бы объединиться прогрессивные лите­
раторы и писатели из народа. После неудачных переговоров с издателями
о покупке журналов «Маляр» и потом «Развлечение», чтобы продолжать
их издание по новой программе, Суриков в 1878 году обращается в Москов­
ское полицейское управление за разрешением на открытие собственного еже­
недельного журнала «Зарница». Однако в этом ему было отказано.
Мелочная торговля древесным углем и старым железом, которой за­
нимался Суриков почти двадцать лет, требовала от него большой затраты
физических сил, а обеспечивала лишь минимум средств к существованию.
Постоянные лишения и нужда, тяжелые условия работы надломили прежде­
временно силы поэта. В 1878—1879 годах он пытается восстановить здо­
ровье кумысным лечением в самарских степях, осенью 1879 года выезжает
на Южный берег Крыма. Литературный фонд, узнав о тяжелом состоянии
здоровья поэта, дал ему деньги на лечение. Но его уже нельзя было спасти.
24 апреля (6 мая) 1880 года в возрасте 39 лет Суриков умер от туберкулеза
легких.

2
Песни и стихотворения Сурикова выражают чувства и настроения близ­
кой ему среды — социальных низов. Сам поэт писал, что в его творениях
Нет тепла и света.
Как кому на свете
Дышится, живется —
Такова и песня
У него поется.
(«Не корите, други. . .»).

Критики-современники отмечали, что творчество Сурикова отличается,
во-первых, поразительным однообразием, во-вторых, подражательностью
Кольцову и Никитину. В этих оценках имеется лишь известная доля истины.
В большинстве своем песни и лирические стихотворения даже первого
десятилетия литературной деятельности Сурикова, хотя и похожие по ритму
и мелодии на песни Кольцова, отличаются своеобразием. Отражая в своем
творчестве жизненные явления пореформенной эпохи 60-х и в особенности
70-х годов, Суриков выступает вполне оригинальным поэтом.
Темой многих стихотворений Сурикова является жизнь городской бед­
ноты («Из бедной жизни», «Швейка», «Осень. .. дождик ведром»). Но и
в стихотворениях о крестьянском быте Суриков обращает главное внимание
не на светлые стороны жизни крестьян, а на те, которые больше всего ха­
рактеризуют положение труженика. И хотя Суриков дает целый ряд поэти­
ческих зарисовок светлых картин народного быта (в стихотворениях для
детей, в изображении природы и радостей сельского труда), но большая
часть его произведений отражает горемычное положение народа-труженика.
30

Зак. 719


466

ПОЭЗИЯ 70-80-х ГОДОВ

Поэт подтверждает
жизни:

эту направленность своей поэзии обстоятельствами
Песнь моя тосклива...
Виноват в том я ли,
Что мне жизнь ссудила
Горе да печали?
(«Не корите, други. . .»).

Переживания и настроения поэта созвучны чувствам и настроениям
тружеников. Именно этим объясняется популярность Сурикова-поэта в на­
роде, а многие его песни о нужде и горькой доле бедняка, о подневольном
труде, о загубленных женских жизнях становятся любимыми народными
песнями дооктябрьского периода.
Песни занимают в творчестве поэта первостепенное место. Для песен­
ного исполнения Суриков написал двадцать произведений. Кроме того, боль­
шое количество стихотворений Сурикова вошло в песенники.
К текстам произведений Сурикова обращались многие композиторы.
П. И. Чайковский написал музыку на четыре стихотворения Сурикова: «Я ли
в поле да не травушка была», «Солнце утомилось.. .», «Занялася заря. ..»,
«В огороде возле броду...». На стихи Сурикова писали музыку Ц. Кюи
(«Засветилась вдали, загорелась заря».. .), А. Т. Гречанинов («В зареве
огнистом...») и другие композиторы.
Начало литературного творчества Сурикова совпадает с крестьянской
реформой. Сначала юноша-поэт поверил в наступление для народа новой
эры. Об этом свидетельствуют его неопубликованные стихотворения:
«Пришла желанная свобода» и «Колыбельная песня». Но уже вскоре поэт
увидел, что крестьянская реформа явилась величайшим обманом со стороны
самодержавной власти. В то время, когда правительственная и либеральная
печать захлебывались от похвал царскому правительству за заботы об
устройстве крестьянского быта, в журнале «Развлечение» появились стихи
за подписью крестьянина И. Сурикова с кратким и характерным заглавием:
«Нужда» (1865).1
Ах, нужда ли ты, нужда,
Сирота забытая!
Ходишь ты без зипуна,
День-деньской несытая.
На твоей на полосе
Рожь не наливается
А крапива да трава
Летом колыхается.
Твоего добра и днем
Не сыскать со свечкою;
А в избе зимой мороз
Греется за печкою.
Да когда же ты, нужда
Горькая, поправишься?
Знать, тогда, как в гроб сойдешь,
В саван принарядишься...

Поэт дал в этих строках меткую и полную социального значения картину
нищеты деревни. Образ нужды поэт продолжает разрабатывать в других
стихотворениях, также посвященных безысходному положению крестьянской
бедноты. В песне «Эх ты, доля...» (1866) образ нужды обрастает новыми
бытовыми деталями и чертами: безотрадна жизнь крестьянской семьи в по­
шатнувшейся от ветра хате, с ветхой соломенной крышей, с повалившимся
тыном на запустелом огороде. Голодные жена и дети в лохмотьях ходят
1 В последующих изданиях это название не воспроизводилось.


СУРИКОВ

467

с протянутой рукой за подаянием. Снова и снова поэт возвращается к об­
разу нужды в других песнях («Бедность ты, бедность...», 1872), изображая
бедственное положение пореформенной деревни.
Поэт воспроизводит существующее положение вещей, находя художе­
ственные образы для показа мрачной действительности, где жизнь одних
людей — «зима суровая», а для других—«лето красное». В своих стихах
поэт применяет форму народной причети с богатством народной лексики,
с образностью сравнений и неожиданностью метафоры, например, в песне
«Голова ли ты, головушка» (1867):
Где ты, доля моя, выросла?
Над рекою ли глубокою,
Над оврагом ли с крапивою,
Иль в болоте меж осокою?
В твою избу, избу ветхую,
Смотрит темный день без солнышка;
Пьешь ты горе с утра до ночи,
Пьешь, не выпьешь всё до донышка.

Суриков хочет доискаться до истины, понять причины несчастий в жизни
трудового человека. Поэт склонен считать, что причиной всех неудач —
случайности судьбы. Лишь позднее, в 70-х годах, в его песнях мы находим
иное понимание причин социального неравенства. Надо полагать, что в рас­
ширении политического кругозора и вообще развитии мировоззрения
сказалось влияние знакомства Сурикова с рабочими-революционерами,
в частности с кружком рабочего-революционера Петра Алексеева,1 на него
влияла и вся общественно-политическая атмосфера назревания новой рево­
люционной ситуации.
В стихотворении «Вставай, товарищ мой! Пора!» (1875), написанном
после ареста П. Алексеева, поэт, по мнению цензуры, старается предста­
вить «безвыходное положение рабочего, обремененного нуждою и голодом,
не как исключительный случай, но обобщая факт невозможности при на­
стоящих порядках удовлетворения первых нужд труженика».2 Цензура за­
метила в этом стихотворении «крайнюю тенденциозность» содержания и
вырезала стихотворение из майской книжки журнала «Дело» (1875).3
От изображения частных случаев нужды и несчастий трудового люда
Суриков поднимается до типических обобщений в ряде своих произведений
70-х годов. Характерно в этом отношении стихотворение «В остроге» (из
поэмы «Беглый»).4 По идейному содержанию и поэтическому мастерству
это стихотворение относится к наиболее зрелым произведениям поэта.
В песне беглого Суриков выражает прямо обвинительный приговор обще­
ственному порядку, при котором нет места в жизни бедняку:
Пусть зовут меня разбойником —
Я людей губить не мог —
Не разбой, а бедность лютая
Привела меня в острог.

1 Писатель из народа Г. Д. Деев-Хомяковский (1888—1946), состоявший одно
время председателем «Суриковского кружка писателей из народа», утверждал (см. его
статью «Суриков — поэт бедноты» в Угличской районной газете «Коллективный труд»,
1941, № 81, 6 апреля, стр. 2), что Суриков имел переписку с народовольцами, в част­
ности был знаком и писал Петру Алексееву.
2 Центральный Государственный исторический архив Ленинграда (ЦГИАЛ), ф. 777,
оп. 2, ед. хр. 60, л. 215.
8 В декабре того же года это стихотворение было напечатано в «Отечественных за­
писках», за что издателю было сделано замечание цензуры.
4 С посвящением Л. Н. Трефолеву, поэту-демократу, другу Сурикова.

30*


468

ПОЭЗИЯ 70-80-х годов

Стихотворение «В остроге» (1875) также было вырезано цензурой из
журнала «Дело» как «тенденциозное».
Внимание Сурикова с самого начала его поэтической деятельности было
привлечено к положению трудящейся русской женщины («Из бедной
жизни», 1863; «Покойница», 1864; «Тихо тощая лошадка...», 1864; и др.).
Поэт скорбит о горькой доле тружениц, умирающих от непосильного труда,
о судьбе осиротевших детей. Глубокое чувство проявил поэт в создании
изумительного по типической сущности образа сироты в песне «Сиротой
я росла...» (1870).
Горькая доля женщин, загубленных подневольными браками, вызывает
чувство протеста поэта в песнях. Таковы «В зеленом саду соловушко»
(1864), «Эх ты, ветер, ветер!» (1867), «Я ли в поле да не травушка была»
(1870), «Что не жгучая крапивушка...» (1871), «Что не реченька...»
(1871) и другие, пользовавшиеся большим распространением в народном
песенном репертуаре.
Эту тему о женской доле поэт разрабатывал не только в жанре лириче­
ских песен и стихотворений, но также в эпическом жанре баллад и былин.
Суриков зло высмеял в образах старика-воеводы («Удалой») и старикакупца Терентия («Немочь») мужей-тиранов, державших взаперти своих
молодых жен. В былине «Богатырская жена», переработанной из народной
былины «Данила Ловчанин», Суриков рисует образ жены богатыря, кото­
рая предпочла покончить самоубийством на могиле убитого мужа, чем
выйти замуж за нелюбимого князя, домогавшегося брака с нею ценою
коварного убийства мужа-богатыря.
Увлеченный изучением русского народного творчества, Суриков на сюжет
народной былины о Садко, новгородском госте (купце), пишет поэму
«Садко» (1872—1873), послужившую впоследствии для либретто известной
оперы Римского-Корсакова «Садко». Знакомство с русской историей и лето­
писями, специальные занятия в историческом архиве позволяют Сурикову
создать оригинальную поэму «Василько», об ослепленном Галицком князе,
боровшемся против междоусобиц русских князей Киевской Руси конца
XI—начала XII века.
Однако наибольшую известность Сурикову создала поэма «Казнь
Стеньки Разина». Поэт нарисовал в ней обаятельный образ народного вождя.
Поэт видит бесстрашие на лице героя, не раскаяние, а боль за незавер­
шенность ратных подвигов на благо народа:
Не придется Стеньке кликнуть
Клич казацкой голытьбе
И призвать ее на помощь
С Дона тихого к себе.
Не удастся с этой силой
Силу ратную тряхнуть, —
Воевод, бояр московских
В три погибели согнуть.

В период назревания новой революционной ситуации в России идейная
направленность произведения «Казнь Стеньки Разина» была своего рода
призывом к повторению крестьянской войны против помещичьего режима.
Цензор, разгадав это, писал в своем отзыве: «Стихотворение с таким сочув­
ствием относящееся к известному мятежнику и государственному преступ­
нику, неудобно совершенно к дозволению»,1 так мотивировалось запрещение
печатания поэмы в журнале «Дело».
1 ЦГИАЛ, ф. 777, оп. 2, ед. хр. 76, ч. VI, л. 39.


СУРИКОВ

469

Сурикову удается напечатать поэму о Разине только в 1877 году при
выпуске третьего издания своих стихотворений. Вскоре поэма стала популяр­
ной народной песней о Разине. Не случайно на одном из вечеров в Москве,
посвященных памяти поэта в 1915 году, детский хор подготовил к вы­
ступлению песню о Разине. Однако даже через сорок лет после написания
песни она казалась опасной полицейским властям. Выступление детского
хора на вечере было прервано заявлением помощника полицейского при­
става: «Песню о казенном1 преступнике Разине петь не разрешаю!».2
Выход в свет третьего издания стихотворений Сурикова в 1877 году был
встречен положительными отзывами литературной критики в демократиче­
ских журналах («Отечественные записки», «Дело»). Отмечалось, что наибо­
лее характерная черта поэтического творчества Сурикова — правдивое изо­
бражение противоречий современной жизни, подавляющей живые силы
народа. Вместе с тем в ряде журнальных рецензий указывалось на одно­
образие мотивов, унылость, тоску и печаль в лирике поэта, отсутствие
светлых тонов и радости. Поэт и не отрицал именно такой направленности
своего творчества как реального отражения условий жизни. В стихотворе­
нии «Наши песни» поэтом подводится итог поэтического служения:
Для изнеженного слуха
Наше пенье не годится;
Наши песни режут ухо, —
Горечь сердца в них таится! ..
Всюду песен этих звуки
Эхо громко откликало,
И с тоскою нашей муке
Человечество внимало.
Наши песни — не забава,
Пели мы не от безделья;
В них святая наша слава,
Наше горе и веселье.
В этих песнях миллионы
Мук душевных мы считаем;
Наши песни, наши стоны
Мы счастливым завещаем.

В стихотворении «Я рад бы веселые песни запеть. . .» поэт отвечает и
тем критикам, которые хотят слышать от него веселые песни:
Ведь если бы легче на свете жилось,
Тогда веселей бы и пелось...

По поводу критиков, которые так и не поняли социального значения
поэзии Сурикова, а продолжали видеть в нем подражателя, Суриков выска­
зал свой взгляд на это в переписке с друзьями: «Меня не мало удивляют
некоторые рецензенты, — они непременно хотят видеть во мне Кольцова;
хотя мы и самоучки, но мы разные, при разных условиях пришлось нам
жить, чахнуть, да я и не думал никогда быть Кольцовым и тянуться за
ним, я хотел быть просто Суриковым, хоть лыком шитым, но быть самим
собой.3
Видное место в лирике Сурикова занимают произведения для детей. Его
стихи печатались в хрестоматиях и сборниках для детского и школьного
чтения. В начале революции небольшой брошюркой были изданы избран­
ные стихотворения и песни Сурикова. Как вспоминает Г. Д. Деев-Хомяков1 В смысле «государственном».
2 См. цитированную статью Г. Д. Деева-Хомяковского «Суриков — поэт бедноты».
3 И. 3. Суриков, Стихотворения, 1884, стр. 27 (письмо Н. А. Соловьеву-Несмелову от 27 сентября 1877 года).


470

ПОЭЗИЯ 70-80-х ГОДОВ

ский, группа писателей и издателей навещала В. И. Ленина в 1919 году
в Горках во время болезни. В числе намеченных к выпуску книжек была
показана В. И. Ленину книжка стихотворений Сурикова, которую он
раскрыл на стихотворении «Детство».
«Нашим поэтам нужно бы научиться так писать о детях и для детей», —
сказал В. И. Ленин по поводу этих стихов Сурикова: 1
Вот моя деревня;
Вот мой дом родной;
Вот качусь я в санках
По горе крутой...
(«Детство»,

1866).

Поэт пишет преимущественно о радостных днях детства крестьянских
ребят, вспоминая свои детские годы в деревне.
В образной и доступной детскому пониманию форме поэт рисовал жи­
вое реалистическое восприятие детьми окружающей действительности и род­
ной природы («Дед Клим», «Весна», «Летом», «На реке», «В ночном» и др.).
Поэтические картины природы он неизменно связывает с трудовой деятель­
ностью людей.
Широкое распространение в народных массах стихотворений Сурикова
можно объяснить близостью их народным чувствам. Этот успех объясняется
не только правдивостью воспроизведения печальных и мрачных сторон и
условий народного быта, но и литературными достоинствами его произве­
дений.
Художественному мастерству, как упоминалось выше, Суриков учился
у Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Кольцова, Шевченко, Никитина.
Вместе с этим Суриков использует неисчерпаемые богатства образов и
языка из русского поэтического народного творчества, придавая народным
песням новое поэтическое оформление, ритмичность и звучность. Наглядным
примером обработки народной песни поэтом может служить песня об уми­
рающем ямщике в Моздокской степи. Народ пел:
Уж ты, степь моя степь, степь Моздокская!
Широко ль ты, далеко ты, степь, протянулася!

Суриков передает эту мысль в динамике, раскрывая во всей конкретности
и живописности просторы степи в зимнюю пору и одновременно показывает
эмоциональное восприятие этой степи человеком:
Кони мчат-несут,
Степь всё вдаль бежит;
Вьюга снежная
На степи гудит.
Снег да снег кругом;
Сердце грусть берет;
Про Моздокскую
Степь ямщик поет...
(«В степи», 1869).

В народной песне многословно давался рассказ о коломенских извозчиках
и их заболевшем товарище (сначала «заболела у него буйная головушка, от
головушки у него ретиво сердце») и далее:
Заболевши-то он стал им наказывать:
Уж вы, братцы ли мои, вы, братцы, товарищи
Не попомните вы мои прежней грубости!
Отведите-ка вы моих вороных коней моему батюшке...
1 См. статью Г. Д. Деева-Хомяковского «Суриков — поэт бедноты»


СУРИКОВ

471

У Сурикова это сделано иначе — короче, проще и выразительнее:
Как простор степной
Широко-велик;
Как в степи глухой
Умирал ямщик;
Как в последний свой
Передсмертный час
Он товарищу
Отдавал приказ:
«Вижу, смерть меня
Здесь, в степи, сразит, —
Не попомни, друг*
Злых моих обид.
Злых моих обид
Да и глупостей,
Неразумных слов,
Прежней грубости...»

В обработке поэта песня становится содержательнее, звучнее и поэтичнее.
Исключительной известностью пользуется песня «Рябина» (1864),
созданная Суриковым на основе мотивов народных песен, в которых образ
девушки сравнивается с одинокой березой (в других вариантах — рябинкой)
на берегу речки. В песне поэт сумел выразить средствами метафоры сильное
чувство неразделенной любви девушки и ее глубокую скорбь:
Нет, нельзя рябинке
К дубу перебраться!
Знать, мне, сиротинке,
Век одной качаться.

Пользуясь самыми обыденными сравнениями и образами, при необыкно­
венной простоте языка поэт достигает большой выразительности. Не сразу
далось поэту это мастерство. Настойчивым и упорным трудом Суриков до­
бивался образности и звучности стиха. В конце своего жизненного пути он
действительно получил право делиться своим опытом и давать советы писа­
телям-самоучкам. Так, один из них — И. С. Ивин — вспоминал о ценном
указании Сурикова: «.. . тот предмет, о котором пишешь, должен быть ясно
виден от начала и до конца, и чтобы он не был загорожен и обставлен раз­
ными другими предметами, не идущими к делу».1
По сущности и характеру своего творчества Суриков представляет собою
как поэт-самоучка оригинальное явление литературы 60—70-х годов. За ним
последовали другие писатели из народа, отражавшие в своих произведениях
жизнь крестьянства и городской бедноты.
Начатое Суриковым дело объединения сил писателей из народа было
продолжено и расширено его сотоварищами. После смерти поэта писателисамоучки образовали «Суриковский литературно-музыкальный кружок пи­
сателей из народа». Кружок выпускал сборники с произведениями писате­
лей-самоучек. Состав кружка из года в год увеличивался, кружок выпускал
не только сборники (было выпущено до 40 сборников), но после революции
1905 года и периодические издания (существование которых, правда, не раз
прекращалось из-за вмешательства цензуры).
На базе кружка «Суриковцев» в 1921 году был создан Всероссийский
Союз крестьянских писателей.
Суриков входит в историю русской литературы как поэт-самоучка, как
поэт бедноты и зачинатель объединения писателей из народа.
1 А. И. Я ц и м и р с к и й. И. 3. Суриков в семье своих литературных преемников.
«Русская старина», 1905, № 4, стр. 102.


ГЛАВА IV

Трефолев
реди поэтов, продолжавших и развивавших основные тенденции
поэзии Некрасова, одно из первых мест принадлежит Леониду Ни­
колаевичу Трефолеву.
Имя поэта-демократа при его жизни было известно широкому
читателю значительно меньше, нежели он в действительности заслуживал.
«Скромный провинциал», по собственному своему определению, Трефолев
всю жизнь почти безвыездно провел в родном Ярославле и связи с лите­
ратурой, с читателями поддерживал главным образом печатно и письменно.
Тем не менее демократический читатель знал и ценил творчество Трефолева. Ряд его стихотворений («Песня о камаринском мужике», «Дубинушка»,
«Ямщик» и др.) получил широчайшую известность в массах; эти стихотво­
рения воспроизводились в лубочпых народных изданиях, распевались в на­
роде, декламировались на демократических концертах, вечеринках, сходках,
служили образцами для подражаний. Знали и ценили поэта также его
собратья-литераторы, особенно представители прогрессивного, демократиче­
ского лагеря литературы. В частности Салтыков и Некрасов, по свидетель­
ству современников, признавали у Трефолева немалый талант. Некрасову
принадлежит и более определительный отзыв о поэте: «Стихи Трефолева
бьют по сердцу. Это мастер, а не подмастерье», А на замечание собесед­
ника о том, что Трефолев—«ученик» Некрасова, последний возразил:
«Скорее — последователь. Но если ученик, то такой, которым может гор­
диться учитель».1
Советское литературоведение восстановило Л. Н. Трефолева в законных
его правах выдающегося представителя «некрасовской школы». Его произ­
ведения выходят всё новыми изданиями, о нем появляются исследования и
воспоминания, его творчество органически включено в основной поток раз­
вития русской демократической поэзии.

С

1
Леонид Николаевич Трефолев родился 9 (21) сентября 1839 года в го­
роде Любиме Ярославской губернии в небогатой помещичьей семье. Отец
поэта был известен среди окрестных помещиков как страстный книголюб и
театрал. Благодаря влиянию отца и его единственный сын с ранних лет
также полюбил книги и чтение. В своей автобиографии Трефолев вспоми1 А. В. Круглов. Друзья-поэты. Л. Н. Трефолев. Биография и характеристика.
1914, стр. 7. Ср. Иван Белоусов. Литературная Москва (Воспоминания 1880—1928).
Изд. 2-е, М., 1929, стр. 20.


ТРЕФОЛЕВ

473

Л. H. Т р е ф о л е в.
Фотография. 1880-е годы.

нает о том, как «с шести лет посаженный за азбуку», он поглощал подряд
всё, что имелось в домашней библиотеке: и Пушкина, и Гоголя, и Лермон­
това, и Карамзина с Жуковским, и новиковские сатирические журналы, на
смену которым позднее пришла современная журналистика: «Современник»,
«Отечественные записки», «Библиотека для чтения», «Москвитянин». Не
довольствуясь отцовской библиотекой, мальчик начал и сам собирать книги,
первоначально сказки в лубочных иллюстрированных изданиях; интерес
к сказке, особенно к русской народной сказке, был пробужден в нем с самых
малых лет рассказами матери и старухи-няньки (ср. стихотворение «Ня­
нины сказки»).
Под впечатлением прочитанного Трефолев рано, лет с двенадцати, начал
писать стихи, помещая их в собственном рукописном еженедельном журнале,
«издававшемся» во время вакаций и носившем название: «Мои отечествен­
ные любимские записки». Как характеризовал впоследствии эти первые свои
поэтические попытки сам поэт, они составляли перефразирование или спи-


474

ПОЭЗИЯ 70-80-х ГОДОВ

сывание стихотворений любимых им поэтов — Полонского, Мея и отчасти
Щербины.
Среди ярких детских впечатлений поэта «величайшим утешением» для
него были частые поездки вместе с отцом в усадьбы соседних помещиков;
некоторые из этих помещиков обладали хорошими библиотеками и разре­
шали мальчику пользоваться ими. Однако в этих же поездках Трефолев
знакомился с отвратительными проявлениями крепостного бесправия:
в автобиографии он упоминает о «ярых крепостниках», которые позволяли
себе на его глазах «разжалование грамотных „библиотекарш“ в коровницы,
после отстрижения „девичьей косы-красы“».
В 1856 году Л. Н. Трефолов окончил ярославскую гимназию. Отец его
к этому времени умер, и «вследствие крайней недостаточности средств» (по
свидетельству близко знакомого с поэтом А. М. Достоевского) юноша,
вместо того чтобы продолжать образование в одном из университетов, по­
ступил на службу в ярославское губернское правление помощником редак­
тора «Ярославских губернских ведомостей». В этом выборе служебной
карьеры некоторую роль сыграли обстоятельства литературного порядка:
в «Ярославских губернских ведомостях» (1857, № 29) было напечатано пер­
вое его стихотворение («Подражание псалму 136-му»), за которым в бли­
жайшие годы последовало еще до двух десятков стихотворений молодого
поэта, оригинальных и переводных — из Беранже и Гейне.
К этим первым своим поэтическим опытам Трефолев отнесся впослед­
ствии с преувеличенной строгостью: ни одно из ранних стихотворений не
было им включено в итоговый сборник 1894 года и только одно стихотворе­
ние («Воспоминание») было перепечатано в совершенно переработанном и,
так сказать, переосмысленном виде. Характер и путь переосмысления чрез-вычайно показательны.
В первоначальном своем виде стихотворение действительно было лири­
ческим воспоминанием неудачной любви:
Сурова мать твоя и горд твой старший брат:
Он не сочувствует душе твоей унылой.
Быть может, он меня принудит силой
Оставить дом знакомый, темный сад,—
И я уйду, — я для подруги милой
Готов страдать, страданьям даже рад.1

В духе традиций поэзии «чистого искусства» молодой поэт любовался
сентиментальной историей несчастливой любви и вызванными ею настрое­
ниями— покорного примирения с собственной судьбой при виде счастья
любимой девушки.
Перерабатывая стихотворение, поэт придает его сюжетной канве более
реалистические очертания: чистую лирику юношески надуманной, идеально
нежной, платонической любви он неожиданно обостряет рядом злободнев­
ных в политическом и социальном отношениях мотивов. Так, роль «сурового
брата», расстроившего счастье влюбленных, органически связывается с тем,
что он был «крепостник», что,
Тиранствуя в семье своей унылой,
Он и тебя давил своею силой,
И запер он тенистый старый сад,
Чтобы не мог туда ходить я к милой..
1 «Ярославские губернские ведомости», 1857, № 47.


ТРЕФОЛЕВ

475

Вне плана первоначальной идиллии, но также органически для нового
звучания стихотворения показана в нем дальнейшая эволюция брата: он
«присмирел» (очевидно, после крестьянской «реформы») и
потом, с улыбочкою милой,
Витийствовал, что «мужичок унылый
Имеет всё: лесок, поля и сад»,
И что он стал «свободной земской силой...».
(«Секстина»).!

Соответственно изменились и интонации грустной идиллии заключитель­
ной строфы стихотворения. После переработки его образ возлюбленной
поэта уже не идеализированный «призрак милый»,
А барыня «с влиянием и силой».
Украшенный рогами муж унылый
Блаженствует под башмаком — и рад!
Он для тебя не более, как брат,
И ты не с ним уходишь ночью в сад...

Приведенный пример с достаточной убедительностью показывает как
характер первоначальных поэтических опытов Трефолева, так и общее на­
правление его дальнейшей эволюции. Лишь постепенно, со временем, поэт
освободился от шелухи безидейной «чистой поэзии» и нашел свой путь
поэта-сатирика, демократа. Определенную роль в этом на первых порах
сыграла известная в 40—50-х годах писательница Ю. В. Жадовская.
В 1858 году анализу сборника ее стихотворений посвятил обстоятельную
рецензию Добролюбов. Многочисленными стихотворными цитатами и от­
дельными намеками, понятными для постоянных читателей «Современника»,
критик-демократ настойчиво обращал внимание их на искреннее (хотя и не
слишком глубокое) народолюбие Жадовской, на ее стремление отразить и
показать в своих произведениях трудовую жизнь крестьянина, ее тяготы
и невзгоды.
На эти же темы, на жизнь трудового народа обратила Жадовская вни­
мание молодого поэта; как вспоминал он позднее, она давала ему «умные и
полезные советы относительно сюжетов, форм и мелодии стихотворений»,
«именем святой поэзии» «заклинала» его изучать, как можно более изучать
Белинского и читать Добролюбова (в «Современнике»), Не приходится
сомневаться, что авторитет Жадовской в глазах Трефолева определялся не
только собственным ее творчеством, но также отзывом Добролюбова, пожа­
луй, даже всего более этим отзывом. Всё, что нам известно о Трефолеве
в ранние годы его деятельности, позволяет видеть в нем одного из тех убе­
жденных патриотов-демократов, которые, по словам Ленина, были оду­
шевлены «горячей враждой к крепостному праву и всем его порождениям
в экономической, социальной и юридической области», ему свойственна
была «искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков
принесет с собой общее благосостояние, и искреннее желание содействовать
этому».2
В 1864 году Трефолев сближается с несколькими высланными в Яро­
славль участниками польского восстания; при содействии последних,
а также некоторых ярославских интеллигентов он заинтересовывается твор­
чеством польского поэта-демократа Владислава Сырокомли (Людвика Кон1 Л. Трефолев, Стихотворения, Большая серия «Библиотеки поэта», изд. «Со­
ветский писатель», 1951. В дальнейшем цитируется это издание. Ссылки на другие
источники оговариваются особо.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 472.


476

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

дратовича). Интерес этот не покидает его затем на протяжении всей жизни.
В 1866—1871 годах Трефолев, не оставляя службы в губернском правле­
нии, редактировал «Ярославские губернские ведомости»; под его редакцией
эта официальная газета сделалась одним из лучших провинциальных повре­
менных изданий и, как говорит один из современников, была доведена им
«до высшей степени порядочности, так что и столичные газеты не раз вы­
сказывали этот отзыв».1
К сожалению, редакторская деятельность Трефолева, позволявшая ему
уделять время историко-архивным изысканиям в области местной, ярослав­
ской, старины, должна была прерваться «по независящим обстоятельствам».
Цензурование «Губернских ведомостей» было поручено ярославскому вицегубернатору Тройницкому, человеку необразованному, грубому, крепко не
взлюбившему поэта как подозрительного и «политически неблагонадежного»
человека. В 1871 году он был уволен с государственной службы и перешел
на службу в земство: более двадцати лет, начиная с 1872 года, он был
фактическим редактором «Вестника Ярославского земства». В это же время
он становится участником различных земских предприятий, неизменно при­
мыкая к земцам-демократам, боровшимся с упорными попытками царской
бюрократии превратить земства в пятое колесо «в телеге русского государ­
ственного управления», а роль депутатов от населения ограничить «голой
практикой, простым техническим исполнением круга задач, очерченных все
тем же чиновничеством».2
Земской деятельности Трефолева, несмотря на его демократическую на­
строенность, не раз свойственны были либеральные иллюзии; отразились
они и в его поэтической деятельности, снижая общественное звуча­
ние некоторых стихотворений. К чести поэта, однако, следует сказать, что
он не закрывал глаза на расцветавшее пышным цветом в земских собраниях
либеральное словоблудие. Одно из лучших и политически наиболее острых
своих
стихотворений — «Буйное вече» — поэт посвятил разоблачению
пустой и опасливой болтовни земских «деятелей», готовых пресмыкаться
перед любым «власть имущим». С помощью редакции «Отечественных за­
писок», где стихотворение первоначально появилось, этот стихотворный
памфлет был доведен до большой разоблачительной силы; недаром стихотво­
рением этим «во время оно, был очень доволен наш великий сатирик Салты­
ков»,— вспоминал Трефолев в письме к А. А. Коринфскому от 17 ноября
1895 года.3
Участие Трефолева в земской оппозиции сделало его окончательно подо­
зрительным в глазах местной администрации; вплоть до самых последних
лет его жизни ему приходилось ощущать реальные следствия этой подозри­
тельности.
В результате систематического жандармско-полицейского надзора, много­
численных житейских невзгод, трудного материального положения, в резуль­
тате ощутительных ущемлений со стороны цензуры, упорно не пропускав­
шей лучших произведений поэта, Трефолев относительно рано казался
«прибитым жизнью», «глубоко раненым недостаточной оценкой и слабым
признанием его значения и трудов».4 Последнее вызвано было тем, что, хотя
Трефолев довольно много печатался в современных ему журналах («Отече1 Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского. Л., 1930, стр. 344.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5. стр. 32.
8 Близкий знакомый поэта, А. В. Круглов, сообщает, что Щедрин шутя звал Тре­
фолева «певцом буйных земцев» (А. В. Круглов. Памяти Л. Н. Трефолева — Днев­
ник писателя, 1908, № 11, стр. 80).
4 По словам А. В. Круглова.


ТРЕФОЛЕВ

477

ственные записки», «Дело», «Вестник Европы», «Русская мысль», «Наблю­
датель», «Искра», «Развлечение»), однако отдельных книг своих стихов из­
дал лишь две: первая из них («Славянские отголоски», Ярославль, 1877)
явилась живым откликом поэта на общественный подъем 70-х годов и свя­
занное с ним увлечение передовой русской общественности национальноосвободительным движением балканских славян. В 1894 году в Москве
был издан второй большой сборник стихотворений Трефолева, подводив­
ший итог его участию в столичной прессе за тридцать лет. Сборник этот
далеко не удовлетворял поэта: многие политические и социально острые
стихотворения не были им включены в сборник по цензурным сообра­
жениям; издавая книгу на собственный счет, поэт естественно опасался
напрасных материальных затрат в случае каких-либо цензурных репрес­
сий. При всем том сборник вызвал ряд сочувственных критических отзы­
вов в прогрессивной печати и способствовал утверждению Трефолева
в ряду поэтов «некрасовского толка», поэтов-демократов.
В последние годы жизни поэт мало писал и почти ничего не печатал.
Смерть его (28 ноября 1905 года) совпала с бурными революционными
событиями, которых он дожидался настойчиво и нетерпеливо, которые не
уставал призывать в своих произведениях, не предназначавшихся для под­
цензурной печати. Так, в сонете «Кровавый поток», рисуя «глухую ночь»,
когда «крепко спят в гробах борцы — вожди народа», поэт «бестрепетно»
молился:
Да здравствует свобода —
Недремлющих небес божественная дочь!

Мольбы поэта связывались с надеждами на грядущую победоносную
народную революцию:
О, кровь народная! В волнении жестоком
Когда ты закипишь свободно — и потоком
Нахлынешь на своих тиранов-палачей? ..

К начальным годам нового века относится четверостишие «К свободе»,
исполненное нетерпеливых чаяний приближавшейся революции:
Незримая для русского народа,
Ты медленно, таинственно идешь.
Пароль мой: «Труд, желанная Свобода!»
А лозунг твой: «Бодрее, молодежь!»

2
Выступление Трефолева на литературном поприще совпало с поворот­
ным этапом общественного развития России, когда, говоря словами
В. И. Ленина, «падение крепостного права встряхнуло весь народ, разбу­
дило его от векового сна, научило его самого искать выхода, самого вести
борьбу за полную свободу».1
Волна бурного общественного подъема докатилась и до глухого пошехон­
ского захолустья, где родился и жил Трефолев. И здесь нашлись страстные
поклонники идеи крестьянской революции, провозвестником и идеологом ко­
торой был Чернышевский. Но наряду с ними немало оказалось и тех, кого Чер­
нышевский презрительно называл «болтунами, хвастунами и дурачьем».
Либералы подменяли действенную революционную пропаганду безидейным культурничеством; в противовес революционно-демократическим
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 65.


478

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

тенденциям, горячей вере в революционные силы и возможности народа
в словах и делах либералов на первый план выступало расплывчатое и не­
определенное «народолюбство».
Не избежал либеральных влияний и Трефолев, хотя в своем демокра­
тизме он все же был значительно последовательнее многих своих совре­
менников и товарищей по перу.
Своеобразие литратурно-общественной позиции Трефолева на протяже­
нии многих лет заключалось в том, что общая демократическая настроен­
ность сочеталась в нем с отсутствием каких бы то ни было прочных связей
с революционно-демократическими кружками и организациями. Он действо­
вал самостоятельно и одиноко, иногда ошибаясь, самостоятельно ища выхода
из оказывавшихся на его пути идейных тупиков.
Это своеобразие позиции Трефолева отразилось и на его творчестве.
Его созвучность творчеству писателей-демократов несомненна. Эта
созвучность определилась уже в первом опубликованном (в «Искре») сти­
хотворении Трефолева; нетрудно обнаружить ее также в стихотворении
«Стрелок» (1865), с его гневным проклятием крепостнику-помещику, кото­
рый, осуществляя свои «права» владельца крепостных душ,
не был людоедом
И не лакомился мясом
Бедных девок за обедом,
А ласкал их поздним часом.

Чрезвычайно показательно в смысле созвучности с революционно-демо­
кратическими настроениями и стихотворение «Шут» (первоначально «От­
ставной») — «картинка из чиновничьего быта», трагическое по социальной
заостренности повествование о спившемся мелком чиновнике, который уве­
селяет в трактире более богатых, чем он, завсегдатаев и таким образом
обеспечивает себе соответствующее «угощение». Он отчетливо сознает глу­
бину своего морального падения, понимает и причины его, он терзается
думами о семье, бедствующей в голоде и холоде, и тем не менее не в состоя­
нии подняться, не в состоянии освободиться от позорной власти своего
порока.
Стремление внушить читателю отчетливое сознание права человека на
жизнь и счастье характеризует многие стихотворения Трефолева. Поэт на­
стойчиво и многообразно подчеркивает мысль о том, что и несчастный
отставной чиновник, спившийся и превратившийся в «шута», и «Касьян,
мужик камаринской», и другой русский мужик—«Макар», на которого «все
шишки валятся», и титулярный советник Онуфрий Ильич Иванов, беспро­
будно пьющий от понапрасну загубленной жизни, и многие, многие другие
обделены счастьем отнюдь не по причине каких-либо особых, свойственных
каждому из них качеств или недостатков, но прежде всего потому, что все
они — в разной степени и в различных качествах — суть жертвы существую­
щего буржуазно-капиталистического строя, жертвы сложившихся классовых
отношений.
Каждый из этих образов, говоря словами Щедрина, «беден всеми ви­
дами бедности, какие только возможно себе представить, и — что всего
хуже — беден сознанием этой бедности».1 Свою задачу поэт, вслед за дру­
гими писателями-демократами, видит в том, чтобы раскрыть сознание
этой бедности и самим Касьянам, и Макарам, и особенно тем, кто может
и должен способствовать их просвещению.
1Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VII, М.,
1935, стр. 255.


ТРЕФОЛЕВ

479

В этом отношении особенно показательна «Песня о камаринском му­
жике» (1867). Балалаечный перезвон повсеместно известной задорной пля­
совой песни трагически оттеняет обычную для царской буржуазно-капитали ­
стической и дворянско-чиновничьей России, необыкновенно жуткую в пре­
дельной своей заурядности историю одного из множества забитых и уни­
женных Касьянов, раз в четыре года имеющих возможность гульнуть ради
собственных именин («Касьянов день» приходится по православному кален­
дарю на 29 февраля, т. е. отмечается лишь по високосным годам) и «допраздновавшегося» до смерти. «Песня о камаринском мужике» продиктована
благородным стремлением поэта-демократа внушить читателю искреннее
сострадание к злосчастной судьбе бедняги Касьяна и вместе с тем страстную
ненависть ко всему общественному строю, так сказать, узаконившему эту
судьбу, сделавшему ее обычным житейским явлением.
«Песня о камаринском мужике» пользовалась совершенно исключитель ­
ной популярностью в среде прогрессивной общественности, среди демокра­
тической молодежи, а позднее — среди рабочих; известен ряд подражаний
«Песне», распространявшихся в нелегальных песенниках рабочих, в листов­
ках. Это стихотворение по всей справедливости следует отнести к числу
высших идейно-художественных достижений Трефолева.
Но теми же чувствами большой любви, острой жалости и одновременно
искренней веры в силу неизмеримо великих, далеко еще не раскрытых пол­
ностью талантов и возможностей русского мужика отмечены и другие сти­
хотворения. В большой обобщенный образ развертывает поэт, например,
известную пословицу о «бедном Макаре», на которого «все шишки валятся»:
Макарам всё не ладится. Над бедными Макарами
Судьба-злодейка тешится жестокими ударами.
У нашего крестьянина, у бедного Макарушки,
Ни денег нет на черный день, ни бабы нет сударушки.

В другом месте поэт отчетливо показывает, что эта незадачливость от­
нюдь не является чертой национального характера «Макара», но создана
подневольным его бытием, что она является оборотной стороной совер­
шенно иных, высоко положительных качеств:
Странный он человек!
Пожалеешь о нем:
То проспит целый век,
То вдруг вспыхнет огнем.
Он и кроток и смел,
И на всё он ходок,
Даже сделать сумел
Петер бург-городок.

И дальше:
.. . Но велик ты, поверь,
Мой приятель, Макар!
(«Макар»).

Трефолев часто и много говорил о народе, но ему было чуждо народни­
ческое любование мужиком, слепая вера в какие-то особые пути развития,
которые должны привести нищую и убогую крестьянскую Россию пряме­
хонько к социализму.
Поэт ясно понимал, что светлого будущего добьется народ в результате
неизбежной победоносной социальной революции. Путь к ней, ее характер
и последствия он представлял довольно туманно, однако надеялся
на нее и сознавал, что лишь она одна способна разрешить все те вопиющие


480

ПОЭЗИЯ 70-80.Х ГОДОВ

классовые противоречия, которые он видел вокруг себя повседневно, о кото­
рых думал и писал постоянно.
Даже в середине 80-х годов, когда многое из мечтаний молодости, каза­
лось, было смято и уничтожено гнетом тягчайшей реакции, поэт не отказы­
вался от этих своих убеждений. В стихотворении «Под осенним дождем»
он писал:
Мне нравятся премудрые советы:
«Ты под дождем пиши повеселей.
В стихах своих, достойных мертвой Леты,
Напрасных слез отчаянно не лей.
О чем рыдать? Зачем упреки, вздохи?
Ведь горюшку слезами не помочь».
Так, так, друзья. Мои стишонки плохи...
Но осенью, в томительную ночь,
Когда льет дождь и близятся морозы,
Когда везде так скучно и темно, —
Петь соловьем об ароматах розы —
Ведь это так бездушно и смешно.
«Наивен ты: осенний дождь не вечен.
Придет весна с живительным дождем...»
А вот тогда, и весел, и беспечен,
Я запою. Теперь же — подождем.

В ожидании этой «весны с живительным дождем» поэт «пел» о тяжком
подневольном труде, о людях, изможденных, искалеченных непосильным
трудом, злодейской, нечеловеческой капиталистической эксплуатацией, кото­
рая не щадит ни слабых, ни сильных, ни взрослых, ни детей.
... Я уныло пою. Стих мой мрачен и груб,
Но с отрадою петь для чего же?
Разве весело петь, если сердце болит?
Разве весело петь о скорбящих.. ?

пишет он в «Песне о спасенных детях».
В стихах Трефолева почти всегда существуют и сталкиваются два мира:
эксплуататоров и эксплуатируемых, угнетателей и угнетаемых. Для изобра­
жения первых он не скупится на темные, мрачные краски, не жалеет острой
и едкой сатиры, едкой издевки, обличительного и гневного пафоса. Ко вто­
рым он исполнен громадного искреннего сочувствия, горячей любви, стра­
стного желания ободрить их в самые трудные минуты жизни, и главное,
как уже указывалось выше, — разъяснить всем, находящимся в подобном же
положении, подлинный смысл последнего, указать на действительных винов­
ников всех их тягот и бедствий. В этом отношении очень показательна
трефолевская «Дубинушка» (1865).
Успех «Дубинушки» обусловливался в значительной степени тем, что,
перекликаясь с известным одноименным стихотворением В. И. Богданова,
она подсказывала читателю выводы, почти начисто отсутствовавшие у по­
следнего.
Вспомним, что «Дубинушка» Богданова, собственно говоря, не содер­
жала отчетливо выраженных мотивов классового протеста — она заканчи­
валась пожеланием:
Без дубины чтоб спорилось дело,
И при тяжком труде утомленных людей
Монотонно б у нас не гудело:
«Ухни, дубинушка, ухни!
Ухни, березова, ухни!
Ух!..»
1 Л. Н. Трефолев, Стихотворения (1864—1893), М., 1894, стр. 396.


ТРЕФОЛЕВ

481

Между тем трефолевская «Дубинушка» исполнена «праведного гнева»
на злодейку-судьбу,
Что вступила с народом в борьбу
И велела ему под ярмом, за гроши
Добывать для других барыши.. .

Свое стихотворение, лишь для отвода глаз цензуры названное в подзаго­
ловке «картинкой из бывшего-отжившего», поэт заканчивал гневным обра­
щением к капиталисту-купцу, хозяину барки, покрикивающему на тянущих
барку бурлаков и заранее подсчитывающему будущие барыши, отщелкивая
«костями на счетах»:
... сосчитай лучше ты, борода-грамотей,
Сколько сложено русских костей
По кремнистому берегу Волги-реки,
Нагружая твои сундуки!

Как известно, в конце 70-х годов «Дубинушка» Богданова была пере­
делана А. А. Ольхиным и в этой переделке стала повсеместно известной,
популярной революционной песней; есть все основания полагать, что при
переделке было использовано также стихотворение Трефолева, впервые на­
метившее и настойчиво подсказывавшее антиэксплуататорскую направлен­
ность данной темы.
Эти настроения горячей любви к трудовому народу, веры в его грядущее
раскрепощение от гнета помещиков и капиталистов, с одной стороны,
яростной ненависти и сурового осуждения по отношению ко всяческим «на­
ростам на теле человеческом», к обывательскому благодушию и лицемерно­
ханжеским либеральным вздохам о «доле народной» — с другой, характери­
зуют Трефолева как одного из участников славной плеяды поэтов-демокра­
тов, подхвативших основные принципы поэзии Некрасова и усердно пропа­
гандировавших их собственным творчеством. В стихотворениях самого Не­
красова, в произведениях поэтов его направления — В. С. Курочкина,
Д. Д. Минаева, В. И. Богданова, В. Р. Щиглева, И. 3. Сурикова,
Л. И. Пальмина и многих других — можно встретить массу живых отголо­
сков на события и житейские конфликты, аналогичные тем, которые вызы­
вали к жизни те или иные стихотворения Трефолева.

3
Демократизм Трефолева тесно связан с острой публицистичностью его
творчества. От поэзии он требует прежде всего политической, общественной
действенности. В годы спада общественных настроений, уныния, характер­
ного для реакции 80-х годов, он готов даже отрицать за поэзией — своей и
своих современников — всякое значение именно потому, что она не смогла
увлечь народные массы на подвиг, на борьбу с царизмом, с капиталистиче­
ской эксплуатацией, не смогла оживить народную массу и осталась ей почти
неизвестной («К нашему лагерю», 1882).
Эти пессимистические нотки, впрочем, всего меньше характерны для
творческой практики самого Трефолева; с первых своих литературных шагов
он был тесно связан с живой жизнью, с передовой, демократической совре­
менностью. Не случайно в стихотворении «Три поэта» (1891), которое
можно считать программным, он резко противопоставляет двум поэтам,
уходящим от живой жизни то в минувшее, к «бессмертным мертвецам»,
то в лоно «царицы-природы», — третьего, чье сердце отыскало «живую
31

Зак. 719


482

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

идею» среди «вечного шума городского», так формулирующего собственное
«исповедание веры», являющееся одновременно исповеданием самого
Трефолева:
Утешать погибающих, слабых, больных,
В павшем брате не видеть злодея —
Вот в чем истина, вот в чем идея
Для смиренных людей, для поэтов земных!

Не случайно и то, что слова этого поэта находят себе отклик в сердце
«Гения человечества», который заключает стихотворение следующей
репликой:
Ты, мой третий поэт, друг печальной Земли,
Для меня всех милей и дороже!
Ты не враг величавых старинных гробниц,
Но пред ними безумно не падаешь ниц;
От природы не ждешь ты привета...
Пусть по-братски, отрадно звучит для темниц
Утешающий голос поэта! ..

Развивая мысль о праве подлинного поэта на критическое отношение
к окружающей действительности, о необходимости живо и быстро откли­
каться на живые общественные запросы современности, быть твердым
в своих убеждениях, Трефолев несколько позже пишет еще одно, также
программное стихотворение — «Почему они поют о девах и о розах»
(1893)—об измене поэта своим убеждениям, о том, как, испугавшись
угроз жестокого хана, прельстившись подаренным им изумрудным перст­
нем, поэт Балагур сменил изобличения жестокостей на безобидное воспе­
вание «невинных дев и обольстительной розы».
И если основная мысль здесь выражена в несколько абстрактно-декора­
тивной форме, то в стихотворении «Пиита» (1884) Трефолев прямо перено­
сит ту же ситуацию в обстоятельства российской действительности, расска­
зав о том, как «народник-пиита» после «объяснения» с мелким полицейским
чином, урядником и угрозы взять «на цугундер» «исправился»:
Внявши мудрому совету.
Днесь пиита не лукавит:
Он теперь в минуту эту,
Лишь Христа с дьячками славит.

Трефолев был убежденным врагом «чистого искусства». Для поэта
борьба с «чистым искусством» имела тем больший смысл, что сам он, как
явствует из автобиографической заметки, с детства воспитывался на произ­
ведениях Фета и Щербины, место которых в его творческом сознании
впоследствии окончательно и навсегда занял Некрасов.
В творчестве Трефолева много мрачных и страшных до жестокости кар­
тин; это следствие не какой-либо специфической умонастроенности поэта, но
той же огромной любви к народу, которая воодушевляла Некрасова, а вслед
за ним и рядом с ним и Щедрина, и Николая Успенского, и Глеба Успен­
ского, и Левитова, и Слепцова, и многих, многих других писателей.
Указывая на идейную, творческую близость Трефолева к демократиче­
ской линии развития русской литературы, необходимо еще раз отметить,
что ему были свойственны идейные шатания. Трефолев, например, не
всегда был достаточно разборчив в выборе изданий, которым предлагал
свое сотрудничество: еще в первые годы своей литературной деятель­
ности он принял близкое участие в весьма подозрительной газете
«Народный голос», попавшись, очевидно, на удочку названия, он сотрудни-


ТРЕФОЛЕВ

483

чал в «Искре», в некрасовско-салтыковских «Отечественных записках», но
вместе с тем участвовал в реакционно-славянофильском «Дне», в реакцион­
ных «Русском вестнике» и «Наблюдателе», в либеральных «Вестнике
Европы» и «Русской мысли».
Туманной и неопределенной в деталях была также конкретная положи­
тельная политическая и социальная программа поэта. Как отмечалось выше,
поэт часто думал о грядущей свободе, понимал, что добыта она может быть
лишь революционным путем, «кровавым потоком». Однако в минуты ду­
шевного угнетения он готов был преисполниться розовых надежд от тех
убогих, ублюдочных, тощих «реформ», которыми царское правительство
время от времени стремилось откупиться от надвигавшихся революционных
потрясений.
Но при всех отклонениях от демократизма Трефолев неизменно возвра­
щался к нему; демократизм был основой его мировоззрения, всей его твор­
ческой деятельности.
С полным основанием поэт в 1870 году писал в стихотворении
«К моему стиху»:
Мой бедный неуклюжий стих
Плохими рифмами наряжен,
Ты, как овечка, слаб и тих.
Но, слава богу не продажен.

Последняя строка, выделенная автором курсивом, должна была, оче­
видно, подчеркнуть основную мысль четверостишия.
В приведенной цитате останавливает внимание также не совсем обычная
характеристика поэтом своего творчества («стиха»).
Говоря пренебрежительно о собственном поэтическом мастерстве,
Трефолев впадал в явное противоречие со всей своей творческой практикой.
Прежде всего он, подобно другим поэтам-«некрасовцам», начиная с первых
своих сознательных шагов, настойчиво овладевал мастерством, творческим
методом своего учителя — Некрасова: он усваивал некрасовские ритмы,
разговорные интонации, стремление к органическому сочетанию бытового,
обыденного содержания с высокой, демократической идейностью, его пони­
мание народности и социальной функции поэзии.
Вместе с тем Трефолев в большей мере, нежели сам Некрасов, нежели
другие «некрасовцы», использовал традиционные формы поэтической куль­
туры. В его поэтическом наследии имеются сонеты («Океан жизни», «Кро­
вавый поток»), секстины («Секстина», «Дай выручку!», «Набат»). Можно
указать также стихотворение «В глухом саду», с очень тонкой, «цепной»
строфикой (каждая последующая строфа начинается предпоследней строкой
предыдущей); можно отметить ряд стихотворений с широким использова­
нием внутренних рифм («Генерал Ерофей», «Пленница» и др.).
Вряд ли эти и подобные примеры изысканности художественной формы
были случайными. Отчасти они явились отголосками юношеских увлечений
Трефолева произведениями Майкова, Фета, Тютчева, Полонского; позволи­
тельно, однако, усматривать в них также полемический ответ поэта-«некрасовца» сторонникам «чистого искусства», не раз упрекавшим Некрасова и
его единомышленников-последователей в «обеднении» поэтического мастер­
ства, в пренебрежении к давним «высоким» традициям. Борясь с литера­
турной реакцией, Трефолев считал не только допустимым и оправданным, но
положительно необходимым использование достижений стиховой культуры,
на исключительное владение которыми заявляли претензии представители
«чистого искусства». Поэт как бы подсказывал читателям, что «некрасов31*


484

ПОЭЗИЯ 70-х—80-х ГОДОВ

цам» вовсе не чужды тонкости поэтической техники, но что главное для
них — следовать реалистическому принципу жизненной правдивости поэти­
ческого творчества, принципу простоты формы, близости к поэтическому
и песенному творчеству народа.
Именно поэтому использование Трефолевым достижений стихотворной
техники прошлого органически сочеталось в его поэзии с принципиальным
стремлением к той действительно высокой простоте, какой характеризуются
произведения народного гения, в частности — славянского, в особенности —
русского. Ему принадлежит перевод стихотворения Владислава Сырокомли
«Три песни», в нем чрезвычайно высоко оцениваются отличительные ка­
чества славянской народной песни: ее вдохновенная убедительность, ее сво­
бодолюбие, ее искренность.
Славянская песня звенит, будто меч,
На дело святое способна увлечь.
Вся сила той песни понятна, когда
Славян постигает лихая беда.
И светит ли солнце, иль буря ворчит, —
Славянская песня всё также звучит;
Она неизменно чиста, хороша,
И примо в ней —сердце, а вторит душа!
Славянская песня не будет рабой.
Ее распевая идем мы на бой. . .
Под песню родную творим чудеса...
Ту песню сложили для нас... небеса.1

В другом переводе из Сырокомли («Не я пою») поэт прямо говорит
о народе, народной песне как подлинных своих вдохновителях. Аналогич­
ные заявления поэт делал не раз, хотя не связывал восторженное прекло­
нение перед гением народным с попытками в собственном творчестве
воплотить мастерство народного художественного слова, народной поэзии
в том смысле и в той степени, как это удавалось его учителю — Некрасову.
В тех относительно редких случаях, когда Трефолев обращался к непо­
средственному использованию тематики, стилистического строя и образности
русского фольклора, песенного или сказочного («Песня о Дреме и Ереме»,
«Нянины сказки», «Воин Аника», «Два Мороза Морозовича», «Гусляр»,
«Батрак»), он как бы нарочито подделывался под народный сказ, обильно
используя специфически простонародные слова, лексические формы, пого­
ворки, звучавшие порой несколько искусственно и чуждо в общем строе
интеллигентской литературной речи, либо почти вовсе не заботился о сбе­
режении фольклорного колорита, что приводило временами к ощутитель­
ному стилистическому разнобою.
В гораздо большей степени связан Трефолев с русской народной сти­
хией через прочные традиции демократической поэзии, начиная с Некра­
сова, продолжая поэтами «Искры» и заканчивая ближайшими друзьями и
единомышленниками поэта — И. 3. Суриковым и «суриковцами». Эта связь
была основана и на непосредственном родстве увлекавшей поэтов тематики,
и на близости идейных настроений и главное — на общих эстетических осно­
вах поэтического мастерства, конечно, при наличии в творчестве каждого из
них индивидуальных черт.
Глубокий, неизменный на протяжении десятилетий интерес Трефолева
к народной поэзии, Демократическая настроенность поэта определили также
1 Л. Н. Трефолев, Стихотворения (1864—1893), стр. 242.


ТРЕФОЛЕВ

485

содержание и характер его деятельности как переводчика. Не случаен его
интерес к творчеству польского поэта-демократа Владислава Сырокомли,
в свою очередь испытавшего значительное воздействие как польской
фольклорной стихии, так и русской и украинской демократической поэзии
(Некрасов, Шевченко). В Сырокомле Трефолев нашел поэта необычайно
близкого себе по «духу», по характеру и диапазону творчества, по творче­
скому методу.
Эта близость обусловила как выбор произведений польского поэта для
перевода, так и весьма свободное отношение к оригиналу. Показательно,
что и сам Трефолев во многих случаях предпочитал не называть свою
работу над произведениями Сырокомли переводами, но «подражаниями»,
стихотворениями «на мотив Сырокомли». Он сознательно ослаблял
национальный колорит польского оригинала, сохраняя в переводе лишь
отдельные штрихи, намеки, более или менее понятные для русского чита­
теля мелочи бытовой обстановки. В ряде случаев он заменял пейзажи и
образы, навеянные в оригинале польско-литовской природой, историко­
бытовой обстановкой, соответствующими русскими.
Таков, например, «Ямщик» (перевод стихотворения Сырокомли «Поч­
тальон»), положенный неизвестным композитором на музыку и ставший
в переводе Трефолева широко популярной песней («Когда я на почте слу­
жил ямщиком»). Уже в самом заголовке видно стремление переводчика
к «руссификации» образов стихотворения: русский «ямщик» заменил поль­
ского «почтальона». В дальнейшем читаем еще:
Скакал я и ночью, скакал я и днем;
На водку давали мне баря,
Рублевик получим и лихо кутнем,
И мчимся, по всем приударя.

В точном прозаическом переводе это место выглядит так: «С утра до
вечера, с вечера до утра я возил пакеты и господ («панов»); получишь зло­
тый,— о, тогда гулянка, и весел, и сыт, и пьян!» Вместо «писаря», «кан­
целяриста» у Трефолева появляется почтовый «смотритель», вместо «двузлотовика» — «червонец» и так далее.
Всё это — не результат плохой или небрежной работы переводчика, но
естественное следствие его принципов, стремление сделать переводимый текст
возможно более ощутимым, понятным, близким для широкого читателя. По­
добное отношение к переводимому оригиналу, кстати сказать, неоднократно
можно встретить в переводческой практике революционных демократов
(ср., например, замечания Добролюбова относительно переводов В. С. Ку­
рочкина из Беранже).
Именно потому, что в польском поэте Трефолев видел особенно близкого
себе по духу собрата, он, обращаясь к его произведениям, считал не только
возможным, но и положительно необходимым дорисовывать, досказывать
то, что, по его разумению, было выражено в оригинале недостаточно ярко
и четко. Он усиливал, в частности, социальные мотивы, звучавшие у Сыро­
комли подчас приглушенно, он делал таким образом польского поэта бли­
жайшим сотрудником, соратником в своей повседневной работе поэта-демо­
крата.
Наряду с пристальным и постоянным интересом Трефолева к творчеству
Сырокомли необходимо отметить и его переводы произведений французских
и немецких революционных и народных поэтов-песенников — Беранже,
Дюпона, Барбье, Гервега и других, а также многочисленные переводы сла­
вянской поэзии, явившиеся откликом на широкое освободительное движение


486

ПОЭЗИЯ 70—80-х годов

балканских славян от турецкого ига в середине 70-х годов. Выбирая об­
разцы для переводов, Трефолев останавливает внимание преимущественно
на произведениях народной поэзии (героический сербский эпос), либо на
стихотворениях сербских и хорватских поэтов, в наибольшей мере испытав­
ших в своем творчестве влияние народной стихии.
Демократизм и публицистичность творчества Л. Н. Трефолева привле­
кают внимание к его поэзии. Показательно в этом отношении то обстоя­
тельство, что лучшие произведения Трефолева (особенно «Дубинушка»,
«Песня о камаринском мужике») широко использовались в революционной
пропаганде вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции.


ГЛАВА V

Апухтин
итературная деятельность Апухтина началась в 1859 году. Это было
время революционных надежд и смелых мечтаний. Подъем обще­
ственного движения, ожидание крупных преобразований социального
строя России нашли живой отклик в передовой художественной
литературе того времени. Откликнулся на них по-своему и Апухтин.
Алексей Николаевич Апухтин родился 15(27) ноября 1840 года в ста­
ринной дворянской семье, получил образование в Училище правоведения
и окончил его в 1859 году. Одновременно с ним там же учился великий
русский композитор П. И. Чайковский, с которым Апухтин на всю жизнь
сохранил дружеские отношения.
Писать стихи Апухтин начал рано, с девяти лет. Начальство училища
и товарищи гордились юным поэтом и поддерживали в нем стремление пи­
сать. Два детских стихотворения Апухтина — «Эпаминонд» 1 (на смерть
адмирала Корнилова) и «Подражание арабскому» 2—были напечатаны еще
в годы учения.
В 1859 году Апухтин представил свои стихи в редакцию «Современника».
Некрасов приветливо встретил молодого автора, назвав его стихотворе­
ния в числе «лучших произведений русских писателей».3
Эти ранние стихотворения, отражающие путь становления поэта, пред­
ставляют несомненный интерес. В № 9 «Современника» за 1859 год
(отд. I, стр. 47—50) появился цикл: «Деревенские очерки. Десять стихо­
творений А. Н. Апухтина». Цикл открывается стихотворением «Посвяще­
ние», в котором говорится о раздумье автора перед выбором жизненного
пути:

Л

Остановлюсь ли у дороги,
С пустой смешаюсь ли толпой,
Иль, не стерпев души тревоги,
Отважно кинусь я на бой?

Апухтин не стал бойцом, но в его ранних стихотворениях звучат социаль­
ные мотивы, близкие в известной степени к гражданской поэзии Некрасова
и вольнолюбивой лирике Пушкина. К числу их относятся: «В полдень»,
«Проселок», «Песни», «Селенье», «Прощание с деревней».
Стихотворение «Селенье», не вошедшее ни в один из сборников произ­
ведений поэта, проникнуто определенной антикрепостнической тенденцией.
1
2
3
1953,

«Русский инвалид», 1854, № 240.
Там же, 1855, № 71.
Н. А. Некрасов, Полное собрание сочинений и писем, т. XII, Гослитиздат.
стр. 197—198.


488

ПОЭЗИЯ 70-80-Х ГОДОВ

Как в «Деревне» Пушкина, здесь прекрасные картины деревенской природы
сопоставлены с изображением тяжелой жизни крестьян:
Но как зреющее поле,
Не цветут твои жн» цы;
Но в ужасной, дикой доле,
В сокрушительной неволе
Долго жили их огцы;
Но духовными плодами
Не блестит твоя земля;
Но горючими слезами,
Но кровавыми ручьями
Смочены твои поля.

Высоким гражданским пафосом проникнута вторая половина этого сти­
хотворения, напечатанного в «Современнике» с цензурными сокращениями,
которые мы восстанавливаем по рукописному сборнику стихотворений
Апухтина:1
Братья! будьте же готовы,
Не смущайтесь, близок час:
Жребий кончится гуровый
<С ваших плеч спадут оковы,
Перегнившие на вас!> 2
Будет полдень молчаливый,
Будет жаркая пора...
О, тогда, в тот день счастливый
Собирайте ваши нивы,
Пойте песни до утра!
<0 тогда из усыпленья
Встрепенуться вам черед
О тогда-то на селенье
Луч могучий просвещенья
С неба вольности блеснет>.

В том же духе написано стихотворение «Песни», кончающееся следую­
щим четверостишием:
Пусть тебя, Русь, одолели невзгоды,
Пусть ты — унынья страна...
Нет, я не верю, что песня свободы
Этим полям не дана!

В рукописных сборниках стихотворений Апухтина 1852—1859 годов
есть ряд неопубликованных произведений, посвященных социальной теме,
в которых говорится не только о тяжелом положении крестьян, но и о жизни
городской бедноты. Тут и ставший традиционным в 40—50-е годы образ
шарманщика в стихотворении того же названия (1855),3 и темы неравного
брака, изнурительного труда, вызванного голодом преступленья в стихо­
творении «Петербургская ночь» (1856).4 Поэт называет Петербург «горо­
дом прославленным, городом богатым» и далее рассказывает о таящихся
в нем пороках, нищете и преступлениях:
Пусть твоя ночь в непробудном молчанье
И дорога и светла,
Ты затаил в себе много страданья,
Много пороков и зла.
1
Наук
2
8
4

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
СССР, р. 1, оп. 1, № 46, л. 99 об.—100.
В ломаных скобках восстановлены стихи, при издании выпущенные цензурой.
ИРЛИ, р. 1, оп. 1, № 46, л. 43.
Там же, л. 44.


АПУХТИН

489

А. Н. Апухтин.
Фотография. 1880-е годы.
Пусть на тебя с высоты недоступной
Звезды приветно глядят,
Только и видят они твой преступный
Твой закоснелый разврат.

Заключается стихотворение словами:
Боже мой! сколько незримых страданий,
Сколько невидимых слез!

Цикл под названием «Три стихотворения А. Н. Апухтина» был напе­
чатан в № 11 «Современника» за 1859 год (отд. I, стр. 221—224). Одно
из стихотворений этого цикла — «19 октября 1858 года» — посвящено
памяти Пушкина. Упоминания о «невзгодах», «заточении» и трагической
гибели поэта придают стихотворению политический оттенок.


490

ПОЭЗИЯ 70—80-Х ГОДОВ

Разоблачению сущности лицемерной реформы 1861 года и мнимых «рев­
нителей народного счастья» посвящено немало произведений передовых
писателей, в первую очередь Некрасова.
Апухтин тоже говорит о фальши этих «либералов», которым нельзя
верить, так же как нельзя верить актерам, повторяющим заученные роли
на сцене театра.
И говорим мы о добре,
О жизни честной и свободной.
Что в первой юности поре
Звучит тепло и благородно;
О том, что жертва — наш девиз,
О том, что все мы люди — братья,
И публике из-за кулис
Мы шлем горячие объятья.1
(«Актеры»).

Но эти лишенные искреннего чувства речи неспособны согреть ни
публику, ни самих скверов, которые остаются одни в «мертвом холоде
глухой ночи».
Политика либеральных болтунов встретила со стороны Апухтина за­
конное негодование, однако он не мог пойти и по дороге, указанной револю­
ционными демократами. Воспитанному в традиционной дворянской обста­
новке сначала семьи, а затем 'привилегированного закрытого учебного
заведения, Апухтину были чужды смелость политических и эстетических
суждений молодых демократов, о чем он заявил в стихотворении «Современ­
ным витиям», напечатанном в журнале «Время» {1862, Ms 2), и в неопубли­
кованной при жизни поэта сатире «Дилетант».
С 1862 года Апухтин отходит-от участия в литературной и общественной
жизни. Он перестает печататься, пишет мало и читает свои произведения
только небольшому кругу друзей и знакомых.
Литература не стала профессиональной деятельностью Апухтина.
По окончании Училища правоведения он служил сначала в Министерстве
юстиции, а затем в Министерстве внутренних дел. Правда, чиновничья
карьера не привлекала поэта, и он уделял ей очень мало времени и сил,
но всё же служба была ему необходима как источник существования.
В 1884 году, т. е. более чем через 20 лет после первых выступлений
в «Современнике», стихи Апухтина появляются в журналах «Вестник
Европы», «Русская мысль», «Северный вестник», а в 1886 году он решается
издать сборник своих стихотворений, последний выдерживает три прижизненных и семь посмертных издании/
Имя Апухтина, забытое за двадцать лет его молчания, приобретает
известность. Сборник, вышедший большим для того времени тиражом —
3000 экземпляров, — быстро расходится. Произведения Апухтина перепи­
сываются, заучиваются наизусть. Стихотворные монологи: «С курьерским
поездом» (70-е годы), «Письмо» (1882), «Ответ на письмо» (1885), «Из
бумаг прокурора» и «Перед операцией» (1888), «Сумасшедший» (1890)
и ряд других прочно входят в эстрадный репертуар. Стихи Апухтина за­
полняют страницы многочисленных сборников и «Чтецов-декламаторов».
На его тексты пишется ряд ставших популярными романсов салонно-цыган­
ского репертуара: «Пара гнедых», «Мухи», «Васильки», мелодекламация
«Разбитая ваза». П. И. Чайковский, высоко ценивший поэтический талант
1 Впервые напечатано в журнале «Время». 1861, № 3.
2 А. Н. Апухтин, Стихотворения, СПб., 1886; 2-е изд. 1891; 3-е изд. 1893;
посмертные издания («Сочинения À. Н. Апухтина») выходили с 1894 по 1912 год.


АПУХТИН

491

своего друга, создает на его слова такие замечательные музыкальные
произведения, как романсы «День ли царит», «Ни отзыва, ни слова, ни
привета», «Ночи безумные», «Забыть так скоро».
80-е годы — время тяжелых для России и прежде всего для русской
интеллигенции испытаний. Политическая реакция беспощадно душила вся­
кие проявления свободной мысли.
Апухтин не стал славословить правительство (у него нет ни одного
верноподданнического стихотворения), не ушел и в сторону мистики.
Правда, Апухтин попытался определить призвание поэта как «глашатая»
«чистого искусства» и даже написал своего рода поэтическую декларацию
«К поэзии» (1881), где полемизировал с Некрасовым по вопросу об отно­
шении поэзии к жизни. Полемика заключалась в том, что, воспользовав­
шись стихотворным размером «Рыцаря на час», Апухтин высказал в своем
стихотворении совершенно противоположную Некрасову идею.
От насилий, измен и коварства,
От кровавых раздоров людских
Унеси в свое светлое царство
Ты глашатаев верных своих!

говорит он, обращаясь к поэзии.
Однако сам Апухтин не пошел по этому пути. Его поэзия не отдалена
от жизни. Объектом внимания писателя становится человек, с его личными
переживаниями: увлечениями, минутными радостями, поисками правды, го­
рячим и страстным стремлением к счастью и тяжелым безнадежным разо­
чарованием.
Поэт не касался в своих произведениях политических тем, но настроения
его героев, в большинстве представителей интеллигенции, их неудовлетво­
ренность, разочарование и духовное бессилие отвечали общему состоянию
подавленности и растерянности, которые в те годы царили в России.
Стихи Апухтина, рисующие тяжелое смятение человеческой души в ее
повседневной будничной жизни, становятся понятны не только избранным
ценителям искусства, но и более широкой, более демократической аудитории.
Стихотворения, объединенные в сборнике 1886 года, в посмертных из­
даниях были дополнены юношескими и другими произведениями поэта, не
включенными в первое издание сборника. По этим стихотворениям можно
судить, как постепенно от детских подражательных стихов Апухтин пере­
ходит к самостоятельному творчеству. Он стремится освободиться от штам­
пованных выражений, как «зловещая тишина», «сны золотые», «тяжкая
утрата», «жгучая слеза», и находит для своих произведений язык, лишенный
внешних эффектов и дешевой красивости.
Ранние стихотворения Апухтина носят преимущественно элегический
характер, но с конца 60-х годов они приобретают всё более отчетливую
сюжетность, особенно в стихотворных рассказах и монологах. Поэт стре­
мится избежать беспредметности и неопределенности содержания даже
в небольших по объему стихах. Описаниям природы в поэзии Апухтина
отведено сравнительно немного места. Значительная часть его творчества
посвящена музыкальной теме: «Серенада Шуберта», «А. С. Даргомыж­
скому», несколько стихотворений, обращенных к П. И. Чайковскому и
А. Г. Рубинштейну. Но основной его темой является раскрытие человеческой
души в моменты тяжелых переживаний и потрясений, чаще всего из-за
неразделенной, «роковой» любви.
Апухтин создавал свои произведения с расчетом на их слуховое восприя­
тие в форме декламации или пения. Поэтому в его стихотворениях так


492

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

важна интонация, так много помогающих декламатору многоточий, вопроси­
тельных и восклицательных знаков. Для достижения большей интонацион­
ной выразительности поэт часто нарушает строгость принятого им размера
стиха, перемежая четырехстопный, пятистопный и шестистопный ямб;
разбивая стих короткими фразами или намеренно избегая совпадения окон­
чаний стиха и фразы.
Приведем пример из стихотворного монолога «Перед операцией»:
Что вытерпела я болезней, горя, боже!
Вы доктор, знаете. . . А где же Саша? Нет,
Тут он с своей женой... Бог с нею. ..
Снимите тот портрет, в мундире подле вас.
Невольно духом я слабею,
Как только встречу взгляд ее холодных глаз.

Поэт часто пользуется обиходными бытовыми выражениями, придаю­
щими стихотворению особую интимную интонацию (например: «Я номер
взял в гостинице, известной...» — «Из бумаг прокурора»; «Вы видите:
вон там, на той стене, В дубовой рамке — Коля, в черной — Митя...» —
«Перед операцией»; «И приподняв тяжелое драпри» — «Письмо»; «Как
колыхалась тихо штора» — романс «Забыть так скоро»). В стихотворных
монологах «Письмо» и «Ответ на письмо» Апухтин резко меняет интонацию
в конце каждого стихотворения. «Письмо», написанное в тоне возрастаю­
щего напряжения, доходящего до горячего признания в готовой на любые
жертвы любви, обрывается холодной, иронической припиской P. S.: «Тре­
вога, ночь — вот что письмо мне диктовало.. .». «Ответ на письмо», наобо­
рот, написанный в легком, насмешливом тоне, кончается P. S. — страстным
призывом к любимой женщине:
О, брось твой душный свет, забудь былое горе,
Приди, приди ко мне! Прими былую власть!

Романс как своеобразный литературный жанр после Пушкина и Бара­
тынского получил еще в начале 40-х годов широкое развитие в творчестве
Фета, Полонского, А. Толстого и других поэтов. Апухтин продолжил эту
линию, снабдив свой романс, как и стихотворный монолог, элементами
бытовой выразительности. Для достижения большей эмоциональной и
смысловой целостности произведения Апухтин часто применяет рефрен:
Пара гнедых, Всё для тебя, Стук, стук, стук; повторение одной фразы в на­
чале и в конце стихотворения: «О, пой, моя милая! пой, не смолкая, люби­
мую песню мою, Прости меня,, прости, Ночи безумные, ночи бессонные;
аналогичное построение фраз, в которых дано сопоставление двух образов:
Мухи, как черные мысли, весь день не дают мне покою и Черные мысли,
как мухи, всю ночь не дают мне покою».
Творчество Апухтина проникнуто чувством глубокого разочарования
в жизни и людях. Но поэт не любуется людскими несчастиями. Его произ­
ведения полны сочувствия к людям, сожаления об их бесцельной без­
радостной жизни.
В стихотворении «Ссора» (1883) автор говорит о бессмысленном споре
друзей, губящих свою дружбу «безотрадными, жесткими, злыми словами».
Не произнесено «задушевное теплое слово», и рушится большое человече­
ское чувство.
В стихотворении «С курьерским поездом» говорится о поздней встрече
двух в молодости любивших друг друга людей. Счастье для них уже невоз­
можно — «Злая жизнь их гнула до земли».


АПУХТИН

493

В стихотворении «В убогом рубище» (70-е годы), написанном в стиле
некрасовских зарисовок «На улице», рассказывается о запоздалом людском
сочувствии, проявившемся в обильном пожертвовании денег на похороны
неизвестной нищей:
Вчера их вымолить она бы
Да, эти щедрые и поздние
Что, может быть, спасли б
Народ охотнее бросает для

не сумела...
гроши,
нуждавшееся тело,
души. . .

Так, сам того не подозревая, стремясь отойти «от кровавых раздоров
людских», поэт разоблачает социальный уклад жизни, при котором изму­
ченные люди утрачивают лучшие человеческие чувства: дружбу, любовь,
сострадание.
Одним из наиболее популярных произведений Апухтина было стихотво­
рение «Сумасшедший». Тема сумасшествия традиционна в русской лите­
ратуре. Начиная с Пушкина, Гоголя, Герцена, она переходит к более
поздним писателям — Полонскому, Л. Толстому, затем Гаршину и
Чехову. И везде эта тема звучит протестом против существующего строя,
обличением социального зла и несправедливости. Не отошел от этой темы
и Апухтин. Правда, его «сумасшедший» не касается социальных вопросов,
как «сумасшедший» Полонского, но глубокая тоска затравленного, запуган­
ного человека воспринималась в начале 90-х годов как жалоба и стон не
только безумного:
Рвется вся грудь от тоски. ..
Боже! Куда мне деваться?
Всё васильки, васильки...
Как они смеют смеяться?

Одно из центральных произведений Апухтина — поэма «Год в мона­
стыре» (1883) написано в форме стихотворного дневника. Герой поэмы —
молодой человек из светского общества, разочаровавшись в любви и окру­
жающих его людях, пытается уйти «из мира лжи, измены и обмана» под
«смиренный кров» монастыря. Однако через год, по первому призыву
любимей женщины, которую он тщетно старался забыть, снова возвра­
щается к прежней жизни. С. А. Венгеров отметил, что эта поэма представ­
ляет собою «очень важный материал для общей характеристики дряблой
психологии 80-х годов».1
Герой другого произведения («Из бумаг прокурора») признается:
Я жил, как многие, как все почти живут
Из круга нашего, — я жил для наслажденья;
Работника здоровый, бодрый труд
Мне незнаком был с самого рожденья.

Его тоска безысходна, он не видит возможности счастья в жизни, где
люди
Друг с другом борются, полны
Нелепой зависти и злобы.. .
Не я один ищу спасения в покое!
В эпоху общего унынья мы живем. ..

заключает герой стихотворения. Полный безнадежного разочарования,
он кончает жизнь самоубийством.
1 Русская литература XX века, под ред. С. А. Венгерова, т. I, изд. «Мир»
1914, стр. 49.

М


494

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

Герои Апухтина сознают неполноценность своего существования, но не
в силах изменить его.
Яркая картина деградации аристократического русского общества
80—90-х годов дана Апухтиным в прозе.
Проза Апухтина гораздо меньше известна, чем его поэзия. При жизни
писателя ни одна из его повестей не была напечатана, и впервые читатели
познакомились с ними только после смерти автора. Однако по мастерству
изложения, оригинальности формы, остроумию и тонким наблюдениям про­
заические произведения Апухтина безусловно заслуживают внимания.
В прозе Апухтин продолжает линию интимного повествования, харак­
терную для ряда его стихотворений, — письмо, дневник, монолог. «Архив
графини Д.» (1890) написан в форме писем, «Дневник Павлика Дольского»
(1891) — в виде дневниковых записей, «Между смертью и жизнью»
(1892) — в виде воспоминаний.1
Обычно эпистолярные романы или повести содержат переписку двух
или нескольких лиц, по которой читатель знакомится с участниками пере­
писки. В повести же «Архив графини Д.» письма обращены к одному лицу,
к графине Д., а ее ответы остаются читателю неизвестными. Здесь собраны
письма, телеграммы и записки от девяти совершенно разных и порою не­
знакомых между собою людей. И по этим пестрым интимным документам,
характеризующим каждого из корреспондентов, создается единая, яркая,
правдиво нарисованная картина быта и нравов светского аристократического
петербургского общества последней четверти XIX века. Не прибегая к гро­
теску, Апухтин вскрывает духовную пустоту представителей высшего света,
их нравственное убожество, умственную ограниченность, продажность,
а главное — сплошное лицемерие во всем и перед всеми.
Герои повести живут бездумно, поверхностно, по какой-то инерции. Они
добиваются чинов, богатства, почета в обществе, но всё, что они делают,
мелко, глупо, ничтожно. Они не способны к глубоким и искренним чело­
веческим чувствам. Сплетни, интриги, зависть, мелкое тщеславие, фальшь
и рисовка характеризуют этих людей.
В повести можно проследить несколько сюжетных линий, иногда далеких,
а порою сближающихся и влияющих друг на друга. Здесь представлен как бы
скрытый механизм, управляющий внешними действиями и взаимоотноше­
ниями людей. В светском мире, где всё построено на лжи, интригах и обмане,
этот скрытый механизм играл особенно значительную роль. Иногда в пись­
мах одних лиц говорится о причинах, а в письмах совершенно других пер­
сонажей раскрываются следствия этих причин. Читатель узнает причины
любви или ненависти отдельных людей, их успехов или неудач, их поступков,
действий, слов и решений, видит лицемерную, двойную жизнь аристокра­
тического общества.
Каждый из героев пишет своим, только ему одному присущим слогом
и языком, и это является основным, определяющим фактором их характери­
стик. Только образ главной героини — графини Екатерины Александровны Д.
создается исключительно на основании отношения к ней и высказываний
о ней других лиц. Недалекий, рассеянный, слепо доверяющий своей жене,
граф Д. пишет обстоятельно, с излишними мелочными подробностями,
с трафаретными, привычными выражениями, вроде «дети здоровы и целуют
тебя», даже тогда, когда он сам уезжает, а дети остаются с женой дома.
Мери Боярова, подруга графини, наиболее искренняя, правдивая и впечат1 Кроме этих трех повестей, сохранился незаконченный роман Апухтина в трех ча­
стях, в художественном отношении стоящий гораздо ниже повестей.


АПУХТИН

495

лительная женщина, пишет нервно, порывисто, ее речь пересыпана множе­
ством французских выражений и поговорок. Особенно красочен стиль писем
княгини Кривобокой, ограниченной, но по-своему остроумной старой барыни.
Один из любовников графини, Кудряшин, предающийся непрерывным
пьянству и кутежам, не утруждает себя письмами. Он изъясняется только
депешами. Подобным образом слагаются характеристики и остальных пер­
сонажей.
Апухтин подчеркивает непримиримость отношений между дворянской
аристократией и представителями других классов. С барским высокомерием
графиня Д. дарит приживалке Василисе Медяшкиной старое платье, уве­
ренная, что «таких людей» «можно и должно купить». Мери Боярова, правда
от доброго сердца, но с чувством снисхождения посылает деньги учителю
Василию Степановичу, княгиня Кривобокая «не соблюдает церемоний»
со своим управляющим Оптиным, она его «сажает», но «руки не дает»,
аристократ Можайский собирается обмануть одесского спекулянта Сапунопуло и его дочь.
Но на деле всё оборачивается иначе. Василиса Медяшкина, принимая
подарки и целуя ручки сиятельной графине, ловко обворовывает ее, учитель
Василий Степанович с негодованием возвращает Мери Бояровой ее деньги,
управляющий Оптин спокойно обкрадывает свою барыню, безвестная де­
вица Сапунопуло получает старинную дворянскую фамилию Можайских и
мужа камергера. Однако сами представители старой дворянской аристокра­
тии еще не сознают, что их историческая роль сыграна, что их не могут
спасти ни длинные родословные, ни громкие титулы.
Повесть, отчасти предвосхищающая некоторыми мотивами чеховский
«Вишневый сад», лишена героев, подобных Ане и Трофимову, представи­
телей нового поколения, несущих прогрессивные, положительные начала«Дневник Павлика Дольского» до известной степени автобиографичен.
Конечно, нет оснований предполагать, что биография Апухтина во всем
совпадает с жизнью его героя, однако многие стороны жизни писателя отра­
жены в повести. Как и сам Апухтин, Павлик Дольский не имеет семьи,
популярен в обществе, остроумен, наблюдателен и, наконец, обладает лите­
ратурным даром.
Эта повесть лишена яркой сатирической окраски, отличающей «Архив
графини Д.». «Дневник» написан в мягком добродушно-ироническом, а по­
рою лирическом тоне. Апухтин жалеет своего героя, убедившегося в том,
что он прожил напрасную, никому не нужную жизнь. «Не знаю, как другим,
а мне жаль этого бедного Павлика, которого, не спросясь его согласия,
пустили на свет божий и которого без всякой вины высылают обратно»,1 —
говорит он от лица самого героя. Не сатирически, а скорее в тоне добро­
душной иронии Апухтин изображает и сентиментальную Марью Петровну,
и доктора Федора Федоровича. В обрисовке этого персонажа писатель, как
и в «Архиве графини Д.», подчеркивает классовую рознь между предста­
вителями дворян и разночинцев. При всем своем внешнем уважении
к доктору дворянское общество относится к нему с оттенком снисходитель­
ности, как к человеку не их касты.
В обеих повестях присутствует идея конца старой дворянской России.
Павлик Дольский — последний представитель своего рода, вступает в оди­
нокую старость. Но трагедия Павлика и ему подобных не в старости. Не
только он, но и камер-паж Миша Козельский, молодости которого так
завидует Павлик, должен будет уступить место представителям новых обще1 А. Н- Апухтин, Сочинения, 7-е изд., СПб., 1912, стр. 421.


496

ПОЭЗИЯ 70—80-х ГОДОВ

ственных сил. Герои повестей Апухтина, олицетворяющие старую дворян­
скую Россию, обречены на вымирание. Ни в нравственном облике, ни в де­
лах и поступках этих людей нет ничего, что бы оправдало их существование.
Повесть «Между смертью и жизнью», несмотря на фантастический
сюжет, реалистична по изложению. Рассказ ведется от лица умершего,
который наблюдает отношение к его смерти родных, знакомых, слуг. Он ви­
дит, что даже в самом искреннем горе людям присущи элементы рисовки,
слышит притворные соболезнования и шаблонные фразы. До некоторой
степени эта повесть близка к рассказу Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича»
(1886)’
Работой над прозой закончилась деятельность писателя. Последняя
повесть — «Между смертью и жизнью» — была написана в 1892 году,
а 17 августа 1893 года Апухтин скончался.
Творческий путь Апухтина от гражданской лирики 60-х годов до интим­
но-психологического повествования 80-х—начала 90-х годов в своеобразной
форме отражает общественно-социальную обстановку тех лет. Недолгие
иллюзии либерально настроенной интеллигенции, порожденные реформой
1861 года, разочарование в этих реформах и, наконец, вызванный реакцией
80-х годов отход от общественных вопросов в мир интимно-личных пережи­
ваний — таковы идейные предпосылки творчества писателя.
Апухтину удалось сказать свое слово в области развития интимно-пове­
ствовательной лирики и романсного жанра. Романсная лирика Апухтина
оказала воздействие на творчество последующих поэтов, в частности
А. Блока. Однако намеренный отход от профессиональной писательской
деятельности, непонимание литературной и политической борьбы мешали
развитию творчества Апухтина. Поэт писал мало, не придавая значения
написанному, и не заботясь о его сохранности. Он оставил очень скромное
литературное наследие: в наиболее полном издании,1 где, однако, собраны
не все печатавшиеся ранее стихотворения поэта, насчитывается всего
200 стихотворений и поэм и 4 повести. Сохранилась тетрадь юношеских
произведений Апухтина.2 В эту тетрадь вошло 176 стихотворений, из ко­
торых значительная часть не опубликована. Многие из позднейших его
стихотворений до нас не дошли.

1 А. Н. Апухтин, Сочинения, 7-е изд. (посмертное), СПб., 1912.
2 ИРЛИ, р. 1, оп. 1, № 46 («Апухтин А. Н Копии его стихотворений за 1852—
1857 гг., переписанные Екатериной Хвостовой» <рожд. Сушковой>).


ДРАМАТУРГИЯ СЕМИДЕСЯТЫХВОСЬМИДЕСЯТЫХ ГОДОВ


1
раматургов 700 у нас, а беллетристов в сто раз меньше... спасение
театра в литературных людях», — писал А. П. Чехов в 1888 году.1
В то время,когда писались эти слова, назревший в течение двух
десятилетий в области драматургии кризис вполне определился.
Принимавшая разные формы, но неизменно направленная на
жестокое подавление передовых сил русского общества в 70—80-х годах
внутренняя политика правительства чрезвычайно пагубно сказывалась
на положении театра.
Двойная цензура, жестоко расправлявшаяся с пьесами лучших авторов,
злоупотребления театральной администрации, рьяно проводившей реакцион­
ную правительственную политику в театре, чрезвычайно осложняли положе­
ние писателей-реалистов и способствовали росту влияния на репертуар
«фезёров», ловких дельцов-драмоделов, угождавших театральной администра­
ции и дворянско-буржуазной публике. А. Н. Островский заявлял, что
в 70-х годах «положение драматических писателей стало невыносимо; для
русского драматического искусства настало „лихолетье“».2 Впоследствии
Островский удивлялся, как некоторые писатели-реалисты, и в том числе
он сам, «перенесли это время, как не бросили писать» (XII, 247). В конце
60-х—начале 70-х годов ряд замечательных писателей — авторы пьес, во­
шедших в золотой фонд русской драматургии, — отошли от активной работы
в этом жанре (Салтыков-Щедрин, Сухово-Кобылин, А. К. Толстой).
В это тяжелое время деятельность Островского как драматурга, режис­
сера, теоретика театра приобретала всё большее значение. Говоря о своем
«положении относительно драматических писателей и сцены», А. Н. Остров­
ский заявлял: «Моя задача — служить русскому драматическому искус­
ству. . . ; для драматического искусства покровительственным учреждением
должен бы быть императорский театр, но он своего назначения давно не
исполняет, и у русского драматического искусства один только я... я —
прибежище для артистов; я им дорог, как глава; я поддерживаю единство
между ними, потому что у меня святыня, палладиум, — старые заветы
искусства» (XII, 246, 247).
Берясь с антиреалистическими течениями в драматургии, с делячеством
и рутиной в театре, работая с артистами и молодыми писателями, Остров­
ский в течение многих лет являлся главой реалистической школы в русской
драматургии и театре, создавал и отстаивал реалистический, народный ре­
пертуар. Своим неустанным трудом он поддерживал общественное значение

Д

1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XIV. Гослитиздат. М.,
1949, стр. 232—233. В дальнейшем цитируется эго издание (тт. I—XX, 1944—1951).
2 А. Н. Островский, Полное собрание сочинений, т. XII, Гослитиздат, 1952,
стр. 247. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVI, 1949—1953).

32*


500

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

драматургии, остававшейся и в 70—80-х годах в значительной мере благо­
даря его деятельности одним из ведущих жанров русской реалистической
литературы. Несмотря на цензурные трудности, с которыми сталкивался
великий драматург, его творчество 70—80-х годов так же, как и в 60-х,
вскрывало основные противоречия действительности.
Воспитанный на заре своей литературной деятельности критикой Белин­
ского, сформировавшийся как художник в русле гоголевской школы и свя­
завший свое творчество в дальнейшем с борьбой передовых сил общества
против устоев «темного царства», Островский был в 70—80-х годах хра­
нителем заветов русского реалистического искусства в области драматур­
гии и театра. Вот почему после его смерти Чехов так остро ощутил отсут­
ствие литературного человека в театре.
Драматургия Островского противостояла попыткам многочисленных,
угодных театральной дирекции и заседавших в Литературно-театральном
комитете драмоделов увести драматургию с пути критического реализма,
превратить ее в придаток императорских театров. Если в 60-х годах даже
враждебные Островскому драматурги вынуждены были признавать его
авторитет и так или иначе считаться с его творческими завоеваниями,
то в 70—80-х годах положение изменилось. Заседавшие в Литературно­
театральном комитете драматурги претендовали теперь на руководство
развитием драматургии. Новаторство в области художественной формы
представлялось им таким же пороком, как и политическая острота содер­
жания. Естественно, что Островский был предметом их постоянных напа­
док. Он писал Ф. А. Бурдину: «Деликатно ли с твоей стороны сообщать
мне в назидание мнение убогой компании, тогда как не только я, но и все
порядочные люди оскорбляются, что пять-шесть плоских бездарностей,
с развязностью почти военного человека, судят произведения настоящих
художников» (XV, 25).
В 70—80-е годы получили широкое распространение так называемые
«тенденциозные» или мнимопроблемные пьесы, преемственно связанные
с либерально-обличительной драматургией 60-х годов. Авторы этих пьес
афишировали себя как пропагандистов сложных проблем, защитников «вы­
соких идеалов». На самом же деле их пьесы давали упрощенное, искаженное
представление о быте современного общества, авторы не умели, да и не
пытались сделать основой своих произведений подлинные социальные кон­
фликты современности. Даже касаясь явлений, характерных для общества
той поры, они выделяли в них несущественные черты, и сосредоточивали
на этих чертах свое внимание. Обличение в «проблемных» драмах, как
правило, не возвышалось над уровнем, доступным, по выражению Чехова,
«газетчику» типа Буренина. Говоря о Салтыкове как упрямом и последо­
вательном враге измельчавшей и душевно износившейся дворянской и
буржуазной интеллигенции, Чехов заявлял: «Обличать умеет каждый
газетчик, издеваться умеет и Буренин, но открыто презирать умел один
только Салтыков» (XIV, 365).
Авторы мнимопроблемных пьес были литературными эпигонами. Зло­
бодневность их произведений носила характер спекуляции, расчета на лег­
кий успех. Изображение типических для современного общества положе­
ний и характеров они подменяли голыми декларациями, беглым очерком
схематических фигур и искусственно напряженными драматическими поло­
жениями.
Представителями такой драматургии, сумевшими добиться известности
и значительного успеха на сцене, были В. А. Дьяченко, И. В. Шпажинский,
В. А. Крылов (Виктор Александров), П. Д. Боборыкин.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

501

В беседе с А. Б. Гольденвейзером Толстой обобщил свои наблюдения
над формой произведений лучших русских писателей в следующих словах:
«Я думаю, что каждый большой художник должен создавать и свои формы.
Если содержание художественных произведений может быть бесконечно
разнообразно, то также — и их форма. Как-то в Париже мы с Тургеневым
вернулись домой из театра и говорили об этом, и он совершенно согла­
сился со мной. Мы с ним припоминали всё лучшее в русской литературе^
и оказалось, что в этих произведениях форма совершенно оригинальная»?
Эта оригинальность была в высокой степени присуща пьесам Островского.
Островский отвечал своими произведениями на интерес широких слоев
общества к тем изменениям, которые происходили в обществе.
В основу произведений Островского 70-х годов, рисующих быт по­
местья, — комедий «Лес» (1871) и «Волки и овцы» ( 1875) — легли «отноше­
ния по имуществу» (выражение Добролюбова). Уже в первых явлениях ко­
медии «Лес» Островский намечает картину этих отношений. Огромные по­
местья, принадлежащие родовитой дворянке Гурмыжской, тают, их скупает
вчерашний «мужик» — купец Восмибратов. Гурмыжская привыкла свысока
покровительствовать людям, подобным Восмибратову, она извиняется перед
гостями-соседями, что примет в их присутствии «мужика», обращается
к нему на «ты», соседи ее называют пожилого Восмибратова «Ваней»; Вос­
мибратов вынужден даже напомнить им о том, что он с сыном «тоже. .. ведь
люди, все одно». Вместе с тем сами псмещики не могут не сознавать, что
Восмибратов — новая сила, оттесняющая их, что не далек тот день, когда
под топором Восмибратова повалятся дремучие леса, окружающие их по­
местья и как бы символизирующие неподвижность феодальных отношений,
в сохранении которых они заинтересованы. Восмибратов не пожалеет
ни этих отношений, стесняющих его деятельность, ни привычных
для дворян форм жизни, которые чужды ему, ни красоты дворянских поме­
стий. Его интересуют только деньги и «деловые» отношения. В эпоху, когда
«за деньги... люди чорту душу закладывают» (слова героя пьесы — моло­
дого дворянина Буланова), Восмибратов — хозяин положения. Островский
создает яркий образ представителя новой силы—безжалостного стяжателя,
готового пожертвовать счастьем своего сына из-за тысячи рублей. На слова
Несчастливцева о нем: «Он человек семейный, очень любит своих детей,
любит женить сыновей; но непременно желает получить приданого тысячу
рублей, по своей жадности и по своему невежеству», Восмибратов
резонно возражает: «Это точно, барин, что по невежеству: только нам
без этого невежества никак нельзя, потому на нем весь круг держится»
(VI, 90—91).
Сами помещики не отдают себе отчета в том, какой порядок «уклады­
вается» на место прежних крепостнических отношений. Все силы свои они
направляют на защиту дворянских интересов и привилегий, но, разу­
меется, успеха не добиваются. Через всю пьесу проходят образы двух
соседей Гурмыжской — Милонова и Бодаева. Эти чрезвычайно обобщенные,
возведенные почти в реалистический символ фигуры сопутствуют Гурмыж­
ской, помогают автору раскрыть социальный смысл ее поступков.
Милонсв и Бодаев — дворяне, взгляды и привычки которых сформиро­
вались в разные эпохи. Бодаев служил при Николае I, он убежденный и
открытый крепостник, враг всех нововведений. Милонов воспитан эпохой
проведения реформ: свои по существу консервативные симпатии и идеалы
он облекает в форму либеральной фразы, мечты об укреплении сословных
1 А. Б. Г о льденвейзер. Вблизи Толстого, т. 1. М., 1922, стр. 93.


502

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

перегородок и восстановлении крепостнических отношений излагает в форме
либеральных спичей и проектов, защиту материальных и сословных инте­
ресов помещиков пытается представить служением обществу через «новые
учреждения». Но и тот, и другой ориентируются на возможно большее
сохранение остатков крепостничества.
Рисуя исторически определившиеся противоречия между помещиками и
буржуазией, Островский отмечает также и тенденцию к сближению этих
социальных групп, которая после реформы с каждым годом обнаруживалась
всё яснее. Дворяне еще верят, что «было бы только земли побольше, да по­
нимать свой интерес, помещичий; а то и без ума можно прожить-с!»
(VI, 45). Самый «помещичий интерес» в новых условиях заставляет их
искать иных путей ведения хозяйства, втягиваться в денежные отношения.
Обращение помещиков к буржуазным методам эксплуатации было пока­
зано Островским в других, более поздних произведениях; однако уже
в комедии «Лес» он подчеркнул взаимное тяготение Гурмыжской и Восмибратова, наметил точки соприкосновения их интересов, раскрыл общность
их морали — морали хищников, эксплуататоров. Взаимные попытки надуть,
перехитрить при сделке не могут расстроить их отношений.
Мысль о хищничестве, бессердечии, тунеядстве эксплуататорских классов
звучит в «Лесе» Островского с особенной силой вследствие того, что здесь
представителям дворянства и буржуазии противопоставлены образы бедня­
ков, тружеников.
«Драматические коллизии и катастрофа в пьесах Островского все проис­
ходят вследствие столкновения двух партий — старших и младших, бога­
тых и бедных, своевольных и безответных», — писал Добролюбов.1
Изображение взаимоотношений Гурмыжской и Аксюши и быта усадьбы
вообще в «Лесе» тесно связано с традицией реалистической драматургии
50-х годов и прежде всего с «Воспитанницей» Островского. Показывая
жизнь барской усадьбы 70-х годов, он знал, что читатели и зрители его но­
вой пьесы помнят «Воспитанницу» и анализ этого произведения в статьях
Добролюбова.
Драматург сознательно обращался в «Лесе» к некоторым уже прежде
использованным им ситуациям, стремясь к тому, чтобы «Лес» восприни­
мался как своеобразное развитие тем, поставленных им в «Воспитаннице»,
на новом этапе исторического развития общества.
Островский избегает резких драматических положений, кричащих сцени­
ческих эффектов. О конфликтах комедии «Лес» можно сказать словами Доб­
ролюбова, писавшего о «Воспитаннице»: «В этом произведении вовсе нет
резких и грубых черт, к каким прибегают иногда писатели для того,
чтобы ярче выставить пошлость и гадость изображаемого ими предмета...
С первой до последней сцены — перед нами действительная жизнь наша
русская —... жизнь, близкая и знакомая всем нам».2 И вместе с тем
внутренняя напряженность драматической ситуации достигает в «Лесе»
огромной силы. В будничной обстановке, без внешних атрибутов злодей­
ства и жестокости, светски улыбаясь, сдержанно выговаривая Аксюше
за «неблагодарность», барыня Гурмыжская губит ее, доводит до отчаяния
и попытки покончить с собой. Голос угнетенных, униженных людей звучит
в знаменательных словах бедной девушки Аксюши: «жить-то так можно,
да только не стоит» (VI, 66).
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, М., 1935,
стр. 53.
2 Там же, стр. 460.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

503

Островский наделяет зависимую, грубо унижаемую на каждом шагу де­
вушку природным умом, силой характера, богатством и глубиной чувств,
характерными для народа. Узнав Аксюшу поближе, Несчастливуев пора­
жается красотой и богатством ее души, он убежден, что из нее выйдет пре­
красная актриса.
Представители самого народного искусства — театра выступают в коме­
дии как антиподы и обвинители мира наживы и угнетения. Трагический
актер Несчастливцев и комик Счастливцев приходят в поместье как люди,
чуждые интересам его обитателей. Несчастливцев навеки порвал с дворян­
ской средой, из которой он происходит; порвал со своими родственни­
ками — купцами и Счастливцев. Оба они не могут жить тупой, праздной
жизнью, без любимого искусства, без труда.
В основу образов Несчастливцева и Счастливцева легли размышления
Островского о судьбах искусства, мысль о величайшей воспитательной роли
театра, о его близости к народу и сознание жалкого положения, в котором
находится современный театр, угнетаемый театральной монополией в Петер­
бурге и Москве, отданный на поток и разграбление спекулянтам — антрепре­
нерам в провинции.
С высоты чувств подлинного человека, способного на большие страсти
и глубокие переживания, много думающего, знающего труд и вдохновение,
Несчастливцев смотрит на мизерную жизнь стяжателей и богачей. Труд и
лишения, которые он испытал, горький жизненный опыт дают Несчастливцеву силы понять окружающее и бросить слова негодования и презрения
«хозяевам жизни», искусство придает красноречивую и яркую форму его
гневным словам. Актер Несчастливцев доказывает, что купеческая «честь»,
состоящая в «оправдании документов» и позволяющая при случае грабить
ближнего, дворянская «честь», оправдывающая любую подлость и неспра­
ведливость в отношении бедных и неродовитых людей, — слова, ничто­
жество и пустота которых обнаруживаются при сравнении с «бесконечной
честью» простых тружеников.
В ответ на речи Несчастливцева, содержащие осуждение дворянства,
гости Гурмыжской грозят «бунтарю» становым. Речь Несчастливцева зако­
номерно заканчивается тирадой из «Разбойников» Шиллера — величайшего
протестанта против феодального рабства. С сознанием близости своего него­
дования к чувствам лучших людей человечества Несчастливцев презрительно
отвечает на угрозы молодого помещика Буланова: «Где же тебе со мной
разговаривать! Я чувствую и говорю, как Шиллер, а ты—-как подьячий!»
(VI, 94). В уста Несчастливцева драматург вкладывает и характеристику
жизни поместья, в котором сохраняются остатки феодальных отношений,
как «сыр-дремучего бора», а его хозяев, как «сов и филинов». Это слова,
раскрывающие центральный образ произведения (ср. заглавие комедии —
«Лес» ).
Общественные явления и процессы, отображенные в комедии «Лес», при­
влекали внимание целого ряда писателей послереформенной эпохи. Драма­
турги 70—80-х годов неоднократно касались в той или другой форме пробле­
матики, поставленной Островским в «Лесе», но лишь немногим из них, как
увидим ниже, удалось глубоко проникнуть в смысл наблюдаемых явлений и
создать на эту тему произведения большого художественного значения.
Значительным явлением драматургии этого периода были пьесы, напи­
санные Н. Я. Соловьевым (1845—1898) и П. М. Невежиным (1841—1919)
совместно с А. Н. Островским.
Островский отдавал много сил своей работе с молодыми писателями. Он
стремился вывести их на путь реалистического творчества и понимал, что


504

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

его борьба за молодых драматургов имеет большое общественное значение.
Совместная работа Островского и молодых драматургов дала русской лите­
ратуре несколько высокохудожественных произведений, прочно вошедших
в репертуар русского театра: «Счастливый день» (1877), «Женитьба Бе­
лугина» (1878), «Дикарка» (1880), «Светит, да не греет» (1881) Остров­
ского и Соловьева, «Блажь» (1881), «Старое по-новому» (1882) Остров­
ского и Невежина.
Островский направлял творческие усилия своих «сотрудников» на раз­
работку важнейших социальных проблем, в том числе проблемы смены фео­
дальных форм жизни буржуазными. Эта проблема звучит в «Женитьбе Бе­
лугина», но особенно остро на материале поместного быта ставится в пьесах
«Дикарка», «Светит, да не греет», «Старое по-новому». «Дикарка» (первона­
чальное название «Без искупления», затем — «День расплаты») была заду­
мана Соловьевым как драма, рисующая увлечение умного, сильного духом
немолодого аристократа юной наивной «дикаркой» и трагический исход этой
любви: гибель жены героя и замужество любимой им девушки. Соловьев
пытался создать психологическую драму, отвлеченную от социальных и исто­
рических условий. Островский направил его на другой путь. Однако удов­
летворить требования Островского, переработать драму в комедию по «сце­
нарию», составленному маститым драматургом так, чтобы последний остался
доволен, Соловьев не смог. Островский сам переработал пьесу Соловьева^
решительно изменив идею произведения и трактовку основных героев,
введя ряд новых персонажей. Не все исправления Островского Соловьев
принимал сочувственно. Так, например, он протестовал против «сниже­
ния» образа центрального героя — Ашметьева. «Ашметьев в конце произ­
водит впечатление жалкого, ничтожного, и ни одного взмаха той силы, ко­
торая виделась в нем в первых актах», — писал Соловьев Островскому.1
Маститый драматург терпеливо разъяснял своему соавтору: «Ашметьев
тунеядец, воспитывающий свое эстетическое чувство на крестьянские
деньги... Ашметьев эгоист, готовый ублажать всякую дурь в женщине,,
только бы ему было это наруку» (XV, 157). Островский решительно проте­
стует против того, чтобы изображать подобного героя как «сильную лич­
ность» и аргументирует это следующим образом: «. . . из разговора с матерью
и Зубаревым видно, что он не очень-то беспокоится, что ради его удоволь­
ствий притесняют и разоряют крестьян...» (XV, 156).
Островский старался втолковать, что идея, которую он делает основой
пьесы, должна придать произведению общественное звучание: «... идея моя
вот какая, постарайтесь ее понять! Каждое время имеет свои идеалы, и обя­
занность каждого честного писателя (во имя вечной правды) разрушать
идеалы прошедшего, когда они отжили, опошлились и сделались фальши­
выми» (XV, 154).
Опираясь на «отживающие идеалы 40-х годов», барин Ашметьев претен­
дует на право считаться представителем «интеллигенции духа», человеком
особенно тонких чувств и исключительного эстетического чутья, «идеали­
стом», чуждым практической «грубости» и свойственного плебеям «материа­
лизма». Островский разоблачает этого «эстетического дармоеда», прошед­
шего школу теоретиков чистого искусства и ренегатов 50—60-х годов. Го­
воря, что в разоблачении Ашметьева состоит главная идея его произведения^
Островский указывал: «Идея эта есть залог прочного литературного успеха
1 Переписка А. Н. Островского с Н. Я. Соловьевым. Труды Костромского научного
общества по изучению местного края, вып. XII, Литературный сборник, 1, Кострома».
1928, стр. 62.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

505

М. Г. Савина в роли Вари в пьесе А. Н. Островского
и Н. Я. Соловьева «Дикарка».
Фотография 1880 года с дарственной надписью А. Н. Островскому.

нашей пьесы и, как смелое нападение на тип, еще сильный и авторитетный^
в высшей степени благородна» (XV, 155).
«Идеалиста» Ашметьева, для которого «главное во всем — изящная
форма», Островский помещает в обстановку современной деревни, характе­
ризует на фоне оскудения помещичьих усадеб и перехода помещиков к но­
вым, буржуазным методам ведения хозяйства. Комедия начинается с рассу­
ждений старого, бывшего еще крепостным, слуги Сысоя о житье помещиков,
при крепостном праве и о том, что заглохли барские сады и парки, обеднели.


‘506

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

господа, «было времячко, да прошло». Мать Ашметьева, Анна Степановна,
заявляет, что она не могла бы жить, как современные дворяне, которые
применились к новым условиям, строят заводы и фермы. Поместье ее сохра­
нилось только благодаря «услуге» мирового посредника, который так обре­
зал землю крестьян, что они остаются в барской кабале: «Благодаря ему я
хорошо устроилась: у меня крестьяне так же и столько же работают, как и
крепостные, — никакой разницы» (X, 228). Однако эти «благоприятные»
условия не могут спасти имение Ашметьева от влияния социальных про­
цессов, захватывающих хозяйства всех окружающих помещиков.
Близка к «Дикарке» по своей проблематике и пьеса Островского и Со­
ловьева «Светит, да не греет». Скучающая, душевно опустошенная поме­
щица Ренева, которая провела много лет за границей и возвратилась, чтобы
продать имение, родной дом со старым фруктовым садом, озабочена тем,
чтобы купил всё это не барышник. «А то ведь порубит и рощи, и эти старые
деревья» (X, 294), — сетует она; бывший крепостной Реневых—кулак Де­
рюгин сочувствует барышне, но по дешевке покупает ее имение. Презирая
тупую жизнь соседей по поместью, Ренева не может ничего ей противопоста­
вить: удовлетворение своей прихоти — для нее закон. Воспитанная в тради­
циях барского самодурства, она готова принести в жертву своему капризу
чужое счастье и даже жизнь. Вместе с тем Островский подчеркнул, что ду­
шевный надлом, неверие в людей и жизнь углублено в ней столкновением
с новыми, буржуазными отношениями. К реплике, вложенной в уста героини
Соловьевым: «Было много и еще поклонников», Островский добавил: «обо­
жателей, которые готовы были целовать мои ноги. .. нет! даже следы моих
ног, в надежде, что княгиня даст мне большое приданое, и которые все по­
том под более или менее благовидными предлогами, сначала сконфузились,
а потом удалились» (X, 298—299). Островский усматривал главный инте­
рес пьесы в изображении современных форм социального быта и в этом
плане трактовал образ Реневой и основной конфликт драмы. Иначе смотрел
на пьесу его сотрудник. Соловьев стремился к тому, чтобы создать острую
и эффектную ситуацию, и в качестве главной проблемы пьесы выдвигал изо­
бражение разрушительного действия страстей, гибели робкой и тихой
любви при столкновении с несущей горе и смерть страстью. Это расхожде­
ние между соавторами, намечавшееся и в «Дикарке», и в «Светит, да не
греет», сглаживалось в этих пьесах вследствие настойчивости Островского,
который, споря с Соловьевым и резко критикуя его, радикально перерабаты­
вал его пьесы. Впоследствии, когда стали появляться пьесы Соловьева, на­
писанные им самостоятельно, расхождение его творческих принципов с реа­
листическим методом Островского сказалось в значительно большей мере.
Признавая, что успехом своих лучших пьес он обязан сотрудничеству
с Островским, Соловьев вместе с тем чувствовал, что между ним и его зна­
менитым соавтором нет единодушия. Подогревала «недовольство» Соловьева
и реакционная критика, которая возлагала большие надежды на этого дра­
матурга, стремясь противопоставить его Островскому. К. Н. Леонтьев, по­
знакомивший в свое время Соловьева с Островским в надежде, что авто­
ритет Островского поможет войти Соловьеву в литературу, резко затем вы­
ступал против сотрудничества Соловьева с Островским и влияния маститого
драматурга на его соавтора. Он прямо заявлял, что Островский должен был
к пьесам Соловьева только «прикрепить... пробку своей знаменитой фаб­
рики, чтобы хороший сам по себе металл не утонул, а поднимался бы на­
верх. ..»? Островский, «демократ по убеждению», стал, по мнению Леон1 К. Леонтьев, Собрание сочинений, т. VIII, М., 1912, стр. 77.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

507

тьева, «портить» произведения Со­
ловьева, внося в них «лукавую
прогрессивную тенденцию», близ­
кую к мыслям, которые проповедо­
вали «революционеры наши (Пи­
сарев и Добролюбов и т. д.)».
Леонтьев выступил против антидворянской направленности, при­
данной Островским «Дикарке», и
против правдивого изображения
смены феодальных отношений бур­
жуазными. Мечтая о возрожде­
нии дворянства, Леонтьев писал:
«„Прогресс“ русской жизни потре­
бовал уничтожения дворянства как
сословия, но оно еще держится как
быт; если права помещиков были
когда-то вредны и раздражали пи­
сателей, то теперь этих прав уже
нет, а быт их, еще сохранивший
некоторые прежние черты, может
только радовать честного худож­
ника»1 Критик-реакционер дает
свой примерный сценарий пьесы.
H. Я. Соловьев.
Ашметьева он трактует как силь­
Фотография. Около 1880 года.
ного и глубокого человека, Охваченного внезапной страстью к юной девушке, на первый план выдвигает борьбу
двух женщин за любовь Ашметьева, а вместо типичного для эпохи бур­
жуазного предпринимателя Малькова Ашметьеву противопоставляет
«очень молодого... волонтера-помещика, вернувшегося из Сербии; в рус­
ской безрукавке, в черногорской круглой шапочке, уже раненого там;
немножко даже недоученного, но вовсе не прогрессиста... красавца и
о
ЛИХОГО».

Леонтьев рисует идиллическую картину помещичьей жизни, которую он
хотел бы видеть в пьесе: «...я представляю себе что-то очень живописное.
Декорации: реки, луга и рощи вдали; стога вновь скошенного сена; ковер
у стога и стол для чая. . . Я вижу крестьян в цветных рубашках с косами.
Я ввожу и смешное в эту цветущую, русскую картину. Старик Зуров
<3убарев> сердится на крестьян. Что-то не так сделали.. .».3
После драмы «Светит, да не греет» Соловьев заявил Островскому о том,
что считает себя вполне подготовленным для самостоятельной работы. Это
решение сыграло роковую роль в литературной судьбе Соловьева. Правда,
он не пошел на поводу у реакционеров типа Леонтьева и не стал выразите­
лем их идей. Однако стать подлинным художником, отойти от мелодрама­
тических приемов и схематичной, отвлеченной трактовки характеров он
так и не смог. Пагубно сказалось на творчестве Соловьева и стремление
его учесть некоторые замечания и советы реакционной критики.
Наблюдательный, способный интересно завязать интригу, Соловьев по­
стоянно терпел поражения вследствие неумения разобраться в явлениях со1 Там же, стр. 104.
2 Там же, стр. 108.
3 Там же, стр. 107—108.


508

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

циальной действительности и создать типические образы. Эти особенности
самостоятельного творчества Соловьева сказались, в частности, и в его пьесе
«Ликвидация» (1883). Пьеса эта одно из лучших самостоятельно напи­
санных произведений Соловьева. Сознательно ориентируясь на традиции
Островского — автора комедий о «дворянском оскудении» («Лес» и «Волки
и овцы»), Соловьев не идет здесь по пути прямого подражания. Он наме­
чает жизненную, не лишенную своеобразия ситуацию: имения господ
Баюкиных постепенно переходят в руки разбогатевшего крестьянина Куль­
кова. Им куплен за бесценок прекрасный лес, окружавший некогда имение.
Помещику принадлежат уже только совсем незначительные участки земли
и большой сад с липовыми аллеями. Добрый, но совершенно безвольный,,
чудаковатый Баюкин вынужден продать вскоре и аллеи своего сада на
сруб. «Сад рубить! .. Старые липовые аллеи!» — горюет он. «Наши старые
хорошие липы! А они стоят, шумят, все в цвету, и не знают, что скоро их
смерть!.. Срубят... останется сад, голый, как сирота!» — вторит Баюкину
его дочь Катя, всецело посвятившая себя хозяйству и безуспешным попыт­
кам предотвратить полное разорение.
Соловьев прозорливо отметил изменения, которые произошли в быте
усадьбы с тех пор, как Островский изобразил ее в «Лесе». Леса отошли
к купцам-кулакам, поместья стали значительно меньше, и символом старых
феодальных форм жизни стал уже не лес, а барский сад. Однако социаль­
ная тема оказалась в пьесе Соловьева неразвитой, образы были элементарна
и прямолинейно очерчены, а подчас и неоригинальны (молодой помещик
Виктор — сколок с Мурзавецкого, а Лидия Баюкина — с Лидии Чебоксаровой Островского), автор отвлекся от основной темы и сосредоточил свое
внимание на изображении романа Петра (сын Кулькова) и Кати. Конфликт
легко и упрощенно развязывался благодаря браку Петра и Кати, спекулянт
и эксплуататор Кульков «раскаивался» в своем стяжательстве и передавал
все дела сыну, причем большую роль в «обращении» Кулькова старшего
играли увещевания священника.
Таким образом, автор комедии становится на путь морализации, введения «религиозной мысли», к чему призывал Соловьева Леонтьев. Это
окончательно убивало художественный замысел Соловьева, обесценивало
его произведение.
Изображению упадка поместного дворянства были посвящены и две
пьесы П. М. Невежина, обработанные Островским — «Блажь» и «Старое
по-новому».
«Блажь» Невежина непосредственно связана с традицией, идущей от
«Леса» Островского. Развивая мысли, выраженные в образе Гурмыжской,
он изображает помещичье самодурство, рисует осквернение и измельчание
всех человеческих чувств в среде дворян-тунеядцев (вместо любви — блажь).
Разработка этой темы имела большое общественное и литературное значе­
ние. Комедия противостояла многочисленным произведениям, изображавшим
страсти, бушующие якобы в старинных поместьях и завещанные потомкам
дворян их предками крепостниками — людьми сильных и разнузданных
страстей. Разоблачение измельчавших потомков поместных бар и их ничтож­
ных, пустых «страстишек» в комедии «Старое по-новому» дается в сочета­
нии с изображением типичных черт эпохи: обеднения дворянства, роста
экономического значения кулака — нового угнетателя, с одной стороны,
и тяги молодежи к честной, трудовой жизни, служению народу —
с другой.
Таким образом, по своему существу комедии, написанные совместно
Островским и Невежиным, несмотря на отсутствие в них драматических эф-


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

509

фектов, острых положений и обли­
чительных деклараций,
носили
резко антидворянский характер.
Этим объясняется настороженное
отношение к ним цензуры и неблаговоление театральной админи­
страции, которая поспешила снять
с репертуара «Старое по-новому»
вскоре после премьеры.
Авторы многочисленных произ­
ведений, посвященных дворянскому
разорению и изображению быта
усадьбы 70—80-х годов, не сумев­
шие проследить подлинные про­
цессы исторического развития и
вскрыть их социальные корни, при­
бегали к эффектам, изображению
всякого рода ужасов. Их пьесы,
несмотря на резкость содержа­
щихся в них тирад и положений,
лишены были общественного зна­
П. М. Н е в е ж и н.
чения.
Фотография.
1890-е годы.
Одним из ранних проявлений
такого подхода к проблеме кре­
постного права явились пьесы Писемского «Бывые соколы» (1868) и
«Птенцы последнего слета», составляющие единый замысел. Вопрос о соб­
ственности на землю, об экономической основе феодальных отношений
здесь остается в стороне, и крепостничество выступает лишь в форме на­
силий барина над членами его семьи и дворовыми. Разнузданные страсти
выступают в этих драмах как своеобразный рок, который тяготеет над
дворянским родом и приводит его к вымиранию. Авторская мысль выра­
жается в драме «Птенцы последнего слета», как и в «Лесе» Островского,
устами чуждого дворянской среде человека — актера. Однако в отличие
от Островского, герой которого представляет собою яркий типический
образ провинциального трагика, Писемский делает выразителем своей
идеи мистического возмездия по\усумасшедшего пьяницу — актера, в со­
стоянии бреда призывающего к смирению и молитве.
Изображение крепостного права как времени разгула ничем не сдержи­
ваемых страстей, а крепостников как сильных людей, способных и на глубо­
кие падения, и на взлеты большого великодушия, намечавшееся в драмах
Писемского («Самоуправцы», «Бывые соколы», «Птенцы последнего
слета»), получило широкое распространение в литературе 70—80-х годов.
Сильные натуры, одержимые страстями, их преступные дела, раскаяние или
гибель составляли главный интерес подобных пьес. Рисуя мелодраматические
ужасы на фоне барского поместья эпохи крепостного права или «забытой»,
послереформенной усадьбы, авторы этих произведений по сути дела совер­
шенно отвлекались от социальных условий, характерных для изображаемого
времени. Не только помещики-крепостники и их потомки, но и представи­
тели народа выступают в драмах как не властные над своими чувствами бур­
ные натуры. Леонтьев, полемизируя с Добролюбовым, сетовал на то, что
читатели под влиянием революционной критики утратили любовь к поэзии
патриархального быта и «приучались видеть только темные стороны этой
жизни; кто-нибудь напился, прибил кого-нибудь, стеснил волю другого...


510

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

Вот о чем привыкли беспокоиться как о существенном; тогда как можно и
напиться и прибить, и стеснить других, и всё-таки быть при этом гораздо
выше, занимательнее, изящнее и сильнее того, кто не пьет, и не бьет, и не
стесняет»,1 — заявляет он. «Русскую поэзию» Леонтьев призывал находить
в характерах патриархальных купцов, дворян-помещиков и покорных им
крестьян. Авторы «проблемных» пьес в подходе к своим героям придержи­
вались принципа, сформулированного здесь Леонтьевым, несмотря на тог
что многие из них были либерально настроены и совсем не сочувствовали:
политическим взглядам этого критика. Вслед за некоторыми писателями
старшего поколения (Потехин, Аверкиев) драматурги 70—80-х годов пред­
ставляли дело таким образом, будто русский народный характер выра­
жается в двух взаимодополняющих, вне времени и социальной среды суще­
ствующих «типах»: буйном, страстном, наделенном «широкой», своеволь­
ной натурой и кротком, благостном, несущем успокоение. Из столкновения:
этих двух типов зачастую складывалась драматическая коллизия. Кон­
фликты, ситуации, часто и самые образы в произведениях подобного рода
возникали не вследствие наблюдения жизненных явлений, а как приме­
нение заранее сложившихся в литературе и в сознании драматурга схем.
К числу таких пьес принадлежат драмы чрезвычайно плодовитого и стя­
жавшего себе широкую известность драматурга И. В. Шпажинского (1844—
1917): «В забытой усадьбе» (1880) и «В старые годы» (1889). В пьесе«В забытой усадьбе» автор дает приметы времени и исторической обста­
новки, на фоне которой развертывается действие. Забытая, удаленная от
железной дороги усадьба, куда приезжает отдохнуть барин, столкновение
слабохарактерного, нерешительного князя с разночинцем-учителем сельской
школы, который к «мужицкой доле... сердцем прирос» и презирает дворян,
ожидающий барина в поместье старый камердинер Давыдыч, живой блю­
ститель обычаев крепостной поры, и привезенный из города одетый
в пиджак наглый лакей — всё это черты, которые дают понять, когда про­
исходят изображенные в драме события. Однако из этих черт не склады­
вается цельной художественной картины, это намеки, не находящие себе
воплощения в драме. Действие драмы развертывается по сути дела вне вре­
мени и пространства. Рисуя «забытую», окруженную лесами усадьбу,
«медвежий угол», Шпажинский пытается представить дело таким образом,
будто веяния новой эпохи не проникают сюда, быт обитателей усадьбы
остается неизменным. Темные крестьяне окружающих псместье деревень
живут, как язычники, верят в леших и прочие «лесные чуда», хранят в своей
памяти мрачные легенды о роковых страстях и их бедственных последствиях.
Автор как бы подчеркивает, что ничего не изменилось в жизни людей этого
скрытого лесами уголка: одна из героинь погибает на том же месте, где много
лет до этого пала жертвой «дикого разгула страстей» другая женщина.
«Знать, это место жадно до крови! Где Варвару убили, тут и ты...» —
заявляет старик-крестьянин.2 Содержание драмы основывается на столкно­
вении двух молодых девушек: страстной и разнузданной Глафиры и крот­
кой Тани. Любовь этих разных натур, огненная ревность и неукротимость
Глафиры, затаенные страдания Тани и ее моральная победа над интри­
гующей Глафирой составляют основу конфликта пьесы. Образ князя Павла
Аркадьевича Красавина, представлявшего сколок с героев Тургенева,
остается в пьесе неясным и неопределенным, характер его не получает
1 К. Леонтьев, Собрание сочинений, т. VIII, стр. 102—103.
2 «Дело», 1880, № 12, стр. 202.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

511

П. А. Стрепетов а.
Фотография. С дарственной надписью В. М. Гаршину
22 мая 1887 г.

никакого раскрытия. Точно так же не обретает определенных очертаний
образ разночинца-учителя: его любовь к народу остается фразой, а споры
с барином носят хотя и резкий, но бессодержательный характер и не имеют
никакого отношения к тем принципиальным расхождениям между дворян­
ской и разночинной интеллигенцией, которые показал Тургенев.
Центральные образы предопределяются предвзятой схемой.
Любуясь стихийной силой Глафиры, которая не может ни преодолеть
своих страстей, ни снести позора, и создавая образ кроткой, но твердой
Тани, Шпажинский шел по стопам тех драматургов 60-х годов, которые иска­
женно рисовали народный характер. В статье «Луч света в темном царстве»


512

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

Добролюбов указывал, что писатели, воспевающие своевольную и стихий­
ную «широкую натуру» как выражение народного характера, поддержи­
вают этим реакционные теории необходимости «обуздания» народных
масс, пагубности предоставления народу политической свободы и прав.
Глафира — дочь управляющего большого «забытого» помещиком име­
ния, ее отец полноправный хозяин всей округи- На почве неограниченной
власти над крестьянами и произвола ее отца в избалованной девушке
могло развиться «самодурство». Однако Шпажинский представляет дело
иначе. «Свобода, которой вы пользовались, развила в вас какое-то дикое
своевольство... Вы способны на всякое зло. Человек в диком разгуле
страстей — хуже зверя. Но и зверей укрощают», — говорит, обращаясь
к Глафире, разночинец-учитель.1 Характер Глафиры, по мысли автора,
развит пагубным влиянием свободы, но самое возникновение такого харак­
тера в «народной среде» представляется ему закономерным. Представи­
тельницей такого же «древнего, стихийного», по мнению автора, начала
народной жизни, как выраженное в Глафире своеволие, выступает в пьесе
Таня, олицетворяющая консервативное стремление к покою, неподвиж­
ности.
Тот же схематичный принцип обрисовки характеров положен в основу
и такого произведения, как «Сергей Сатилов» (1883) А. И. Сумбатова
(1857—1927) —талантливого актера и популярного в конце XIX века дра­
матурга. «Приметы времени» присутствуют и в драме Сумбатова. Сын по­
номаря, воспитывавшийся в семинарии, старый взяточник и ростовщик
Левиафантов владеет богатым имением, которое продал ему наследник
графа. Богатство помогло Левиафантову взять в жены девушку из родови­
тых, но бедных дворян. Все эти обстоятельства, однако, в пьесе не имеют
большого значения. Драматический интерес сосредоточивается здесь на па­
тологических страстях Левиафантова и увлечении его жены управляющим —
незаконным сыном графа, бывшего владельца имения, — Сергеем Сатиловым. Сергея Сатилова Сумбатов рисует как «широкую натуру», сильную
в любви и гневе. Сатилов уговаривает Любу Левиафантову бросить нена­
вистного ей мужа; ее колебания и самоуправство Левиафантова, напоившего
«мир» с тем, чтобы крестьяне приговорили Сатилова к ссылке на поселение,
вызывают у героя протест.
Однако протестует, вступает в открытый конфликт с угнетателями Сати­
лов только в состоянии аффекта, когда темные силы души бунтуют в нем
и он чувствует, что способен совершить преступление. «Вся злоба да лю­
тость, что в душе жила и на время затихла, вся поднялась!» — говорит он,
рассказывая о своей решимости мстить, а затем, раздраженный колебаниями
любимой женщины, предостерегает ее: «Пожалей себя! Дикий нрав
у меня! . .».2 В образе Сатилова и в ряде ситуаций драмы ощущается зави­
симость, а порой и прямое подражание Сумбатова «Горькой судьбине»
Писемского. Попытка Сумбатова дать усложненный характер молодой жен­
щины, которая не находит в себе сил для сопротивления злу и губит люби­
мого человека, не увенчалась успехом. Поступки героини, ее колебания
в пьесе остались немотивированными, и психологическая коллизия не была
оправдана.
Попытка создать сложные психологические образы на фоне жизни со­
временной помещичьей усадьбы была сделана и Вл. Ив. Немировичем1 «Дело», 1880, № 12, стр. 145, 149.
2 А. И. Сумбатов, Полное собрание сочинений, т. 1, М., 1901, стр. 118.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

513

Данченко (1858—1943) в драме
«Темный бор» (1885). Подобно
Шпажинскому,
Немирович-Дан­
ченко развертывает действие своей
драмы в «глухом уголке России»
и внимание свое сосредоточивает
не на том новом, что врывается
в застылые феодальные формы
быта, а на прочно сохранившихся
патриархальных чертах жизни про­
винциального дворянства. Однако
и самый патриархальный быт не
находит себе реалистического ото­
бражения в драме. Он является
лишь основой и мотивировкой для
изображения «древних», «извеч­
ных» страстей, разнузданного свое­
волия, которое, не будучи ничем
ограничено, губит людей и разру­
шает их жизнь. Изображение
страстей, присущих якобы патриар­
хальному укладу русской жизни,
приближается к тому, которое дано
было в «Каширской старине» Авер­
киева, а образная система драмы
весьма близка к трактовке героев
в драмах Шпажинского.
И. В. Ш п а ж и н с к и й.
Усадебный
быт,
разрушаю­
Фотография. 1890-е годы.
щийся или сохранивший свои па­
триархальные формы, изображался
еще в ряде произведений драматургов этой эпохи (например, драма Трах­
тенберга «Комета»). Однако в этих пьесах явно ощущались элементы
натурализма, порой весьма значительные. Нередко мелодраматизм, вуль­
гарно-романтические приемы сочетались в подобных произведениях со
стилистическими элементами, предвещавшими символизм и декадент­
ство.
Заложенная Островским в русской драматургии традиция реалистиче­
ского изображения поместной усадьбы в ее столкновении с «чумазым» была
воспринята и далее развита Чеховым в «Вишневом саде» (1903—1904).
Без «роковых страстей» ужасов и кровавых столкновений в «комедии»
Чехова совершаются величайшие, полные драматизма события: разрушается
строй жизни, складывавшийся веками, возникают новые формы быта и чело­
веческих отношений.
Вернувшаяся в родное гнездо из Парижа после многих лет «порочной»
жизни помещица Раневская (ср. рассказ о прошлом Гурмыжской в «Лесе»,
Реневой — в «Светит, да не греет», Ракитиной в «Комете»), неприспособлен­
ный к жизни, непрактичный барин, легкомысленно, незаметно для себя ра­
зоряющий свое поместье — Гаев (ср. Ашметьева в «Дикарке», Красавина
«В старой усадьбе» Шпажинского), Варя, девушка-родственница, на кото­
рую взвалили все заботы о хозяйстве усадьбы (ср. Катю в «Ликвида­
ции»), купец, бывший крепостной крестьянин, покупающий имение господ,
его ухаживания за Варей («Лес», «Ликвидация» и др.), самая ситуация
разорения, оскудения дворянской усадьбы — «ликвидации» — всё это
33

Зак. № 719


514

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

мелькало в пьесах последнего тридцатилетия XIX века. Однако пьеса
Чехова оказалась истинно новаторской, оригинальной, полной живого
современного смысла. Чехов шел в своем произведении от изучения и
осмысления явлений и процессов, происходящих в жизни, а не следовал
литературному или театральному шаблону. Социальная проблематика
стоит в центре его произведения и определяет собою постановку психо­
логических проблем. Предельно конкретна историческая обстановка, на
фоне которой развертывается действие, типичны образы героев.
Предгрозовая атмосфера кануна 1905 года, ожидание новых истори­
ческих потрясений и сдвигов пронизывает пьесу и овевает ее образы.
Слабые и ничтожные, но несущие ответственность за исторический грех
крепостничества и тунеядства — Раневская и Гаев, Лопахин, торжествую­
щий свою победу над «господами», но ощущающий ложь и непрочность
буржуазных отношений, мечтающая о новой жизни и настоящей деятель­
ности молодежь (студент Петя и Аня) —всё это образы, рожденные пере­
ломной и важной эпохой русской жизни.
Следуя за Островским в постановке важнейшей социальной проблематики
эпохи и по-новому, в соответствии с новыми историческими условиями и за­
просами общества разрабатывая те или иные проблемы, Чехов развивал
и художественный метод реалистической драмы. «Вишневый сад» явился
последней пьесой Чехова. Первые его зрелые произведения в драматическом
жанре, ставившие проблемы новой эпохи, свежие и оригинальные по своей
художественной форме, появились в конце 80-х годов, вскоре после смерти
А. Н. Островского. Первое крупное драматическое произведшие Чехова,
напечатанное и увидевшее свет рампы, — «Иванов» (1887—1889)—несло
уже на себе черты глубокой художественной оригинальности и в то же время
явно было связано с традициями А. Н. Островского.

2
Разрушение патриархальных, крепостнических форм ведения земельного
хозяйства, проявившееся в оскудении дворянских поместий и постепенной
замене феодальной собственности на землю буржуазией, нашло свое яркое
выражение в процессе расслоения деревни, проникновения денежных отно­
шений в крестьянский быт. Художником, гениально отобразившим этот про­
цесс и его последствия, явился Л. Н. Толстой.
Драму «Власть тьмы» (1886) Толстой посвящает изображению распада
патриархальных форм быта в крестьянской среде.
Основная проблема современности — разрушение феодальных, отношений
и смена их буржуазными, протест народа против буржуазного хищничества
и поиски новых, справедливых форм общественного быта — лежит в основе
драмы «Власть тьмы».
Недовольство, скрытое или явное, более осознанное или бессознательное,
проявляют многие герои драмы. Огромное идейное и композиционное значе­
ние в драме имеет сцена осуждения Акимом всей жизни богатого дома Ни­
киты. В этой сцене устами бедняка-труженика выражается типичное для
народа отвращение к паразитизму, тунеядству и хищничеству. Аким считает,
что богатство вовлекло Никиту «в грех», состоящий не столько в преступ­
лениях, в которых он участвовал (преступления только частные проявления
общего зла), сколько во всем преступном образе жизни богатых людей,,
в число которых попал Никита. «Как же так. Бог трудиться велел. А ты,
значит, тае, положил в банку деньги, да и спи, а деньги тебя, значит, тае.


M. H. E P M о л о в a.
Портрет работы В. A. Серова. 1905.


516

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

поваля кормить будут. Скверность это.. .», — говорит Аким.1 Если наивные
советы и поучения Акима не оказывают в других случаях влияния на Ни­
киту, то высказанное им отвращение к праздности и хищничеству богатых
людей вызывает живой отклик у сына, в глубине сознания которого теп­
лится протест против погони за деньгами и аморализма, к которому она
ведет.
Толстой показывает путь, которым герой идет от бедности к богат­
ству, от труда — к эксплуататорству, от сердечности и доброты — к жесто­
кости и преступлению. Он рисует условия, которые толкают Никиту
на этот путь. Попав в богатый дом, Никита постепенно убеждается, что
«деньги всему делу голова» и что главное — «заграбить деньги». Деньги
помогают ему подкупить «мир» и присвоить наследство Петра, скрыть все
преступления и найти жениха Акулине. Изменив образ жизни, перестав
жить своим трудом, Никита приобретает типические черты кулака-купца:
издевается по-самодурски над женой, гордится своим достатком, тиранит
окружающих. Однако он не порывает до конца со средой трудового кре­
стьянства, которая его породила, и не может преодолеть сознания неспра­
ведливости, греховности своей жизни. Глухо нараставший в нем протест
против засасывающих его, глубоко противных ему отношений разрешается
бурной вспышкой: попыткой покончить самоубийством, а затем — покая­
нием перед народом, готовностью перенести любую кару, любые лишения,
только бы порвать со своим прошлым. Назревающий в конце драмы при­
нявший столь острые формы протест Никиты против хищничества и бес­
сердечия, презрение Акима к быту богатых тунеядцев, рассуждения
Митрича о бесправии и темноте крестьян составляют идейное ядро драмы
«Власть тьмы». Отрицание всех устоев современной жизни, тема ухода
от ее зла, нашедшие свое отражение в образах Никиты, Акима и Митрича,
связывают эту пьесу с такими драматическими произведениями Толстого,
как «Живой труп» и «И свет во тьме светит».
Толстой передавал и протест, и отчаяние народа, и напряженные поиски
путей к иной жизни, которые были характерны для эпохи подготовки рево­
люции. Писатель не открывал крестьянству пути освобождения, однако
в драме «Власть тьмы», рассчитанной на «народного зрителя», как и в дру­
гих своих произведениях, великий художник ставил перед народом вопрос
о необходимости изменения действительности. Этими настроениями и мы­
слями пронизана и комедия Толстого «Плоды просвещения», где писатель
связал темы, отражавшие две стороны одного исторического процесса:
послереформенное оскудение дворянства, предпринимающего попытки
сохранить прежние формы общественного быта и положение крестьян,
страдающих от безземелья и нищеты и вынужденных «исхитряться»,
чтобы вести свое хозяйство в новых сложных условиях.
Крестьянская тема, гениально разработанная Толстым во «Власти тьмы»
и «Плодах просвещения», ставилась и буржуазными драматургами, которые
и здесь были далеки от принципов реализма. Широкой известностью поль­
зовалась драма Шпажинского «Майорша» (1879), изображавшая столкно­
вение богатого крестьянина-арендатора с помещиками. Пьеса не случайно
была посвящена А. Ф. Писемскому. Шпажинский пытался создать образ
«сильной натуры» из народа и подражал «Горькой судьбине» Писемского.
Однако социальная проблематика, столь остро стоящая в «Горькой судь­
бине», по сути дела отсутствует в драме Шпажинского. Большинство обра1 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 26, Гослит­
издат, М., 1936, стр. 182—183.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

517

зов пьесы подражательно. Таковы, например, Федосия Игнатьевна, внешне
напоминающая Настасью Филипповну из «Идиота» Достоевского, крестья­
нин Карягин, имеющий много общих черт с Ананием Яковлевым Писем­
ского, и т. д.
Особенности «проблемной» драматургии не менее ярко выразились и
в пьесе Шпажинского «Прахом пошло» (1883), хотя здесь имеют место и
острые моменты социально-обличительного характера. Действие этого произ­
ведения происходит в крестьянской среде, и некоторые его ситуации жиз­
ненны и по-настоящему драматичны. Кулак-трактирщик Еркин сживает
со света, разоряет и, подкупив волостной суд, «подводит под розги» кре­
стьянина Трофима Ховрина; Трофим убивает Еркина при поддержке кре­
стьян, которые ненавидят мироеда. Все эти ситуации отступают, однако,
в пьесе на задний план, и главный интерес автора сосредоточивается на при­
чине раздора между Еркиным и Хсвриным: непостоянном характере жены
Ховрина — Домны. С первого же явления «экспозиция» дальнейшего дей­
ствия драмы дается обращенными к Ховрину словами его матери о Домне:
«.. .она песни играть горазда, забавы затевать мастерица. Ты вот не таким
рос, не любил гулянок, да хороводов.. . Бирюком звали.. . Смирный, да
больше молчишь. Ну, как жена песельница да соскучится с таким мужем-то».1 Живая, «огневая» баба Домна кокетничает с Еркиным, вызывая
бурную ревность мужа, принимает ухаживания кабатчика, а затем и вовсе
уходит к нему. Грубое обращение с ней кулака, несчастье и разорение всей
семьи, исчезновение мужа не заставляют ее раскаяться или поколебаться
в своей любви к Еркину. «Роковая женщина», погубившая мужа, заставляв­
шая многих мужчин страдать от любви, становится сама в конце концов
жертвой страсти. Так драма «Прахом пошло», одна из наиболее острых
в социальном отношении пьес Шпажинского, превращается опять-таки в тра­
гедию «роковых страстей». Обычные явления крестьянского быта: бедность,
бесправие, темнота, пьянство — выступают как результат злой воли отдель­
ного человека — злодея Еркина, спаивавшего крестьян, грабившего их, и
столь же коварного в отношениях с женщиной, которая его любит, как и
в отношениях с односельчанами. «Ты по душе своей аспид из аспидов», —
говорит ему один из крестьян. Убивая Еркина, Трофим восклицает: «Из­
дохни, зелье поганое!», уверенный, что этим он освобождает односельчан
от гнета и разорения.
Схематичность образов драмы, упрощенность эффектного, но традицион­
но-литературного конфликта, не отражавшего в целом живые, типические
черты эпохи, резко снижали общественное значение и этой драмы Шпажин­
ского. Драматург не произносил приговора над современной жизнью, не
ставил перед зрителем и читателем новых проблем.

Идейная и художественная сила реалистической драматургии и
слабость, вялость, мертвенность ложнопроблемных драм с неменьшей опре­
деленностью сказалась и в пьесах, изображавших или затрагивавших такое
значительное явление жизни пореформенного общества, как развитие круп­
ного капитала. Процесс обогащения буржуазии, рост спекуляций, образо­
вание больших промышленных предприятий, банков, расширение торговых
операций приковывали к себе внимание современников. «В России разви1 И. В. Шпажинский, Драматические сочинения, т. 1, СПб., 1897, стр. 269.
2 Там же, стр. 320, 321.


518

ДРАМАТУРГИЯ 70-80-х ГОДОВ

вался крупный финансовый капитал, крупная торговля и промышлен­
ность»,— указывает В. И. Ленин, характеризуя эту эпоху.1
В 70—80-х годах создается ряд пьес, претендующих на обобщенную
характеристику «века капитала». Попытку обличить пороки «века медных
рублей и фальшивых бумаг» сделал Писемский в своих драмах «Ваал»
(1873), «Просвещенное время» (1875) и «Финансовый гений» (1876).
Свое резко отрицательное отношение к финансовым аферам, биржевой
игре, спекуляциям Писемский выражал в открытой декларативной форме
и именно бессердечную погоню за внезапным, быстрым обогащением считал
характерным признаком времени. Пьесы Писемского изобилуют обличи­
тельными монологами, содержащими рассуждения о том, что современная
эпоха — «век громадных предприятий», «век без идеалов, без чаяний и
надежд, век медных рублей и фальшивых бумаг». Одна из пьес Писемского
была им озаглавлена «Просвещенное время». В этом заглавии писатель
выразил и свою претензию на обобщенную характеристику эпохи, и пре­
зрение к буржуазному «прогрессу», современному «просвещению».
Герой драмы «Ваал» — «депутат от земства» Мирович, образ которого
несомненно восходит к традиции либерально-обличительной драматургии
60-х годов, говорит: «Все усилия теперь лучших и честных умов направлены
на то, чтобы купцов не было, и чтоб отнять у капитала всякую силу! Для
этих господ скоро придет их час, и с ними, вероятно, рассчитаются еще
почище, чем некогда рассчитались с феодальными дворянами».2
Писемский явно сочувственно относится к этому герою. Вместе с тем
он показывает, что Мирович гораздо более резок на словах, нежели на деле.
«Принципиальности» его хватает только на то, чтобы не сразу, а после
больших переживаний войти в сделку с подрядчиком, преступно не выпол­
нившим контракт. Мирович не мыслит себе другой деятельности, кроме
службы в государственных, земских учреждениях или в администрации
капиталистических предприятий. Он гордится своей принципиальностью,
убежденностью, и Писемский склонен рассматривать его как жертву мошен­
нической интриги, направленной против человека слишком благородного
для своего времени. Мирович убежден, что «купец не может быть хорошим
и честным человеком», что ему нельзя подавать руки. Считая себя носите­
лем «благородных убеждений», Мирович полон чувства собственного до­
стоинства, и ни ему, ни самому автору драмы не приходит в голову мысль,
что «убеждения» Мировича — фраза, вступающая в решительное противо­
речие со всей его жизненной практикой.
Герой комедии «Финансовый гений» обуян «бесом», соблазняющим его
на аферы настолько, что он впадает в безумие. Интриги злодеев — отъяв­
ленных мелких мошенников — губят героев во всех трех пьесах Писемского.
Конфликт носит в них весьма искусственный характер, ибо только величай­
шая доверчивость «жертв» позволяет «интриганам», чрезвычайно нехитрым
в изображении Писемского, совершать свои темные дела. Писателю не
удается показать человека, достойного счастья, и противопоставить его
миру наживы. Воспринимая силу денег, как нечто неодолимое, роковое,
Писемский не сумел показать жизненные конкретные формы проявления
гнетущей власти капитала, вскрыть реальное соотношение сил, действующих
в современном обществе. В трагедии «Просвещенное время» писатель пы­
тался показать женщину тонкой и «нервной» натуры, не вынесшую грязи

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 301.
2 А. Ф. Писемский, Полное собрание сочинений, т. VIII, СПб., 1911, стр. 387.


ДРАМАТУРГИЯ 70-80-х ГОДОВ

519

окружающего ее буржуазного общества. Однако изображение характера
и обстоятельств жизни героини давались им в мелодраматическом стиле,
и Писемский оказался здесь в ряду авторов «проблемных пьес», героинями
которых была «современная, нервная женщина» из буржуазной и дворян­
ской среды, убогий духовный мир и истерические порывы которой не могли
явиться основой подлинной драмы.
Общественные явления, затронутые Писемским в этих его произведениях,
нашли свое отражение и во многих пьесах 70—80-х годов. Трудно найти
сколько-нибудь известного и постоянно работавшего в драматургическом
жанре писателя этой поры, который не пытался бы в той или другой сте­
пени отобразить в своих пьесах хищническую погоню за наживой и при
этом не стремился бы дать общую оценку эпохи, «времени». Пьесы «За­
кинутые тенеты» (1874) В. Дьяченко, «В духе времени» (1877), «Дивиденд»
В. Крылова (Александрова), «Дочь века» (1880), «Арказановы» (1886),
«Цепи» (1888) Сумбатова, «Наш друг Неклюжев», «Очертя голову»
Пальма, «Соколы и вороны» (1885) Сумбатова и Вл. Ив. НемировичаДанченко, «Рвачи» (1883) Шпажинского, «Компаньоны» (1891) Невежина,
«Чужие» Потапенко, «Татьяна Репина» (1885) А. С. Суворина и другие
рисуют всевозможные аферы, интриги и подкопы, к которым прибегают
ловкие дельцы, предприниматели — «практические люди» и просто авантю­
ристы в погоне за капиталами, барышами, большими деньгами.
В комедии В. Крылова «В духе времени» были изображены лица, спе­
кулирующие, плутующие в надежде «схватить куш», разбогатеть. Рисуя
эти образы, Крылов преследовал дидактические цели. Он считал, что ко­
медия его должна иметь большое общественное значение, ибо в ней изобра­
жены «свойственные человечеству» слабости и пороки, которые, получив
широкое распространение, в настоящее время наносят вред обществу.
Мысль Крылова была выражена в назидательном монологе его положи­
тельного героя — ученого Лукина, обращенном к зрительному залу: «Будьте
вы довольны, что на наших руках нет этой грязи спекуляций; живите себе
понемножку своим трудом, благо он вас обеспечивает, не тянитесь за боль­
шим, а главное, пока можете и сколько можете, разумно пользуйтесь
жизнью».1 Конечно, не все «проблемные» пьесы, изображавшие «финансо­
вую лихорадку» и буржуазное хищничество, носили столь примитивно-ди­
дактический характер.
Однако в подавляющем большинстве авторы подобных пьес источник
роста афер, спекуляций и погони за наживой усматривали в разнузданном
торжестве дурных страстей. Страсть к золоту они связывали с жаждой
наслаждений, обуревающей якобы людей «нервного века». «Очертя голову»
бросаются люди в засасывающий их омут «приобретательства» в поисках
наслаждений, но приходят лишь к несчастью, бесчестию, разорению и гибели,
становятся жертвой бессердечных авантюристов, сумасшедших фантазеров,
жестоких ростовщиков — такова концепция многих драм и комедий этой
поры. Концепция эта носит явно дидактический, моралистический характер.
Действие большинства подобных пьес движется интригами и происками
хищных преступников, опутывающих свои жертвы — наивных, доверчивых
людей, не сумевших устоять перед соблазном. Власть денег «ваала», влеку­
щего к своему подножию толпы, представляется в этих пьесах фатальной,
роковой силой, гнетущей современного человека. Финансисты, банкиры и
чаще всего ростовщики выступают в них как носители мрачной, всепогло1 Виктор Крылов, Драматические сочинения, т. III, СПб., 1882, стр. 444.


520

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

щающей силы капитала. Подобные герои наделяются демоническими чер­
тами характера, способностью совершать любые преступления.
Такие пьесы не объясняли жизни современного общества, не вскрывали
ее особенностей, давали искаженное представление об основных коллизиях
действительности. Естественно, что никакого влияния на общество они не
могли иметь и художественной ценности не представляли.
Писателем, давшим реальную картину буржуазного хищничества, заклей­
мившим весь «укладывающийся» капиталистический строй жизни и пока­
завшим враждебность его народу был А. Н. Островский. Многие произве­
дения Островского этой поры заключают в себе эпизоды, полемически
направленные против буржуазной, «проблемной» драматургии.
В комедиях «Бешеные деньги» (1870) и «Волки и овцы» (1875)
Островский показывает торжество буржуазных отношений. Островский
подчеркивает, что типичной фигурой современного общества является бур­
жуазный деятель — предприниматель. Внешне весьма корректный и мало
похожий на авантюриста, он совершает, действуя в рамках законности,
с соблюдением всех правил, диктуемых «купеческой честью», страшные
дела, наживает огромные капиталы, захватывает всё большую власть
в обществе.
Авантюристы и искатели мелкой наживы — дворяне, готовые на всё
в стремлении схватить «бешеные деньги», которые дали бы им возможность
жить «широко», как при крепостном праве, оказываются рядом с этими
хищниками, жалкими и неприспособленными к «современным условиям».
«Какие мы с вами волки? Мы куры, голуби.. . по зернышку клюем, да
никогда сыты не бываем. Вот они волки-то! Вот эти сразу помногу глотают»
(VII, 262), — говорит о ловком современном дельце Беркутове старый
мошенник Чугуев, обращаясь к помещице Мурзавецкой, пускавшейся на
подлоги и другие преступления ради наживы.
Герой комедии «Бешеные деньги» — Васильков сродни Малькову, кото­
рого Островский создал в «Дикарке» и сам считал характерным представи­
телем «всего современного строя жизни». Васильков умеет «добывать»
деньги. Он уверен, что «именно в настоящее время разбогатеть очень воз­
можно» (V, 262).
Островский подчеркивает «бесстрастие» своего героя, отсутствие в его
характере авантюризма, а тем более и демонических черт. Все его действия
основаны на расчете. «В практический век честным быть не только лучше,
но и выгоднее», — заявляет он (V, 267). Соблюдая честность, которой
требует закон, и купеческую «честь», Васильков оказывается хитрее, приспособленнее к современной жизни, чем целая компания развратных, без­
нравственных людей, желающих «играть злодеев» в отношении его.
Женщина-«змея», как она сама себя аттестует, Лидия Чебоксарова при
столкновении с ним вынуждена признать свое полное поражение.
Осуждению капитализма посвящено и одно из наиболее значительных
произведений Островского этого периода — комедия «Последняя жертва»
(1877). Работая над этой пьесой, Островский писал: «Нервы разбиты,
пишу пьесу, собираю последние силы, чтоб ее кончить. Трогательно дра­
матический сюжет пьесы, в который я погружаюсь всей душой, еще более
расстраивает меня» (XV, 93).
Трагедия богато одаренной человеческой личности в буржуазном обще­
стве раскрывается в произведении Островского через типические образы
современных людей, действующих в условиях, характерных для времени.
Драматург сознательно стремился к тому, чтобы «своими правдиво и
сильно поставленными характерами и типами» дать «правильные отвлечения


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

521

В. Н. Давыдов.
Фотография К. А. Шапиро. 1880-е годы.

и обобщения», вызвать «целую перспективу мыслей, от которых не отдела­
ешься» (XII, 158).
Характерно, что, назвав первоначально пьесу «Жертва века», он отка­
зался впоследствии от этого заглавия, слишком прямолинейно суммирую­
щего мысль пьесы в терминах, использовавшихся авторами «проблемных»драм.
Рост капиталов, буржуазное предпринимательство и идущие об руку
с ними злоупотребления и хищения составляют фон, на котором разверты­
вается и с которым неразрывно связано действие «Последней жертвы».
В самом начале пьесы устами московской обывательницы Глафиры
Фирсовны автор сообщает: «Прежде. . . богачей-то тысячниками звали,
а теперь уж всё сплошь миллионщики пошли. Нынче скажи-ка про хорошего
купца, что он обанкротился тысяч на пятьдесят, так он обидится, пожалуй,
а говори прямо на миллион, либо два, — вот это верно будет. Прежде и
пропажи-то были маленькие, а нынче вон в банке одном семи миллионов^


*522

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

не досчитались» (VIII, 68). Герои пьесы разговаривают о газетных сообще­
ниях: «. . . такой-то уличен в подделке векселей, такой-то скрылся, а в кассе
недочету тысяч двести; такой-то застрелился» (VIII, 118). Однако не пре­
ступник, подделывающий векселя или растратчик, не устоявший перед
соблазном присвоить крупную сумму, а «солидный», процветающий и не
идущий на риск капиталист делается центральной фигурой комедии. Остров­
ский уклоняется от эффектов. Трогательный и исполненный драматизма
сюжет разработан им в том стиле, который Чехов считал характерным для
Островского: писатель изображает «жизнь без злодеев и ангелов, без адво­
катов и дьяволиц. . . жизнь ровную, гладкую, обыкновенную, какова она
есть на самом деле...» (XIV, 110). Эта «обыкновенная» жизнь полна душе­
раздирающего трагизма, который скрыт за обыденными формами быта.
Самоотверженная, чистая любовь молодой, скромной, но наделенной горячим
сердцем женщины—Юлии Тугиной обречена на поругание. Богатая наслед­
ница Тугина делается добычей бессердечного фата, «экипированного» за
счет ростовщика и подосланного с той целью, чтобы «вытянуть» у наивной
наследницы всё ее состояние. Роль ростовщика не преувеличивается Остров­
ским, драматург не пытается представить его страшной, решающей силой
общества, как делали многие писатели того времени. Салай Салтаныч —
крупный московский ростовщик, «очень приличный мужчина», видное
в купеческом кругу лицо, однако ни по своему характеру, ни по образу
жизни, ни даже по жизненным принципам он не выделяется из своей
среды. С уважением и некоторым подобострастием говорит он с купцом
‘Фролом Федулычем Прибытковым, который богаче его. Характерно, что
в конце пьесы не Салай Салтаныч, а Прибытков остается победителем,
осуществляет все свои планы и намерения, становится «покровителем и
попечителем» Юлии. Разорившийся молодой дворянин, искатель богатых
невест — Дульчин, сам того не сознавая, является орудием в руках и Салая
Салтаныча, и Прибыткова. Мелкий и недальновидный авантюрист, он наи­
вен, беспомощен и прост при столкновении со спокойными, исполненными
сознания своей силы хозяевами буржуазного общества.
Власть в обществе принадлежит «людям капитала», у которых «всякому
рублю свое место», которые «не выйдут из бюджета, потому что деньги
их предназначены для ,.дела“», для получения новых и новых прибылей.
«Обстоятельный купец» Прибытков является строгим блюстителем закона,
ибо закон государства охраняет его интересы. Честь купца не имеет ничего
общего с высоким понятием человеческой чести — она состоит в «оправда­
нии документов», в соблюдении правил торговли.
Для Прибыткова и Салая Салтаныча, так же как и для Василькова и
Беркутова, вопрос состоит не в том, какое поведение честнее и нравственнее,
а в том, какая линия поведения «практичнее» и «выгоднее». «Нажил
деньги — человек, прожил деньги — дрянь.. . Честно-нечестно, кому нужно?
Нажил деньги, хороший человек стал, все кланяются; детям оставил,
спасибо скажут» (VIII. 121) — вот принцип, в равной мере исповедуемый
всеми деловыми людьми.
Островский раскрывает бесчеловечность буржуазной морали, показывает
жестокие нравы буржуазного общества. Высокие человеческие чувства и
прекрасная личность человека обречены на гибель в мире расчета и наживы.
Преклонение перед денежным мешком, забота о наживе и сознание бес­
контрольной, безоговорочной власти крупного капитала развращают души
людей, превращают их в самодуров-хозяев, попирающих человеческое до­
стоинство окружающих, и холопов, готовых ради денег продать свою душу
я тело.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

523

К. А. Варламов.
Фотография. 1880—1890-е годы.

«Хозяин положения» — богач
Прибытков
влюблен
в
Юлию.
В корректной, но цинично-откровенной форме он предлагает молодой
вдове стать его содержанкой. Отказ Юлии не обескураживает его. С по­
мощью добровольной подсобницы — тетушки, готовой по первому его ма­
новению не только выполнить, но даже и придумать за него подлость,
Прибытков «разбивает парочку» — Юлию и Дульчина; он заставляет
Дульчина разоблачить перед любящей женщиной всю мизерность, всё убо­
жество своей души и вынуждает Юлию, пользуясь грозящей ей нищетой,


524

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

ее подавленным состоянием и растерянностью, согласиться на брак с ним.
Однако и тут Островский не придает большого значения «интриге». «Все­
силие» Прибыткова зависит не от его личных качеств, а от его положения
в обществе и особенностей общественного устройства. Юлию окружают
люди, воспитанные буржуазными отношениями. Все они являются воль­
ными или невольными союзниками и помощниками Прибыткова. Дульчин
был воспитан обществом как бессердечный, холодный тунеядец, способ­
ный безжалостно, не задумываясь, губить всё прекрасное, подлинно чело­
веческое, что встречается на его пути, ради денег, которые нужны ему^
чтобы жить «барски, ни в чем себе не отказывая». Прибытков подставляет
Дульчину мнимобогатую невесту и разлучает его с Юлией. Однако и без
его интриги Дульчин оставил бы разоренную им вдову, а Юлия поняла бы,
как глубоко ошиблась она в своем возлюбленном. Прибытков лишь уско­
ряет удар, который должен обрушиться на доверчивую женщину. Далее
события развертываются без участия Фрола Федулыча. Прибыткову
остается только снова воспользоваться обстоятельствами, пожать резуль­
таты страшной «интриги» целого общества против «чистой души». Ге­
роиня пьесы — «жертва века», как выразился в первоначальном варианте
заглавия Островский, жертва буржуазного общества, а не коварства^
одного или нескольких злодеев.
Конфликт подавляющего большинства пьес Островского 70—80-х годов
отражал столкновения, антагонизм и борьбу народного человеческого начала
с тунеядцами, дельцами и хищниками — хозяевами общества. «У нас
с вами. . . дуэль, постоянный поединок, непрерывная борьба. . . Я. . . свое
дело буду делать до конца» (IX, 75, 76), — заявляет бедный студент Ме­
лузов, злобно издевающейся над ним толпе богачей-купцов, помещиков и
чиновников («Таланты и поклонники», 1881). Даже тогда, когда страдаю­
щие от угнетения, эксплуатации и произвола бедняки — герои Остров­
ского — не осознают своего протеста, писатель умеет показать зрителю и
читателю, что герои его не могут отказаться от живущего в их душе идеала
честной, справедливой, полной благородных переживаний жизни, а следо­
вательно, не могут примириться с современным строем общества. В пьесах
Островского 70—80-х годов всё чаще и чаще появляются люди труда, твор­
чества, влюбленные в науку, искусство, литературу, люди, которые не могут
жить не трудясь, не созидая («Лес», «Трудовой хлеб», «Правда — хорошо,,
а счастье лучше», «Таланты и поклонники», «Без вины виноватые»).

4
Вопрос о положительном идеале, об убеждениях человека приобрел осо­
бенно острое значение в 80-х годах. Кризис народничества, измельчание
идеалов либеральных народников и остро вставшая перед передовыми
силами русского общества задача выработки нового миросозерцания,
которое могло бы стать теоретической основой революционной борьбы,
являются характерными для эпохи, исторически чрезвычайно значитель­
ными чертами: «...в России не было эпохи, про которую бы до такой
степени можно было сказать: „наступила очередь мысли и разума“, как
про эпоху Александра III».1 Вопрос о дальнейших путях развития страны,
о силах, которым предстоит бороться с социальным злом, о судьбах народа
и общества волновал умы, требовал своего решения. Так или иначе решали
этот вопрос и драматурги.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 230.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

525

Островский своей драматургией, которую он рассматривал как основу
репертуара, рассчитанного на широкую массу демократического зрителя,
заявлял, что современный социальный строй противоречит интересам,
стремлениям и идеалам всего народа, что у лучших людей общества,
близких к народу и принимающих к сердцу его интересы, «постоянный
поединок, непрерывная борьба» с хозяевами и защитниками эксплуататор­
ского общества. В повести «Моя жизнь» Чехова рисуется характерная
картина восприятия пьес Гоголя и Островского простым человеком —
маляром, часто и много размышляющим о несправедливости и зле, с кото­
рыми ему приходится сталкиваться: «... сестра тихо прошла к маляру,
села возле и стала читать. Она каждый день читала ему Островского или
Гоголя, и он слушал, глядя в одну точку, не смеясь, покачивая головой,
и изредка бормотал про себя:
«—Всё может быть! Всё может быть!
«Если в пьесе изображалось что-нибудь некрасивое, безобразное, то он
говорил как бы с злорадством, тыча в книгу пальцем:
«— Вот она, лжа-то! Вот она что делает, лжа-то!
«Пьесы привлекали его и содержанием и моралью, и своею сложною
искусною постройкой, и он удивлялся ему, никогда не называя его по фа­
милии:
«— Как это он ловко всё пригнал к месту!».
«Горе, горе сытым, горе сильным, горе богатым, горе заимодавцам!» —
восклицает герой повести Чехова после чтения пьес Гоголя и Островского
(IX, 182—183).
Идеалы и стремления трудового народа противопоставил жизни социаль­
ных верхов Л. Н. Толстой.
В «Плодах просвещения» он вывел на сцену трех робких, забитых «мир­
ных» мужиков, скромно стоящих в углу вестибюля городского барского дома.
Одного присутствия этих страдающих от безземелья людей, изнывающих от
того, что им пришлось оторваться от труда, в доме, где с утра до вечера
бездельничают господа, достаточно, чтобы произвести осуждающий приговор
тунеядцам — эксплуататорам. Рисуя обычную, будничную жизнь, не нару­
шенную никакими значительными событиями или острыми социальными
конфликтами, Толстой показывает непримиримую противоположность
интересов помещиков и крестьян. Короткими репликами крестьян, иногда
с любопытством и удивлением, а чаще и с осуждением наблюдающих бар­
скую жизнь, Толстой показывает, что народ не может не прийти к созна­
тельному отрицанию лживых основ жизни господствующих классов. Дра­
матург открыто стоит на стороне народа и учит своих зрителей презирать
богатых тунеядцев, осуждать их праздную бессмысленную жизнь.
Вопрос о положительном идеале вставал и перед драматургами либе­
рально-буржуазного лагеря. Изображая отдельные злоупотребления и «те­
невые стороны» современного быта, они противопоставляли «зло­
деям» положительные образы, которые, по их мысли, должны были оказать
«воспитательное» действие на зрителя и на всё общество. Так, например,
изображая в комедии «Прославились» (1881) причуды купца Дегтярникова, пожелавшего приобрести репутацию думского деятеля и оратора,
Н. Я. Соловьев противопоставляет его разорительным затеям исконные
обычаи патриархального купечества. Устами своего положительного героя,
симпатизирующего старинным обычаям, — воспитанника Дегтярникова,
автор рассказывает, что до своего увлечения честолюбивыми планами Дег­
тярников «торговал мукой... нажил хорошее состояние и почет, потому что
вел торговлю добросовестную; от всякого же публичного ратования и


526

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

краснобайства он всегда удалялся, был человек молчаливый и скромно»
исполнял свой гражданский долг».1
Торговля мукой рассматривается в пьесе Соловьева как «исполнение
гражданского долга», а пренебрежение купеческими делами, передача тор­
говли плуту-приказчику, обманывающему покупателей — как нарушение
гражданского долга.
Благородный воспитанник обращается к Дегтярникову через газету
с призывом: «Возьмитесь вы опять за мучную торговлю, дело будет
лучше, полезнее для вас и для других».2 Под влиянием этих внушений
«заблудший купец» возвращается к своей «полезной деятельности».
Морализмом и верой в полезность и общественное значение купече­
ской деятельности была проникнута и комедия П. М. Невежина «Ком­
паньоны».
Представители интеллигенции — учителя, студенты, профессора, врачи —
фигурировали во многих пьесах эпохи в качестве положительных героев.
Попытку создать положительный образ девушки, поехавшей в деревню,
чтобы учить народ, сделал Соловьев в пьесе «На пороге к делу» (1878)^
написанной им самостоятельно, но под наблюдением А. Н. Островского.
Несмотря на то, что героиня Соловьева в конце пьесы выходит замуж за
мирового судью, отказываясь от работы в холодной, полуразрушенной школе,
и решает создать в имении мужа новую школу, пьеса имела известный об­
щественный резонанс. Первыми действиями своей комедии Соловьев напом­
нил о тех тяжелых условиях, в которых живут и работают самоотверженные
юноши и девушки, решившие посвятить себя обучению крестьянских детей.
Несмотря на слабые стороны пьесы (героиня Соловьева, как отметила со­
временная критика, зачастую напоминала не сельскую учительницу, а «ки­
сейную барышню»), Ермолова создала в ней замечательный образ идейной,
самоотверженной девушки.
Положительными героями, людьми, готовыми «пострадать за идею» и
страдающими от интриг «подлецов», изображались и «неприспособленные»
к жизни «идеалисты» — помещики (Пальм — «Старый барин», 1873; Сумбатов — «Арказановы», 1886), и либеральные профессора, произносящие
громовые речи против денежных спекуляций (В. А. Крылов «В духе вре­
мени»), и кассиры, не ворующие денег из банковой кассы (В. И. Немиро­
вич-Данченко и Сумбатов-Южин — «Соколы и вороны», 1885), и разобла­
чающая местную администрацию учительница женской гимназии (В. Кры­
лов— «Надя Муранова»). Об одной из таких героинь — Наде Мурановой
В. Крылова, произносившей резкие обличительные монологи, — Остров­
ский писал: «...как... отнестись к этой Наде? Что это за Надя? Эту
Надю и образованный и умный человек не разберет: сочувствовать ли ей
надо, высечь ли ее следует — понять никак невозможно; и для развитого'
человека эта Надя — ума помрачение...» (XII, 157).
Участие в любом «малом деле», элементарная честность, вплоть до
«честного наживания денег», приверженность к какой-нибудь излюбленной,
фразе давали в глазах этих драматургов право на звание принципиального,,
отстаивающего свои убеждения, «честного» человека.
Своей драмой «Иванов» (1887—1889) Чехов нанес сильный удар по«выветривавшимся», потерявшим свое внутреннее содержание и превратив­
шимся в фразу принципам и убеждениям.
1 Н. Я. Соловьев, Собрание драматических сочинений, т. 1, изд. «Просвещение»,.
1910. гтр. 309.
2 Там же, стр. 310.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

527'

А. И. Южин
Фотография. 1900-е годы.

Драма Чехова «Иванов» была пронизана живым, современным смыслом.
Вопрос о принципиальности, о выработке «общей идеи» жизни, без которой
невозможно служение обществу, лежит в основе этой пьесы.
Чехов писал в 1889 году, узнав о смерти Салтыкова-Щедрина: «Мне
жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочной дух,
который живет в мелком, измошенничавшемся душевно русском интелли­
генте среднего пошиба, потерял в нем своего самого упрямого и назойли­
вого врага» (XIV, 365).
Чехов выступает как прямой и последовательный враг ложных прин­
ципов, обличительной фразы, либерального позерства. По поводу комедии
«Дикарка» Соловьева и Островского, последний писал, что в ней лишь
отрицается старый идеал, противоречащий всему строю жизни общества,
и ставится вопрос о новом идеале. Один из героев пьесы говорит: «И от-


528

ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДОВ

сталые и передовые без разбору милы моему сердцу; да нынче и разобрать-то нет никакой возможности, кто отсталый, кто передовой» (X, 247).
Герой Островского и Соловьева, достаточно умный и тонкий человек,
чтоб критически отнестись к считающим себя «передовыми» фразерам
70-х годов, смотрит иронически и равнодушно на «смешение» и измельча­
ние политических идеалов в современном ему обществе. Чехов был свидете­
лем усиления кризиса либерально-буржуазных, а затем и народнических
идеалов в 80-е годы. Эпоху 80-х годов он рассматривал как время мучи­
тельных поисков общего смысла происходящего, мучительной выработки
нового мировоззрения. Ни Чехов, ни близкие ему по настроениям герои
его произведений не могли относиться к этому процессу равнодушно.
Герой драмы Чехова «Иванов» — человек, не приемлющий современных
форм жизни общества. Он чужд обывательской, дворянской и буржуазной
среде, которая его окружает. О его прошлом, о молодости, из которой он
вышел разочарованный, с надломленными силами, по мнению самого Чехова,
можно составить представление по тем советам, которые он дал доктору:
«... не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами,
не бейтесь лбом о стены.. . Да хранит вас бог от всевозможных рациональ­
ных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей... Запритесь себе
в свою раковину и делайте свое маленькое, богом данное дело» (XI, 24).
Однако сам Иванов не может «запереться в свою раковину». Его не
удовлетворяет старая деятельность, и поэтому он не находит в себе сил про­
должать ее, но его не прельщают и малые дела, он чувствует, что это «не то»
и не может ими увлечься. Чехов дает сложное и разностороннее освещение
центральной фигуре своей драмы. Он не склонен поэтизировать разочаро­
вание и бездеятельность Иванова. Растерянность, неведение того, как надо
жить, чтобы быть полезным, мучительная бездеятельность являются тра­
гической виной Иванова перед обществом.
В пьесе Чехов не случайно противопоставляет Иванову молодого зем­
ского врача — Львова. Земский врач — одна из общепринятых в проблем­
ной драматургии положительных фигур, излюбленный герой «малых дел».
Чехов подчеркивал полемическую заостренность образа этого героя: «Всё,
что похоже на широту взгляда или на непосредственность чувства, чуждо
Львову. Это олицетворенный шаблон, ходячая тенденция. На каждое яв­
ление и лицо он смотрит сквозь тесную раму, обо всем судит предвзято.
Кто кричит: „Дорогу честному труду!“, на того молится; кто же не кричит
этого, тот подлец и кулак.. . Он воспитался на романах Михайлова <Шеллера>; в театре видел на сцене „новых людей“, т. е. кулаков и сынов века
сего, рисуемых новыми драматургами, „людей наживы“ (Пропорьев,
Охлябьев, Наварыгин и проч.).1 Он намотал себе это на ус...»
(XIV, 271—272).
Для Львова самое главное то, что говорит тот или другой человек, фразе
он придает огромное значение и сам в значительной степени является чело­
веком фразы. Саша заявляет ему прямо, что звание честного и передового
человека он присвоил себе без достаточного на то права: «. . .какое бы на­
силие, какую жестокую подлость вы ни сделали, вам всё бы казалось, что
вы необыкновенно честный и передовой человек!» (XI, 78).
Львов не разбирается в окружающей жизни, он находится в плену го­
товых теорий, схем и штампов и не пытается подвергнуть их проверке. Он
ошибается в оценке людей, их взаимоотношений и даже в оценке самого
себя: «подумайте: понимаете вы себя или нет? Тупые, бессердечные
1 Герои пьес Сумбатова и Пальма.


ДРАМАТУРГИЯ 70-80-х ГОДОВ

529

А. П. Ленский.
Фотография. 1900-е годы.

люди!» — обращается к Львову и ему подобным Саша. Львов считает себя

«передовым человеком», но по сути дела является представителем рутины,
традиции, он не живет осмысленной жизнью и обходится без определен­
ного мировоззрения. Действует он, соображаясь с предвзятыми схемами
и отрывочными формулами, утвердившимися в его сознании: «Если нужно,
он бросит под карету бомбу, даст по рылу инспектору, пустит подлеца.
Он ни перед чем не остановится... на то он „честный труженик“, чтоб
казнить „темную силу“!» (XIV, 272).
Ставя коренной вопрос своего времени — вопрос о необходимости выра­
ботки нового мировоззрения и идеала, которые были бы основаны на
изучении действительности и постижении ее сложных законов, а затем
34

Зак. Ко 719


530

ДРАМАТУРГИЯ 70—30-х ГОДОВ

помогли бы изменить действительность, — Чехов уже в этой пьесе выступил
как художник-новатор, вносящий новые яркие черты в стиль реалистиче­
ской драматургии. В борьбе со схематизмом, рутинностью в трактовке че­
ловеческого характера он показал образцы постижения тончайших движений
человеческого чувства, разнообразия и сложности отношений между людьми.
«Пусть на сцене всё будет так же сложно и так же вместе с тем просто,
как и в жизни. Люди обедают, ... а в это время слагается их счастье и раз­
биваются их жизни.. .»J — заявлял Чехов.
В «Иванове» Чехов рисует обыденную, будничную обстановку; в основу
конфликта пьесы легли, на первый взгляд, личные столкновения героев.
Однако в ходе действия автор раскрывает, что за этими житейскими
столкновениями стоят важные общественные вопросы, что борьба между
героями носит идейный характер. Идейная борьба является основой кон­
фликта его драмы. Характеры отдельных героев, их судьбы и взаимоотно­
шения оцениваются в зависимости от общественного смысла их положения
и поведения.
Провинциальное общество помещиков и буржуазии Чехов изображает
с нескрываемой ненавистью. Не прибегая к шаржированию, он раскрывает
всю гнусность и пошлость людей, которые чувствуют себя при современном
положении вещей прекрасно, наживают деньги, покупают поместья, взды­
хают о невыгодности приобретения процентных бумаг, всячески ласкают тех,
кто побогаче, и животной ненавистью ненавидят всё свежее, бескорыстное,
непонятное им. Лебедев так и называет своих гостей: пещерные жители.
В сценах, рисующих гостей Лебедевых, Чехов идет по стопам Остров­
ского; однако он резко усиливает сатирическую обрисовку отдельных фигур
в своей «массовой сцене». Беспощадность отношения его к изображаемой
среде напоминает картины барской жизни в произведениях демократовшестидесятников (рассказы Н. Успенского, «Пролог» Чернышевского).
Особенностью драмы Чехова является и лиризм, которым она проникнута. Глубоко лиричен образ главного героя драмы. Чехов не только пока­
зывал при помощи этого образа, как остро стоит в современном обществе
вопрос о положительном идеале, не только воспитывал и учил современников
подлинной принципиальности, но, мучительно и упорно изучая сложные
явления жизни, вырабатывал свое «определенное мировоззрение».
Драма Чехова «Иванов», глубоко оригинальное в художественном отно­
шении и ставившее важнейшие проблемы эпохи произведение, по праву
вошла в русскую классическую драматургию.
Оценивая соотношение подлинно художественных произведений своей
эпохи с либерально-буржуазными лжепроблемными или, как в то время
их называли, «тенденциозными» пьесами, А. Н. Островский писал: «Тен­
денциозные пьесы некоторыми критиками по недоразумению.. . называются
культурными; но они не культурны уже потому, что при отсутствии в них
жизни и живых образов не производят никакого впечатления и оставляют
публику равнодушной. . . художественные произведения вместе с тем и куль­
турны. Они своими правдивыми и сильно поставленными характерами и
типами дают первые правильные отвлечения и обобщения...
«Некоторые критики называют тенденциозные пьесы честными, и это
неверно. Они не честны, потому что не дают того, что обещают, —г художе­
ственного наслаждения... Но вместо наслаждения они приносят пользу,
дают хорошую мысль? И всякое художественное произведение дает мысль —
1 Арс. Г. [И. Я. Гурлянд] Из воспоминаний об А.П. Чехове. «Театр и искус­
ство», 1904, № 28, стр. 521.


ДРАМАТУРГИЯ 70—80-х ГОДО0

531

и не одну, а целую перспективу мыслей, от которых не отделаешься. . .
чтоб истины действовали, убеждали, умудряли, — надо, чтоб они прошли
прежде через души, через умы. .. творческие, художнические» (XII, 158).
В 70—80-х годах Островский выступал как теоретик, организатор
театра, глава реалистической драматургии. Его борьба с «проблемной»
буржуазной драмой носила разносторонний характер. Своими произведе­
ниями, последовательно развивавшими принципы критического реализма
40—60-х годов, Островский наносил решительный удар реакционной и ли­
беральной драматургии, насаждавшейся театральной администрацией в по­
литических целях. Островский объединял вокруг себя свежие, здоровые
силы русской драматургии и театра. Он направлял их на путь изучения
и правдивого отображения основных явлений социальной действительности,
боролся против влияния на них реакционных взглядов и рутинных художе­
ственных приемов. Огромное значение имела его работа с молодыми
авторами.
Крупнейшие драматурги-реалисты 70—80-х годов — А. Н. Островский,
Л. Н. Толстой и начинавший драматургическую деятельность А. П. Чехов —
обогащали своих читателей и зрителей целой «перспективой мыслей», ста­
вили перед современниками вопросы, решение которых было насущно
необходимо для развития общества. Подлинные художники с ярко выражен­
ной индивидуальностью, много и упорно работавшие над художественной
формой своих произведений, они были и великими мыслителями, и неустан­
ными исследователями современной им жизни. Вот почему их произведения
имели огромное общественное значение, отличались настоящей актуаль­
ностью и вошли в золотой фонд русской драматургии, в ее классическое
наследие.


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИИ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ
Стр.
M. Е. Салтыков-Щедрин Портрет работы И. Н. Крамского. 1879. Автор­
ское повторение портрета 1877 года........................................................ Фронтиспис
Н. К. Михайловский. Фотография А. Рентца и Ф. Шрадера. 1890-е годы

16—17

Г. В. Плеханов. Фотография. 1880-е годы.............................................................
Руководящая группа сотрудников журнала ^Отечественные записки»:
Н. А. Некрасов, M. Е. Салтыков-Щедрин, Г. 3. Елисеев, Г. И. Успен­
ский. Гравюра на дереве В. В. Матэ.............................................................

80—81

128—129

M. Е. Салтыков-Щедрин. Офорт В. В. Матэ с фотографии 1889 года . .
M. Е. Салтыков-Щедрин. Фотография. 1870-е годы........................................

200—201

Г. И. Успенский. Портрет работы Н. А. Ярошенко. 1884 ..............................

280—281

160—161


ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.

Введение (семидесятые-восьмидесятые годы)......................................................................

7

Основные направления русской прозы семидесятых-восьмидесятых годов ....
Салтыков-Щедрин
....................................................................................................................

125
161

Глеб Успенский............................................................................................................................... 277

Писатели-народники.......................................................................................................................... 349
Глава
I. Общий обзор
.......................................................................................... 349
Глава
II. Наумов......................................................................................................... 375
Глава
III. Степняк-Кравчинский................................................................................ 387
Глава
IV. Златовратский..........................................................................................396
Глава
V. Каронин......................................................................................................... 409
Поэзия семидесятых-восьмидесятых годов..................................................................................419
Глава
I. Общий обзор
.....................................................
419
Глава
II. Надсон
446
Глава
III. Суриков
.................................................................................................... 461
Глава IV. Трефолев.............................. .
............................................. 472
Глава V. Апухтин........................................................................................................... 487
Драматургия семидесятых-восьмидесятых годов.................................................................. 499

Список иллюстраций на отдельных листах....................

532


Утверждено к печати
Институтом русской литературы (Пушкинский Дом)
Академии Наук СССР
*

Редактор Издательства В. А. Браиловский
Технический редактор А. В. Смирнова
Корректоры Н. Г. Гилинская, К. Н. Феноменов и Б. Р. Флакс

РИСО АН СССР №
Подписано к печати

38-98В. М-37511.
22 VIII
1956.

Бумага 70 X ЮвУм. Бум. л. 163Д. Печ.
л. 45.87. Уч.-изд. л. 42.91 +* 7 вкл.
(0.41 уч.-изд. л.). Тираж 20 000 (1—10 000).
Зак. № 719. Цена 28 р. 25 к.
1-я тип. Издательства АН СССР.
Ленинград, В. О., 9 линия, д. 12.


ИСПРАВЛЕНИЯ И ОПЕЧАТКИ

Страница

Строка

Напечатано

Должно быть

НО
222

25 сверху

Владимир Маяковский

Владимир Маковский

5 сверху
10 снизу

кровопийца

кровопийцу

весенного

весеннего

14 сверху

«Краса Дермидона»

«Краса Демидрона»

226
242
283

328
332

358
366
367

368
384
427
452

452
462

519
523

19 сверху

свох

своих

6 снизу

«Побоище»
«социлиста»

(«Побоище»)
«сицилиста»

снизу
снизу
снизу
снизу

искренная

искренняя

религиознно-смиренная
Во все это

религиозно-смиренная
Во всём этом

5 сверху
8 снизу

в идеализованном
И. В. Семевского

в идеализированном
В. И. Семевского

сверху
сверху
сверху

«любил ненавидя» ,
вышедший

«любит ненавидя»

к поэзии

вышедшем
в поэзии

снизу
снизу
снизу

Ф. А. Нефедовым
Власть денег

Ф. Д. Нефедовым
Власть денег,

подсобницы —

пособницы —

8
9
16
18

9
4
25
22
5
5