[7]
2011
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

3 В Д
 Башмак на крыше.
Главы из романа. Перевод с французского и
вступление Марии Аннинской

44 А   Х Проект “Лазарь”.
Роман. Окончание. Перевод с английского
Юлии Степаненко

Из классики ХХ века

130 У Х О  Стихи и эссе.
Перевод с английского и вступительная статья
Григория Кружкова

189 Ш Х Музыка Одена. Перевод с
английского Григория Кружкова

Юбилей

200 Ч М Поздняя зрелость.
Стихотворение. Перевод с польского Сергея
Морейно

202 И  Г
 !"Г  Россия и
Америка — две империи. Глава из книги
“Милош и Бродский: магнитное поле”.
Перевод с польского Мадины Алексеевой

Трибуна переводчика

234 П  Три Олимпийские победные песни.
Перевод с древнегреческого, вступление и
примечания Максима Амелина

Статьи, эссе

259 М  Е% Человек в белом
костюме

Ничего смешного

266 М Ф К собранию моих
сочинений. Перевод с венгерского Татьяны
Воронкиной. Вступление Ларисы Васильевой

БиблиофИЛ

274 Среди книг с Верой Калмыковой
277 Хор и соло. Обзор читательских писем

Авторы номера

284

© “Иностранная литература”, 2011

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Общественный
редакционный совет:

Редакционная коллегия:

Л. Н. В



Т. А. И   +
ответственный секретарь

Т. Я. К!,  +
К. Я. С 

  +

Международный
совет:

В М
К
 В 
Я Г  
Г  Г
Т   Г
М  К
З   Л
А  М
К!" О
Р " Ч 
У'" Э

Редакция :

Т. А. Б  
С. М. Г   
Ю. А. Л  
А. Ю. Л +
Е. М. М'
Ю. Д. Р ' 
Л. Г. Х 4

Л. Г. Б 4 
А. Г. Б

Н. А. Б  '

Е. А. Б '  ,
Т. Д. В  
А. М. Г  
Е. Ю. Г 
А. А. Г
В. П. Г 6
Г. М. Д  
Б. В. Д" 
С. Н. З 
В+,. В . И 
А. В. М 7
М. Л. С  
И. С. С'  
Е. М. С
  ,
Б. Н. Х "  
Г. Ш. Ч7 
А. И. Э44 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям и
фонда “Президентский центр Б. Н. Ельцина”

В Д


[ 3 ]
ИЛ 7/2011

Башмак на крыше
Главы из романа
Перевод с французского и вступление М

А  

В поисках утраченного Бога
Есть во Франции один молодой писатель, ни на кого не похожий, который
пытается плыть против течения современной литературы в ему одному ве
домом направлении. Этот писатель ищет Бога.
Имя его поначалу сбивает с толку: на память сразу приходит Эжен Де
лакруа, французский художник XIX века, чья знаменитая Свобода ведет
французский народ на баррикады. (На самом деле эта фамилия, в разных
вариантах, довольно распространена во Франции — так, имя одного из
критиков, писавших о Венсане Делекруа — Оливье Делькруа.) Но речь не
об этом.
Словом, к живописи эпохи романтизма писатель и философ Делекруа
отношения не имеет. Он наш современник, молод (ему около сорока), бле
стяще образован и читает философию религии в Сорбонне. Кроме того, он
сотрудничает в философском журнале “Декапаж”, где в юмористической
форме рассказывает о жизни знаменитых философов.

© Vincent Delecroix. Gallimard, Editions Paris 2007
© М  А  . Перевод, вступление, 2011
Полностью роман выйдет в 2012 г. в издательстве “Астрель”.

[ 4 ]
ИЛ 7/2011

Из философов Венсану Делекруа ближе всего Кьеркегор, последова
телем которого он себя считает. Он перевел на французский “Введение в
христианство” и посвятил своему “учителю” ряд книг и эссе. Многое из то
го, о чем пишет Делекруа, инспирировано идеями датского философа. От
него — печальная ирония, от него — тема любовного разрыва, недоволь
ства собой, тема отчаянья и поисков Бога.
“Башмак на крыше”, опубликованный в 2007 году издательством “Гал
лимар”, вызвал бурю восторгов в прессе, многочисленные интервью с ав
тором и был номинирован на Гонкуровскую премию (увы, только номини
рован). Он состоит из десяти новелл — точнее, монологов, каждый от лица
одного из персонажей, которые так или иначе друг с другом связаны. Все
они пытаются растолковать загадочное появление на одной из парижских
крыш одинокого башмака. Начинается книга с истории, рассказанной ма
ленькой девочкой, которая увидела на крыше ангела. Дальше появляются
брошенный любовник, одноногий калека, влюбленная чернокожая имми
грантка, усовестившийся выскочкателеведущий, преуспевающий худож
ник, пес... а заканчивается книга монологом ангела, решившего пожерт
вовать собой ради избавления людей от одиночества.
Тема одиночества — ключевая в романе. Она ключевая и в творчест
ве Делекруа. Его мир состоит из множества одиноких людей, звучит сон
мом одиноких голосов, каждый из которых растворяется в пустоте, где не
хватает чегото — или когото. Этот ктото — либо наша не найденная по
ловина (авторская метафора: листок бумаги, который разорвали пополам,
а одну половинку потеряли), либо Бог, которого мы тоже в себе потеряли.
Башмак оказывается предметом, заставляющим людей осмыслить свое
одиночество, рассказать о нем. Он воспринимается как аналог Золушки
ной туфельки, но если туфелька принесла главной героине любовь и сча
стье, то башмак на крыше делает пустоту и одиночество еще более ощути
мыми.
А может, это своего рода Андерсеновская “калоша счастья”... вернее
сказать, несчастья, — которая впитывает в себя всю человеческую боль,
чтобы людям стало легче?
Книга, наверное, была бы очень грустной, если бы не юмор. Делекруа
пишет о человеческих несчастьях с улыбкой и сочувствием. Сам он опре
делил жанр своего творения как трагикомедию.
“Башмак на крыше” — не первая книга Делекруа, написанная в форме
монологов. В 2004м вышел сборник “Доказательство существования Бо
га”, состоящий из шести эссемонологов на философские темы. Там — то
же: одиночество, поиск другого, ощущение собственной потерянности и
неприкаянности, оставленности Богом. Но в “Башмаке” все ярче, жизнен
ней и — сказочней.
Итак, десять монологов, десять точных психологических зарисовок.
Десять стилистических этюдов. Десять ситуаций, когда человек, одурев от
одиночества, чувствует и не может назвать чьето невидимое присутствие.
В прессе роман признали “маленьким литературным шедевром”.

“В средневековой традиции доказательство существования Бога нико
гда не имело целью убедить или доказать — но лишь выявить то, во что
уже верят”. Венсан Делекруа Доказательство существования Бога...

[ 5 ]
ИЛ 7/2011

Фредерику и Юлиусу
посвящяется

1
Устами младенца глаголит истина?

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

В

СЕ же я как<то сомневаюсь. Сейчас быстро все расскажу
и пойду досыпать.
Только что, часа в три ночи, спал я глубоким сном.
Ну, может, не очень глубоким — мне что<то снилось. Что<то не
особо приятное, про моего шефа и продажу какую<то, которую
я вроде как сорвал, огромный заказ, а клиент — сосед снизу,
тот, что насекомых обожает... короче, я зафигачил куда<то его
бумаги, что<то в этом духе... в общем, искал я их, искал, целую
кучу всяких бумаг перерыл, да все не то — а сосед над душой сто<
ит. (Тут уж не сон никакой, потому что он реально все время
меня достает.) Короче, я спал и вдруг прямо из вороха бумаг
слышу — зовут меня. Папа, папа! Это дочка. Так, думаю, опять
ей кошмар привиделся (не такой, как мне, конечно, но с каким<
нибудь чудовищем — это уж непременно). А может, думаю,
опять заснет? Ей сейчас часто кошмары снятся — кто его знает
почему. Я подождал немного, но слышу — снова зовет. Вставать
среди ночи, понятное дело, неохота. Поворачиваюсь к Кат<
рин — смалодушничал, чего уж тут, — а она спит и ухом не ведет.
Ну ладно, все равно проснулся. Дочка в конце концов меня зо<
вет, не кого<то еще. Встаю, накидываю халат, шаркаю в дет<
скую, а сам думаю: мне утром на работу вставать в шесть, надо
бы поспать...
Подхожу. Она меня, разумеется, услышала. С нашим парке<
том страшно пальцем на ноге шевельнуть, обязательно весь
дом перебудишь — потому<то этот тип с верхнего этажа, с соба<
кой, меня так бесит. У него паркет, как у нас, и этот его пес це<
лый день по паркету цап<цап лапами — с ума сойти можно.
Вхожу я, значит, в комнату, тихонечко, чтобы братика ее не
разбудить, смотрю — а она в пижаме у окна стоит. От зевоты рот

[ 6 ]
ИЛ 7/2011

сводит, но я говорю: что случилось, моя зайка? Чего тебе не
спится? Давай<ка скорей в кроватку, тебе в садик завтра (а папе
на работу, у него начальник сердитый). А она стоит как вкопан<
ная около окна — мы окно на ночь не занавешиваем, малышка
темноты боится — оно и понятно, в ее возрасте. Подхожу я, зна<
чит, на цыпочках: тебе опять страшный сон приснился? А она
головой мотает, а сама стоит, не шелохнется. Так что же тогда?
Ты же знаешь, папе спать надо, у него завтра трудный день
(обычный день, собственно говоря). А она все равно стоит.
Подхожу ближе, спотыкаюсь о портфель, сажусь на кор<
точки. Братик дышит тихо<тихо, ровно так. С ним хоть в тру<
бу дуди, все равно глаз не откроет. Зато утром его не добу<
дишься. А она — совсем другое дело, кто ее знает, что она там
себе думает. Стоит у окна одна<одинешенька, среди ночи.
Мышка такая маленькая.
Ну так что, дорогая? Мнется, ничего не говорит. Да, ду<
маю, что<то она совсем сомнамбулой становится. Хотел ее об<
нять — отстраняется. Что такое, зайчик? Говорю, а сам зеваю.
Ты мне не скажешь? В мутном свечении ночи вижу: она на ме<
ня смотрит. Смотрит и молчит. Я поднялся. Ну ладно, гово<
рю, раз все в порядке, надо лечь в постельку. А то завтра но<
сом клевать будешь. Пойдем<ка, папа тебя в кроватку уложит.
Она снова отшатнулась и говорит: папа! Что, моя дорогая?
Вижу, она мне сказать что<то хочет, только не решается.
— Папа! — Да? — Если я тебе секрет скажу, ты поверишь? —
Ты из<за этого проснулась? — Снова смотрит. Вроде как ничем
не напугана. — Хорошо, скажи мне свой секрет, а потом пойдем
спать, договорились? — Снова мнется. — Ну хорошо, я никому
не скажу, честное слово. Но как только расскажешь, сразу ба<
иньки. — А ты мне поверишь? — Ну разумеется, солнышко, ко<
нечно, поверю. Только после этого сразу в кроватку. — А ты ма<
ме не расскажешь? — Принципам надо быть верным даже в три
часа ночи, поэтому говорю: ну это мы посмотрим, зависит от
того, что у тебя за секрет. Она снова стоит и думает, серьезно
так, и снова на босые пальцы свои смотрит. Когда она такая —
ну прямо вылитая мать. А мне только одного хочется — до кро<
вати добраться, а с секретом лучше всего до завтра подождать,
пусть бы Катрин сама его выслушала. — Ну хорошо, секрет ты
мне расскажешь завтра, ведь не стоять же нам тут всю ночь,
правда? Тут она решилась.
Отвернулась от окна, придвинулась ближе, встала на цы<
почки, а я снова сел на корточки, чтобы секрет услышать. — Я
ангела видела.
Ну что ж, подумал я, всё лучше, чем кошмар. А сам говорю:
очень хорошо, детка, тебе ужасно повезло, ангела не каждый

[ 7 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

день увидишь. Я уверен, твой ангел пришел тебя охранять, так
что теперь ты можешь спать спокойно. А она опять за свое: я
ангела видела. Понятно, говорю, ты видела ангела. Это просто
замечательно. Он, наверно, пришел сказать тебе спокойной
ночи. (Психологиня из школы говорила на прошлой неделе,
что нельзя разубеждать их, если они верят во что<то — так, во
всяком случае, я понял, потому что психологи, на мой взгляд...)
Она подумала немного и говорит: а ты уже видел? Я почувство<
вал, что мы вступаем в длинный разговор, который рискует
значительно снизить быстроту моей реакции на работе. — Нет,
не видел, просто они приходят только к маленьким девочкам,
а теперь... Она прервала меня: а я совсем не испугалась. — Ко<
нечно, дорогая, ангелы вовсе не страшные, они очень даже до<
брые. — Только у него не был добрый вид. — Вот как?
Слово за слово я с грехом пополам уложил ее в кровать. Она
юркнула под одеяло, я сел рядом. — Значит, у него не был доб<
рый вид? — Нет, у него был грустный вид. — Но ангелы не быва<
ют грустными, детка. — Выходит, это был не ангел? — Я не это
хотел сказать, просто... — Нет, я уверена, это был ангел, он
смотрел на меня грустно<грустно. — Я провел ладонью по ли<
цу. — Он смотрел на тебя? — Да, он долго на меня смотрел. — А
потом он улетел? — Она выдохнула: у него не было крыльев.
Занятно, сказал я, обычно у ангелов бывают крылья, мо<
жет, ты просто их не разглядела в темноте? — Не<ет, их у него
не было, я уверена, я хорошо смотрела. В окно смотрела. —
Молчание. — Послушай, дорогая, сказал я наконец, давай по<
говорим об этом завтра, хорошо? А теперь спи, ведь это так
здорово, увидеть ангела, тебе ужасно повезло. — Это был ан<
гел, грустный ангел, и крыльев у него не было. — Я вздохнул и
подумал, как предстану завтра перед начальством: извините, я
глаза разлепить не могу, просто моя дочурка нынче ночью ан<
гела увидела, понимаете? Такое не каждый день случается.
Спать она, похоже, не собиралась. — И где же ты его виде<
ла? — Там, на крыше, я из окна видела, он стоял на краю. — Той
крыши, что напротив? — Да. — И что он делал? — Ничего, стоял
на краю и смотрел на меня грустно<грустно. Мне тоже грустно,
папа. — Я взял ее за руку. — Грустить не из<за чего, солнышко, на<
против, это так здорово, увидеть ангела. — Да, но только он был
грустный. — Может быть, тебе показалось, просто ты не разгля<
дела из своей кроватки. — Я не была в кроватке, я подошла к ок<
ну. Я очень хорошо его видела, у него была рубашка, и брюки, и
ботинки. — У ангела брюки? — Честное слово, папа, у него не бы<
ло крыльев, зато были брюки. — И ботинки? (Я невольно поду<
мал, что, должно быть, это не очень удобно, летать обутым.) —
Угу. — Что ж, наверное, у него были дела в городе. Но галстука у

[ 8 ]
ИЛ 7/2011

него, по крайней мере, не было? — Нет. — Это было бы в высшей
степени странно. Я сжал ее руку. — Можешь гордиться, ты пер<
вая девочка, которая увидела ангела в башмаках и в брюках с ру<
башкой, можешь завтра рассказать об этом своим подружкам. —
Нет, это секрет. — Ну хорошо, секрет. Пусть это останется меж<
ду нами, я даже маме ничего не скажу, а теперь спать.
— Я не хочу, чтобы он грустил, папа.
Тут мне показалось, что я умираю. — Послушай, дорогая, я
уверен, что у него просто была какая<нибудь ма<аленькая не<
приятность, ничего серьезного, а потом он снова станет весе<
лым, как и все ангелы. — Мои слова ее не убедили. (Кто его
знает, подумал я, может, у ангелов тоже бывают неприятно<
сти с начальством.) — Нет, когда он уходил, у него все равно
был грустный вид, сказала она. — Я подтянул ей повыше одея<
ло. — Вот увидишь, пообещал я, в следующий раз, когда он
появится, он непременно будет веселым. — Она состроила не<
доверчивую гримаску. — Я не знаю, может, он не вернется. —
Вид у нее и в самом деле был невеселый.
Я тихонько погладил ее по голове. Да нет же, детка, он вер<
нется, обязательно вернется и очень обрадуется, когда уви<
дит, что ты спишь. — Он что, вернется за своим ботинком? — Я
посмотрел на нее с недоумением. — За каким ботинком? — Ну,
когда он пропал, он ботинок оставил. — Правда? (Ну вот, по<
думал я, так и есть, я же сразу сказал, что в ботинках летать не<
удобно.) — Ну да, там, на крыше. — Тут меня осенило: вот ви<
дишь, почему он был грустный, ему просто ботинки жали. И у
меня тоже, когда ботинки новые, то всегда немного тесны, и
от этого мне тоже грустно. Но ничего страшного. — Я почув<
ствовал, что она повеселела. А потом вдруг снова нахмури<
лась: а ботинок совсем не новый, а очень даже старый. — По<
слушай, давай мы поговорим про ботинки завтра, а сейчас
поспим, а? — Она замотала головой: я уже не хочу спать.
Тут бы как раз и сменить тон, но я, вероятно, был просто
не в силах сердиться. Мне казалось, что я наполовину сплю. —
Так он, наверное, потому и решил оставить свои башмаки,
что они ему надоели. — А почему он тогда оставил только
один? — Я как<то не нашелся, что ответить, и на минуту замол<
чал. Он оставил его, когда уходил, сказала она, подумав. Я то<
же сделал вид, что размышляю, потом закивал головой: да, ты
права, наверняка все было именно так. — Он посмотрел на ме<
ня, потом расставил руки, вот так, и пропал, а ботинок остал<
ся. — Ну что ж, бывает и ангелы могут забыть башмак впопы<
хах. Но теперь<то мы знаем, что с ним случилось и почему.
— А почему все<таки он был грустный? — Ох уж эти нескон<
чаемые детские вопросы, так напоминают нудные разговоры с

2
Страшная месть
Дверь распахнулась с ошеломляющей легкостью. Это было
первое, что меня порадовало, — первое за последние три ме<
сяца. Даже не то, что дверь оказалась незапертой, а насколь<
ко легко мне удалось ее открыть. Да, подумал я, для непрофес<
сионала ты на редкость ловко взялся за дело. Потому что
лазить ночью по квартирам не моя профессия (во всяком слу<

[ 9 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

клиентами. — Не знаю даже... зато когда ты завтра проснешься,
вот увидишь, башмака уже не будет. Он придет ночью и заберет
его. Наверняка он только и ждет, чтобы ты уснула, а потом ти<
хонечко придет и... — А что, если башмак все еще будет на кры<
ше? — Ну, тогда, значит, он придет на следующую ночь, пока ты
будешь спа<а<ать...
Потом вроде как ее начал одолевать сон. И все же, сказала
она, в одном ботинке неудобно. — А в двух еще неудобней, доро<
гая. Ну все, спать. — А можно же его достать и отнести ему... —
Мой зайчик, но мы же не знаем, где он живет, а вот он прекрас<
но знает, где оставил свой башмак. Так что лучше, чтобы он сам
за ним пришел. — Теперь голосок ее стал совсем тихим и сон<
ным: хорошо, пробормотала она, но если завтра ботинок все
еще будет там, то мы заберем его и отнесем ему, обещаешь? —
Хорошо, малыш, договорились, разыщем его адрес, посмот<
рим по справочнику, а теперь спи. — Но она уже спала.
Я на цыпочках вышел. Вздохнул, как гору с плеч свалил.
Черт подери, я сегодня спать буду или нет? Пошел на кухню за
стаканом воды, в темноте, чтобы свет не зажигать. Говорить
или не говорить Катрин, что у малышки опять галлюцина<
ции? Что она видела ангела в штанах и что этот ангел оставил
на крыше свой башмак? Вспомнил про работу: честное слово,
лучше уж весь день разыскивать адрес этого ангела в штанах,
чем продавать ксероксы.
Я пил воду, пытаясь настроиться на сон. Интересно, ко<
гда я был маленьким, у меня тоже бывали такие видения? Все
может быть. Почему нет? У малышки ведь бывают. Может, и
беспокоиться не стоит? Ну и что, что они у нее чаще, чем у
других? Ну и что, что она больше в них верит? Я тоже навер<
няка в детстве верил. Я налил себе еще воды и улыбнулся.
Очень даже мило, когда вам является ангел в башмаках, шта<
нах и рубашке. Правда, вид у него был грустный, я знаю.
Я поставил стакан на раковину, посмотрел в окно и на кры<
ше напротив увидел одинокий башмак.

[ 10 ]
ИЛ 7/2011

чае пока). И взламывать двери тоже (хотя, собственно, я ее и
не взламывал вовсе, она как<то сама открылась). Я даже поду<
мал: ну до чего же ты, брат, сообразительный (такая мудреная
вещь!), и ведь никто ничему не учил — меня действительно ни<
кто не учил взламывать двери, так, по телику насмотрелся.
Но радовался я недолго, потому что, как только я проник в
квартиру, мне вспомнилось печальное зрелище, свидетелем ко<
торого я оказался по дороге сюда, где<то эдак с час назад. Я уви<
дел одноногого парня на костылях: пустая штанина джинсов
под культей узлом завязана. Жутко больно и грустно было на
него смотреть — парадокс, потому что сам он несчастным не
выглядел: молод, хорошо сложен, если не считать увечья, и да<
же собой ничего, насколько я мог судить. Но это его видимое
равнодушие к такой вопиющей несправедливости (потому что
ведь такое несчастье могло бы приключиться со стариком, ска<
жем, или с каким<нибудь больным, ну в общем с кем<то, кому не<
чего особо ждать от жизни, но никак не с парнем двадцати лет,
совершенно полноценным, у которого, как говорится, вся
жизнь впереди, но теперь до этого “впереди” допрыгать можно
только на одной ноге). В общем, что меня больше всего рас<
строило, так это его равнодушие, потому что, выходит, он сми<
рился, перестал воспринимать собственную жизнь как оконча<
тельную неудачу, а равнодушие, оно пришло постепенно, в
ответ на взгляды, к нему обращенные, полные жалости, или на
слова, отвратительно<слащавые, которые ему все время прихо<
дится слышать в свой адрес. Но все это, разумеется, видимость,
потому что невозможно на самом деле смириться с такими веща<
ми. “Ты можешь сломать мне ногу, но этим меня ты не сло<
мишь”, — сказал Эпиктет. Вранье! Это же надо все время делать
над собой усилие, нечеловеческое усилие, да и все равно оно
только видимость создает, в глубину боль загоняет, а освобож<
дать не освобождает вовсе. И несчастье ваше изнутри начина<
ет вас глодать. Если боль не выплескивать, а внутрь прятать,
так она изнутри точит, и никакое лекарство тут уж не помо<
жет — да и нет для этого никаких лекарств.
В общем, я его обогнал, и постукивание его костылей нача<
ло уже затихать за моей спиной, и тут я стал думать о моем
собственном положении, и таким пустячным оно мне вдруг
показалось по сравнению с тем, что я увидел, — ну прямо стыд
взял, что я ходить могу нормально. Впрочем, что<то общее ме<
жду нами все же есть, потому что я тоже поначалу кричал, и с
ума сходил, и наружу свои страдания выплескивал, хотя при<
чина<то их смехотворная была — так, капризы избалованного
ребенка. Потом я кричать перестал, но боль не ушла, просто
я ее внутрь загнал и против себя направил, а внешне все было

[ 11 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

в порядке (кроме вечеров, когда солнце садилось, и я себя чув<
ствовал особенно одиноким и покинутым). Не знаю, что несу<
разней, сравнивать мое положение капризного ребенка с по<
ложением этого несчастного парня или утверждать, что мне
не на что жаловаться, ведь с некоторыми людьми случаются
вещи и пострашнее. Я как раз думал над этим вопросом (что
же в конце концов несуразней) и даже начал было размыш<
лять о более глубоких вещах (в частности, о правомочности
сравнения разных несчастий, как если бы любая боль не была
самодостаточной), когда дверь с легкостью открылась.
Если я и старался не шуметь, то не только потому, что так
делают в фильмах, а потому, что знал: в квартире кто<то есть. Я
не стал дожидаться, пока там никого не будет, чтобы влезть, —
прежде всего из<за того, что у меня не было возможности это
выяснить, а во<вторых, мне не хотелось ждать бесконечно дол<
го. Эта непреднамеренность помогала мне сохранять спокой<
ствие, отсутствие которого обычно приводит к тому, что вы,
стараясь не шуметь, в результате производите слишком много
шума (это я тоже видел в фильмах). Я просто тупо повторял се<
бе, что в это время (три часа ночи) они спят глубоким сном.
На ходу я мельком заглянул в ванную и сразу же пошел на
кухню, а сам продолжал думать о том, что в три часа ночи мо<
жет делать на улице одноногий двадцатилетний парень. Все
же это было странно — не то чтобы одноногие не имели пра<
ва шататься по улицам среди ночи, но как<то по ночам они
обычно редко встречаются. Я машинально открыл кухонный
шкаф и достал оттуда стакан. На разделочном столе стояла по<
лупустая бутылка мартини. Я налил себе мартини и огляделся.
После ужина они не стали мыть посуду: в раковине громоз<
дились кастрюли, пара тарелок, столовые приборы. Было ти<
хо, только холодильник урчал. Я прислонился к стене и сде<
лал глоток мартини. Окно выходило на крыши соседних
жилых домов, тускло освещенных издалека огнями ночного
города. В этот час обычно никто не смотрит в окно, разве что
какой<нибудь ребенок, которому не спится (я и сам был таким
когда<то, в детстве), или мечтательная влюбленная девушка. Я
чувствовал себя совершенно спокойным. С чего бы начать?
Мне ничего не приходило в голову, и я начал думать, что
единственной моей целью было просто проникнуть в эту
квартиру. Вот видишь, говорил я себе, есть люди несчастней
тебя. Да собственно, все вокруг несчастней тебя, так что хватит
себя жалеть. Что все твои несчастья рядом с тем, кто потерял
ногу? Да, но у меня тоже как будто что<то ампутировали.
Не выпуская стакана из рук, я прошел в гостиную. Они те<
перь были совсем рядом, в соседней комнате, и даже не подоз<

[ 12 ]
ИЛ 7/2011

ревали, что за стеной какой<то тип хлещет их мартини. Мирно
спали, может быть, обнявшись, хотя нет, она, должно быть, в
невинной бессознательности глубокого забытья повернулась
на бок, лицом к стене, а он, скорее всего, раскинулся на спине,
одеяло сползло до пояса, нога выставлена наружу. Я поднял ста<
кан в направлении спальни и выпил за их здоровье.
Интересно, что они ели на ужин? В гостиной витали какие<
то кухонные ароматы, но распознать их было трудно. Немного
пахло сигаретами. Что касается вина, то установить истину бы<
ло проще простого: бутылку (пустую) они оставили на столе.
Бургундское, и недурное. Я провел рукой по столу и нащупал су<
хие хлебные крошки. Ужинали тут. Разговаривали мало — уста<
ли после рабочего дня, к тому же за день не произошло ничего
из ряда вон выходящего. Она, наверно, сказала ему, что зарпла<
ту повышать ей пока не собираются. Он, скорее всего, думал в
этот момент о другом (возможно, он встретил на улице одноно<
гого парня, чей вид его смутил, но как ей рассказать об этом и
будет ли ей это интересно?) Он в ответ обронил, что, мол, не<
страшно, в конце концов ее старания увенчаются успехом (она
уже слышала все это от коллег и предпочла бы от него услы<
шать что<нибудь другое). — Тебе не очень<то интересно, что я
рассказываю, — заметила она. — Напротив, очень интересно.
Но это действительно его нисколько не интересовало, он,
должно быть, думал о том, каково это — потерять ногу в два<
дцать лет, когда вся жизнь впереди и рассчитана на тех, у кого
ног две. Интересно, подумал я, а почему бы ему не носить про<
тез? Дорого, наверно. А она перестала думать про повышение,
которое никого не интересовало, и задумалась о своей жизни,
о том, как сложится все в дальнейшем и будет ли это похоже на
жизнь теперешнюю, когда она еще молода и на двух ногах, но
этого, оказывается, недостаточно для счастья. Вот так вот, по<
думал я, у него даже денег нет, чтобы купить себе протез, а ты
на судьбу жалуешься. Она смотрела в никуда и прикидывала: а
может, завести любовника? Но собственная банальность пока<
залось ей удручающей. Что хочешь на десерт? Я по<прежнему
цедил свой мартини.
Обогнув в полутьме стол, я подошел к камину. Аккуратно
поставил стакан на полку, невольно подумав: осторожно, на
мраморе могут остаться круги. Мне показалось, из спальни до<
несся шорох. Это мужчина повернулся на бок, но не на тот,
что женщина, и теперь они лежали друг к другу спиной. С ума
сойти, какое значение некоторые придают такого рода ве<
щам, например, повернуться друг к другу спиной, хотя в отно<
шениях между мужчиной и женщиной это еще ни о чем не го<
ворит, так ведь?

[ 13 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

Я приметил на стенах несколько картин и задумался, какую
унести? Времени у меня было предостаточно. И тут я вдруг со<
образил: лопух, я не взял с собой сумки! Ну не идиот ли? Ведь
во всех фильмах воры непременно приносят с собой сумки,
обычно спортивные или дорожные, черные (это выглядит бо<
лее профессионально), очень тонкие и прочные. Я расстроил<
ся. Что толку в фильмах, если в первый же раз делаешь такой
вопиющий ляп! Придется складывать прихваченное добро в
пластиковые пакеты из универсама “Монопри”, которых у них
навалом. Только всякий профессионал знает: эти пластиковые
пакеты шуршат так, что мертвый проснется, — короче, приду<
рок! Я вытащил из<под стола стул и уселся на него.
Вот именно здесь, напротив нее, он сидел за ужином, а ко<
гда закончил, положил салфетку на край стола и сказал: было
очень вкусно. А она улыбнулась и ответила: спасибо, я что<то
очень устала, я, пожалуй, пойду ложиться. И он кивнул в от<
вет, потому что говорить, в сущности, было уже не о чем. Ос<
тавалось только убрать со стола. Я встал и снова пошел через
гостиную на кухню. Посуду он оставил на завтра. Мусор вы<
бросил в ведро у раковины. А она отправилась в ванную смы<
вать косметику и чистить зубы.
Я задался вопросом: как поступают в подобных случаях? На<
до пересмотреть все виды деятельности, требующие наличия
обеих ног, и навсегда от них отказаться. Ужас! У вас не ногу ам<
путировали, у вас жизнь ампутировали! У вас остался только ку<
цый обрубок жизни, в котором столько всего не хватает, —
жизнь, в которой ампутированы все возможности. Свой стакан
я принес с собой и налил в него еще мартини. Моя жизнь тоже
стала куцая. Пальцем я перебирал лезвия ножей, подвешенных
над плитой на мощном магните (опасная штуковина, рано или
поздно все равно поранишься). Тут были ножи всех возмож<
ных размеров, предназначенные для резанья чего угодно, но в
основном употребляемые не по назначению. Да, есть чем от<
хватить кусок.
Тут я второй раз за вечер обрадовался, что у меня не воз<
никло желания ими воспользоваться и что моя карьера вора<
взломщика, в которой я сегодня дебютировал, не влечет меня
по скользкому склону к мерзости и преступлению, какими бы
безнаказанными они ни казались. Чего проще — схватить
один из тесаков, прокрасться в спальню и рубить, рубить эти
сны о щедрых любовниках и зимних видах спорта. Радовало
то, что меня удерживал не страх наказания или морального
осуждения, а самое элементарное отсутствие желания, а это
значило, что внутри меня еще теплилась доброта, какое<то не<
победимое нравственное чувство. Время от времени полезно

[ 14 ]
ИЛ 7/2011

проверять себя на этот счет, потому что, как правило, мы са<
ми про себя не знаем, на что способны. Вздохнув с облегчени<
ем, я вышел из кухни и двинулся в ванную, где она чистила ве<
чером зубы, смывала косметику и готовилась ко сну, в
котором ей теперь являются всемогущие любовники и выда<
ются баснословные прибавки к зарплате.
На бортике раковины валялись вместе тюбик крема для
рук, сережки и упаковка аспирина, потому что она не только ус<
тала, но в придачу у нее разболелась голова. Я вспомнил, что
мне нельзя ни к чему прикасаться, чтобы не оставить отпечат<
ков — это любой персонаж любого детектива знает. И у меня
возникло пьянящее чувство, что благодаря этим предосторож<
ностям (совсем забыл о стакане мартини, на котором я оставил
все мыслимые и немыслимые отпечатки!) я окончательно пе<
решел рубеж и оказался по другую сторону жизни: у меня теперь
настоящая, захватывающая жизнь взломщика. В зеркале, ви<
севшем над раковиной, точно в том месте, где и она, я помес<
тил свое изображение. И почему мне все время встречаются та<
кие люди? — подумал я. Почему попадаются одни только убогие?
Почему вместо этого несчастного на костылях и с завязанной
штаниной я не встретил... ну, скажем, отца семейства, возвра<
щающегося со своими чадами с костюмированного бала? Разу<
меется, в три часа ночи отца семейства не всякий раз встре<
тишь, но разве этого объяснения достаточно? Нет, просто я
всегда сталкиваюсь с нищетой и убожеством, это, видно, мой
крест. Обстоятельства всегда вынуждали меня думать об убоже<
стве и, в силу этого, нести его на своих плечах. Поэтому друзья
считали меня грустным, они так и говорили: ну этот (не стану
называть мое имя), он грустный тип. Просто им никогда не
встречались такие персонажи, как мне, а я их встречал на каж<
дом шагу, и чем дальше, тем больше, так что в конце концов со<
всем нос повесил. Дня не проходило, чтобы я не увидел слез у
кого<нибудь в глазах, или увечья какого, или пренебрежения в
чей<то адрес, или лохмотьев, или скорбно склоненной головы.
Это ж каким надо монстром быть, чтобы после этого ходить ве<
селеньким, вот я и приходил домой чернее тучи и вконец всех
достал. И даже вечером, когда я шел в ванную чистить зубы и
смотрелся в зеркало, это была моя последняя печальная встре<
ча за день — не самая страшная, но, пожалуй, самая неприят<
ная, самая, я бы сказал, трагическая.
Выйдя из ванной, я наткнулся на кота, который смотрел
на меня горящими, лишенными выражения глазами. Брысь,
Цербер, прошипел я. (Цербер! Это ж надо коту такое имя
придумать!) Настроен он был вполне дружелюбно, но я
вспомнил, что многие взломщики, самые что ни на есть уш<

[ 15 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

лые, нередко выдавали себя неосторожным движением — к
примеру, наступали коту на хвост (а он при этом взвывал так,
что мертвый проснулся бы). Некоторое время мы смотрели
друг на друга, после чего он лениво отвернулся и отправился
к своей миске грызть корм, потому что ночная жизнь у кошек
вовсе не такая загадочная, как мы думаем. Короче, ничего
страшного, только надо было что<то предпринять.
Не знаю, что сделала она со своей одежкой, ложась спать,
но он повесил все на стул в гостиной: штаны, рубашку, пиджак.
Ботинки под стул поставил, а носки свернул и внутрь засунул.
Она<то вещи, должно быть, в шкаф убрала, в тот самый, кото<
рый я собрал своими руками, так, впрочем, и не дождавшись осо<
бой благодарности. Другое дело, шкаф и в самом деле вышел не
очень, сразу видно — любитель делал по выходным, но все же
можно было бы как<то повнимательней... Ты не находишь,
спросил я у кота, который взялся бродить за мной по пятам,
что можно было и повнимательней?.. Нет, куда там, совсем на<
оборот! Этот шкаф даже в расчет не пошел, когда мы начали
выяснять отношения, и, хотя я все усилия прилагал, чтобы сде<
лать мир вокруг нас лучше, я все равно оставался и навсегда ос<
танусь (так она мне заявила) унылым типом.
Но скажи ты мне (я продолжал говорить с котом), ты дейст<
вительно считаешь, что она нашла кого<то получше? Хмырь, ко<
торый кладет салфетку на край стола, в точности, как это делал
я сам, и произносит “было очень вкусно” (ну, может добавить
еще “дорогая”), чем этот хмырь лучше меня? В сущности, дру<
гих<то нет — все кладут салфетку на стол и добавляют, что было
вкусно. Разница лишь в том, как скоро этот жест начинает раз<
дражать, ну и потом еще, сколько проходит времени, прежде
чем она заснет, мечтая о далеких любовниках, не держащих в
руках салфетку. Только всего этого она еще не знала, когда ре<
шила со мной расстаться. Она не знала, что другой будет вешать
свои вещи на стул в точности, как это делал я, и носки тоже будет
сворачивать и в башмаки запихивать. Он что, действительно не
такой грустный, как я, этот тип? Если бы я пришел сюда не<
сколько месяцев назад, может, я нашел бы его шмотки разбро<
санными по всей комнате, а может, они оба побросали бы одеж<
ку как попало, в порыве страсти, которая влекла их в спальню,
повергая в ужас кота. И вот теперь ее вещи аккуратно висят в
шкафу, который я сделал своими собственными неуклюжими
руками, а его — старательно разложены на стуле в гостиной. Я
чувствовал, что теряю спокойствие.
Она не придумала ничего лучше, как выпереть меня вон
под предлогом, что я унылый тип (да она бы в тысячу раз гру<
стнее была, если бы встречала тех, кого встречаю я!), и немед<

[ 16 ]
ИЛ 7/2011

ленно заменила меня абсолютно таким же типом, только чуть
менее унылым. И вот теперь я снова здесь, я вернулся. А этот
хмырь спит себе и в ус не дует, ему<то что, он ничем не риску<
ет, он не поймет жестокость и абсурдность этого мира, по<
встречавшись в три часа ночи с калекой на одной ноге. Дрых<
нет себе, не подозревая даже, что его предшественник тут,
совсем рядом, что я проник в эту чертову квартиру, проник
легко, потому что она забыла отобрать у меня ключи, и поэто<
му — теперь уже можно признаться — дверь так легко подда<
лась, мне даже не пришлось ее взламывать. А я, даже после
трех месяцев безотрывного смотрения телевизора, все равно
не в состоянии открыть замок с помощью шпильки, и тем ху<
же для меня, хотя вначале я испытал моральное удовлетворе<
ние. А этот придурок, ему все просто задарма досталось: и моя
любимая, и квартира, а он спит себе, и ему плевать, что в этот
момент под его окнами ковыляет парень без ноги, и ему не<
вдомек, каково это, когда у вас отрезают что<то, что является
частью вас, — потому что она была частью меня самого.
В общем, мне надо было что<то сделать, чтобы восстано<
вить справедливость. Я взял его штаны, аккуратно висящие
на стуле, и накрепко завязал узлом правую штанину на уровне
колена. Этого мне показалось мало, и тогда я, стараясь не шу<
меть, открыл окно, взял его правый ботинок и зашвырнул на
соседнюю крышу. Он упал очень удачно: его можно было ви<
деть, но невозможно достать. После чего я закрыл окно и вы<
шел из квартиры, представляя себе, как завтра утром этот
урод будет напяливать свои завязанные узлом штаны и на<
прасно искать свой башмак.

3
Песнь ожидания
Любимый мой, как бы мне хотелось, чтобы там, где ты сейчас,
ты бы больше не страдал. Иногда мне даже хочется, чтобы ты
меня забыл, чтобы я не была причиной твоей боли. Но прохо<
дит мгновение, и я уже хочу, чтобы ты, наоборот, помнил меня
всегда, чтобы я не одна смотрела, плача, в окно и стояла, опус<
тив руки, как идиотка... ненужная... с никому не нужным те<
лом... с никому не нужной улыбкой... с белоснежными зубами,
которыми мне нечего кусать... со всей этой пустотой впереди.
В тот момент, когда нас разлучили, я поняла, что боль бу<
дет безмерной. Я сразу это поняла, с первых пролитых слез, с
первых услышанных мной бранных слов. Но что я не могла
предугадать, так это тоску. Ради любви я готова была страдать

[ 17 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

и терпеть несправедливость. Но к тоске я не была готова. А
она, она делает боль острее, глубже, она скребет и скребет, не
переставая. Воспоминания, пусть они жгут и терзают меня,
но пустота... пустота... она как зияющая рана. Чем мне запол<
нить ее? Я гадкая, потому что не знаю, что мне с собой делать.
Мне стыдно — я как избалованный ребенок. Я говорю себе,
что твоя боль, наверное, чище и благородней, а моя такая ту<
пая, такая никчемная. Ты мне видишься напряженным, как
натянутая струна, у тебя вздулись мускулы, ты стоишь, упрямо
наклонив голову. А я могу только сидеть, у меня нет ни рук, ни
ног и тело как тряпочка. Меня почти не осталось, меня рас<
плющила чудовищная тоска.
Временами в комнату заходит мама, спрашивает, как я, ино<
гда гладит меня по голове и молчит. Потом уходит. Там, за сте<
ной, она старается вести себя как можно тише. Даже младший
братик играет беззвучно. Как будто у нас траур, как будто я тя<
жело больна или при смерти. Но я не умираю: я просто смотрю
в окно, словно чего<то жду, — но ждать мне нечего, совсем нече<
го. Иногда мама присаживается ко мне на кровать и говорит ти<
хонечко: надо что<нибудь поесть. А зачем? Для чего мне кор<
мить это тело? Мама считает, что его надо кормить, что у меня
еще есть тело, что в этом теле еще есть душа. Про себя она, ко<
нечно, думает, что все пройдет, потому что в моем возрасте это
нестрашно, потому что все проходит. Она думает, что мне
столько лет, сколько записано во французском паспорте, — раз
я все еще похожа на мою фотографию. Мама не видит, что я по<
старела. Я постарела дважды. В первый раз, когда ты заключил
меня в свои объятия. Во второй — когда меня вырвали из твоих
объятий. Сначала я стала женщиной, потом — трупом. Я гораз<
до старше мамы, я старше всех на свете.
А ты, как ты ощущаешь, у тебя еще есть будущее? Скорей
всего, они наврали, что отсылают тебя домой, — твой дом
здесь. И пусть это было совсем маленькое королевство, пусть
легко было тебя из него изгнать, — все равно оно принадлежа<
ло тебе, ты правил им мягко и бережно, — а теперь, я тоже те<
перь в изгнании. Время остановилось, земля ушла из<под ног. Я
вроде как француженка, потому что родилась здесь. Об этом
позаботился мой отец — вот, собственно, все, что он дал мне
перед тем, как бросить нас и сбежать. И если у меня был в этом
городе свой маленький мир, то ты унес его с собой.
Этому миру постоянно что<то угрожало: надо было сторо<
ниться некоторых людей, выдерживать враждебные и презри<
тельные взгляды, мириться с унижениями, потому что для
большинства людей принц не может быть чернокожим. Но по<
ка они не пришли и не забрали тебя, я не знала, до какой степе<

[ 18 ]
ИЛ 7/2011

ни этот мир хрупок. Впрочем, ты меня предупреждал. Ты гово<
рил, что я слишком много читаю. Я полагала, что жизнь тако<
ва, как ее описывают в книгах, и что полиция говорит на пра<
вильном литературном языке. Я думала, что в жизни
существуют какие<то незыблемые вещи и что тебе никто не мо<
жет сделать ничего дурного. Кто бы осмелился поднять на тебя
руку? И в чем можно было бы тебя обвинить? Ну вот, видишь,
я говорю как по писаному, все потому, что слишком много чи<
тала, но как говорить иначе? Я по<другому не умею, хотя теперь
прекрасно понимаю, что мир совсем не похож на книги, что
полицейские не говорят на литературном языке, зато умеют от<
менно ругаться и унижать людей, что у них короткие беспощад<
ные лапы, проворные и гнусные. А у тебя руки длинные и тон<
кие, и ладони всегда открыты, как в тот вечер, на свадьбе, когда
ты протянул мне блюдо, — мы тогда встретились в первый раз.
Я очень хорошо помню этот жест — жест дающего. Ты улыбнул<
ся мне. Ты угощал меня, но в твоем жесте не было ничего буд<
ничного. Теперь мне уже нечего есть, да и есть не хочется.
Нет, я тогда не влюбилась в тебя с первого взгляда, с первого
жеста, как глупая гусыня, напичканная книгами. Завоевать меня
было непросто, но и ты был не из тех, кто считает, что все кру<
гом ему принадлежит. Ты был не их тех, кто берет: ты не умел
брать даже в ту памятную ночь, по поводу которой мы с тобой по<
том много смеялись. А теперь, вспоминая ее, я все время плачу.
— Старайся об этом не думать, — сказала мне сейчас мама. Я
не знаю, что она имеет в виду: тебя ли я должна забыть, или на<
шу короткую историю, или несправедливость этого мира, и эти
руки, которые тебя схватили, и фразы, которые они выплевы<
вали в твой адрес, — я не в силах их забыть. Они говорили: уби<
райся к себе, ты не имеешь права тут жить, и не вздумай оказы<
вать сопротивление, не то я щас сломаю тебе руку, — а вы,
мадемуазель, уймитесь и перестаньте так орать, вы нам мешае<
те. Потому что, видишь ли, они хотели, чтобы я им еще и не ме<
шала, а, может быть, даже и помогала. Не знаю, как я это выне<
сла — видеть тебя со связанными руками, когда тебя пихают
вперед, а лицо твое повернуто ко мне... а я ору, верещу как реза<
ная, и руки у тебя скручены за спиной, а этот бульдог в полицей<
ской форме еще отпихнул меня в комнату: прекратите визжать,
мадемуазель, а не то мы и вас заберем. О да, заберите меня тоже,
заберите! Но он держал меня, пока тебя не увезли, — они запих<
нули тебя в машину, да еще пригнули тебе голову, чтобы не вы<
прямлялся. Тут я сразу кончила орать. Я села на кровать, а этот
урод — напротив, а у меня уже и голос кончился, и дыхание, я
только всхлипывала и икала, как ребенок, и не могла остано<
виться, а полицейский сидел и смотрел на меня.

[ 19 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

Соседи заглядывали в дверь, стараясь вести себя как можно
тише, потому что многим из них тоже грозила опасность — ле<
гавые сновали повсюду. А этот сказал: может быть, позвонить
кому<нибудь, чтобы за вами пришли? Вашим родителям, может
быть? Он говорил мне “вы”, потому что хоть я и темнокожая,
но у меня есть документы, французские документы. Если у тебя
в кармане имеется пластиковая карточка, то к тебе обращают<
ся на “вы”, а если ты черный да еще без вида на жительство, то
тебе все тыкают.
Кто<то из соседей сказал, что знает мою мать и позвонит ей.
Полицейский наконец ушел. А соседи собрались у двери, и я то<
гда подумала, что среди них есть тот, кто тебя выдал. Я слыша<
ла сквозь рыдания, как они перешептываются, и еще крики
слышала, на нижних этажах, где легавые тоже пошарили. А по<
том пришла та женщина неопределенного возраста, очень доб<
рая, которая стала тебе вроде как крестной матерью, у нее ли<
цо все серое и сморщенное. Она единственная решилась войти
в нашу опустевшую каморку, молча села рядом, взяла мои руки
в свои и улыбнулась. А у нее руки худые<прехудые, прямо кости,
обтянутые кожей. Она обняла меня, стала гладить по голове.
Потом наконец пришла мама, а старушка все сидела со мной и
не произносила ни слова, только плечо у нее было все мокрое
от моих слез. Я всю мою жизнь выплакала у нее на плече.
И я ушла из нашей комнатки. Наверно, там теперь новые
жильцы, мужчина или женщина, а может, семья, но пройдет
несколько месяцев и их тоже придут и выгонят, скажут: уби<
райтесь к себе, вы здесь не у себя дома.
А кто на тебя донес, я знаю: это парень, который жил в том
же доме, он клеился ко мне. Он приехал из страны, соседней с
твоей, но у него<то был вид на жительство. Он завидовал тебе,
когда я к тебе приходила, и злился, что я не останавливаюсь на
его этаже, а поднимаюсь выше. Я уверена, это он — он считал,
что имеет на меня какие<то права, потому что мы познакоми<
лись с ним в тот же день, что и с тобой, на той свадьбе. Только
он ничего мне не предложил, его руки созданы для того, что<
бы хватать и тыкать пальцем. Эта его тычущая рука... если б я
была мужчиной, то переломала бы ему все фаланги, одну за
другой, чтобы он не мог уже ни хватать, ни указывать, и пусть
бы пальцы у него остались на всю жизнь кривыми, как знак
бесчестия. Я не так благородна, как ты. Его ревность вызыва<
ла у тебя только улыбку, беззлобную. Кто же не захочет поло<
жить руку на такую грациозную лань? — говорил ты. Ты думал,
что у всех такие руки, как у тебя.
Мама привезла меня домой и сгрузила в мою комнату, точ<
но тюк. Помню, мы встретили по дороге старушку<соседку с

[ 20 ]
ИЛ 7/2011

нижнего этажа, которая всегда со мной здоровается. Она
спросила: что такое, деточка, что случилось? Деточка. Я те<
перь старшее ее, разве она не видит?
Мама ничего не говорила. Мне кажется, ты ей нравился, к то<
му же она понимала, что ты делаешь меня счастливой. Конечно,
мне надо было учиться, и она догадывалась, что когда мы вместе,
то не только уроки зубрим, ведь ты не умеешь читать. Это ее, ко<
нечно, беспокоило, но мне кажется, она с первого взгляда распо<
знала твое благородство, которое не записано ни на какой кар<
точке, не значится ни в одном документе, не заверено никакой
печатью полиции и которое невозможно положить в карман.
Единственный раз, когда ты действительно был нелегалом,
это в ту ночь, когда ты ко мне пришел. Что касается всего осталь<
ного, то не знаю, как и сказать, может быть, даже это неприлич<
но или нелепо, но только именно твое положение, из<за которо<
го нас разлучили, и делало тебя самым свободным человеком на
свете: у тебя не было карточки с видом на жительство, которую
другие постоянно носят при себе, как астматики ингалятор. Ты
дышал свободно, глубоко вдыхая воздух, я чувствовала твое воль<
ное дыхание сквозь мои рассыпавшиеся волосы, когда ты после
всего засыпал; я чувствовала его на своем лице, оно проникало в
мой рот, оно было для меня точно ветер, надувающий парус, бла<
годаря которому я оживала и крепла. Как мне теперь не хватает
твоего дыхания: я дышу мелко, как старушка, я вся иссохла, сидя
на краю кровати и глядя в окно, в котором все одно и то же.
Все равно бы я не успела научить тебя читать, да и зачем?
Чтобы ты смог прочесть на фургоне слово “полиция”? Или ра<
зобрать слова “высылка”, “отправка на родину”? И что бы ты те<
перь читал? Письма, которые до тебя все равно никогда не дой<
дут? И целовал бы вместо меня почтовую бумагу? Я уже только
потому не хочу тебе писать, чтобы ты не увидел на моем любов<
ном письме зубчатый квадратик, марку Французской республи<
ки, которая была к тебе столь великодушна. То, что я бы тебе
написала, если б у меня хватило сил, я не стала бы посылать по
почте, а оставила бы у себя — это было бы чистое, не опошлен<
ное пересылкой и штемпелями письмо, которое я бы сама при<
шла отдать тебе в руки. И помогла бы тебе его прочесть. И где
бы ты ни был, я бы сидела рядом и показывала тебе непонят<
ные значки: вот здесь, смотри, я пишу тебе, что люблю тебя и
буду любить вечно, а вот тут — что ужасно по тебе скучаю, даже
дыхание перехватывает. Мне безумно тебя не хватает.
О чем я постоянно думаю, так это о времени: тогда его бы<
ло так мало, а теперь так много. Когда они тебя схватили,
они сразу подарили мне — мне одной — все то время, которо<
го нам с тобой недоставало. Отравленный подарок в день

[ 21 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

твоего исчезновения. Тебе что, времени мало, детка? — пожа<
луйста, на тебе время, делай с ним что пожелаешь, оно такое
пустое, такое бесконечное, ты можешь наполнить его своей
болью, а если опять мало, мы еще добавим, все равно тебе не<
чего делать. Какие щедрые — они и тебе сделали такой же по<
дарок, только с одной маленькой поправкой: это время не
французское. И еще одно уточнение для нас обоих: это время
не для любви. Есть на свете люди, у которых времени хоть от<
бавляй, потому что у них документы в порядке. Можно поду<
мать, это записано в их паспорте, в следующей строчке после
имени, фамилии и даты рождения: “Право на время”. Нет до<
кументов — нет времени. А любовь — это роскошь.
Мы ведь об этом не думали, правда? Когда на той свадьбе
ты пригласил меня танцевать, мне надо было шепнуть тебе:
давай танцевать быстрее — нам надо обогнать музыку. Что
это, уже рассвет или это ночь только спустилась на землю? То
звонкий соловей иль жаворонок был? Но увы, совсем другая
сирена оповестила нас о том, что ночь на исходе.
Разве могла я знать тогда, на той свадьбе, что этот Иуда не
сводит глаз с меня и с тебя? Что время уже отмерено только
потому, что я танцую не с ним, а с тобой? Почему ты не указал
на него пальцем и не сказал: вот тот, кто предаст нас, у него
вместо глаз — тридцать сребреников, впору идти и вешаться?
А я, я ничего тогда не знала. Теперь<то я знаю, что есть люди
благородные, а есть подлецы, есть такие, что и тридцати среб<
реников не стоят, а за других все золота мира отдать будет ма<
ло. Теперь я знаю, что существует время и что времени может
не хватать. Я знаю, что бывают ладони всегда открытые и дру<
гие, с жадно скрюченными пальцами. Что дыхание бывает жи<
вотворным, а бывает — прерывистым, что есть ночи, меняю<
щие весь ход жизни, и жесты, не таящие в себе обмана. Что
слова бывают искренними, но эта искренность хрупка, потому
что слово — всеобщее достояние. Я знаю, что надо спешить,
надо успеть прильнуть телом к другому телу, и то, что сегодня
делает нас счастливыми, через несколько дней сделает несча<
стными. Я знаю, что от нас всегда требуются жертвы, что су<
ществуют расстояния, преодолеть которые невозможно, я
знаю, что истина преследуется, и ничто не принадлежит нам
сполна, и в любой момент может быть у нас отнято. Что кры<
ша, ночь, скрип, неожиданный звук, горящая лампочка — от
них зависит, кто будет плакать, а кто — смеяться. И еще я те<
перь знаю, что существует на свете французская полиция. А
больше ничего знать и не нужно.
Любимый, я понимаю, мы так мало можем рассказать о на<
шей истории по сравнению с другими, которым есть чем жить

[ 22 ]
ИЛ 7/2011

и есть что строить. И так мало у меня воспоминаний, за кото<
рые я могу зацепиться.
В ту ночь ты крался неслышно, как кот, но я прислушивалась,
я знала, что ты придешь, хотя ты ничего мне не обещал. Я знала,
что когда отодвину шторы, то увижу за ними тебя. Я поняла это
по последнему взгляду, который ты мне подарил тогда, на сва<
дебном ужине, когда мы прощались. Я ждала тебя не одну ночь.
И это было так странно и так волшебно, когда неожиданно на
крыше соседнего дома, отделенный от меня лишь пространст<
вом тесного дворика, вдруг появился ты. Ты смотрел на меня.
Ты сидел на корточках, точно собирался одним прыжком пре<
одолеть пространство двора и приземлиться у меня в комнате. Я
потихоньку отворила окно. Я так обрадовалась, я ликовала, как
ребенок. И делала тебе знаки: спрячься, спрячься скорее, ты с
ума сошел! А на самом деле хотела сказать: останься, не уходи.
Скажи, тебе не приходила в голову мысль меня похитить? Я
уже не помню, что мы с тобой друг другу говорили, по<моему, в
основном молчали — но не столько из осторожности, сколько
для того, чтобы насмотреться друг на друга. В какой<то мо<
мент — ты помнишь? — я прошептала: ты увезешь меня отсюда?
Это была вовсе не сказка, это была реальность, и она со<
всем не походила на ту историю, что рассказал нам сосед, кол<
лекционер диковинных насекомых. Он называл ту нелепую
историю сказочным синдромом. Но у нас<то было все наобо<
рот: кошмар начался, когда за тобой пришли, и как раз теперь
я живу как во сне, и ты — ты тоже попал в страшный сон.
Вдруг зажглось окно в маминой комнате. Мы испугались,
как дети, застигнутые врасплох за шалостью. Ты потерял рав<
новесие, и я на долю секунды испугалась, что ты оступишься и
упадешь. Мы услышали, как щелкнул шпингалет окна. Уходи,
уходи, крикнула я шепотом. Это мама, она тебя увидит! Ты за<
смеялся. Это в самом деле было ужасно смешно. Ты послал мне
воздушный поцелуй и обратился в бегство, как спугнутый кот
на крыше, и это было до того потешно, как ты спешил скрыть<
ся, — ты помнишь? — и у тебя с ноги соскользнул ботинок и за<
стрял в сточном желобе. Это было как в детском спектакле: ты
улепетываешь, а башмак скатился и застрял. Я корчилась от
смеха, и тут вошла рассерженная мама. Она изумленно смотре<
ла на меня, а я хохотала как полоумная, и мне казалось, что я
слышу твой смех на крыше. Ох, мамочка, до чего же это было
весело! Мама пожала плечами и закрыла дверь.
А ботинок так там и остался. Я смотрю на него каждый
день — это все, что ты оставил после себя. Как будто тебя забра<
ли на небо, и ты сбросил с ноги башмак в доказательство того,
что действительно был тогда на крыше и вся эта история мне

не пригрезилась. Пока мы с тобой были вместе, я каждое утро
раздвигала шторы, и видела на крыше твой ботинок, и не мог<
ла удержаться от улыбки. Но теперь он как будто сам надо мной
смеется. Этот глупый кусок кожи, который я не могу достать,
каждый день мозолит мне глаза и твердит с издевкой: ты поте<
ряла его, ты его потеряла.
Кажется, мама обо всем догадалась, она говорит, что нам
надо переехать. Но я не хочу, ты же знаешь, я все жду, что ты
вернешься, чтобы забрать свой башмак.
Сейчас ночь. Ко мне недавно заходила мама, звала поесть.
Я молча покачала головой. Она не настаивала и ушла. Я слы<
шала, как она убрала со стола посуду и отправилась уклады<
вать братика. Теперь стало совсем тихо, а я все сижу и смотрю
в окно. Весь дом погрузился в сон, слышно только, как в окне
напротив тихонько плачет маленькая девочка: ей, что ни
ночь, страшные сны снятся. Вчера ночью она, как и я, смотре<
ла в окно, словно тоже ждала чего<то.
Я прошу тебя, переплыви океан, пересеки сушу, отодвинь
рукой весь мир, если он стоит между нами, отодвинь мягко или
грубо, не имеет значения, но только, пожалуйста, приди и забе<
ри свой башмак. Вернись и забери то, что ты здесь оставил. Я
буду сидеть и ждать тебя, мой дорогой, я тебе обещаю. Я гото<
ва в любой момент открыть окно. Приходи, умоляю.

[ 23 ]
ИЛ 7/2011

4
Объяснение моего исчезновения

Жизнь мне спасло одно интервью.
Это событие тем более достойно рассказа, что оно многое
проясняет из того, что произошло тогда в моей жизни и что,
как мне представляется, так и осталось непонятым всеми те<
ми, кто меня знал. Мой рассказ прольет новый свет на те не<
сколько недель, что предшествовали моему исчезновению.
Кроме того, все, что я здесь поведаю, является моим первым и
последним объяснением.
Это интервью произвело тем более ошеломляющий эффект,
что в то время я даже не подозревал, что мою жизнь надо спасать.
Более того, все у меня складывалось как нельзя более благополуч<
но. Я достиг, если можно так выразиться, зенита своей карьеры.
Как всем известно (или, может быть, как многие помнят), у меня
была своя программа на телевидении, в которую я мог пригла<

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

I

[ 24 ]
ИЛ 7/2011

шать кого считал нужным и одеваться как мне вздумается. Это бы<
ла литературная передача на пятьдесят восемь минут из разряда
“не пропустите”, да что тут рассказывать, кто же не знает эту пе<
редачу? И все, разумеется, видели мою беседу с Хемингуэем (или
во всяком случае слышали о ней от других): я сделал ее к сорока<
летию со дня смерти последнего, и эта передача мгновенно стала
лидером литературных программ. Посредством монтажа мне уда<
лось услышать мнение классика касательно опасности генетиче<
ски модифицированных продуктов и колонизаторского характе<
ра первой войны в Заливе и, более того (это было самое удачное
место), мне удалось расспросить его о том, что он испытал, вы<
стрелив себе в голову из охотничьего ружья — способ не так дав<
но снова введенный в моду Куртом Кобейном, солистом группы
“Nirvana”. Точно так же, как Чарлтон Хестон стал экспертом по
1
римской античности, сыграв в “Бене Гуре” , я практически в счи<
таные дни был возведен в ранг литературных критиков, специа<
листов по прозе ХХ века. То, что писатель уровня Хемингуэя ре<
шил post mortem довериться такому молодому человеку, как я, то,
что он выбрал именно меня (который только что перешел из руб<
рики “Хоккей на льду” в спортивной передаче, транслируемой
днем по воскресеньям, в передачу “Как одеваются знаменитые
писатели”, выпускаемую в эфир в понедельник утром), оказалось
весомей всех университетских дипломов — и тем лучше, потому
что как раз дипломов у меня никаких нет.
Но речь не об этом интервью — не оно спасло мне жизнь. Хо<
тя, конечно, существенно ее изменило: после него я смог поку<
пать такие костюмы, которые до этого даже не предполагал, что
смогу когда<нибудь себе позволить, я залил в себя столько шам<
панского, что им можно было бы заполнить трюмы “Титаника”.
И еще я купил “вольво” со всеми возможными наворотами.
Разумеется, я был достаточно осмотрителен, чтобы не по<
вторять трюк с посмертным интервью, но с этого момента по<
зволил себе взять несколько менторский тон, то есть добав<
лять нотку презрения в голос, когда рассуждал, к примеру (с
видом знатока, само собой), о частичном провале книги Грака
2
“Побережье Сирта” . В результате меня стали приглашать на

1. “Бен Гур” — голливудский исторический фильм, снятый в 1959 г. Уилья
мом Уайлером. Действие происходит в эпоху Христа в Иудее, находящейся
под властью Римской Империи. Богатый свободолюбивый иудей Бен Гур
(Чарлтон Хестон) поднимает восстание против римлян, а после распятия
Иисуса принимает христианство. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Роман “Побережье Сирта” Жюльена Грака (1910—2007) был опубликован
в 1951 году и удостоен Гонкуровской премии, которую автор отказался по
лучать, что вызвало возмущенную кампанию в прессе.

[ 25 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

всевозможные круглые столы и другие передачи. Моя компе<
тенция расширилась до универсального масштаба.
Отныне меня окружали журналисты. Я сам их отбирал, если
мне нравились их взлохмаченные волосы или экстравагантные
наряды, а что касается их осведомленности в области литерату<
ры, то она не превосходила моей. Каждый из них успел опубли<
ковать какой<нибудь сумбурный и откровенный личный днев<
ник, который никто никогда не читал, а что до книг, о которых
они брались писать, то прочли они на своем веку не больше, чем
я сам. Что касается отбора литературы для анализа, тут работал
принцип мимолетного пристрастия, то есть они выбирали еще бо<
лее “от фонаря”, чем я сам, и в этом<то и состоял парадокс, пото<
му что не все тут сводилось к случаю, а скорее так: мне надо нака<
тать статью, скажи, что ты сейчас читаешь. Или: у девахи,
которая это написала, такой сногсшибательный зад — и все в том
же духе. Я нежно любил этих журналюг, порой даже возил их с
собой на море, усадив в мою “вольвочку” с откидным верхом. Ка<
залось, чего же еще можно ждать от жизни.
Я подумывал выпустить сборник собственных высказыва<
ний о мировой литературе; водил знакомство с Жераром Де<
пардьё; упоенно распускал всевозможные слухи по поводу мо<
ей ориентации; собирался завести кошку; имел три пары
мокасин от Джона Лобба и официально заявил о конце лите<
ратуры постмодернизма.
Надо, тем не менее, отдать мне должное, я обладал особым
даром улавливать дух времени (эпитет этому духу я давал в зави<
симости от настроения, характеризуя его как “тошнотворный”,
“легковесный” или “разрежённый”). Я довольно быстро заме<
тил, что в нашу эпоху, когда отмирают традиционные этико<ре<
лигиозные ориентиры (это, кстати, название моей статьи: “От<
мирание этико<религиозных ориентиров”), у общества
возникает потребность в философских вливаниях свежей мысли.
Еще мне пришла в голову счастливая мысль приглашать к себе в
студию не только писателей и литературных критиков, но и
мыслителей, то есть людей, способных сформулировать оконча<
тельное суждение о современной эпохе за две с небольшим —
три минуты. Приглашенных было множество, так что возника<
ло ощущение, что в рамках телеэфира философская мысль бьет
ключом. Конечно, не обошлось без проколов, например, когда
Деррида, забывшись, возжелал объяснить, что такое метафизи/
ка присутствия, или когда Леви<Стросс, который, по моим пред<
ставлениям, был достаточно стар и утомлен, чтобы не вдавать<
ся в пространные разъяснения, вдруг изъявил желание
поговорить о структурализме. Это были затруднительные мо<
менты, вынудившие меня стать более требовательным в отборе

[ 26 ]
ИЛ 7/2011

мыслителей нашего времени для эфира. Переориентация не за<
няла много времени, поскольку мне помогала моя команда кри<
тиков<журналистов, которые знали, где найти истинных мысли<
телей: разумеется, в студиях конкурирующих передач.
Я демонстрировал все большую озабоченность судьбой За<
пада, употреблял такие выражения, как “нигилизм”, “равенст<
во полов” или “глобальное потепление”.
Как раз в это время была сделана фотография, где я сижу за
своим рабочим столом, заваленным книгами (главным обра<
зом, это экземпляры, бесплатно присланные издательствами в
целях рекламы). Я курю трубку — как раз начал незадолго до
этого. Если не ошибаюсь, это моя последняя фотография.

II
А потом было это интервью.
В тот день на мне был безукоризненно строгий костюм, в
зубах — трубка из вересковой глины. На вечер у меня была на<
значена встреча с начинающей журналисткой. От меня веяло
дорогими духами.
Я решил, что передача будет посвящена Богу, но этой бесе<
де предстояло быть воплощением хорошего вкуса, без всяких
ученых мудрствований и профессиональных разглагольствова<
ний. Гость программы идеально подходил для этого. Я знал его
лично и имел возможность оценить его философские позна<
ния, поскольку мы с ним ужинали в одном ресторане. Он обла<
дал весьма ясными и глубокими мыслями о Боге, его смерти и
будущем религии. Как он сам любил повторять на всех телеви<
зионных каналах, он был натурой свободомыслящей и беском<
промиссной, независимой от убийственных религиозных
предрассудков и не боялся повторять вслух, вопреки всем опас<
ностям, что он думает о святом апостоле Павле. Кроме всего
прочего, он обладал отменным вкусом и не углублялся в фило<
софские дебри, в иезуитский лабиринт умозаключений, поро<
ждающий иллюзию, будто между философами существуют кар<
динальные различия, хотя, если присмотреться, можно
различить среди них только хороших и плохих: прогрессив<
ных мыслителей и дремучих мракобесов — тех, что желают нам
добра, и тех, что у всех сидят в печенках. Как обычно, он кипел
от негодования по множеству различных поводов. Только что
он выпустил свою очередную книгу.
Обсудив с ним заранее пинг<понг вопросов и ответов, я пе<
рестал прислушиваться к тому, что он говорит, и с головой по<
грузился в размышления, где он покупает себе рубашки. (Не<

давно в ресторане он признался мне, что эти рубашки обеспе<
чивают ему стопроцентный успех у женщин, и возможность по<
купать их является главной причиной, почему он занимается
философией, а уж на втором месте, разумеется, желание изба<
вить человечество от сковывающих его лживых предрассуд<
ков.) И вдруг — как обухом по голове: я услышал голос.
Этот голос сказал мне абсолютно внятно: Какого хрена ты
тут делаешь?
Я испытал такой шок, что резко вскочил, и все мои бумажки
полетели на пол. Я так стремительно повернулся к моему гостю,
что он осекся посреди фразы “пора начать говорить правду,
нравится это кому<то...” — и теперь смотрел на меня полными
ужаса глазами. Потом я поочередно повернулся к каждому из
моих журналистов, которые съежились под моим взглядом.
Наступила пауза.

[ 27 ]
ИЛ 7/2011

Журналисты, вконец растерявшись, принялись вертеть голо<
вами в разные стороны (все помнят, что передача шла при
полном зале и в прямом эфире). Но в этот момент я понял,
что прозвучавшая реплика исходила не от моего собеседника
и даже не из публики — голос прозвучал совсем с другой сто<
роны. На короткое мгновение меня охватила настоящая па<
ника. Но только на мгновение. Потом я овладел собой. Ладно,
забудь, сказал я, давай дальше толкай свой спич.
Сбитый с толку, он с грехом пополам вернулся в русло на<
чатых рассуждений:
— Да, правда может кому<то и не понравиться...
И тут я буквально прозрел: как будто пелена с глаз спала. Все
мое существо испытало невероятное потрясение. Я видел, как
ресторанный философ шевелит губами, произнося “да, правда
может кому<то и не понравиться”, — и вдруг меня как громом по<
разила абсолютная, непоколебимая, прямо<таки космическая
уверенность, что этот тип — законченная скотина, самый что ни

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

Она длилась несколько секунд, это было жутко.
Я снова повернулся к моему гостю и, совершенно забыв,
что я в прямом эфире, спросил:
— Что ты сейчас сказал?
После минутной заминки, когда он в свою очередь стал ис<
кать глазами журналистов, он изобразил улыбку, покашлял и
произнес:
— Я говорил, что пора начинать наконец говорить правду,
нравится это кому<то...
— Нет<нет. До этого.
Снова пауза.

[ 28 ]
ИЛ 7/2011

на есть распоследний и беспардонный самозванец, какого толь<
ко производила эра пустоты, выскочка, бахвал и прощелыга,
одержимый манией величия и возглавляющий когорту ему по<
добных самодовольных хлыщей, которым я и другие мои собра<
тья в течение долгих месяцев предоставляли стол, кров и всяче<
ские почести. И под воздействием этого сногсшибательного
откровения я, как мне показалось, во всеуслышанье заявил (до
сих пор не знаю, произнес ли я это на самом деле):
— Да, какого хрена я тут делаю?
Конец передачи был похож на страшный сон.

III
Кто же это был, за кем я повторил слово в слово ту революци<
онную фразу? Из студии я вышел в сомнамбулическом состоя<
нии, абсолютно глухой к тому, что творилось вокруг меня, да<
же не сказав “до свидания” философу, коего отныне я буду
называть не иначе как Скотиной. Домой я вернулся сам не
свой, намертво забыв о встрече с начинающей журналисткой,
и на ужин проглотил какую<то банку сардин — это стало от<
правным моментом моего аскетического преображения.
Сначала я полагал, что этот таинственный голос принад<
лежит Эрнесту Хемингуэю. Мне казалось, я даже узнаю его
легкий американский акцент. Но от этой гипотезы пришлось
отказаться: как Хемингуэй мог предъявить мне такой упрек
(потому что фраза прозвучала именно как упрек), ведь он
стольким был мне обязан (и я ему тоже)?
Вне всякого сомнения, это было предупреждение, что<то
среднее между голосом Командора и падением с лошади свя<
1
того Павла . Эта лаконичная фраза поставила под сомнение и
перевернула с ног на голову весь мой образ жизни, в ней со<
держалось указание на необходимость пересмотреть всю мою
систему ценностей. Тогда я подумал о Боге.
Разумеется, тот факт, что Он обращался ко мне в переда<
че, Ему посвященной, только подтверждало мои предположе<
ния. Впрочем, ледяная пустота, разверзшаяся во мне после
этих слов, тоже подтверждала догадку, потому что в этих сло<
вах отразилась вся вопиющая бесцельность моего существо<
вания. Жуя на ужин сардины, я спрашивал себя: ты ищешь Бо<
га? То, что ты испытываешь, может быть, это тоска по Богу?
1. Савл (будущий апостол Павел), участвовавший в гонениях на христиан,
по дороге в Дамаск услышал голос Иисуса Христа: “Савл! Что гонишь ты ме
ня?”. Савл упал с лошади и ослеп; прозрел он, приняв христианство.

1. Игнатий де Лойола (1491—1556) — католический святой и основатель
иезуитского ордена Иисуса; был в молодости хорош собой и жаден до мир
ских удовольствий; во время войны был ранен в обе ноги, после чего отка
зался от светской жизни и обратился на путь веры и аскезы.

[ 29 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

Ответ родился во мне мгновенно, и он был вполне определен<
ным: нет. Тогда я пошел спать. Как ни странно, спал я вполне
спокойно.
В последующие дни я осознал, что задавать себе вопрос о
том, кто сказал эти слова, было делом абсолютно бессмыслен<
ным. Главное было понять, что же мне теперь предпринять.
Первая моя реакция облеклась как<то сразу в форму отрицания,
очень действенную: неделю спустя я продал “вольво” с откид<
ным верхом. Это была моя первая победа и первый знак духов<
ного преображения, которое можно сравнить разве что с обра<
1
щением Игнатия де Лойолы (его я прочел несколько позже, в
тот период, когда полагал, что моим призванием является рели<
гиозная стезя). Что касается моего ухода с телевидения, то
весть о нем долго (целый месяц), можно сказать, будоражила
культурную жизнь Франции (а также Бельгии, где у меня было
много телезрителей). Должен признаться, что я довольно удач<
но устроил финансовую сторону дела: мое обращение не лиши<
ло меня окончательно рассудка. Меня заменили одним журна<
листом из моей команды, конечно же, самым плохим, который
позже, уже вне телевидения, прославился тем, что написал сце<
нарий к мюзиклу “В поисках утраченного времени”. Итак, я
ушел, получив солидный гонорар, которого вполне хватало,
чтобы потихоньку готовиться к аскезе. Впоследствии, как всем
известно, я продал квартиру и поселился под чужим именем в
очень скромном квартале неподалеку от Северного вокзала.
Именно в этом жилище я и пишу сейчас эти строки.
Итак, я окончательно встал на путь обращения, вот только
не знал к чему. Как я уже сказал, мне приходила в голову мысль
о моем религиозном призвании. Несмотря на посещавшие ме<
ня сомнения (и на тот факт, например, что я не верил в Бога,
но с этим еще можно примириться), какое<то время я думал
развиваться в этой сфере. И вот тут как раз мне было второе от/
кровение.
Как я уже сказал, жизнь я вел все более уединенную и стро<
гую и большую часть времени проводил взаперти. Более того,
я принялся читать. И если бы я не отошел окончательно от ми<
ра, то всеми силами ратовал бы за чтение во всех публичных
местах: вы даже представить себе не можете, насколько это
увлекательно. Это было настоящее открытие. Я прочел два
романа Хемингуэя, от корки до корки. Тем самым я отдал

[ 30 ]
ИЛ 7/2011

должное тому, кто так решительно повлиял на мою карьеру
почти в тот самый момент, когда я отвернулся от него, влеко<
мый другим голосом. Куда же податься теперь? Я продал ма<
шину, но этого мало. Я переселился в убогий квартал, но и
этого мало.
Поскольку я одновременно испытывал двоякую потреб<
ность — в чтении и в духовной пище, которую не знал как оп<
ределить, я взялся за чтение Игнатия Лойолы и Хуана де ла
Круса.
Провал. Но этот провал умерил на какое<то время мою
неофитскую страсть к книгам. И тем не менее, именно во вре<
мя скучного чтения я прозрел во второй раз. Я снова услышал
голос.
Я сидел в старом кресле лицом к окну, за которым громоз<
дились крыши, и держал в руках книгу “Темная ночь”, как
вдруг услышал:
— Искать надо не здесь.
Я прекрасно понял смысл фразы. И тогда с торжественно<
стью, которую я лично счел как нельзя более подходящей к
ситуации, вышвырнул в окно Хуана де ла Круса. С моим рели<
гиозным призванием было покончено.
В этот раз, несмотря на прежнюю лаконичность приказа и
на его запретительный характер (в первый раз это тоже было
критическое замечание, подразумевавшее, что я не должен
находиться там, где нахожусь), я довольно быстро понял, что
от меня требуется. Я вспомнил, что в первый раз голос про<
звучал во время интервью с шутом, претендовавшим на зва<
ние философа. Теперь он требовал от меня отойти от рели<
гии. Значит, моим призванием — я в этом уже не сомневался —
была именно философия.
Все было предельно ясно. Я подошел к окну и глубоко
вздохнул. Итак, значит, философия. В эту минуту я почувство<
вал себя очень одиноким, и даже думаю, не было ли у меня
внутреннего малодушного порыва отступиться, когда я по<
нял, что ждет меня впереди, — впрочем, так всегда бывает, ко<
гда становятся философами.
Именно к этому моменту относится, как известно, мой по<
следний телефонный звонок: я позвонил отцу. Я знаю, что он
рассказал об этом, потому что об этом говорили по телевиде<
нию, когда обсуждали мое таинственное исчезновение, —
впрочем, как мне кажется, это был последний раз, когда обо
мне вспомнили. Мой отец, который не знает, куда себя деть с
тех пор, как от него ушла моя мама, ни разу не упустил воз<
можности что<нибудь обо мне рассказать (будь то прошлое
или настоящее), и даже тот факт, что во время нашего послед<

него разговора он обещал мне молчать, не слишком его сму<
тил. Но я<то знал наверняка, что он ни за что не сдержит сло<
ва, так что не стал ему говорить, где я теперь живу и под ка<
ким именем. По правде, я вообще воздержался от каких бы то
ни было объяснений и какой бы то ни было информации на
мой счет, сказал только, что у меня все в порядке, чтобы он не
волновался (впрочем, ему и так на все наплевать, единствен<
ное, что его занимает сейчас, это вернется мама или нет, он с
этого и начал — “ты знаешь, она не вернулась”, — не успев да<
же спросить, как мои дела и куда я, господи боже, запропас<
тился, или даже просто выразить радость по поводу того, что
он меня слышит). И еще я сказал, что не собираюсь возвра<
щаться на телевидение.
Сам не знаю, зачем я сделал этот телефонный звонок —
наверно, чтобы услышать в последний раз голос из моей пре<
дыдущей жизни, чтобы обрубить последнюю нить, связую<
щую меня с миром. Это был последний знак, который я посы<
лал сообществу людей, к которому когда<то принадлежал. Я
произнес вежливое “до свидания, папа”, как будто уезжал в
летний лагерь. Но я твердо знал в этот миг, что уже не при<
надлежу к их числу и что даже немногочисленное общество
моих теперешних соседей слишком для меня велико — ведь
занятие философией требует полного и необратимого оди<
ночества.
Начиная с этого момента моя жизнь целиком и полностью
слилась с философией, то бишь с книгами. Поэтому в моем
последнем объяснении, которое я посылаю в мир, я ограни<
чусь списком книг, хотя и неполным, в которых теперь сосре/
доточена вся моя жизнь. Я купил их перед тем, как запереться
и исчезнуть, в следующем порядке:

[ 31 ]
ИЛ 7/2011

Монтень “Эссе”. В состоянии полного одиночества, ставшего
для меня привычным, прекратив всякие сношения с внешним
миром, я начал вести беседы, и первый, кто со мной загово<
рил, был Монтень — он говорит со мной и по сей день и оста<
ется единственным человеком, с кем я общаюсь. Он поведал
мне о множестве противоречивых вещей. Во время одной из
таких свободных бесед (они проходили у нас три раза в неде<
лю, по вторникам, четвергам и субботам) я сделал открытие,
что однажды умру — мысль, которая более чем за сорок лет
моего существования не посетила меня ни разу. Открытие
это, разумеется, было не из приятных, но в конце концов я по<

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

IV

[ 32 ]
ИЛ 7/2011

нял, что “четверть часа агонии не требуют никаких особых
1
приготовлений” .
Я сказал в начале, что жизнь моя была спасена. Должен
уточнить, что она была спасена постольку, поскольку отмече<
на печатью неизбежности и неминуемой кончины. И сразу же,
конечно, моя предыдущая жизнь показалась мне довольно<та<
ки ничтожной. Я начал жалеть себя, потому что в то время был
подвержен самому ужасному из всех страхов, но в силу незна<
ния не мог этот страх назвать. Зато в состоянии назвать те<
перь. Смысла в окружающем мире не прибавилось, но теперь
я, по крайней мере, знаю, что жизнь не имеет смысла.
Под воздействием Монтеня я также перекрасил потолок в
квартире.
Кант “Критика чистого разума”. Избрав путь философа, я по<
знал и взлеты, и падения. Кант дался мне непросто. Должен
признаться: возможность синтетического суждения a priori
никогда прежде меня не волновала.
Само собой, когда я открыл для себя, что время и простран<
ство не являются вещами в себе, но относятся к нашей перцеп<
тивной способности, у меня началось пренеприятное голово<
кружение: в этот период мне стало трудно перемещаться по
квартире, потому что предметы двигались одновременно со
мной, — но, возможно, этому способствовал также мой режим
питания.
Тем не менее я продолжал чтение Канта (я не все в нем по<
нял) до тех пор, пока не узнал, в частности, что невозможно
ни доказать существование Бога, ни его опровергнуть. Эта
перспектива (что придется смириться с полной неопределен<
ностью) привела к тому, что я утратил всякую надежду на бу<
дущую жизнь — что само по себе не так уж плохо: меньше ду<
мать надо.
В ознаменование чтения Канта, которое превратилось для
меня в подлинное испытание, я назову мое обращение коперни/
ковской революцией, потому что, как мне кажется, именно к это<
му я пришел, сам того не сознавая. Действительно, в опреде<
ленном смысле, в моей предыдущей жизни все как<то очень
усложнилось: перемещения людей вокруг меня, круговорот де<
нег, рост моей известности — все труднее становилось соеди<
нять одно с другим, как<то это все подсчитывать и упорядочи<
вать. Все вокруг меня неслось и кружилось. Все усложнилось и
1. “Какихнибудь четверть часа страданий, после чего все кончается и не
воспоследует никаких новых мук, не стоят того, чтобы к ним особо гото
виться” // М. Монтень. Опыты. Том III, гл. 121 “О физиогномии”.

Платон “Федр”. Я начал разговаривать сам с собой, но это ме<
ня ни мало не беспокоило. Я вел дискуссии с целым сонмом
собеседников, которых я находил на каждой странице, хотя
все они вроде бы отвечали на вопросы, которых я не задавал.
Короче, я сделал капитальное открытие, положившее конец
моим размышлениям о том, кому принадлежал голос, обра<
щавшийся ко мне дважды. Это было как вспышка, как озаре<
ние: голос принадлежал демону Сократа.
Двадцать пять веков прошло, и он снова дал о себе знать. И
выбрал для этого меня. То, что говорит по этому поводу в “Фед<
ре” сам Сократ, является тому неопровержимым доказательст<
вом. К примеру, он говорит, что этот гений, направляющий и
вдохновляющий мысль, может проявить себя только через от/
рицание, то есть он может лишь запретить или указать, чего де<
лать не надо, — а голос, дважды обратившийся ко мне, вел себя
именно таким образом. Кроме того, как все помнят, я сразу за<
метил, что говорил он с иностранным акцентом: а именно с
греческим. Любая другая гипотеза, в частности примитивно<
психологическая, намекающая на то, что слышал я свой собст<
венный внутренний голос, смешна и заведомо ошибочна. Но
поскольку такой упрощенный способ интерпретации является
наиболее распространенным, я хочу в последний раз подчерк<
нуть: я не разговаривал сам с собой, со мной говорил демон Сократа соб/
ственной персоной. Тот факт, что я немедленно ударился в фило<
софию, лишний раз доказывает это. Не вижу в этом никакого
бреда: сколько на земле существует людей, регулярно заявляю<
щих, что двадцать веков спустя после смерти и воскресения
Иисус Христос вернулся на землю, — и я имею в виду не только
Достоевского. Я внятно изложил эти свои доводы во время од<
ной из моих последних и немногочисленных бесед с человече<
скими существами. В данном случае я имею в виду моего соседа
по лестничной клетке, возвращавшегося домой вместе со сво<
им псом Флопом в тот момент, когда я ставил два дополнитель<

[ 33 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

запуталось, потому что положение мое мешало мне все это
оценить, соответственно, надо было, чтобы я в корне поменял
точку зрения, а это и была революция. Начиная с этого момента
вращения и перемещения (на них, впрочем, я стал взирать от<
страненно) объяснять стало легче. Когда вышеупомянутый пе<
реворот во мне свершился (так Коперник поместил в центр
мироздания Солнце, а не Землю), все эти сверхсложные круго<
вороты (вещей, людей, слов, стремлений, обид, денег) упоря<
дочились в регулярные и гармоничные циклы — но их движе<
ние происходило теперь бесконечно далеко от меня. Мир стал
прост — но крайне, крайне далек.

[ 34 ]
ИЛ 7/2011

ных замка на входную дверь (причину моих действий я объяс<
ню ниже). И тот факт, что сосед полностью меня поддержал
(молча: он ограничился тем, что посмотрел на меня, но я сразу
понял, что он меня поддерживает), и то, что я смог вразуми<
тельно объяснить ему, что к чему, доказывает совершенную
обоснованность моих доводов.
Именно в период чтения Сократа я решил, следуя приме<
ру самого Сократа, ничего не записывать, как бы глубоки ни бы<
ли мои философские открытия. Объяснения, которые я здесь
даю, — единственное отступление от правила, которое я себе
позволил. Тем не менее я все же записываю незначительные
вещи, касающиеся моего фактического существования, но
умалчиваю о моем существовании философском. Так, я доверяю
бумаге второстепенное и случайное, но ни в коем случае не
абсолютное и не главное, представляющее собой идеи, кото<
рые пришли мне в голову (Спинозу я тоже читал).
Лейбниц “Монадология”. Опускаю мое новое толкование “Мо<
надологии” Лейбница, привожу только в качестве примера и в
той степени, в коей оно как<то связано с моей фактической
жизнью, а точнее, с моей бывшей профессией.
Мне кажется очевидным, что определение, которое в 1714
году Лейбниц дал монаде как первичному элементу бытия (это
индивидуальная точка зрения, герметичная и потенциально
заключающая в себе все свои предшествующие, настоящие и
будущие превращения: каждая монада, со своей собственной
точки зрения, отображает бесконечность мира на множестве
разных уровней от самого ясного до самого смутного, иными
словами, бесконечность других точек зрения) — это определе<
ние является абсолютно точным определением телевидения, то
есть пространства, в котором с разной степенью достоверно<
сти отражается весь мир. Было бы также логичным заклю<
чить, что телевидение составляет фундаментальный элемент бы/
тия. Я говорю об этом мимоходом, не придавая этому особого
значения по причинам, которые я уже изложил выше. Я не со<
бираюсь писать исследование на эту тему (предоставим это
другим). Я всего лишь сообщаю то, что сегодня всякий, навер<
ное, уже понял: коперниковская революция, которая во мне
произошла, и тот факт, что именно ко мне решил обратиться
демон Сократа, то есть сама Философия, напрямую вытекает
из моего исключительного на сегодняшний день положения в
мире, точнее сказать, на телевидении, то есть в прямом кон<
такте с фундаментальным элементом бытия.
Некоторые намекали, что мое исчезновение выражало
якобы яростный и категорический протест против совре<

Ницше “Так говорил Заратустра”. Ибо в конечном счете мое
предназначение заключалось в том, чтобы ретироваться в ка<
кое<нибудь уединенное (квартирка неподалеку от железнодо<
рожных путей) и возвышенное (с видом на крыши) место, где
я мог бы развивать радикально новые идеи в стороне от люд<
ского общества, и не просто в уединении, а в пещере и на вер<
шине одновременно. Разумеется, велик был соблазн вернуться
к людям раньше времени, не додумав все до конца, и обратить<
ся к ним, пусть даже не ко всем, чтобы поведать о моих первых
открытиях. Но еще и с психологической точки зрения в пер<
вое время одиночество было для меня очень тяжелым испыта<
нием, я чувствовал, что близок к помешательству — попросту
говоря, бывали моменты, когда я с трудом удерживался, чтобы
не пойти выпить пива в кафе на углу.
Тогда, чтобы устоять перед соблазном и остаться на высоте,
как Заратустра, я придумал следующее. Я заказал по Интернету
солидный запас продуктов, достаточный, чтобы продержаться
нужное время, соблюдая строжайшую дисциплину. Потом я
собственноручно поставил на дверь несколько задвижек, при<
чем не изнутри, а снаружи, и попросил другого моего соседа, то<
го, кто изучает насекомых или что<то в этом роде (и чего толь<
ко люди не придумают, лишь бы не заниматься философией),
запереть меня снаружи. Мы условились о знаке, который я ему
подам в тот день, когда решу покинуть мое уединение и вер<
нуться к людям. Сигнал может быть использован лишь один

[ 35 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

менного мира. Похоже, тот факт, что я продал сначала “воль<
во”, а затем свою роскошную квартиру, был понят именно в
этом ключе. Совершенное заблуждение, и я еще раз, в по<
следний, хочу это подчеркнуть. Мое новое философское при<
звание не имеет ничего общего с реакционным протестом
против предполагаемого упадка нашей цивилизации, против
общества потребления, засилья денег и глупости, против без<
закония, катастрофического индивидуализма, поверхност<
ности нашего времени, против краха системы ценностей
или пагубного распространения в мире телевидения и техни<
ки вообще. Совсем наоборот: если я в качестве философа
должен высказать какие<то суждения о современном общест<
ве, то я скорее буду утверждать, что никогда еще наш мир не
был так близок к истине, а человечество — к осуществлению
своего предназначения. Мой окончательный уход из этого
мира, который я пытаюсь целостно осмыслить (очевидно,
что средства для этого у меня есть), преследует только одну
цель: думать — а думать я должен о приходе Нового челове<
ка, — пусть даже я заплачу за это собственной жизнью.

[ 36 ]
ИЛ 7/2011

раз, когда я буду абсолютно уверен. Чтобы заручиться его под<
держкой, я обеспечил соседу небольшое ежемесячное возна<
граждение взамен на обещание никуда не переезжать в тече<
ние нескольких лет и быть готовым к тому, что сигнал может
прозвучать в любой момент и он должен немедленно на него
отреагировать. После чего сосед меня запер. Иногда я боюсь,
что мысль об этом меня доконает. Но время идет.
Шопенгауэр “Мир как воля и представление”. Мое здоровье на<
чало стремительно ухудшаться, вероятно, из<за систематическо<
го недоедания и отсутствия физической активности. У меня
появились головные боли, головокружения, продолжительные
приступы гипотонии, галлюцинации, экзема. Что<то во мне уга<
сало. Одновременно я чувствовал, как мысль моя ширится, гра<
ницы ее раздвигаются, как разрывается пелена иллюзий, за<
стившая от меня единство целого. Поскольку двигался я все
меньше, движения мои сделались экономны, а сопротивление
вещей, их инаковость по отношению ко мне, все менее ощути<
мой. Можно было бы предположить, что я впал в бредовый мис<
тицизм, грозивший мне с самого начала. Но это не вполне так —
прежде всего потому, что то, что я открыл, нимало не походит
на видения мистиков, и к тому же, несмотря на ухудшение мое<
го здоровья, я вышел из этого состояния, близкого к упадку ду<
ха: я пережил последний радикальный перелом.
Ницше “Сумерки богов”. Первое предупреждение: Ницше го<
ворит, что идеи рождаются на ходу, он порицает (особенно
это касается Флобера) “свинцовые задницы”, то есть тех, кто
не встает со стула. Я встал со своего кресла.
Диоген Лаэртский “Жизнь, учения и изречения знаменитых
философов”. Демон Сократа больше не посещал меня, да это
было уже и не нужно. Я окончательно уверился, что двадцать
пять веков спустя я заканчиваю то, что началось в тот самый мо<
мент, когда человечество вступило в последнюю стадию своего
развития (Гегель ошибался, когда полагал, что заканчивает
он, — все свидетельствует об обратном, и, в частности, тот факт,
что демон Сократа заговорил уже после него и обратился ко мне).
Я понял, что должен стать новым Сократом, и это укрепило мое
решение встать с кресла и начать двигаться, ведь Сократ дока<
зал, что философствовать и прогуливаться — одно и то же. Бо<
лее того, я должен был выйти к людям, спуститься на землю.
А значит, пора было делать знак соседу. Но, погрузившись в
жизнь Сократа, чтобы свыкнуться с ролью, которую мне пред<
стояло играть, я в последний момент обнаружил одну деталь, на

Эмпедокл, из Диогена Лаэртского, op. cit. Вполне вероятно, что
он не сдержал слова и съехал, не поставив меня в известность
(но продолжая, тем не менее, получать денежный перевод, ко<
торый я распорядился ежемесячно отправлять на его счет).
Целую неделю я продолжал посылать ему сигналы (три удара
в стену с интервалами в три секунды, повторить трижды). Без<
результатно.
Надо мне было поручить это продавцу ксероксов, кото<
рый живет несколькими этажами выше: он как будто пона<
дежней, и потом, имея жену и двоих детей не так<то просто
исчезнуть (а дочка у него странная, сдается мне, ее тоже посе<
щает философский гений).
Итак, я окончательно замурован в своей квартире, хотя мне
во что бы то ни стало надо вернуться в мир. Телефон я срезал у
себя уже давно, так что и слесаря теперь не вызовешь.
Нечего и говорить, что положение мое представляется мне
несправедливым, затруднительным и одновременно смешным.
В какой<то момент я потерял самообладание, тем более что мои
продовольственные запасы подошли к концу. Но потом я понял
смысл происходящего. Вернее, я понял необходимость возник<
шей ситуации. Все предельно ясно. Я имел глупость полагать,
что смогу выйти из моей пещеры так же, как проник в нее, точ<
нее, тем же способом. Абсолютная чепуха. Совершенно очевид<
но, что для выхода надо искать другие пути.
Какой же иной путь, как не через окно?
Итак, я решился, несмотря на мои угасающие силы, покинуть
квартиру через окно и отправиться в новое странствие. Учиты<

[ 37 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

которую зачастую не обращают внимания: Сократ не просто хо<
дил, он ходил босиком. Соответственно, и я должен был вернуть<
ся в мир в таком же виде, пусть я заплачу за это своим здоровьем.
Я торжественно разулся: не для того чтобы покинуть мир,
но чтобы в него вернуться, чтобы вернуться босым и преобра<
женным, вернуться в мир с босыми ногами. Этот шаг был в
чистом виде философским поступком, в нем не было ничего
вздорного и случайного, никакой дани new age или хиппи.
Итак, я взял свою последнюю пару мокасин от Джона Лоб<
ба и широким жестом, венчающим всю мою жизнь (и опреде<
ляющим судьбу эпохи), отправил ее в окно. Так получилось,
что случайно один из мокасин приземлился на крышу напро<
тив, в то время как другой исчез в недрах стиснутого домами
дворика. После этого я послал условный сигнал моему соседу,
чтобы тот отпер дверь.
Ответа не последовало.
Постучал снова. Нет ответа.

[ 38 ]
ИЛ 7/2011

вая высоту здания и состояние моего здоровья, шансов выйти из
этого приключения живым у меня немного, но мне не хочется ду<
мать, что уготованная мне судьба сведется к такому нелепому ито<
гу. Все же я решил написать это первое и последнее объяснение,
дабы мои современники, если я уже никогда не предстану перед
ними, хотя бы знали, что произошло. Так или иначе, я все равно
уже исчез для них, и, даже если теперь вновь появлюсь, я уже бу<
ду не тем, кого все знали. А значит, я исчезну в любом случае.
Помимо этих страниц, которые я оставляю человечеству,
сохранится еще один след моего пребывания на земле. Извест<
но, что философ Эмпедокл, которого современники почитали
как бога, сгинул в Этне во время извержения. Бездна, в которую
он провалился, кажется мне вполне равноценной той, что от<
крывается из моего окна. По преданию, вулкан выплюнул золо<
тую сандалию этого богоподобного философа. Что касается ме<
ня, то сейчас, когда я пишу эти строки, прямо перед собой на
крыше соседнего дома я вижу собственный башмак, будто зара<
нее выплюнутый расщелиной двора, над которой я склонюсь
через минуту. Так какие же могут быть сомнения?
Кладу ручку и открываю окно. В путь!

10
Эпилог
Прыжок ангела
(Что произошло на самом деле)
Долго ли я буду лететь отсюда до земли? Секунду? Две? Вот
именно: не успею даже испугаться. Мне страшно только сей<
час. Ну и что с того? Хорошо еще, что ночь. Не знаю почему,
но почему<то от этого легче. Все кругом спят.
Ну, может, не совсем все. Вон, в том окне маленькая девоч<
ка в пижаме смотрит на меня. Что она там делает, почему не
спит в такой час? Стоит у окна, лбом к стеклу прижалась, на
меня смотрит. А все спят. Я ей улыбнулся. Это хорошо, что
она будет моим единственным свидетелем. Она потом решит,
что ей все приснилось. Какая ж ты хорошенькая в этой своей
пижаме. Ты отмечена благодатью, это сразу видно.
Ну ладно, надо все же это сделать. Не стоять же здесь всю
ночь. Я ж не для того сюда пришел, чтобы ночных птиц изо<
бражать. Ты давай<ка, детка, иди спать ложись. Не беспокой<
ся ни о чем. А мне надо сделать то, что надо, но имей в виду: я
это делаю не только для себя. Это в некотором роде всех вас
касается. Я не просто так на краю крыши тут стою.

[ 39 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

Ой, Господи, все же как<то немного страшно. Вон там, да<
леко, внизу, железнодорожные пути тянутся. Высоковато од<
нако. Надо было напиться что ли вусмерть, я бы тогда не по<
нимал, что творю. Когда духу не хватает, это помогает. О чем
хоть полагается думать в такие моменты? Надо, наверно,
представлять себе, что вот сейчас полетишь? И что в послед<
ний момент могучая рука подхватит тебя чудесным образом и
вернет туда, где ты был? Нет, надо быть крепко пьяным. Наку<
риться не знаю чего. Бывают, правда, и такие, что думают, ко<
гда в окно прыгают, будто они птицы. Смешно: мало того, что
ты все равно разобьешься, так еще и обманываешь себя. А ес<
ли там наверху есть какой<то Бог (я вот думаю, как ему удается
в воздухе парить?), то он, наверное, поймает тебя с ирониче<
ской усмешкой в уголке рта: “Ну что? Мы в бабочек решили
поиграть? Или вообразили себя розовым фламинго? А может,
крылышки дома забыли?” Забавно было бы. Но я, так или ина<
че, столько всего несу на своем горбу, что практически ника<
кого шанса преодолеть закон притяжения.
Интересно, на что я буду похож, когда окажусь внизу? Как
будут лежать мои руки, ноги (о голове лучше не думать)? И на
что я упаду, вот тоже вопрос.
Ну же, смелей. Всех дел<то на минуту, как говорят зубные
врачи. Вот я есть — оп! — и меня нет. До двух досчитать не ус<
пею.
Может, мне надо было записку оставить?
Да нет, что бы я в ней написал? Только хуже. Написать,
что я не хочу больше жить? Смешно: людей, которым жить на<
доело, тьма тьмущая, но не все же бросаются из<за этого с кры<
ши. И потом, если рассуждать здраво: это ведь не причина,
как ни крути. Несчастных на свете полно. А я, кстати, разве
так уж несчастен? В жизни не бывает, чтобы все шло идеаль<
но, всегда что<нибудь да не так — вот, например, когда ты все
время один. Но не делать же из этого трагедию.
Хотя нет. Да, именно так я и решил: из этого надо сделать
трагедию. И поэтому я здесь. Может, из этого получится не
трагедия, а трагикомедия, но я ее разыграю, совершив пры<
жок ангела. Действительно, в этом есть что<то комическое:
сигать с крыши. А может, доля юмора или иронии. Но не та<
кая, чтобы хохотать, разинув пасть, а только чтобы улыбнуть<
ся — комический элемент. Разумеется, здесь и сейчас мне не так
легко этот комический элемент найти, но, судя по всему, я не<
далек от истины. Взять хотя бы следующее: долго и упорно ка/
рабкаться наверх, чтобы в мгновение ока упасть вниз — ведь это
комично. Хотя существуют на свете чудаки, для которых это
профессия, — лыжники, к примеру. Мне лично это кажется

[ 40 ]
ИЛ 7/2011

весьма комичным. Но, возможно, все идет откуда<то изнутри,
из глубинного порыва смирения, который борется с соблаз<
1
ном hybris , стремлением подняться как можно выше. Не
знаю. С другой стороны, если ты уже на вершине, какой
смысл спускаться?
Нет, я не для того сюда забрался, чтобы разговоры разго<
варивать. Я пришел за другим.
Я пришел оплакать этот мир.
Через несколько часов рассвет, мир возродится к жизни, и я
буду плакать над ним. Я хочу омыть этот мир слезами моего со<
страдания и подарить тем, кто проснется утром в ледяном оди<
ночестве, немного моей нежности. Я хочу принести себя им в
жертву. Они действительно в этом нуждаются. Нынче ночью я
плачу по всем вам, прячущимися в потайные закоулки своего
одиночества. Огни рампы погасли, театр этого мира закрыл
свои двери, вы разошлись по домам, но я не сплю и плачу о вас.
Я хочу, чтобы мои слезы смягчили ваши черты, которые за мас<
кой безмятежности сна скрывают отчаяние и печаль.
Разумеется, я плачу и над собой. Это мне хорошо удается, я
уже довольно давно этим занимаюсь. Мой последний друг, пе<
ред тем как я совсем лишился друзей, так и сказал мне: “Единст<
венное, что ты умеешь, это оплакивать свою участь”. (Кажется,
это была последняя его фраза.) Только теперь я оплакиваю
участь всего мира — потому что я избран для этого. Странное
предназначение, согласен, и я сам себе могу его объяснить не
иначе как фразой, которую не помню уже, где вычитал: “Чело<
век должен принести себя в жертву поколению”. Что тут ска<
жешь? Разумеется, этот человек я (кто ж еще?). Впрочем, я не
очень хорошо понимаю, почему он обязательно должен прино<
сить себя в жертву и зачем поколению нужна эта жертва?
В некотором смысле мне уготована участь исключитель<
ная, хотя и недолгая. В этом можно легко убедиться, если про<
следить мой образ жизни в последнее время: я взвалил на
свои плечи все одиночество мира, абсолютно все. Как будто
его по всем закоулкам земного шара насобирали по крохе и
водрузили мне на спину. С таким грузом за плечами я не то
что взлететь, я выпрямиться<то не могу. Но я не грехи мира на
себя взял — это, насколько я помню, уже сделано. Я взял на се<
бя его одиночество — если только одиночество не есть его
грех. И вот что я пытаюсь понять: какую же Благую Весть я
принесу взамен одиночества? Ведь должна же быть какая<то
Благая Весть? Ума не приложу.

1. Дерзость, гордыня (древнегреч.).

1. “Когда придет сын Давида, лицо поколения будет подобно собачьей мор
де” (Сота 49б и Санхедрин 97а). Пророчество о днях прихода Машиаха
(мессии) в Талмуде.

[ 41 ]
ИЛ 7/2011

Венсан Делекруа. Башмак на крыше

Вернее, не мог приложить до нынешней ночи, когда все
вдруг стало предельно ясно. Дело в том, что я наконец<то понял,
в чем состоит мое истинное предназначение. Понял как<то не
сразу, а постепенно, и в один прекрасный момент это стало оче<
видно: ведь если я родился на свет, так значит все это не случай/
но, учитывая систематический характер того, что со мной про<
исходило. А происходило то, что мой мир как<то постепенно и
практически без моего участия стал вдруг пустеть. Можно было
поверить в злой рок, во всесильный закон подлости. Известное
дело, пришла беда — и так далее... Сначала вы теряете работу, за<
тем от вас уходит жена, потом у вас находят рак, угоняют куп<
ленную в кредит машину и в конце концов по дороге в супермар<
кет, куда вы идете с жалкими остатками финансов, дети
начинают ставить вам подножки. Я не говорю, что это более за<
видная судьба, чем моя, но, может быть, поколению требуется
не одна, а несколько жертв для разных целей.
Совсем другое дело, когда одиночество, как ржавчина, разъе<
дает окружающий вас мир, непрерывно и необратимо. Знаете,
что это такое? Какая<то обезлюдевающая гангрена (кажется, я ска<
зал это вслух!). У вас было столько друзей, вокруг крутилось
столько знакомых. Мир был радушен и дружелюбен, но право на
его гостеприимство нужно было подкреплять адресами, телефо<
нами и ресторанными счетами на несколько человек. И вдруг он
становится жестоким, то есть таким, какой он есть на самом де<
ле, — едва только ресторанные счета оплачиваются реже или ко<
личество приглашенных уменьшается. Вот тут мир и показывает
свое истинное лицо, и вы вспоминаете текст Священного писа<
1
ния: “И лицо этого поколения будет собачье” .
Вы меня покинули, вы отвернули от меня свое лицо (ска<
зал я вслух) — но, возможно, вы просто не могли иначе, пото<
му что это лицо есть лицо поколения. И все же как тяжело,
Господи, как тяжело. Кем надо быть, чтобы вынести такую тя<
жесть? Нет тяжести большей, чем тяжесть отсутствия. Но по<
чему я? Почему именно я должен нести на себе за весь мир
бремя одиночества? Ведь я тоже хотел жить и имел на это не
меньше прав, чем вы. Что я такого сделал, что все отвернули
от меня взгляд свой, что друзья мои исчезли один за другим?
Или они во мне разочаровались? Устали от меня? Невелико
же у них терпение. Отчего вы меня покинули? У вас было мно<
го других дел? Я<то вас любил. Если б вы знали, как я вас лю<
бил. Неужели я носил на лбу клеймо жертвы? Я вовсе не чув<

[ 42 ]
ИЛ 7/2011

ствовал в себе призвания к отшельничеству. Вы бросили ме<
ня — вам что, стало от этого легче?
И вот теперь, именно теперь, говорю я себе, взбираясь на
крышу, произойдет главное. Я унесу с собой в бездну бремя ва<
шего одиночества, я похороню его вместе с собой. Не беспокой<
тесь, обратно мне уже не подняться. Я страдаю за вас за всех, я
взял на себя бремя ваших страданий. Я потерял всех своих дру<
зей, и никто обо мне не беспокоится. Я и есть лицо этого поко<
ления.
Мне надо было дозреть до того, чтобы подняться на крышу.
Поначалу я дни напролет смотрел в окно. Я видел вас: детей,
одиноких старушек, потерявших надежду молодых женщин,
психопатов, покинутых любовников, мономанов, ипохондри<
ков, обманутых друзей, актеров<неудачников и даже кошку с со<
бакой, которые тоже одиноки и неприкаянны в этом мире. Я
видел вас, я смотрел на вас с огромным сочувствием. Вы могли
бы стать моими друзьями. Я оплакивал вас и себя вместе с вами.
(Тут я расставил в стороны руки, потому что мне показалось,
что на крыше это уместно.) Я не сразу полез на крышу, я ждал,
пока все одиночество мира не ляжет мне на плечи. И вот я
здесь. Я говорю это во весь голос: и вот я здесь!
И я клянусь, по<настоящему клянусь: я готов был принести
себя в жертву.
Но в самый последний момент меня вдруг охватило сомне<
ние. А вдруг никто эту жертву не заметит? Не то чтобы мое
жертвоприношение так уж нуждалось в рекламе, дело скорее
в его эффективности. Я готов разбиться об асфальт — но что,
если вдруг, вопреки моим ожиданиям, одиночество от этого
не исчезнет? Нет, это не трусость, честное слово, я просто хо<
чу принести пользу. Поскольку мой поступок не знает анало<
гов в истории, я понял, что мне нужно придумать знак, знак
моего жертвоприношения. Нужно оставить какой<то символ.
Крест уже занят (кстати, его воздействие, как известно, оказа<
лось слабее, чем рассчитывали), поэтому пришлось приду<
мать что<то другое. Согласен, на оригинальное решение меня
не хватило, но, если кто считает, что мой символ смешон,
пусть сам влезет на крышу и посмотрит, сможет ли он приду<
мать что<нибудь получше. Идея пришла мне в голову, когда я
стоял на краю и смотрел на свои ботинки, нависшие над безд<
ной: я вдруг воспринял их метафизически. А потом я подумал,
что в конечном счете принесение в жертву моей персоны, мо<
жет быть, не так уж и нужно. Я спросил себя: чего ты на самом
деле хочешь? Чтобы благодаря твоей жертве они избавились
от своего одиночества, или чтобы они перестали обращать на
него внимание, отвлеклись?

Кроме того, надо идти в ногу со временем. В конце концов,
сейчас не эпоха Христа. Сейчас скорее эпоха рациональной
экономии: малые затраты — большая прибыль. Пожертвовать
человеческой жизнью, пусть даже моей, которая ничего, в об<
щем<то, не стоит, не бессмысленная ли это трата? Может быть,
можно пожертвовать чем<нибудь более незначительным и до<
биться при этом той же пользы — но с большей эффективно<
стью? Ты хочешь отвлечь их от одиночества или, по крайней
мере, дать им возможность осознать его? Ведь люди, если поду<
мать, так поверхностны, достаточно какого<нибудь пустяка,
чтобы изменить их настроение: надо просто отвлечь их внима<
ние от страдания и переключить на что<нибудь другое. Надо
просто показать им предмет, и они перенесут на него все свои
несчастья и все смешное, что есть в мире. А чем, скажите, баш<
мак не смешон? В нашу эпоху (сказал я в полный голос), вместо
того чтобы жертвовать жизнью, можно запросто пожертво<
вать башмаком, а? Пойду<ка я домой.
Расшнуровал я ботинок и пристроил его на край водосточ<
ной трубы, чтобы он остался там как знак того, что нынче но<
чью кто<то бодрствовал подле них, оберегая их сон, и так было
не только сегодня, а всегда, каждый день. Чтобы они, проснув<
шись утром и обнаружив на крыше башмак, могли придумать
разные истории и забыть о своем одиночестве. Чтобы они мог<
ли убедить себя этими историями — хотя бы на время, — что
они не так уж одиноки, ведь в этих историях они смогли расска<
зать о себе.
Я уже собирался вернуться домой, как вдруг распахнулось
чье<то окно, и зычный голос заорал:
— Когда<нибудь кончится этот бардак на крыше?
Я никак не ожидал услышать чей<то голос, мне казалось,
что все крепко спят. По правде говоря, я и не подозревал, что
говорю так громко. От неожиданности я поскользнулся и, как
полный дурак, полетел с крыши. Вот самая нелепая история,
которую рассказал бы я сам, если бы остался жив*.
* Какой бы невероятной ни была эта история, если она дает
правдивое объяснение, то хочется спросить: как так получи<
лось, что тела на асфальте не нашли? (N. d. A.)

[ 43 ]
ИЛ 7/2011

[ 44 ]
ИЛ 7/2011

А   Х
Проект “Лазарь”
Роман
Перевод с английского Ю С3 

С

ПУСТИВШИСЬ С ПОСЛЕДНЕЙ СТУПЕНЬКИ
трамвая, Ольга по щиколотку увязла в жидкой грязи и
потеряла второй каблук. Толпа напирает сзади, пихает
ее руками и локтями; разве его теперь найдешь?! “Еще одна по<
теря, — думает Ольга. — Не первая и не последняя, и с каждым
разом все равнодушнее к этому относишься”. Ботинки покры<
лись коростой из грязи и всякой гадости и насквозь отсырели,
Ольга не помнит, когда у нее в последний раз были сухие ноги.
Сколько пятнадцатичасовых смен ей пришлось отработать,
чтобы накопить на ботинки, и, вот тебе, пожалуйста, они уже
разваливаются: швы разошлись и крючки отрываются. Она мог<
ла бы выскочить из ботинок и оставить их прямо тут, в грязи, а
потом, глядишь, сбросить одежду и заодно избавиться от всего
остального: от мыслей, от жизни, от боли. Вот тогда бы наступи<
ла полная свобода: терять больше нечего, все, что тебя держало
на этой земле, исчезло, и ты готова к встрече с мессией или
смертью. У всего есть начало, у всего есть конец.
“Конец света, может, и не за горами, — сказал ей как<то Иси<
дор, — но стоит ли его торопить?! Не лучше ли не спеша двигать<
ся ему навстречу, попутно наслаждаясь жизнью?” Но ей не до про<
гулок; еле держась на ногах от усталости и боли, она бредет в
разваливающихся ботинках по Двенадцатой, затем сворачивает
на Максвелл<стрит. Потеплело; выглянуло солнце, от старьевщи<
ков поднимается пар, выглядит это так, будто отлетают их души.
Под ногами у них греются на солнце облезлые собаки. Кажется,
что народу на улицах прибавилось и свободного места стало
меньше. Откуда взялись все эти люди? Город уменьшился; тротуа<
ры забиты прохожими, они с трудом протискиваются между те<
лежками и колясками, бродят туда<сюда, им, похоже, некуда спе<
шить. От мужских пальто пахнет зимней затхлостью; за долгую
зиму люди отвыкли от солнца и потому надвигают шляпы по са<
мые глаза, защищаясь от яркого света. Женщины стягивают пер<
чатки и щупают тряпье; обмороженные зимой щеки горят; они

Окончание. Начало в “ИЛ”, 2011, № 6.

[ 45 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

отчаянно торгуются со старьевщиками. Все эти люди — чьи<то
братья, сестры, родители; все продержались зиму; все постигли
науку выживания. Лошадь ржет; уличные торговцы пронзитель<
но кричат, их голоса разносятся над толпой, накрывая ее невиди<
мой сетью, призывая купить по дешевке всякое барахло: носки,
тряпье, шапки, жизнь. Коротко стриженная девушка раздает лис<
товки, хрипло выкрикивая: “Ни царя, ни короля, ни президента;
нам нужна только свобода!” В чащобе ног то тут, то там промельк<
нет ребенок. При входе в магазин Якова Шапиро выстроилась
беспорядочная нетерпеливая очередь. Слепец, повернувшись ли<
цом к очереди, затянул печальную песню; у него мутно<белесые
глаза, рука лежит на плече мальчика<поводыря, держащего шапку
для подаяния. Все, словно пейзаж в солнечных лучах, утопает в
звуках этой невыносимо грустной песни. Из каких<то грязных па<
латок просачивается зловонный запах тухлой рыбы. Рядом с ма<
газином Мендака мальчишка продает “Еврейское слово”, выкри<
кивая заголовки то на английском, то на идише. Когда Ольга
проходит мимо него, он вдруг начинает орать: “Лазарь Авербах —
выродок<убийца, а вовсе не еврей!” Он что, ее узнал? Ее фотогра<
фию тоже напечатали в газете? Он кричит ей вслед? Она обора<
чивается, чтобы получше рассмотреть мальчишку: под шапкой,
которая ему велика, сопливый курносый нос и уродливый подбо<
родок; словно не замечая ее испепеляющего взгляда, он продол<
жает кричать: “Евреи должны объединиться с христианами для
борьбы с анархизмом!” Ольгу так и подмывает влепить ему затре<
щину, чтобы запылали огнем его бледные щеки, схватить его за
ухо и выкручивать, пока мальчишка не взмолится о пощаде.
Двое полицейских в темной форме шагают по улице, отбра<
сывая перед собой длинные тени; прохожие расступаются; де<
вушка с листовками моментально растворяется в толпе. Один
из полицейских помахивает дубинкой, рука у него громадная,
пальцы узловатые; на поясе кобура с пистолетом. Посреди
квадратной физиономии — сплющенный в драке нос; на людей
на улице он не глядит, словно их не существует, с тем же успе<
хом он мог бы шествовать между надгробными памятниками.
Его напарник — молодой, с чересчур уж бравыми усами и черес<
чур блестящими пуговицами на мундире. Этот тоже наслажда<
ется властью: заткнув большой палец за пояс, свысока посмат<
ривает на толпу, ни на ком не задерживая взгляда. Ольга ясно
представляет себе картину: молодой полицьянт падает на<
взничь, а она, наступив ногой на грудь, размахнувшись, дубин<
кой расшибает ему нос; струйки крови текут у него по щекам,
застревают в усах. Второго полицьянта она будет дубасить по
большим мясистым бычьим ушам, пока они не превратятся в
кровавое месиво. Полицейские проходят мимо Ольги; оба та<

[ 46 ]
ИЛ 7/2011

кие высокие, что их нагрудные бляхи блеснули на уровне ее
глаз. Она будет бить их, пока они не перестанут дергаться, и то<
гда выдавит им глаза. “Душевнобольная забила полицейских до
смерти!” — вот что будет орать мальчишка<газетчик. И уж в сле<
дующий раз он наверняка сразу ее узнает.
Она проталкивается сквозь толпу к просвету, где поменьше
людей, где они не будут ежесекундно об нее тереться; прохо<
жие с готовностью уступают ей дорогу — даже не нужно к ним
прикасаться, — словно чувствуют исходящие от нее волны яро<
стного гнева. Ей хочется взвыть от ненависти к ним с их услуж<
ливостью, но зачем? — на улице стоит такой гам, что никто ее
не услышит; уличный шум, как воздух, вездесущ и необходим.
Дорогая мамочка, ты, наверное, сочтешь меня жестокой и ненор/
мальной, но я не могу больше держать все это в себе. Лазаря, как не/
винного агнца, отправили на заклание безо всяких причин и к тому
же выставляют убийцей. Лазарь — убийца?! Злу нет конца, оно на/
стигло нас даже здесь.
Неожиданно проход в толпе закрылся. Путь Ольги прегра<
дила маленькая женщина в грязном белом платье и шляпе, по<
хожей на шляпку гриба. Глаза у нее горят лихорадочным бле<
ском, рот полуоткрыт; Ольга гадает почему: то ли женщина
силится улыбнуться, то ли у нее воспалены десны и болят зу<
бы — провал рта похож на один сплошной нарыв, от которого
исходит запах мертвечины. Ольга пытается обогнуть ее, но
женщина не уступает дорогу, уставившись на нее невидящим
взглядом. Изо рта у безумной вырывается что<то среднее меж<
ду шипением и шепотом: “Тот, кого ты любишь, болен”.
Ольга отталкивает женщину, но та хватает ее за рукав и при<
тягивает к себе. “Но он не умрет. Слава Господу и Сыну Господ<
ню”. Шипение становится все громче и переходит в завывание.
Ольга пытается высвободиться, но женщина вцепилась в нее
мертвой хваткой. “Оставьте меня в покое”, — вскрикивает Оль<
га. У сумасшедшей сохранились только нижние зубы, язык шле<
пает по верхней десне. “Развяжите его, — вопит она, — развяжи<
те и отпустите на волю”. Ольга с силой вырывает руку из цепких
когтей; кажется, ей удастся уйти. Прохожие замедляют шаг, не<
которые останавливаются и смотрят на них, помалу образуется
круг из любопытных. Женщина, выкрикивая что<то нечлено<
раздельное, вцепляется Ольге в волосы и тянет ее назад. Резко
повернувшись, Ольга с размаху влепляет ей пощечину, чувству<
ет, что костяшками пальцев рассекла кожу на скуле безумицы.
Женщина ошарашено замирает и выпускает Ольгины волосы.
“Твой брат воскреснет, — говорит она совершенно спокойно,

будто произошло небольшое недоразумение, а теперь все улади<
лось. — Лазарь воскреснет. Господь нас не оставит”.

[ 47 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

На лестничной площадке сидит, раскачиваясь на стуле, поли/
цьянт с гротескно длинной и толстой сигарой в руке. “Какая
приятная неожиданность! Рад вновь увидеть ваше прелестное
личико, мисс Авербах, — говорит он с ухмылкой. — Счастлив
доложить, что, пока вас не было, ничего не изменилось”. Оль<
га проходит мимо, не проронив ни слова. На ее двери мелом
нарисован крест, она стирает его рукой и вставляет ключ в за<
мочную скважину — ба, дверь не заперта! Может, Исидору уда<
лось улизнуть, проскочить незамеченным мимо этого вонюче<
го шныря? Как они до сих пор его не обнаружили?! Это просто
чудо. Господи, почему ты бросил меня одну в темной чаще?
— Какие только евреи не навещали ваших соседей, мисс
Авербах! Много длиннобородых. Насколько мне известно,
они замышляют новые преступления, все эти Любели и им
подобные. Будь моя воля, я бы вас всех утопил, как котят, всех
до одного. Только ведь вы, евреи, имеете влиятельных друзей
в нужных местах, верно? Никуда не денешься, приходится с
вами хорошо обращаться. Однако не советую расслабляться.
Ни<ни. Придет время, наша возьмет.
В голове у Ольги моментально созрел гневный ответ, и она
поворачивается, чтобы все высказать шпику, как вдруг дверь
квартиры Любелей распахивается и оттуда выходят пятеро
мужчин в черных пальто. По длинной бороде Ольга узнает в
одном из них раввина Клопштока; на Ольгу он демонстратив<
но не смотрит; все направляются к лестнице. К ней никто и не
подумал зайти; никто не хочет иметь с ней дело. Клопшток то<
ропливо проходит мимо полицейского, остальные спешат за
ним; Ольге они незнакомы. Все безбородые, все одеты на аме<
риканский манер, на всех котелки, как у Таубе.
— Ну? Я же говорил, — хихикает полицьянт, жуя сигару. Он пе<
рестает качаться, передние ножки стула со стуком опускаются на
пол; полицьянт привстает, провожая взглядом спускающихся по
лестнице евреев. — Не очень<то они вас жалуют, правда?
Как бы ей хотелось сбросить эту свинью со стула, а господ
в котелках столкнуть с лестницы, чтобы, загремев вниз, они
кучей навалились на достопочтимого ребе. Пусть никогда не
сбудутся их мечты! Пусть они подохнут в муках боли и униже<
ния! У Ольги подгибаются ноги от усталости; хорошо бы при<
сесть или растянуться на кровати. Но вместо того чтобы идти
к себе, она идет к Любелям.
В маленькой комнатушке пахнет камфарой; из стоящей на
плите кастрюли поднимается пар; Пиня рыдает над ней, слов<

[ 48 ]
ИЛ 7/2011

но кипятит там свои слезы. Исаак лежит в кровати; из<под
одеяла торчат его опухшие синеватые ноги; землистого цвета
лицо перекошено от боли, на губах пузырится кровь. На краю
кровати примостились Зося и Абрам. Они сосут леденцы, у
Абрама в руке бумажный кулек, Зося не сводит с него жадного
взгляда. Исаак, кажется, не замечает детей; глаза у него рас<
ширяются, только когда он стонет. С тех пор как Ольга была
у них в последний раз, все тут изменилось. Полиция перевер<
нула дом вверх дном, но жалкие пожитки остались на своих
местах: полочка с тарелками и чашками, висящие на крючках
кастрюли и сковородки, стопка книг в углу, зеркало. Ольгина
прошлая жизнь была галлюцинацией, все, что происходило
1
до смерти Лазаря, ей приснилось. Халоймес . А вот теперь на<
чалась реальность.
Проход между кроватью и плитой такой узкий, что Пиня и
Ольга стоят чуть ли не в обнимку. Под глазами у Пини темные
круги, как будто из глаз текут не слезы, а чернила.
— Они сломали ему все ребра, — говорит Пиня, всхлипы<
вая. — И еще что<то внутри. Били без перерыва. Забрали вче<
ра вечером, били до утра и вернули уже без сознания. Всю
ночь избивали. Наверно, им просто это нравилось. Спраши<
вали его про Исидора. Будто бы ему было что<то известно про
анархистов и Лазаря. Я не знаю, о чем речь. Я не знаю, как бу<
ду жить, если он умрет. Кто будет кормить детей? Они вечно
голодные.
Она вытирает нос какой<то рубашкой, а затем бросает ее в
кастрюлю — там кипятится белье. Ноздри у Пини покраснели
и распухли; с виска катятся бисеринки пота.
— Доктор Грузенберг считает, что у него оторвалась поч<
ка, — продолжает Пиня. — Ребе Клопшток собирается пожа<
ловаться властям.
Ольга презрительно хмыкает, Пиня согласно кивает. Иса<
ак в прострации, не сознает, что в комнате кто<то есть: водит
взглядом туда<сюда, словно следит за передвижениями в жи<
воте оторвавшейся почки. Он, похоже, не перестает удив<
ляться каждому своему короткому вздоху. “Господи, — думает
Ольга, — точь<в<точь как я”.
— Этому ужасу нет конца, — говорит Пиня. — Каждый раз
ты думаешь, что вот она, новая жизнь, но все по<старому: они
живут, а мы умираем. Ничего не меняется.
Ольга обнимает ее. Без каблуков она стала ниже Пини;
прижавшись щекой к ее груди, она слышит ровное биение

1. Пустяки, ерунда; сны (иврит). (Здесь и далее — прим. перев.)

сердца, безразличного к их слезам и хрипу цепляющегося за
жизнь Исаака.

[ 49 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

КАК И СЛЕДОВАЛО ОЖИДАТЬ, ДЕСЯТИЧАСОВОЙ АВ<
тобус на Кишинев не приехал. Никто ничего не знал и объяс<
нить не мог; мы с Ророй, как и все на остановке, просидели
два томительных часа, пока не появился следующий, двена<
дцатичасовой. Если запастись терпением, то что<нибудь обя<
зательно произойдет; не было еще случая, чтобы что<нибудь
да не произошло.
В час дня двенадцатичасовой автобус все еще стоял на ав<
тобусной станции, а я обвинял своих будущих попутчиков:
кто, как не они, вонючие, злые и покорные, виноваты в том,
что нам приходится ждать на жаре?! Я их всех ненавидел. А
Рора между тем спокойно прогуливался вокруг и фотографи<
ровал. В отвратительной атмосфере ожидания он чувствовал
себя как дома. Время от времени подходил ко мне и интересо<
вался, не нужно ли мне чего<нибудь; видимо, хотел таким об<
разом продемонстрировать свое превосходство в сложившей<
ся ситуации. Мне нужно было очень много: принять душ,
выпить воды, сходить в туалет, завершить это идиотское путе<
шествие, написать книгу. Мне нужна была любовь и комфорт.
“Ничего мне не надо”, — огрызнулся я. Рора в отместку меня
сфотографировал — крупным планом, почти упершись каме<
рой мне в лицо.
Ветки берез, растущих вокруг автобусной станции, уныло
повисли; птицы, стараясь перекрыть шум моторов, надрывно
переговаривались; в набитом доверху мусорном баке пузыри<
лись влажные полиэтиленовые пакеты. Каким поганым вет<
ром меня сюда занесло? Как я оказался на Юго<Западной Ук<
раине, на земле озлобленных и покорных, так далеко от всего
и всех, кого я любил?
Лазарь в поезде “Вена—Триест”: вагоны третьего класса за<
биты эмигрантами; едут целыми семьями; сидя на баулах с ба<
рахлом, размышляют о туманном будущем; мужчины на ночь
устраивались на багажных полках. В купе с Лазарем ехали три
чеха; они играли в карты на деньги, и один все время проиг<
рывал — если и дальше так пойдет, вряд ли ему удастся сесть
на пароход. Лазарь взмок от жары, но пальто снять боялся,
чтобы не потерять деньги, спрятанные во внутреннем карма<
не; так всю дорогу и сидел, скрестив руки на груди. За окном
мелькали расплывчатые пейзажи; по стеклу, как желток, раз<
ливались отблески заходящего солнца. Все знали названия
своих пароходов. Пароход Лазаря назывался “Франческа”; Ла<
зарь представлял, что это будет длинное и широкое грациоз<

[ 50 ]
ИЛ 7/2011

ное судно, пропахшее солью, солнцем и чайками. До чего кра<
сиво звучит — “Франческа”! У Лазаря не было ни одной знако<
мой с таким именем.
Было ужасно жарко: подошвы прилипали к расплавленно<
му асфальту, у меня под мышками завелись еще неизвестные
науке организмы. Мой чемодан фирмы “Samsonite” торчал
как белая ворона посреди коробок, ведер и раздутых клетча<
тых сумок с дешевыми промтоварами. По<видимому, вся Вос<
точная Европа, включая и мое отечество, в виде компенсации
за развал социальной инфраструктуры получила одинаковые
сумки. В толпе на остановке я, вероятно, выглядел, как айс<
берг в пруду. Я даже и не сомневался, что шайки воров уже
прикидывают, как лучше спереть мои вещички. Интересно,
куда девался Рора?
А вот и он, вертится вокруг меня и щелкает камерой, когда
я не смотрю в его сторону. “Не мельтеши. Последи лучше за
моим чемоданом”, — рявкнул я. Он послушно подошел к на<
шим вещам, закурил и улыбнулся сидящей на ведре тетке; она
злобно скривилась, отчего лицо у нее стало похоже на пече<
ное яблоко; Рора тут же ее сфотографировал. Я пробирался
сквозь толпу, локтями прокладывая себе дорогу, меня толка<
ли в ответ; я купил в киоске батончик “Баунти” и тотчас выки<
нул — от жары он совсем растаял; мне было не по себе среди
этих людей, среди этих иностранцев; и я поспешил обратно.
Люди воображают, что у каждого есть внутри некий
центр, место, где находится душа — если, конечно, верить в
подобные предрассудки. Я поспрашивал знакомых, и оказа<
лось, что, по мнению большинства, душа расположена в ниж<
ней части живота, сантиметрах в десяти от заднего прохода.
Но даже если допустить, что этот самый центр где<то в другом
месте, например, в голове, или в горле, или в сердце, то вряд
ли он может перемещаться внутри тела, нет, он остается на
месте, даже если вы сами двигаетесь. Куда вы, туда и он. Вы за<
щищаете его своим телом как броней; если тело повреждено,
душа остается беззащитной и легко уязвимой. Но сейчас, про<
тискиваясь сквозь толпу на автобусной станции в Черновцах,
я понял, что мой центр сместился: раньше он был в животе, а
теперь оказался в нагрудном кармане, где я хранил американ<
ский паспорт и пачку налички. Эти щедроты американской
жизни последовали за мной, и теперь я — их броня, я обязан
их защищать и следить, чтобы они не попали в чужие руки.
Был уже второй час дня, и, хотя мы понятия не имели, ко<
гда же автобус, наконец, отправится, я настоял, чтобы мы сели
на свои места — мне не нравились безбилетники, крутившиеся
у двери и о чем<то упрашивавшие водителя. Автобус, сошедший

[ 51 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

с конвейера еще в семидесятых годах прошлого века, задолго
до изобретения кондиционера, раскалился как печка; Рора
уселся у окна, чтобы удобнее было фотографировать; мне ниче<
го не оставалось, как нюхать потные подмышки проходящих
внутрь салона попутчиков. Пожалуй, я был бы не прочь оста<
вить здесь Рору; я бы и один не пропал; фактически, я и так был
один. Посмеялся бы над собой (ха<ха<ха!) за то, что имел глу<
пость потащить в Европу этого горе<картежника и бывшего жи<
голо, этого поддельного ветерана войны, это боснийское ни<
чтожество. Я увидел, как он, подняв повыше свой “Canon”,
нацелился камерой на какого<то несчастного старика, с трудом
волокущего тяжеленную сумку. У кого где, а у Роры его долба<
ная душа располагается внутри этой камеры.
Водитель, судя по его виду, не спал недели две; он курил, как
одержимый, одну сигарету за другой, руки у него тряслись. Его
напарник — совсем еще мальчишка, молоко на губах не обсо<
хло — проверял билеты и помогал крестьянам затаскивать в ав<
тобус корзины и ведра. Он вел себя с высокомерием начальни<
ка, наслаждающегося своей властью. Накричал на того самого
старика с неподъемной сумкой, набитой, как оказалось, обу<
вью, — старик вытащил черную дамскую туфлю на высоком каб<
луке и, что<то доказывая, совал ее юнцу под нос.
Когда автобус наконец отчалил, меня вдруг осенило: а ведь
обратного пути у нас нет. Куда, скажите, можно уехать из ни<
откуда, кроме как в еще более непостижимое никуда? Мы еще
не успели покинуть пределы города, а я уже начал потихоньку
проваливаться в колодец беспокойных полуснов<полумыслей
под довольно громкую веселую беседу парня (в майке без ру<
кавов) и молодой женщины, с которой он явно заигрывал. За<
то Рора в пути никогда не спал; стоило завертеться колесам,
как он оживлялся и готов был трепаться без перерыва.
— Едва войдя в Туннель, — рассказывал Рора, — попадаешь в
кромешную темноту и сразу же врезаешься лбом в первую же
балку. Дав глазам привыкнуть, наклоняешь голову и идешь даль<
ше, все глубже и глубже. Как будто спускаешься в ад, и пахнет
так же: глиной, потом, страхом, пердежем, одеколоном. Ты спо<
тыкаешься и хватаешься за холодные земляные стены; ощуще<
ние, что ты в могиле, а покойник может в любую секунду схва<
тить тебя и утащить еще дальше, в преисподнюю. Никаких
опознавательных знаков, ты представления не имеешь, сколько
уже прошел по Туннелю; чувствуешь только, что перед тобой
кто<то идет. Пропадало ощущение времени, не хватало возду<
ха — пожилые люди часто теряли сознание, — и, когда уже каза<
лось, что все, тебе конец, вдруг откуда<то долетало слабое дуно<
вение ветерка, темнота редела — и вот ты уже снаружи, и тебе

[ 52 ]
ИЛ 7/2011

кажется, что разом зажглись все лампы, какие только есть на
свете. Я читал где<то про людей, переживших клиническую
смерть; они это описывают как движение по туннелю. Так вот,
туннель этот — под взлетной полосой сараевского аэродрома.
Сама по себе смерть, должно быть, приятна — приходит ко<
нец боли и шоку. Пуля, разрывающая твои легкие, нож, пере<
резающий глотку, металлический прут, размозживший тебе
голову, — не спорю, приятного тут мало. Но боль — это часть
жизни, тело, чтобы чувствовать боль, должно жить. Взять, к
примеру, великомученика Джорджа: интересно, исчезнет ли
боль, когда жизнь уйдет из его тела, испытает ли он, чувствуя
приближение смерти, блаженное чувство свободы и облегче<
ния, радость завершения пути и трансформации, радость ос<
вобождения от тяжкого груза бытия? Забудем про эсхатологи<
ческий цирк мистера Христа; непременно должен настать
счастливый момент обретения полного покоя, возвращения
домой, момент, когда мгла рассеивается, как пороховой дым,
и наконец<то все обращается в ничто.
Пожалуй, как раз этого мистер Христос Лазаря и лишил.
Возможно, Лазарь был не прочь умереть — все закончилось,
он дома. Быть может, мистер Христос хотел покуражиться с
целью подмять под себя — в переносном смысле, конечно, —
сестер Лазаря; быть может, хотел показать, что он не только
повелитель жизни, но и повелитель смерти. Так или иначе, он
не пожелал оставить Лазаря в покое. После того как Лазаря
сдернули с мягкого ложа вечности, он отправился в бесконеч<
ное странствие, вечный бездомный, вечно боящийся уснуть,
мечтающий забыться сном. Черт возьми, как же мне все это
отвратительно! С Ророй, впрочем, я своими мыслями делить<
ся не стал. Вместо этого сказал:
— Молдавия — удивительная страна. Когда она еще входи<
ла в состав СССР, то производила вино, которое продавалось
во всех уголках Отчизны<Матери. У них огромное количество
винных подвалов — бесконечные туннели. Но теперь их вино
и шампанское некому продавать. Я кое<что почитал перед по<
ездкой: в некоторых районах для отопления жилищ использу<
ют навоз, поскольку Россия перекрыла им доступ к углю и га<
зу. Все стремятся отсюда сбежать; четверть населения страны
где<то болтается. Остальные ломают головы над тем, как бы
превратить вино в бензин.
— Знаешь историю про молдавскую национальную сбор<
ную по подводному хоккею? — спросил Рора.
— Что за фигня? Какой еще подводный хоккей?
— Две команды гоняют шайбу под водой.
— Зачем?

На пересечение молдавско<украинской границы у нас ушла це<
лая вечность. Сначала нужно было выехать из Украины, что
оказалось не так<то просто. Пришлось выйти из автобуса и
предъявить паспорта украинским пограничникам. Бегло про<
смотрев документы других пассажиров, они приступили к вни<
мательному изучению наших паспортов — читали их, будто
книжки. Похоже, давненько в этих краях не появлялись аме<
риканцы: мы с Ророй не стали размахивать нашими родными
боснийскими, но бесполезными сейчас паспортами. Рорин по<
трепанный американский паспорт не уступал бестселлеру: по<
граничники с почтением передавали его друг другу, особенно
их заинтересовали неразборчивые штампы. На некоторых
страницах штампы вообще были размыты, и я в ответ на во<
просительные взгляды пограничников перевел им Рорин от<
вет: однажды он попал под проливной дождь. На что уж я да<
лек от всего этого, но и то знал старую хитрость: если не
хватает въездных штампов, паспорт надо прогнать через сти<
ралку. Украинцев, впрочем, такое объяснение вполне устрои<
ло, и они разрешили нам покинуть свою страну: пускай у мол<
дован голова болит.
Пока мы с Ророй пересекали нейтральную полосу, направ<
ляясь к молдавской границе, я нервничал, воображая, как
молдаване бросят нас в подземелье — бывшие винные подва<
лы, разумеется, — откуда нас, с мешками на голове, вызволят
наши американские сограждане. Остальные пассажиры, бы<
стро пройдя паспортный контроль, сгрудились возле автобу<
са, будто хор в древнегреческой трагедии, и, куря и потея, об<
суждали размах нашей криминальной (тут у них сомнений не
было) деятельности. Парень в майке отделился от группы и
подошел к шлагбауму, за которым начиналась Молдавия. Вы<
глядел малый очень подозрительно, скорее всего, паспорта у

[ 53 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Откуда я знаю — нравится. Короче, в Калгари проходил
Международный чемпионат по подводному хоккею, в котором
должна была участвовать и молдавская сборная, но на торже<
ственном открытии никто из них не появился. Прилетев в
Канаду, они мигом разбежались и исчезли без следа. Как оказа<
лось, один изобретательный молдавский бизнесмен, прослы<
шав про этот дурацкий вид спорта, собрал команду из желаю<
щих получить визу, чтобы слинять из Молдавии в Канаду.
Каждой девушке это обошлось в полторы тысячи долларов.
Некоторые даже плавать не умели, не то что шайбу гонять.
— Откуда только ты эти истории берешь?
— Я был знаком с приятелем этого бизнесмена, — сказал
Рора. — Главное — знать нужных людей.

[ 54 ]
ИЛ 7/2011

него не было, тем не менее, он без всякого страха разговари<
вал с охранявшим шлагбаум пограничником.
И на молдавских стражей границы наши паспорта произве<
ли сильное впечатление. Они унесли их в вагончик в дальнем уг<
лу нейтральной полосы и стали кому<то звонить. Хор проявлял
явное нетерпение; погрузившись в автобус, наши попутчики
прилипли потными лицами к грязным окнам и не спускали с нас
глаз. Я видел, как напарник водителя залез в автобус, пожал кост<
лявыми плечами и, объясняя задержку, сказал: “Американцы”.
Парень в майке тем временем нырнул под шлагбаум, выпав
из поля зрения пограничника в будке; все остальные смотрели
на вагончик, в котором пограничники докладывали начальст<
ву про попавшие им в руки американские паспорта.
— Ты не мог бы сфотографировать того парня? — спросил
я Рору; он без особого интереса посмотрел в его сторону и
сказал:
— На границе нельзя фотографировать. Могут отобрать
камеру.
Когда Лазарь пересекал границу между Российской и Авст<
ро<Венгерской империями, колонна беженцев растянулась на
километры. Лазарь нес подаренный папой кожаный саквояж;
внутри лежали связанный Хаей шарф, бритвенный набор — по<
дарок Ольги, носки, несколько пар нижнего белья и немного
книг, которые, впрочем, ему все равно не позволят ввезти в
Америку. Пройдя пограничный кордон, Лазарь обернулся и по<
нял, не испытав при этом ни сожаления, ни радости, что назад
он уже никогда не вернется. Он мог идти только вперед, все
дальше и дальше, вглубь по туннелю, ведущему в будущее.
Парень в майке пролез под шлагбаумом, чуть не задев его го<
ловой, еще немного — чтоб не увидел пограничник в будке —
прополз на карачках, выпрямился и неторопливо зашагал по
дороге. Закурил, достал из заднего кармана штанов расческу и
провел ею по взлохмаченным волосам, словно уничтожая сле<
ды своего нелегального перехода границы.
Меня поразило и воодушевило его полное пренебрежение к
международным, да что там, к любым законам, и отсутствие стра<
ха перед вооруженными людьми в форме. Не то чтоб решиться
на такой поступок — я о таком боялся даже подумать; мне было,
что терять. У меня был дом, где меня ждали, и места, где мне еще
предстояло побывать, а между этими точками высились барье<
ры государственных границ. Стоит нарушить управляющие эти<
ми нехитрыми перемещениями законы, как возвращение домой
окажется под большим вопросом. Все очень просто.
Лишившись преподавательской работы, я ушел в запой. Од<
нажды, явившись домой на рассвете, я с неудовольствием обна<

Рэмбо обожал фотографироваться, так что Роре отдыхать бы<
ло некогда. Думаю, Рэмбо считал себя настоящим героем, из
тех, кто навечно остается в народной памяти. Он снабжал Рору
пленкой, у себя в штабе обустроил темную комнату, специаль<
но ограбив магазин фототоваров, — все это, чтобы потешить
собственное самолюбие. Ему нравилось рассматривать свои
фотографии: вот он стоит, голый по пояс, и целится из сереб<
ряного пистолета в камеру; вот держит автомат, упершись при<
кладом в бедро; здесь, шутки ради, вцепился в волосы сидящей

[ 55 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

ружил, что неизвестно откуда появившаяся дверная цепочка
преграждает мне путь к супружескому ложу. Естественно, я но<
гой несколько раз саданул дверь, пытаясь ее выломать. Выло<
мать не выломал, но зато прилично испачкал, мне же самому
потом пришлось оттирать следы подошвы. Потом я еще долго
колотил в дверь, пока не увидел в узкой щели глаза Мэри, про<
жигающей мой лоб огненным взглядом. Не сказав ни слова,
она захлопнула дверь у меня перед носом и заперла ее, оставив
ключ в замочной скважине. Пнув дверную створку еще пару
раз, я ушел, решив никогда в этот дом не возвращаться. На ули<
це разыгралась нешуточная весенняя гроза: я тащился под про<
ливным дождем, обуреваемый рождающимися в нетрезвом уме
смутными мыслями. Идти мне было некуда; вот я и бродил взад<
вперед по Украинской деревне, где мы тогда снимали кварти<
ру. На каштанах появились первые клейкие листочки, предрас<
светный сумрак напоминал своим цветом кору деревьев. Я
клятвенно обещал себе, что никогда не вернусь к Мэри, и про<
должал идти, пока, одурев от усталости, не плюхнулся на мок<
рую скамейку на детской площадке. Если бы меня не выгнали с
работы, я бы пошел в школу, а оттуда — в гостиницу. Но, поси<
дев под дождем на скамейке, пока не заледенела задница в про<
мокших насквозь штанах, я понял одну простую истину: если у
тебя нет дома, то идти тебе некуда, и это “некуда” занимает
большую часть пространства; по сути, оно и есть все простран<
ство целиком. Испытывая угрызения совести, я вернулся до<
мой, позвонил в дверь и, точно кающийся грешник, умолял пус<
тить меня обратно.
В конце концов, молдавский пограничник отдал нам пас<
порта, и мы сели в автобус. Я по<американски широко поулы<
бался направо и налево, но безрезультатно — попутчики друж<
но меня проигнорировали. Шлагбаум был поднят, и мы
пересекли границу. Проехав несколько сот метров, останови<
лись и подобрали беспаспортного парня в майке; тот подмиг<
нул мне как старому знакомому и вцепился в поручень над мо<
ей головой, демонстрируя потную подмышку.

[ 56 ]
ИЛ 7/2011

рядом с ним молодой женщины, та вымученно улыбается; тут
он уселся на труп одного из своих же бойцов — дурачок, навер<
ное, посмел ему возразить, за что и поплатился, — остекленев<
шие глаза паренька широко раскрыты, Рэмбо сидит у него на
груди с сигареткой во рту, словно бравый солдат на рекламном
плакате, призывающем провести отпуск в Ираке.
Рэмбо считал, что война никогда не закончится, потому что
закончиться не может; считал, что всегда будет самым крутым
чуваком в Сараеве. Однако с некоторых пор он стал неудобен
своим покровителям из политических кругов. У него был биз<
нес с сербами, участвовавшими в блокаде Сараева: Рэмбо соби<
рал в осажденном городе трупы сербов и отправлял их через
реку своим партнерам<четникам; те потом получали деньги с
родных убитых и делились с Рэмбо. Ребята Рэмбо обшаривали
морги и подбирали трупы на улицах, переправляли их через
Крысиный туннель — часть канализационной системы рядом с
городским Музеем краеведения, — а затем на противополож<
ный берег. Бизнес шел на ура; за совсем уж немыслимые день<
ги Рэмбо готов был транспортировать и живых сербов. Во вре<
мя перемирия дело застопорилось, и тогда Рэмбо подрядил
Бено выискивать трупы более “выгодных” сербов, после чего
стали пропадать люди. Его ребята по ошибке отправили на тот
свет пару известных в городе личностей; сразу поползли слухи;
журналисты начали задавать нелицеприятные вопросы. Один
раз Рэмбо даже пришлось разобраться с чересчур любопытной
командой французских телевизионщиков: по его приказу у них
отобрали бронежилеты, камеры, машины и вдобавок еще изби<
ли. Миллер и тот проявлял нездоровый интерес: чтобы не лез
не в свои дела, Роре было приказано увезти его в Мостар.
Но там Миллер улизнул от Роры и вернулся обратно в Са<
раево. Оправдаться в своем головотяпстве Роре было бы не<
просто, очень даже непросто: Рэмбо в приступе ярости бук<
вально терял рассудок — в такие моменты никому не хотелось
попадаться ему под руку. Он не щадил никого: ни друзей, ни
родных; к тому же Рэмбо был ужасно злопамятным: он никогда
не прощал и не забывал тех, кто его подвел или предал. У Роры
был выбор. Вернись он в Сараево, Рэмбо его убьет; можно бы<
ло, конечно, удрать из Мостара через Междугорье, уехать в
Германию или еще куда<нибудь, но у него с собой не было де<
нег, а в Мостаре он никого не знал. Тут стало известно, что на
Рэмбо было совершено неудачное покушение. Кто<то устроил
засаду около китайского ресторана; по машине Рэмбо выстре<
лили из базуки. Сам Рэмбо почему<то сидел сзади, за рулем был
другой человек, он<то и погиб. Официальная версия гласила,
что нападение организовали четники, да только Рэмбо так про<

[ 57 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

сто не проведешь: он знал, что в нападении участвовал кто<то
из его окружения. Рора сказал:
— Если б я не вернулся в Сараево, Рэмбо наверняка решил
бы, что я замешан в этом деле, и отыскал меня хоть на краю
земли.
— А ты был замешан? — спросил я.
— Ты что, совсем сбрендил?
— Так кто же тогда это был?
— А зачем тебе знать? Ты понятия не имеешь, что это за
люди, Брик. И про войну ничего не знаешь. Ты хороший ма<
лый, книгочей — слушай, что тебе рассказывают, и получай
удовольствие.
— Кто это был? Рассказывать такую историю и не гово<
рить, кто главный герой? — нет, так дело не пойдет.
Рора долго на меня смотрел, словно раздумывая, стоит ли
меня окончательно просветить, готов ли я переместиться в
мир ужасов и убийств.
— Давай рассказывай.
— Ладно. Это был Бено, кто же еще. Какая<то шишка в пра<
вительстве пообещала поставить его на место Рэмбо, если он
того уберет. Вот он и попытался. Да только ни хрена у него
получилось.
— Почему кто<то в правительстве вздумал убрать Рэмбо?
— Да он же псих. Вышел из<под контроля. Они думали, что
используют его, как хотят, пока, наконец, не сообразили, что
все наоборот — это Рэмбо их имеет. Вот и решили, что с Бено
будет проще вести дела, что он будет более покладистым, по<
обещали ему поддержку и стабильный бизнес, он и клюнул.
— И что случилось с Бено?
— Не много ли вопросов? Уж не собираешься ли ты про
это писать?!
— Нет, упаси боже. Я буду писать совсем другую книгу.
— Рэмбо его схватил. Метелил несколько дней, потом засу<
нул дуло пистолета ему в задницу и выстрелил. Позже трепал<
ся по всему городу, что пуля вылетела промеж глаз.
— О Господи!
— Рэмбо решил найти человека, который подкупил Бено,
кто бы тот ни был. Решил, что он его убьет и никакое прави<
тельство ему не помешает. Совсем свихнулся. Даже его собст<
венные люди старались не попадаться ему на глаза, знали, что
он может их обвинить в заговоре с Бено.
— А что же ты?
— Пришлось вернуться в Сараево. Скрываться было беспо<
лезно, он все равно меня бы нашел. Мне нужно было разыскать
Миллера раньше, чем это сделает Рэмбо, и уговорить его дать

[ 58 ]
ИЛ 7/2011

мне алиби, сказать, что все это время мы были вместе. И поста<
раться не встретиться лицом к лицу с Рэмбо. Он сам скрывался
от наемных убийц, не переставая при этом охотиться за преда<
телем; окончательно обезумел. И вообще, время тогда было та<
кое — безумное. У каждой войны поначалу есть простая логика:
нас хотят убить, а мы не хотим умирать. Но постепенно прави<
ла игры меняются: в любой момент каждый готов убивать, все
желают друг другу смерти, потому что единственная возмож<
ность остаться в живых — это если все вокруг тебя мертвы.
— Ты нашел Миллера?
— Не сразу, но нашел.
Эх, Молдова! (Каким только ветром меня сюда занесло?) Од<
нообразные холмы, желтые от подсолнухов; брошенные дерев<
ни, где проходы между домами заросли бурьяном; крестьяне,
сгрудившиеся там и сям, вероятно на автобусных остановках;
город Балта — постапокалиптический пейзаж, хоть приезжай и
снимай кино; разъяренная толпа, штурмующая наш перепол<
ненный автобус. В Молдове, кроме как государственной незави<
симости, ничего больше нет; каждый житель мечтает стать чле<
ном национальной сборной по подводному хоккею.
— Я никогда так не боялся за свою жизнь, — продолжал Рора;
я понял, что он не замолкнет до самого Кишинева. — Миллера я
найти не мог. Мне казалось, что все против меня ополчились:
засевшие в горах сербы, правительство Боснии, сам Рэмбо. А
тот совсем съехал с катушек: власти по глупости послали двух со<
всем еще зеленых полицейских его арестовать, так он их убил
на месте, отрезал несчастным яйца и послал их в конверте ихне<
му начальству. У Рэмбо только одно было в голове: добраться до
покровителя Бено в правительстве, его бы сам черт не мог оста<
новить.
— Ну и как, получилось у него?
— Нет. Рэмбо подстрелили. Снайпер, похоже, поджидал
его несколько дней в засаде возле кафе “Дюл<башта”. Пуля
прошла в двух сантиметрах от сердца. Срочно требовалась
операция, но Рэмбо знал, что в любой городской больнице
его, ко всеобщему облегчению, зарежут прямо на операцион<
ном столе. Под дулом пистолета он заставил одного хирурга
тайно его прооперировать. Рэмбо пронесли в госпиталь под
чужим именем и, как только удалили пулю, сразу оттуда забра<
ли. Потом вывезли из Сараева и переправили в Вену.
— Кто его оперировал?
— Что за дурацкий вопрос, Брик! Ты его все равно не зна<
ешь.
— А как Рэмбо улизнул из Сараева?
— Ты когда<нибудь от меня отстанешь? Мало еще тебе?

[ 59 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Козел ты все<таки. Сначала заинтригуешь, а потом на
полдороге останавливаешься, да еще удивляешься, что я хочу
узнать, чем дело кончилось.
Рора естественно промолчал; возразить ему было нечего.
Он уставился в окно, видно обдумывая, продолжать или не
продолжать; я тем временем чуть не задремал.
— Понятно, что доставка трупов сербам ни на секунду не
прерывалась — кто же откажется от хорошей прибыли, да и в
правительстве нашлись люди, готовые прибрать этот бизнес
к рукам. Рэмбо вывезли через Крысиный туннель под видом
мертвого серба. Завернули в саван, сунули туда отрубленную
полуразложившуюся руку, чтобы был трупный запах; двое по<
лицейских переправили его через реку. А там уже его друзья<
четники подсуетились. На другом берегу Рэмбо воскрес, и его
на машине отправили прямиком в Вену.
Время от времени полицейские останавливали наш автобус,
и юный напарник водителя вел с ними переговоры то на рус<
ском, то на румынском; вид у полицейских был суровый и реши<
тельный, они листали документы и качали головами. Потом
мальчишка объявлял, что нас хотят оштрафовать за якобы серь<
езное нарушение дорожных правил и что, если мы желаем ехать
дальше, надо скинуться и заплатить этот чертов штраф. Выбора
у нас не было — все выкладывали деньги; я расстался с парой<
тройкой мятых Сюзиных долларов. Юнец отдавал деньги поли<
цейским, те их пересчитывали и часть возвращали; парень безза<
стенчиво клал их себе в карман. Каждый раз, когда полиция
тормозила автобус, Рора умолкал и равнодушно, как за детской
игрой, наблюдал за незамысловатым процессом вымогательст<
ва. С его точки зрения — это было всего<навсего мелкое взяточ<
ничество в расчете на инстинкт самосохранения. Зато я бесил<
ся — уж больно отвратительно было все это, вместе взятое:
вонючие подмышки, однообразные холмы за окном, дуло писто<
лета в заднице, брошенные деревни, пуля в двух сантиметрах от
сердца, Рэмбо, сидящий на трупе боснийского солдата, сухость у
меня во рту, Рорино безразличие к жизни, не по годам шустрый
юный взяточник, удушающая мерзость всего происходящего.
Мне невольно пришла на ум Мэри с ее напускным целомуд<
рием католички, с ее убежденностью, что люди становятся пло<
хими из<за неправильного воспитания и недостатка в их жизни
любви. Она была не в состоянии понять природу зла, так же как
я — понять принцип работы стиральной машины, или почему
вселенная расширяется до бесконечности. По мнению Мэри,
всеми нами движут благие намерения, а зло возникает, только
когда эти добрые намерения нечаянно забываются или умыш<
ленно игнорируются. Люди, считала она, по сути своей не злые,

[ 60 ]
ИЛ 7/2011

потому что созданы по образу и подобию доброго всепрощаю<
щего Господа. Мы с ней вели долгие и нудные беседы на эту те<
му. То же самое я много раз слышал из уст высшего морального
авторитета, каковым являлся Джордж<Стоящий<Одной<Ногой<
в<Могиле — недаром он в свое время подумывал стать священни<
ком. Как<то раз я снизошел до того, чтобы его поддержать, и ска<
зал, что, по большому счету, Америка основана на этом самом
принципе — не страна, а сплошное благое намерение. “Вот
именно, черт побери!” — воскликнул Джордж. Первое время я
соглашался с Мэри; отрадно было думать, что Чикаго, моя аме<
риканская жизнь, вежливые соседи, доброта жены — результат
всеобщей бескорыстной доброты. Я искренне верил в то, что
наши благие намерения приведут к успеху, что когда<нибудь мы
сумеем превратить наш союз в идеальный брак.
Что и говорить, брак — загадочная штука: что держит людей
вместе, что их разъединяет?! Например, однажды мы с Мэри
рассорились вдрызг из<за фотографий из иракской тюрьмы
Абу<Грейб. Если отбросить в сторону все необоснованные обви<
нения и взаимные мелкие нападки, суть раздора можно свести к
тому, что мы с ней совершенно по<разному воспринимали уви<
денное на этих снимках. Мэри видела на них добрых по приро<
де американских ребят, которые, будучи введены в заблужде<
ние, посчитали себя героическими защитниками свободы и
позабыли про свои благие намерения. Я же видел молодых аме<
риканцев, безудержно радующихся своей неограниченной вла<
сти, позволяющей распоряжаться жизнью и смертью других
людей. Они счастливы, что сами живы, что правота на их сторо<
не — ну как же, ведь они руководствуются благими намерения<
ми! — более того, это их возбуждало; им нравилось рассматри<
вать фотографии, на которых они засовывают дубинку в анус
заключенного<араба. Под конец нашей ссоры я полностью вы<
шел из себя и так разбушевался, что разбил фамильную цен<
ность — фарфоровый сервиз, доставшийся нам от Джорджа и
Рэйчел. Больше всего меня возмутило заявление Мэри о том,
что я бы лучше понял Америку, если бы каждый день ходил на
работу и общался с нормальными людьми. Я ей ответил, что не<
навижу нормальных людей и эту долбаную страну свободы, взра<
стившую этих поганых удальцов, и что ненавижу Бога и Джорд<
жа и вообще всех и вся. Я сказал ей, что если быть американцем
означает ничего не знать, а понимать — и того меньше, то, спа<
сибочки, американцем становиться я не хочу. “Никогда!” — ска<
зал я. Мэри выкрикнула, что пусть я найду работу и тогда смогу
стать кем мне заблагорассудится. А я сказал, что она ничем не
отличается от ангелоподобных американских ребят, которые,
предварительно устроив расслабляющие водные процедуры,

— ИСИДОР, — ШЕПЧЕТ ОЛЬГА. — ИСИДОР, ТЫ ТУТ?
Исидор скрючился под кучей тряпок в душном платяном
шкафу: дышать там нечем, руки<ноги затекли и болят. Всю про<
шлую ночь он провел, прислушиваясь к Ольгиному беспокойно<
му сну: скрип кровати, шуршание матраса, музыка ее ночных
кошмаров. Вчера Ольга ушла на весь день, а он так и просидел в
шкафу, не мог дождаться, когда она придет. Он не чувствует сво<
его тела, от неподвижности оно совсем одеревенело, он даже
шелохнуться не может. Один раз что<то живое прошмыгнуло у
него по ногам, и он уж собрался вылезти или, на худой конец,
сдвинуть в сторону узел с тряпьем и саквояж и приоткрыть
дверь, чтобы впустить хоть чуточку света, как вдруг в квартиру
вошел полицьянт и принялся все оглядывать и обнюхивать. Иси<
дор слышал его тяжелые шаги: вот он приближается к шкафу,
вот сейчас откроет шкаф и начнет рыться в Ольгиных вещах, хи<
хикая и бормоча что<то себе под нос. Исидор боялся даже вздох<
нуть, не то что пошевелиться. Но полицьянт что<то прикарманил
и ушел, не потрудившись закрыть за собой дверь. Когда Ольга
вернулась и, сев на кровать, сбросила ботинки, Исидор смог раз<
глядеть в щелочку ее узкие пятки и тонкие щиколотки.
— Исидор, откликнись. Ты тут?
Ольга до сих пор ощущает запах дерьма, в котором искупался
Исидор. Комната наполнена присутствием другого человека; ка<
жется, вернулась прежняя жизнь, когда еще был жив Лазарь;
одиночество — это когда слышишь только собственное дыха<
ние... Уму непостижимо, как полицьянт умудрился не учуять Иси<
дора; может быть, слишком увлекся, копаясь в ее белье, ища, что
бы такое украсть?! Всегда можно рассчитывать на непроходи<
мую тупость представителей закона, а уж сейчас ей особенно по<
везло. Полиция, как и само время, безразлична к окружающему
миру с его страданиями. Скоро наступит следующий день, отме<

[ 61 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

пропускают электрический ток через тела смуглых людей. По<
мирились мы только несколько недель спустя; от этой ссоры
брак наш стал лишь крепче. Вот я и таскаюсь по всей Восточной
Европе с чемоданом благих намерений, изувеченных пытками.
— Рэмбо особенно нравилось, когда я фотографировал его
с мертвецами; он эти снимки потом подолгу рассматривал, —
сказал Рора. — Он ужасно от этого возбуждался; абсолютная
власть для него была лучше всякого секса: вокруг смерть, а он
жив и всемогущ. Для него все сводилось к одному: мертвые
проиграли, правота — на стороне живых. Понимаешь, какая
штука — все, кого я когда<либо фотографировал, уже мертвы
или непременно умрут. Вот почему я никому не разрешаю ме<
ня снимать. Лучше я останусь в тени, к чему лезть на рожон?

[ 62 ]
ИЛ 7/2011

ченный отсутствием брата; для других этот день ничем не будет
отличаться от предыдущих, никто не заметит, что Лазаря боль<
ше нет на свете. За окном разливается серый сумрак.
— Я подыхаю, Ольга, — шепчет Исидор. — Что ты хочешь
от меня услышать? Что я без ума от твоего шкафа?
— Поговори со мной о Лазаре. Расскажи что<нибудь, чего я
не знаю. Что он любил, что ненавидел, что могло его развесе<
лить. Ты знал его лучше, чем я.
Исидор протяжно вздыхает; Ольга слышит, как он вороча<
ется в шкафу. Должно быть, мучается от боли, от голода и от<
чаяния. Его голос звучит приглушенно, бестелесный голос,
голос привидения. Он говорит:
— Мы с Лазарем часто гуляли вдоль озера. Оно такое огром<
ное, что рядом с ним чувствуешь себя наедине с дикой природой.
Нам удавалось на время забыть о грязи, помоях, трущобах. Мы
смотрели на волны и на горизонт, иногда могли разглядеть про<
тивоположный берег. Он хотел написать стихи о том, что видел.
— А что он видел?
— Он видел огромное пространство воды, может быть, Ин<
диану, а может быть, ничего. Откуда мне знать? Я могу уже вы<
лезти?
— Ты читал эти стихи?
— Если он их и написал, то мне никогда не показывал. Он
вообще мне ничего своего не давал читать. Позволь мне вы<
лезти. Я одеревенел и замерз.
— Ты должен сказать мне, что он делал в доме Шиппи. Как
он там оказался? Почему ушел от меня? Зачем ты вовлек его в
это анархистское безумие?
— Ничего такого я не делал! Я вообще ничего не делал! Ну, слу<
шали мы Бена Райтмана на каком<то собрании. Пару раз были на
лекциях по литературе, но только потому, что хотели заниматься
журналистикой. А там разговор всегда заходил о безработице,
притеснениях и бедности, ну, сама знаешь. Господи, да посмотри
вокруг, посмотри, как мы живем! Ну теперь я могу вылезти?
— Ты мне врешь, Исидор. Ты должен сказать всю правду.
Мне это необходимо. Я ко всему готова. Признаюсь, я не все
о нем знала. Но чего уж я никак не могу понять, так это поче<
му он отправился к Джорджу Шиппи.
— Не знаю. Может, хотел попросить у него рекомендатель<
ное письмо? Он говорил, что подумывает об учебе в университе<
те Вальпараисо. А может, надеялся взять у Шиппи эксклюзив<
ное интервью — он ведь мечтал стать репортером. Или хотел
пожаловаться на ущемление прав иммигрантов. Откуда мне
знать? Меня же там не было! Слушай, или выпусти меня отсюда,
или сдай в полицию.

[ 63 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Где ты был тем утром?
— Я был у друзей.
— Каких друзей?
— Моих друзей.
— Кто эти друзья?
— Ольга, можно я вылезу? Умоляю.
— Что за друзья?
— Ну, друзья...
— Кто именно?
— Я всю ночь до утра играл в карты со Стэдлуелсером. Все,
теперь я могу вылезти?
— Стэдлуелсер. Я его знаю. Я знаю, кто он.
— Он мой друг.
— Да, хорошие у тебя друзья...
— Не имей сто рублей, как говорится...
— Какой же ты дурак, — говорит Ольга. — Ладно, вылезай.
Исидор выбирается из<под кучи барахла — так цыпленок
вылупляется из яйца: сначала появляется голова, затем тощий
торс в нательной рубахе с длинными рукавами. Вылез из шка<
фа и, постанывая, ползет на коленях к кровати; Ольга припод<
нимает одеяло, и он ныряет к ней в постель. Она лежит оде<
тая, не сняв ни платья, ни шерстяных чулок, но даже сквозь
одежду чувствует, какие холодные у него ноги. На нем рубаха
Лазаря с дырками на локтях. Ольга плакала, когда перебирала
пару за парой изношенные носки брата: Лазарь умер с ледя<
ными ногами; полицьянты выставили его тело на всеобщее
обозрение, и любопытные пялились на его дырявые носки.
Мама, если узнает, никогда ей этого не простит. Исидор тря<
сется от холода, и Ольга пододвигается к нему поближе.
— Что будем делать, Ольга? Рано или поздно меня пойма<
ют и упекут в тюрьму до скончания века. Даже еврейская об<
щина на стороне властей. Кроме тебя, у меня никого нет.
— Что<нибудь придумаем, — отвечает Ольга, гладя его по
щеке. — Утрясется как<нибудь. Из любой ситуации есть выход.
Она сама не верит своим словам. Исидор кладет руку ей на
бедро и прижимается к ней всем телом.
— Прекрати, не то затолкаю обратно в шкаф.
— Прости глупого, — Исидор отодвигается, но холодной
как лед руки с ее бедра не убирает.
— Я должна знать, — говорит Ольга. — Он правда был анар<
хистом? Твоих рук дело?
— Господи, Ольга, кончай ты со своими вопросами. Я знаю
не больше тебя. Лазарь мог озлобиться, как и мы все. Вряд ли
он мечтал всю жизнь упаковывать яйца!
— Тогда чего он хотел?

[ 64 ]
ИЛ 7/2011

— Он хотел писать. Хотел встречаться с девушками, раз<
влекаться. Хотел нравиться другим. Хотел быть таким, как
все. Хотел купить тебе новые туфли. Я, правда, советовал ему
купить тебе шляпку.
— Шляпку?
— Мне нравится, когда девушки носят шляпки.
— Ты полный идиот, Исидор.
Они оба слышат шорох в стене — это крысы. “Хорошо бы
они сожрали на завтрак полицьянта”, — думает Ольга.
— Меня убивает, — говорит Ольга, — что я не понимаю, за<
чем он отправился к Шиппи. В газетах написали, будто у него
нашли нож и пистолет. В детстве я защищала его от мальчи<
шек; он даже палку не решался взять, чтобы от них отбивать<
ся. Откуда у него взялись нож и пистолет? Ты ему дал?
— Ничего подобного! Ольга, они врут. Шиппи убил его
просто потому, что он к нему пришел. Теперь они примутся
арестовывать тех, кто им не нравится. Будут избавляться от
всякой, по их мнению, шушеры. А те, кого они не тронут, бу<
дут им благодарны и с признательностью валяться у них в
ногах.
— Когда вы ходили на лекции, на эти сборища, вы обща<
лись с настоящими анархистами? Они с вами разговаривали?
— Кого ты называешь настоящими анархистами? Богатые
пьют нашу кровь. Полицьянт вошел сюда и рылся в твоих ве<
щах, словно они ему принадлежат. Они умеют с нами разгова<
ривать только с позиции силы. Люди раздражены. Теперь ка<
ждый анархист.
— Я — не анархистка. Люди, которые работают, не успева<
ют злиться. У нормальных людей нет времени, чтобы стать
анархистами.
— Я тоже не так давно был нормальным человеком. Не моя
вина, что меня уволили. Не крал я никаких яиц. Они мне не
нужны. Хеллер наврал про меня Эйхгрину. Я работал не хуже
других, но разве это работа? Тупой унизительный труд! Поче<
му я должен всю жизнь этим заниматься и еще радоваться?!
— Кто все эти люди? Я знакома с кем<нибудь из анархи<
стов? Мистер Эйхгрин — анархист? А Каплан?
— Какой Каплан? Любовник твой, что ли?
— Нет.
— Я не знаю никакого Каплана. Кто он? Твой любовник?
— Дался тебе этот Каплан. Забудь. Исаак Любель — анар<
хист?
— Если Исаак анархист, то Пиня тогда — Красная Эмма.
— Ты говорил с кем<нибудь из Эдельштадтовских? А Эмма
Голдман с тобой говорила?

Лазарь, в каком<то тряпье, идет Ольге навстречу; он беззастен<
чиво ухмыляется, словно франт в своем лучшем костюме, спе<
шащий на свидание. Из дырок в носках торчат, нет, не пальцы,
а куриные яйца. Поравнявшись с ней, Лазарь игриво поднима<
ет бровь и говорит: “Ни царя, ни короля, ни президента, ни по<
лиции, ни домовладельца, а вот тебя я люблю”. Ольга видит,
как он плывет на спине по огромному, с озеро, полю желтых
подсолнечников; так он когда<то переплывал Днестр. На бере<
гу стоит голый Исидор с восставшим членом, собираясь ныр<
нуть, а снизу, из моря цветов, его зовет Лазарь. Секунда — и
Исидор летит камнем вниз, все дальше и дальше; она наблюда<
ет за ним сверху; вот<вот он ударится о песчаное дно, потому

[ 65 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Я, конечно, хорош собой, но не настолько, чтобы Эм<
ма Голдман удостоила меня такой чести. И Эдельштадтов<
ские ребята слишком уж задирают носы, такие все из себя
умники.
— Я думала, он в то утро пошел на работу. Он мне так ска<
зал. Поцеловал меня на прощание. Наврал. Ты мне тоже
врешь, Исидор?
— Я?!
— Да, ты.
— Нет.
— Все развалилось. Я вообще ничего не понимаю. Я чувст<
вую себя мертвой.
— Так не бывает. Если ты что<то чувствуешь, значит, жива.
Я это чувствую. Мертвые не бывают такими теплыми.
— Нет, Исидор. Я умерла. А ты не хочешь сказать мне прав<
ду. Говоришь, всю ночь играл в карты? Думаешь, я тебе верю?!
Он молчит. Придвигается поближе и утыкается носом в
Ольгино плечо. Она ощущает его теплое дыхание на шее.
— Исидор, — говорит она. — Что же нам делать?
— Не знаю, — отвечает он. — Давай спать, утро вечера муд<
ренее.
— Я не могу уснуть.
— Постарайся.
— Исаак Любель умирает, — говорит Ольга.
— Знаю, — откликается Исидор. — Я слышал, как причита<
ла Пиня.
— Что нам делать?
Исидор молчит, только вздыхает и чмокает губами. К запа<
ху дерьма примешивается кислый запах пота. Ольга прижима<
ет его к себе.
— Если ты меня хочешь, то так и скажи, — шепчет Исидор.
— Какой же ты все<таки дурак, — говорит Ольга.

[ 66 ]
ИЛ 7/2011

что подсолнечники исчезли, и тут... Ольга просыпается — в
дверь кто<то барабанит.
В комнате светло, но Ольга не может сообразить, который
час. Удивляется, почему она не на работе, но никак не может
вспомнить, где она работает; обводит взглядом комнату и ни<
чего не узнает: какая<то лампа, нелепый комод, пара покрытых
толстым слоем грязи ботинок с отломанными каблуками. Но
тут Исидор заворочался во сне, и ее осеняет: это не Лазарь,
кто<то чужой.
Стук в дверь становится все громче и настойчивее.
— Мисс Авербах, откройте.
Босиком по ледяному полу Ольга бросается к двери — пока
ее не выломали, не добежав, несется обратно к кровати разбу<
дить Исидора — к ней наконец<то вернулась память. Исидор, как
сомнамбула, уселся на кровати: волосы взлохмачены, трет кула<
ками глаза. Ольга, не говоря ни слова, машет рукой, велит ему
спрятаться под кровать, но он не двигается с места, сидит с за<
стывшим на лице выражением идиотской невинности.
— Мисс Авербах, это Уильям П. Миллер из “Чикаго три<
бюн”, — доносится из<за двери низкий голос. Исидор наконец<
то исчезает из виду, нырнув под кровать, а Ольга снова идет к
двери и медленно, будто стараясь затормозить ход времени,
ее открывает. Широко улыбаясь, в комнату входит Уильям
П. Миллер, следом за ним — Хаммонд, фотограф из газеты, и
небритый полицьянт.
— Доброе утро, мисс Авербах, — говорит Миллер. — Наде<
юсь, вы простите мою бесцеремонность.
Фотограф проходит к окну и сразу же приступает к уста<
новке камеры. Полицьянт обходит стол, поднимает вилку и
бросает ее в железный тазик; вилка громко звякает. Затем он
идет в спальню (сердце у Ольги замирает от ужаса), открыва<
ет шкаф, приподнимает платок, которым завешено зеркало, и
смотрит на себя, ощупывая подбородок.
— Там ничего интересного нет, — говорит Ольга. — Вы вче<
ра уже все перерыли.
Не потрудившись закрыть шкаф, полицьянт возвращается
в первую комнату, подходит к Ольге. Она стоит, обхватив себя
за плечи руками, выбившаяся прядь волос обвивает шею. Оль<
га щурится, глядя на Миллера, поскольку очки остались на по<
лу около кровати, а под кроватью — Исидор. Полицьянт, тяже<
ло дыша, как гончий пес, пару раз стучит по столу, словно
проверяя, из настоящего ли он дерева. Уильям П. Миллер
одет со вкусом: темный костюм, накрахмаленная белоснежная
рубашка, синий галстук с еле заметными звездочками. Фото<
граф борется со штативом, грязно ругаясь себе под нос.

[ 67 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Миллер смотрит на полицьянта с добродушной улыбкой и
говорит:
— Нам с мисс Авербах хотелось бы остаться наедине.
— Как угодно, сэр, — отвечает полицьянт. — Если что, я на
площадке.
Он уходит, оставляя входную дверь полуоткрытой, так что
слышны его тяжелые шаги, а затем жалобный скрип стула.
— Вправе ли я предположить, что вы не прячете здесь тело
вашего брата? — спрашивает Миллер, снимая с головы котелок.
— Тело моего брата? Они взяли тело моего брата и скину<
ли его в яму. Как я могу его здесь прятать?
— Все готово, — вклинивается в их разговор фотограф, по<
хлопывая рукой по камере.
— Прошлой ночью мне стало известно, что тело вашего бра<
та исчезло из могилы, — продолжает Миллер. — Я поехал на
кладбище проверить и убедился, что это правда — тела вашего
брата там действительно нет. И пришел с этим известием к вам,
так как считаю, что вы должны узнать об этом первой.
У Ольги подкашиваются ноги, и, чтобы не упасть, она
опускается на стул.
— Осквернение могилы... чудовищное кощунство... Веро<
ятно, это постарались друзья вашего брата, анархисты во гла<
ве с Мароном, это они выкрали труп.
Ольга силится, но не может вздохнуть. Резкая боль прони<
зывает все ее тело, от пяток до затылка, раскалывает голову.
Неожиданно на камере срабатывает вспышка, облачко едкого
дыма медленно плывет в направлении спальни.
— Черт! — ругается Хаммонд. — Этот кадр испорчен. Нель<
зя ли ее поближе к окну?
— Или, быть может, его похитили пособники Эммы Голд<
ман, Красной Эммы, — продолжает Миллер. — А вы как думае<
те, мисс Авербах?
С каждой минутой боль в голове нарастает, но Ольге вдруг
вспоминается Исидор, сидящий на кровати и трущий спросо<
нья глаза. Уильям П. Миллер, уткнувшись подбородком в узел
галстука, исподлобья смотрит на Ольгу. Она зажмуривается,
словно желает, чтобы он исчез.
— Вы, случайно, не знаете, где Марон?
— У меня под кроватью, — огрызается она. — А мой брат —
в комоде. Спросите у вашего человека за дверью.
Миллер усмехается и вытаскивает из кармана перо и блок<
нот. Ее неукротимый дух не дрогнул от присутствия представите
лей закона, — записывает он.
— И еще одно, — продолжает Миллер. — Известно ли вам,
что существует группа христиан<фанатиков, верящих в возмож<

[ 68 ]
ИЛ 7/2011

ность воскресения вашего брата? Никто из них, случайно, не
пробовал с вами связаться? Они молятся и за ваше спасение.
— Вы что же, нас жалеете? — всхлипывает Ольга.
— Я желаю, чтобы ваш брат упокоился в мире, не меньше
вашего, мисс Авербах. Мне бы хотелось, чтобы вы поняли:
сейчас у нас с вами одна цель. Мы оба хотим знать, что про<
изошло. Если вы поможете мне рассказать людям всю прав<
ду о вашем брате, я помогу вам добиться того, чего вы хоти<
те.
— Чего я хочу от вас? Что вы от меня хотите?! У меня ниче<
го нет. Мне нужен брат, чтобы похоронить его по<человечески.
— А из ваших единоверцев никто с вами не связывался?
Никто не говорил с вами о похоронах?
— Нет, — отвечает Ольга. — Они стараются держаться от
меня подальше. Наверное, думают, я заразная.
На любую попытку ей помочь мисс Авербах отвечает презри
тельным отказом.
— Извините, мистер Миллер, — вмешивается Хаммонд. —
Здесь больно уж свет хороший. Не могла бы она встать побли<
же к окну?
Из спальни доносится скрип, и Ольга с трудом подавляет
желание обернуться. Хаммонд бросает взгляд в сторону спаль<
ни, но Миллер, кажется, ничего не заметил или ему все равно.
— Никто из анархистов к вам не заглядывал?
— Уходите, мистер Миллер. Оставьте меня.
Услышав новость, еврейка зарыдала: “Оставьте меня наедине с
моим горем. Все, что у меня было в мире, — это мой брат, Лазарь,
но и он меня навсегда покинул. Я даже не могу пойти к нему на мо
гилу. Я навеки осталась одна”.
— У меня ничего не получится на таком расстоянии от ок<
на, — говорит Хаммонд. — А здесь свет что надо. Подойдите
сюда, мисс Авербах.
ОКНА НАШЕГО НОМЕРА В ГОСТИНИЦЕ С НЕЗАТЕЙЛИ<
вым, прямо скажем, названием “Кишинев” выходили на гро<
мадную площадь, украшенную двумя бронзовыми статуями
советских солдат, победно застывших в вечности. На противо<
положной стороне мигал неоновыми огнями круглосуточный
супермаркет. Он меня манил, как манит ночного мотылька яр<
кий свет лампы. Не успев распаковать вещи, я сразу же туда и
отправился — купить что<нибудь поесть и выпить. В магазине
было все, что только американской или западноевропейской
душе угодно: шоколадные батончики “Bounty” и питательные
соки “Tropicana”, “Johnnie Walker” и “Duracell”, отбеливающая
зубная паста “Vademecum” и жидкое мыло “Dial”, “Wrigley” и

На следующее утро мы отправились осматривать город; по
сравнению с обезлюдевшей сельской местностью жизнь в Ки<
шиневе прямо<таки бурлила. Мы шли по главной улице — буль<
вару Штефана чел Маре, вдоль которого росли старые кашта<
ны и призывно сверкали витрины, предлагавшие последние
модели сотовых телефонов и кодаковские камеры для любите<
лей исторических снимков. Еще там были магазины, торгую<
щие конфетами, шоколадом и молдавским вином, в прошлом —
самым популярным в СССР; сейчас во всем мире не найдется
ни одного желающего его попробовать, даже мы (после дегу<
стации прошлой ночью) ни за какие коврижки не согласились
бы пить эту кровавую кислятину. На каждом шагу естественно

[ 69 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

“Marlboro”. Я купил про запас туалетной бумаги и какого<то
молдавского вина, в названии которого фигурировало слово
“кровь”. За спиной у молоденькой кассирши стоял внушитель<
ного вида охранник с висящим на груди бейджиком и пушкой
на поясе. Он не спускал с меня глаз, зато кассирша, вся в девст<
венно<белом, как ангелочек, смотреть на меня избегала, ниче<
го не говорила и только в конце, безошибочно определив, что
я иностранец, так же молча указала на итоговую сумму покуп<
ки на экране кассы. Если бы я, выйдя из этого кишиневского
супермаркета с рулонами туалетной бумаги и бутылкой “крова<
вого” вина, растворился в безграничной непроглядной пусто<
те, то, уверен, ни девственница, ни охранник не удосужились
бы меня вспомнить, ничего в их жизни не поменялось бы, и я
был бы навеки предан забвению. Дом — единственное место,
где могут заметить твое отсутствие.
В нашем номере не оказалось стаканов, тогда я позвонил
на рецепцию и, по глупости перейдя на английский, спросил:
— Не могли бы вы дать нам пару стаканов?
— Что? — ответил на удивление приятный женский голос.
— Стаканы, из которых пьют.
— А, девушки. Хотите девушек?
— Да нет же, не девушек. Стаканы.
— Сколько девушек?
— Нам нужны стаканы. Два стакана.
— Хотите блондинок?
В конце концов я сдался и, полистав словарь, нашел рус<
ский “stakan”; моя собеседница снова сообщила мне, что ста<
канов нет, зато есть девушки. Я бросил трубку.
— Девочек не желаете? — спросил я Рору. — Все без исклю<
чения — подающие надежды члены национальной сборной
по подводному хоккею.
— Сейчас — нет, — ответил Рора. — А как насчет стаканов?

[ 70 ]
ИЛ 7/2011

попадались подозрительные пункты обмена валюты с неизмен<
ным туповатым кассиром бандитского вида в спортивном кос<
тюме итальянского производства. Люди торопились по своим
насущным делам; птички весело щебетали, приветствуя чудес<
ный денек; было солнечно, тепло и спокойно. Мне вдруг стало
очень радостно при виде какой<то молодой пары: стройные,
бодрые, в безвкусных ярко<красных спортивных костюмах,
они шагали по улице, держась за руки. Почему<то я решил, что
они идут играть в настольный теннис, и умилился, вообразив,
что их души, легкие, как пинг<понговые шарики, висят себе в
воздухе — каждая на своем месте. Ох уж эта необычайная лег<
кость юной любви! Мы с Мэри и ее коллегами иногда ходили в
боулинг<клубы; молоденькие доктора катали тяжеленные ша<
ры, словно это были шарики для игры в пинг<понг, а вот я, на<
оборот, то и дело ронял их себе на ноги.
В самом конце Штефана чел Маре, рядом с кошмарным
монстром советской эпохи, возвышался сюрреалистический
“Макдоналдс” — сверкающий, величественный, призванный
внушать оптимизм. Его привычный вид, как и полагалось, со<
гревал душу. Я сказал:
— За что я люблю Америку, так это за то, что она не остав<
ляет места для ненужных метафизических вопросов. В ней
нет параллельных миров. Все предельно просто и понятно:
ты видишь все, как оно есть на самом деле.
— Что<что? Жизнь — это не река? — сказал Рора.
— Пошел ты на хер.
— Я — не твоя жена и вовсе не обязан тебя слушать, — ска<
зал Рора. Чего это он вдруг окрысился? Наверно, так на него
подействовало вчерашнее кровавое вино.
Я редко обсуждаю с женой (да и с другими) проблемы, ка<
сающиеся метафизики, экзистенционального одиночества,
видов бытия. Мэри занималась тем, что спасала людям жизнь;
она работала с человеческими телами, как другие — с машина<
ми, была в некотором роде механиком по ремонту. Бывало, я
пускался в глубокомысленные рассуждения, к примеру, о не<
избежности смерти — тогда взгляд у нее сразу же становился
отсутствующим. Мэри была далека от философии, и, чтобы
не утомлять жену, я старался избегать разговоров на эту тему.
Зато она любит, когда я ей читаю. Часто перед сном, положив
на грудь книгу, я читал вслух; иногда — реже — это была газета с
моей колонкой. Устав от вскрытия черепов и копания в сером ве<
ществе, Мэри быстро отключалась, но стоило мне остановиться,
как она тут же просыпалась и просила продолжить. Мне нрави<
лось выражение спокойствия на ее лице, равномерное гудение
крутящегося под потолком вентилятора, приглушенный шум

1. Бои американских и японских войск за остров Гуадалканал в Тихом оке
ане (август 1942 — февраль 1943), завершившиеся победой военноморских
сил США.
2. Речь идет о попытке японской подлодки торпедировать тяжелый крей
сер ВМФ США “Чикаго” во время нападения на СиднейХарбор — военной
операции японского флота у берегов Австралии (1942).

[ 71 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

уличного движения, гавканье соседской лайки, прозрачная логи<
ка всего происходящего в данный момент. Но когда, погасив
свет, я лежал и прислушивался к дыханию жены, на меня обруши<
валась лавина мучительных мыслей и сомнений. Я не мог спра<
виться со своими воспоминаниями, не мог избавиться от боли в
спасительных снах. И Мэри была где<то далеко, вне пределов до<
сягаемости — нас разделяли тысячи миль, о чем я не отваживался
ей сказать. Потому что, признайся я ей, все, что нас связывало и
что мы называли любовью, вмиг разрушилось бы.
— Пошли поедим, — сказал Рора. — Это единственная экзи<
стенциальная проблема, которая меня сейчас волнует.
У меня был дядя Михаил, он был слепой. На семейных фото<
графиях он всегда оказывался в центре: стоял или сидел, дети
выстраивались спереди, его сестры с мужьями и брат с женой —
позади или по бокам, как будто благодаря своей слепоте он стал
главой семьи. Если мы рассматривали фотографии, он всегда
просил показать и ему: сидел, перебирал снимки, а кто<нибудь
из родных рассказывал, кто там изображен: вот тетя Ольга, ко<
му<то улыбается, здесь ты, а вот я... Он всегда внимательно смот<
рел на фотографии, и никому это не казалось странным. Одна<
жды я вдруг понял, что ему можно давать какие угодно снимки,
лишь бы при этом описывать то, что он хотел бы увидеть.
Иногда я читал дяде Михаилу; ему нравились истории про
исследователей и великие научные открытия, про знаменитые
морские сражения и неудавшиеся захватнические войны. По<
рой я добавлял что<нибудь от себя: то придумывал какой<то ко<
1
рабль, якобы затонувший во время битвы за Гуадалканал , то
какого<то нового исследователя Арктики, то сообщал про не<
давнее открытие субатомной частицы, будто бы перевернув<
шее наши представления о вселенной. При этом был невероят<
но счастлив — ведь я создавал особый мир специально для
дяди, и потому он был в моей власти, пока, конечно, меня слу<
шал. Я решил, что, если дядя вдруг уличит меня в подтасовке
истории или фальсификации научных фактов, я всегда могу со<
слаться на то, что он неправильно понял. Но меня все же пуга<
ла перспектива быть пойманным на лжи — скажем, что не было
никакой субатомной частицы под названием пронек или что 375
2
матросов с американского военного корабля “Чикаго” вовсе
даже не погибли; тогда бы развалилось величественное соору<

[ 72 ]
ИЛ 7/2011

жение созданной мною реальности, а все, о чем я дяде читал,
оказалось жалкой выдумкой. Мне и в голову не приходило, что
он мог догадываться о моем жульничестве, более того, добро<
вольно стал соучастником обмана. Об этом я задумался в тот
момент, когда излагал Роре историю про слепого дядю, стоя в
очереди в кишиневский “Макдоналдс”. Скорее всего, именно
так все и было. Эх, догадайся я тогда, что дядя Михаил мне по<
дыгрывал, мы бы с ним такого напридумывали: устраивали бы
военные сражения невиданного размаха, организовывали экс<
педиции на несуществующие континенты, сотворили удиви<
тельные вселенные из еще более удивительных частиц. Да, дав<
но это было, я тогда был еще мальчишкой.
— Слушай, заткнись, а? Дай спокойно поесть, — сказал Рора.
Я заказал бигмак, большую порцию картофеля фри и боль<
шую кока<колу. Рора себе взял макэгс и молочный коктейль.
Мы уселись снаружи и набросились на еду. То, что мы ели, ни<
как нельзя было отнести к категории “еды, перед которой
трудно устоять”; как раз наоборот, трудно было устоять перед
желанием немедленно встать и уйти. Прохожие с интересом
на нас поглядывали: рядом остановились пожилые муж и же<
на, оба — с туго набитыми клетчатыми сумками, и стали смот<
реть, как мы едим. Я не мог понять, что им нужно: то ли они
надеялись, что мы с ними поделимся, то ли распознали в нас
иностранцев, что было, впрочем, нетрудно — нас выдавала ле<
жащая в центре стола Рорина камера: большая, черная, акку<
ратная. Мне стало трудно жевать — кусок застревал в горле, —
так я и сидел, пока старики не ушли.
Я подумал, как, должно быть, Лазарь ненавидел яйца, кото<
рые ел изо дня в день. Он был вынужден покупать у мистера
Эйхгрина те яйца, что нечаянно разбивал; первое время они с
Ольгой только ими и питались: в виде яичницы, всмятку, вкру<
тую, сырыми, взбитыми с сахаром. Исидору покупать яйца не
приходилось, он при упаковке ничего не разбивал, но зато он
их воровал и перепродавал, пока его не застукали и не уволили.
Небритый упитанный папаша зорко следил за двумя доч<
ками, которые, присосавшись к соломинкам, наливались ко<
ка<колой. Женщина средних лет в деловом костюме хрустела
картошкой. Блондин совершенно неславянской внешности, в
очках, как у Джона Леннона, сидел, держа за руку роскошную
брюнетку, явно из местных; она смотрела по сторонам, не об<
ращая внимания на заигрывания молодого человека. К тому
времени, когда мы принялись за маккофе, я уже не мог сдер<
живаться — меня понесло.
— В свой последний приезд в Сараево, года два назад, я заме<
тил, что, глядя на лица людей, вижу их не такими, какими они

[ 73 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

хотят быть, а какими были в прошлом. То же самое с городом:
я ходил мимо приукрашенных развалин и изрешеченных пуля<
ми фасадов, а видел здания в том виде, в каком они были до вой<
ны, а не сейчас. Словно рентгеном, проникал сквозь оболочку
и добирался до старого, изначального варианта. Не мог видеть
настоящее, только прошлое. И мне казалось, что если бы я ви<
дел все, как оно есть в реальности, то сразу же забыл бы, как бы<
ло раньше.
— Черт побери, Брик, до чего же ты любишь трепаться о
том, что одного тебя интересует. Как только жена тебя терпит?
— В прошлый раз я ездил без Мэри, — продолжал я, нис<
колько не смутившись. — И у меня возникла шальная мысль,
будто моя жизнь аккуратненько разделилась на две части: мое
настоящее — в Америке, а все прошлое осталось в Сараеве.
Потому что, как ни крути, в Сараеве нет такого понятия как
“сейчас”, нет “Макдоналдса”...
— Но ведь это неправда, — сказал Рора.
— Что неправда? — спросил я; ответа я, честно говоря, не
ждал.
— То, что ты говоришь, неправда. Если ты чего<то не ви<
дишь, это не означает, что его не существует.
— Чего не существует? Мэри? — переспросил я. Признать<
ся, я уже не помнил, с чего начал.
— Ты видишь многое, но не все. Сараево всегда будет Са<
раево, независимо от того, что ты там видел или не видел.
Америка будет Америкой. Прошлое и настоящее существуют
независимо от тебя. Ты многого не знаешь про мою жизнь, но
это не значит, что ее нет. То же самое можно сказать и про
твою жизнь. Все существует, независимо оттого, видишь ты
это или нет. Да и вообще, кто ты такой? Вовсе не обязатель<
но, чтобы ты все видел и все знал!
— Но а что тогда я смогу увидеть? Как смогу что<то узнать?
Кое<что мне же нужно знать!
— Что тебе нужно знать? Все мы чего<нибудь да не знаем.
Не обязательно знать все. А тебе нужно заткнуться и пере<
стать задавать глупые вопросы. Расслабься.
В этот момент к тротуару подкатила “тойота<чероки”, или
“тойота<апачи”, или “тойота<кого<там<еще<из<индейцев<вырезали”
и остановилась перед “Макдоналдсом”; затемненные стекла дро<
жали от какого<то говенного оглушительного рэпа. Задняя дверь
отлетела, и на свет божий появились офигительно длинные но<
ги, начинающиеся с туфель на высоченных каблуках и заканчи<
вающиеся треугольником трусиков; унизанные кольцами руки
одернули подол коротенькой юбки. Выше были силиконовые
протуберанцы впечатляющего бюста, а довершала картину голо<

[ 74 ]
ИЛ 7/2011

ва, увенчанная копной ухоженных темных волос. Маленькие де<
вочки за столиком, не отрываясь от кока<колы, уставились на кра<
сотку; женщина средних лет заерзала на пластиковом стуле; толь<
ко блондин не проявил интереса. Затем из машины вылез
бизнесмен с телом и повадками порнозвезды: остроконечные
туфли, выпирающая из джинсов филейная часть и треугольный
торс, частично прикрытый незастегнутой рубашкой. Бизнесмен
с “дамой” прошествовали между столиками и прошли внутрь
“Макдоналдса”. А из “тойоты” вылез водитель — естественно точ<
ная копия своего босса, только пожиже. Вероятно, их штампуют
на одной и той же фабрике; приспособили под это дело бывшие
винные погреба, установили конвейер и клепают себе индивидуу<
мов, приспособленных к испытаниям в условиях свободного
рынка и демократии. Пожалуй, можно было бы потратить часть
Сюзиных денег на покупку недорогого молдавского бодигарда; в
его обязанности входило бы слушать мои метафизические бред<
ни. Охранник стоял, широко расставив ноги — штаны слегка то<
порщились у него в паху, — и обводил толпу всевидящим взгля<
дом, засунув кисти рук подмышки: рискни мы послать подальше
“его величество” или оскорбить своим неуважением куртизанку,
смертоносные залпы полетели бы в нас из всех уголков его пот<
ного тела. Эти люди были сегодняшними, от прошлого в них ни<
чего не было, и интереса к прошлому — тоже. Рора демонстратив<
но сфотографировал девочек и их отца.
— Так как же ты разыскал Миллера? — спросил я его.
— Твою мать! — воскликнул Рора. — Заткнись ты, дай поесть!
— Мне просто хочется знать — что тут такого?
— Я тебе объясню, в чем твоя проблема, Брик. Даже если
бы ты знал, что хочешь узнать, то все равно бы ничего не уз<
нал. Ты задаешь вопросы, хочешь узнать побольше, но, сколь<
ко бы я тебе ни рассказывал, так ни с чем и останешься. Вот в
чем проблема.
Вскочив, он пошел вниз по улице и быстро исчез из виду.
Разозлившись, я приписал этот взрыв военной психологиче<
ской травме; такое неадекватное поведение — явный симптом
посттравматического стрессового расстройства вдобавок к
другим симптомам: неспособности выражать эмоции (нико<
гда не рассказывает об отношениях с сестрой), бессоннице
1
(когда бы я ни проснулся, он уже бодрствовал), компульсии
(постоянно фотографирует), злобному раздражению, кото<
рое у него вызывают те, кто избежал подобной травмы (я).
Вывод: это у него проблемы с головкой, а не у меня.

1. Невроз навязчивых состояний.

[ 75 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Я доел макзавтрак и, как одинокая тучка, отправился бро<
дить по городу. Прошел через уличную барахолку, забитую
уродливым нижним бельем, пластмассовыми пистолетами и
вешалками, китайскими отвертками, плоскогубцами и чесал<
ками для спины, фаянсовой посудой, дезодорантами, мылом,
свадебными нарядами, безмолвствующими птицами в клетках
и кроликами, футболками с портретами Майкла Джордана и
Терминатора, флакончиками с загадочными жидкостями и ог<
ромным количеством безымянных цветов. Что для одного че<
ловека мусор, для другого — товар. Бродячие собаки спали,
растянувшись на боку под ларьками. На перекрестках топта<
лись люди, с заговорщическим видом предлагая что<то купить
по дешевке; я отказывался, не глядя. Как во сне, я прошел че<
рез всю эту толчею и очутился на тенистой улице, вдоль кото<
рой тянулись дома с тюлевыми занавесками в окнах.
В конце концов я уселся на скамейке в парке, под куполом
крон высоких деревьев. Сразу за неухоженным газоном была за<
литая солнцем асфальтовая, вся в трещинах, теннисная площад<
ка; на ней я увидел группу людей в странных, похоже девятна<
дцатого века, костюмах: женщины в длинных пышных платьях
и чепчиках, мужчины — в длинных сюртуках и широкополых
шляпах, с галстуками<бантами. Должно быть, они репетировали
пьесу: двое мужчин нервно метались туда<сюда по площадке,
сходились лицом к лицу, перебрасывались парой реплик и сно<
ва расходились; остальные внимательно за ними наблюдали.
Эти двое обменивались напыщенными тирадами; эхо разноси<
ло возбужденные голоса по парку; говорили они по<русски.
Один, пониже ростом, произнес длинную гневную речь; хоть я
и не слышал слов, но было ясно, что наступил кульминацион<
ный момент — он резко поднял руки и стал грозить пальцем рав<
нодушно слушавшему его партнеру. Потом пришел черед гово<
рить второму, а когда он закончил свою речь, все захлопали.
Кажется, победа в споре досталась высокому.
Лазарь и Исидор сидели у задней стены и слушали кого<то из
Эдельштадтовской группы: тот, разгорячившись, размахивал
руками, негодующе тряс рыжей курчавой головой, угрожая пер<
стом ни в чем не повинному потолку. “Обстановка в тюрьмах,
церквях и домах, — выкрикивал он по<русски, — сковывает душу
и тело. Этим же целям служат институты семьи и брака. Они от<
дают человека государству на заклание, завязав ему глаза и надев
наручники, но наручники эти новенькие и блестят. Насилие, на<
силие — и ничего больше! Писатель даже не мечтает о том, что<
бы позволить себе писать правду. Нет, ни в коем случае нельзя
выставлять свой гнев на всеобщее обозрение! Нас заставляют
подавлять свою индивидуальность, обрекают на посредствен<

[ 76 ]
ИЛ 7/2011

ность. Народ, видите ли, надо развлекать, корчить из себя кло<
уна, веселить пошлостями, угощать подобием правды”.
Вдруг я заметил Рору: прислонившись к дереву на краю тен<
нисной площадки, он фотографировал актеров; его белая рубаш<
ка сверкала на солнце. Мужчины не обращали на него внимания,
зато три актрисы в чепчиках поглядывали в его сторону и строи<
ли глазки. Потом подошли к нему, что<то сказали и рассмеялись;
секунду спустя они застыли в грациозных позах, а он направил
на них свой “Canon”. Мужчины все<таки перестали репетиро<
вать и наблюдали, как Рора ходит кругами около дам. Я вообра<
зил, что, приревновав их к Роре, они в ярости бросятся на него
с кулаками, надают пощечин, а я кинусь его спасать; после этого
он будет у меня в долгу и не посмеет выкидывать такие номера,
как сегодня. Но мои надежды не оправдались: актеры подошли к
Роре и пожали ему руку. Я наблюдал за дурацким шоу, не испы<
тывая ни малейшего желания присоединиться к радостному об<
щению новых друзей. Актеры обнялись и повернулись улыбаю<
щимися лицами к Роре. Рора — проститутка; он ни к кому не
привязан — ни ко мне, ни к собственной сестре; он никогда не
упоминает ни родственников, ни друзей; кажется, ему никто не
нужен. Меня так и подмывало встать и уйти, продолжить свое пу<
тешествие в одиночку — на фига он мне сдался? И вообще, мне
никто больше не нужен. И ничего не нужно. Немного отойдя от
площадки, Рора продолжал щелкать аппаратом. Мне не хоте<
лось, чтобы он меня увидел, но почему<то я не мог встать.
Лазарь поспешно записывал слова оратора, словно писал
диктант в школе; Исидор же о чем<то мечтал, вполуха слушая
выступающего, пожирая глазами очкастую стенографистку.
“Давайте подумаем о жизни, которую мы могли бы прожить,
которая не была бы чередой бесконечных и бессмысленных
препятствий и невыносимых трудностей, — продолжал ора<
тор. — О жизни, которую стоило бы прожить. Нам нужны но<
вые истории, новые друзья, нам нужны более яркие рассказ<
чики. Мы устали жить во лжи”. Оратор закончил свое
выступление, люди потянулись к выходу, а Лазарь продолжал
сидеть на стуле, все еще под впечатлением от услышанного,
обуреваемый хаотичными мыслями, навеянными этими пыл<
кими речами. “Я хочу написать книгу”, — сказал он Исидору.
“А кто не хочет?” — ответил Исидор. “А я возьму и напишу, вот
увидишь. Обязательно напишу”.
Тут Рора наконец меня заметил; он попрощался с актера<
ми, пожав всем руки, и направился по газону ко мне, на ходу
возясь с камерой, чтобы только на меня не смотреть. Сел ря<
дом, не сказав ни слова. Актеры тем временем разбились на
пары и начали танцевать, третья женщина стояла и смотрела

[ 77 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

на них, скрестив на груди руки. Парочки увлеченно вальсиро<
вали, порой спотыкаясь о неровности асфальта, но не оста<
навливаясь.
Рора перезарядил камеру и сказал:
— Ничего не понял из того, что они мне говорили.
Я промолчал. Мужчины поклонились партнершам и вер<
нулись на свои места.
— Рэмбо убил Миллера, — сказал Рора.
— Да иди ты, — сказал я.
— Миллер получил пулю в затылок. Идиот — вообразил,
что ему не придется отдавать долг Рэмбо, если он скорешится
с Бено. А тут еще нью<йоркские хозяева потребовали от него
репортаж о борьбе за власть между Рэмбо и его врагом из пра<
вительства.
— Мне это неинтересно, — буркнул я, хотя сам умирал от
любопытства.
— Так вот, Миллер задавал слишком много вопросов и, что
хуже всего, сделал ставку на Бено, решив, что тот станет новым
боссом. Многие видели, как Миллер ходит по пятам за Бено и
лижет ему задницу; кто<то донес, что он неоднократно брал ин<
тервью у этого типа из правительства. Рэмбо все это просек, он
же не дурак. Как<то раз в поисках Бено он наткнулся на Милле<
ра в “Дюран<Дюран”. Трахнул его пистолетом по голове и изби<
вал ногами, пока тот не потерял сознание. Он хотел заставить
Миллера говорить, но, разъярившись, совсем обезумел, взял и
всадил ему пулю в затылок. Бум! — и готово. Прямо в затылок.
Когда я приехал, Рэмбо уже и след простыл, а Миллер валялся
мертвый на полу с раскроенным черепом. Дюран мне обо всем
рассказал. Он тоже обезумел — от страха. Дюран, проведший в
тюряге черт<те сколько лет, трясся как осиновый лист. Позже
он все начисто забыл. А еще некоторое время спустя вспомнил,
что Миллера снял снайпер.
— Верится с трудом, — сказал я.
— Рэмбо сообразил, что надо оставить Бено в покое и за<
няться этим типом из правительства, — продолжал Рора. —
Он понимал, что тот использует против него убийство амери<
канского журналиста. И нагонит страху на других членов пра<
вительства, чтобы убедить их, что пришла пора от Рэмбо из<
бавиться. Тогда Рэмбо решил его убить и стал гоняться за ним
по всему городу. И тут получил пулю почти в самое сердце;
снайпер, без сомнения, работал по заказу сверху.
— А что случилось с тем человеком из правительства?
— Он исчез; вскоре его голову нашли в какой<то канаве, а те<
ло так и не обнаружили. Никто не сомневался, что это работа
Рэмбо — он же клялся оторвать тому башку. Американцы долго

[ 78 ]
ИЛ 7/2011

еще наводили справки про смерть Миллера, но потом успо<
коились. Мне кажется, их заставили поверить, что Миллера
убили по заказу этого типа из правительства, потому что аме<
риканец что<то пронюхал. После войны Рэмбо вернулся в Са<
раево. Высокопоставленные друзья взяли его под свою опеку;
теперь он у них в долгу; вот почему они могут держать его в уз<
де. Рэмбо сейчас избегает волнений — пуля<то так и сидит у не<
го в груди, рядом с сердцем. Открыл для себя ислам, не выпус<
кает из рук четок. Контролирует в Сараеве весь рэкет и
наркотики, кое<что перепадает и его дружкам в правительстве.
Дюрана, кстати, тоже грохнули.
— Ты сфотографировал Миллера у Дюрана?
— Да.
— Не боишься вернуться в Сараево?
— Рэмбо победил. Он теперь неприкасаемый, ему нечего
бояться. И я не боюсь. Никто не боится. Рэмбо, можно ска<
зать, теперь сам член правительства; бизнес идет как по маслу:
он приносит им деньги, ведет себя прилично, а они относятся
к нему как к герою войны. Их не волнует, что я могу кое<что
рассказать. Правда, это не означает, что я должен трепаться о
нем на каждом углу.
— Кто еще об этом знает?
— Никто. Теперь ты знаешь.
Актеры, сгрудившись кучкой, закурили. Мужчины, как по ко<
манде, одновременно сняли шляпы и утерли рукавами потные
лбы — казалось, этот жест они тоже заранее отрепетировали.
— Твою мать... Я осёл, — сказал я.
— Теперь видишь, что творится, Брик?! Видишь, к чему мы
пришли? Тебя когда<нибудь кто<нибудь, кроме собственной
персоны, интересовал?
ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК ШУТЛЕР РАСПАХИВАЕТ ДВЕРЬ
своего кабинета, и Фицы втаскивают Ольгу за руки внутрь. За
ними следом входит Уильям П. Миллер; костюм его испачкан
после ночных приключений. Фицы усаживают Ольгу на стул
в углу комнаты, а когда она пытается встать, силой удержива<
ют на месте.
— Если вас не затруднит вести себя прилично, мисс Авер<
бах, то мы, пожалуй, сможем поговорить как цивилизован<
ные люди, — говорит первый помощник Шутлер.
— Идите к черту.
— Ну<ну. Такие выражения из уст леди!..
Ольга шипит от ярости. Фицджеральд кладет ей руку на голо<
ву, а Фицпатрик — на плечо, его волосатые пальцы впиваются ей
в тело.

[ 79 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Так<то лучше, — замечает первый помощник.
— Идите к черту, — еле слышно повторяет Ольга, но Шут<
лер пропускает ее слова мимо ушей.
— Мистер Миллер, не будете ли вы так любезны выйти со
мной в коридор? И вы, мистер Фицджеральд.
Первый помощник открывает дверь перед Миллером и
Фицджеральдом. Перед тем, как покинуть кабинет, говорит:
— Все совсем не так, как кажется на первый взгляд, мисс
Авербах. Далеко не так.
Как только дверь закрывается, Фицпатрик убирает руку с
Ольгиного плеча, но, как ни странно, легче ей не становится,
скорее наоборот. Одежда на ней липкая от грязи и пота; она
ничего не чувствует, кроме унижения и злости. Лазаря нет и
никогда не будет. Ночные кошмары продолжаются наяву.
Ольга не помнит, как она жила до смерти Лазаря; та жизнь
протекала в совершенно ином мире.
— Сумасшедший дом, да и только, вы не находите? — гово<
рит Фицпатрик. Он закуривает сигару и, усевшись на стоя<
щий рядом стул, кладет ей руку на коленку. — Теперь нам всем
нужно держаться друг за друга.
Ольга сбрасывает его руку и встает.
— Советую вам сесть, девушка. Не заставляйте меня под<
няться.
Ольга идет к двери, но, прежде чем успевает схватиться за
ручку, Фицпатрик, подскочив, заламывает ей руку за спину,
заставляя согнуться. И ведет обратно к стулу; Ольга не издает
ни звука.
— А ну<ка сядь, — приказывает он, разворачивает ее к себе
лицом и грубо толкает на стул. — Сиди тихо. Не выводи нас из
терпения.
В ее груди не осталось ничего, кроме боли, а раньше там
была живая любовь к живому брату, раньше там была ее душа.
По щекам у нее бегут слезы. Внезапно дверь открывается; вхо<
дит Шутлер в сопровождении Таубе, говоря тому:
— Может быть, вам, герр Таубе, удастся пробить эту стену зло<
бы и упрямства и помочь мисс Авербах прийти в чувство. Воз<
можно, у вас получится объяснить ей всю серьезность ситуации.
— Nattrlich, — отвечает Таубе, прищелкнув каблуками. —
Позвольте, я поговорю с мисс Авербах наедине.
Первый помощник с важным видом кивает и покидает
комнату. Через полуоткрытую дверь из коридора доносится
его крик: “Фицджеральд, приведите ко мне Стэдлуелсера!
Только без рукоприкладства!”
Не выпуская из рук шляпы, Таубе пододвигает стул и садит<
ся напротив Ольги; она демонстративно его игнорирует. Неко<

[ 80 ]
ИЛ 7/2011

торое время он сидит и молча ждет, когда наконец она соизво<
лит на него посмотреть. Не дождавшись, говорит по<немецки:
— Я подумал, что вам интересно будет узнать, зачем ваш брат
отправился к начальнику полиции Шиппи. Он должен был пе<
редать ему некое сообщение. По словам первого помощника,
мистер Эйхгрин хотел проинформировать мистера Шиппи о
том, что в Чикаго прибывает Эмма Голдман и что она намерена
со своими друзьями<анархистами остановиться в гетто.
Ольга поднимает глаза и смотрит на Таубе. Одно мгнове<
ние ей кажется, что он говорит правду. Лазарь был хороший
мальчик, он стремился выбиться в люди. Мистер Эйхгрин те<
пло к нему относился.
— Мистер Эйхгрин — лояльный американский гражда<
нин, — продолжает Таубе с непроницаемым лицом, — вряд ли
он симпатизирует анархистам. Уверен, что он всего лишь пы<
тался помочь вашему брату.
“Нет, он лжет. Слишком сильно старается казаться ис<
кренним и явно переигрывает”, — после короткого раздумья
решает Ольга.
— Я не очень хорошо вас знаю, герр Таубе, — говорит
она, — но вы и ваши друзья<полицьянты совсем заврались. Ли<
хо у вас получается... Может, скажете еще, что Лазарь сам в се<
бя выстрелил семь раз после того, как передал записку? Чему
еще я должна поверить?
— Позвольте вам заметить — в данной ситуации у нас с ва<
ми есть преимущество. Они у нас в долгу.
— У нас есть преимущество? Они у нас в долгу? У нас? С ка<
ких это пор мы с вами заодно? Я не знаю, кто вы такой. Вы из<
деваетесь надо мной и над моим горем. Будьте вы прокляты.
— Вы также, наверное, в курсе, — продолжает он, не обра<
щая внимания на ее враждебность, вертя в руках свой коте<
лок, — что труп вашего брата исчез. У нас есть все основания
полагать, что тело выкрали увлеченные своим делом студен<
ты<медики, заинтересовавшись особенностями его анатоми<
ческого строения. Эти молодые люди — увы, наши будущие
хирурги! — считают, что, оскверняя могилы, они приносят
пользу науке.
Ольга стонет, закрыв лицо руками.
— К счастью, на поиски тела вашего брата мистер Шутлер
отправил своих лучших людей, — не умолкает Таубе. — Для
них это стало делом первостепенной важности; никто не со<
мневался, что они отлично справятся с поставленной зада<
чей. Так и случилось. Они нашли труп Лазаря.
Ольга не знает, как ей реагировать на такую откровенную
ложь, и с трудом подавляет нервный смешок. Он просто ее му<

[ 81 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

чает по приказу Шутлера. Таубе, подавшись вперед, касается
ее руки.
— К несчастью, он не вполне в комплекте.
— Не вполне в комплекте? Как вас понимать?
— Боюсь, кое<какие органы отсутствуют. Очень сожалею,
что именно мне выпало сообщить вам эту печальную новость.
— Какие органы? Вы сошли с ума?
— Селезенка. Почки. Сердце. И, похоже, их невозможно
будет отыскать.
Ольга, судорожно вздохнув, теряет сознание и съезжает со
стула на пол. Таубе опускается на колени, дотрагивается до ее
щеки, словно проверяя, жива ли она еще. Машет шляпой у
нее перед лицом и зовет на помощь. В дверь заглядывает
Фицджеральд: “Да?”
— Принесите, пожалуйста, стакан воды и кусочек сахару
для мисс Авербах.
— А чего это с ней, откинулась? — с интересом спрашивает
Фицджеральд.
— Будьте добры, поторопитесь, — с некоторым раздраже<
нием отвечает ему Таубе. Он не перестает махать шляпой у
Ольги перед лицом до тех пор, пока она не приходит в себя.
Открыв глаза, она смотрит на Таубе с такой горячей ненави<
стью, что он торопливо возвращается на место.
— Вы самое настоящее чудовище, герр Таубе. Ничем не луч<
ше их, — хрипит Ольга, поднимаясь с пола. — Что вам от меня
нужно?
Таубе задумчиво поглаживает котелок, словно ответ нахо<
дится внутри шляпы. Ольга садится на стул и расправляет пла<
тье. Покусывая губу, Таубе продолжает свой рассказ:
— Тело вашего брата не могли найти два дня. Вероятно, его
похитили сразу после похорон. Конечно, надо было сразу вам
об этом сказать, но первый помощник не хотел усугублять ваше
горе. Известие о пропаже тела распространилось молниенос<
но. Анархисты и прочие фанатики тут же принялись устраивать
сборища и размахивать своими черными флагами. Эмма Голд<
ман только что явилась в город, но за ниточки дергала, подзужи<
вая их, еще до своего приезда. Они что<то замышляют, что<то
серьезное, гетто бурлит. Красные заявляют, что Шиппи застре<
лил Авербаха потому, что тот был иммигрантом и евреем. По их
мнению, ваш брат был жертвой насилия при жизни и принял
мученическую смерть. Революция — своего рода религия, и, как
все иные религии, она порождает святых и мучеников. А муче<
ничество — заразная болезнь: в любой момент, стоит только ка<
кой<нибудь горячей голове, малограмотному анархисту, бро<
ситься с ножом на полицейского или швырнуть бомбу в толпу

[ 82 ]
ИЛ 7/2011

ни в чем не повинных законопослушных граждан, как мы ока<
жемся перед выбором — революция или мятеж.
— Не могли бы вы замолчать, герр Таубе? Не стыдно столь<
ко врать спозаранку?
В кабинет входит Фицджеральд; он несет стакан с водой и
несколько кусочков сахару на блюдечке, протягивает и то, и
другое Ольге, но она на него даже не смотрит.
— Будьте добры, поставьте на стол, — просит его Таубе.
Фицджеральд ставит стакан и блюдце на стол; один кубик са<
хару, соскользнув с блюдечка, падает на пол. Сыщик поднимает
его, бросает в стакан с водой и, не говоря ни слова, выходит. Тау<
бе кладет котелок на стол и тут же приподнимает, словно хочет
убедиться, что под ним ничего нет. Пусто. Везде одна пустота.
— Более того, фрейлейн Авербах, — говорит Таубе, — среди
христиан нашлись люди, которые рады раздуть из этого целую
историю — они связывают загадочную пропажу тела вашего
брата с тем, что его звали Лазарем. Понимаете, о чем я?
— Нет, не понимаю. О чем вы говорите? Что вы имеете в
виду? Тело моего брата выкрали из могилы и разрезали на кус<
ки. Умоляю вас, замолчите.
— Среди христиан немало таких, кто готов поверить в по<
вторение библейских историй; некоторые из них ждут прихо<
да своего мессии в образе Христа, то есть с нетерпением ждут
конца света. Не мне вам говорить, на что способна толпа возбу<
жденных христиан. Вы это уже испытали на своей шкуре. По<
жар вот<вот вспыхнет, достаточно одной искры. Стоит огню за<
няться, как мы первыми сгорим на их кострах. Даже мистер
Миллер готов прийти нам на помощь.
— Что вы от меня хотите?
— Боюсь, то, что я собираюсь предложить, вам не понра<
вится. Очень не понравится... — Он берет стакан и подносит
его Ольге. От тающего в воде сахара вверх поднимаются пу<
зырьки. Ольга отворачивается. Таубе вздыхает. — Пожалуй<
ста, выслушайте меня. Мы должны как можно быстрее поло<
жить конец слухам об исчезновении тела вашего брата.
— Но оно исчезло. Тело моего брата исчезло.
— Прошу вас, послушайте. Нам надо похоронить его со<
гласно нашим традициям, на виду у публики, пока еще не
поздно. Покончив с этим, мы сможем спокойно жить дальше.
— Вы хотите похоронить его, несмотря на то, что у него
нет сердца? Да как у вас язык поворачивается!..
— Старейшины общины с радостью дадут согласие на его
похороны, более того, они готовы на них присутствовать. Да
и первый помощник на этот раз охотно позволит предать те<
ло вашего брата земле по всем правилам. По сути, он порядоч<

1. Шива — первый семидневный период традиционного траура по умерше
му. Семеро ближайших родственников покойного не выходят из дома, не
работают, воздерживаются от интимной близости, сидят на полу или низ
ких скамейках в надорванной одежде; им нельзя надевать кожаную обувь,
стричься, бриться, стирать.

[ 83 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

ный человек, только излишне доверяет силовым методам. И
наконец понял, что беспорядки и волнения лишь помешают
его дальнейшей деятельности.
Таубе откидывается на спинку стула, смотрит то вправо,
то влево, кивает. Ольга мотает головой, сначала медленно,
потом все быстрее и быстрее, пока из волос у нее не выскаки<
вают все шпильки; растрепавшиеся пряди летают вокруг ее
лица. Стакан выскальзывает из рук Таубе, падает и закатыва<
ется под стул, но он будто этого не замечает.
— У нас нет выбора, фрейлейн Авербах. Это вопрос жизни
и смерти.
— С чего вы взяли, что я хочу жить? Вы убили моего брата.
Вы все время мне лжете. Его зарыли как собаку... где кадиш?
1
где шива ? Никто из вас не принес мне еды. И после этого вы
хотите, чтобы я похоронила куски тела, как будто это мой
брат? И вам не стыдно, герр Таубе? У вас есть совесть?
— Мне понятна ваша боль, поверьте. Я сам недавно похо<
ронил близкого родственника. Я прекрасно знаю, как тяжело
пережить такую потерю. Но ведь жизнь продолжается, она не
может остановиться. Продолжать жить — наш долг.
— Вы ненормальный. Чего вы от меня добиваетесь? Он ни<
когда не упокоится в мире. Его душа будет вечно мыкаться. О
Господи!
Она закрывает лицо ладонями и рыдает. Таубе видит катя<
щиеся у нее между пальцев слезы.
— Послушайтесь меня, у нас правда нет выбора, — он делает
глубокий вздох и закрывает глаза, словно собираясь нырнуть в
воду. Щеки у него горят. Выдохнув, он продолжает: — Мессия
нас не осудит. Мы окажем вашему брату надлежащее уважение,
сделаем все, как велят наши древние традиции. И таким обра<
зом покончим и с анархистской ненавистью, и с христиански<
ми предрассудками. Обещаю, весь ритуал будет соблюден, ка<
диш будет прочитан, смерть укрощена. И тогда, в мире и
спокойствии, мы вместе отсидим шиву.
— Вы — чудовище, герр Таубе! Думаете, я смогу жить со
спокойной совестью, если соглашусь на такое?
— Я поговорил с ребе Клопштоком, — будто не слышит ее
Таубе. — Он заверил меня, что духовное тело Лазаря сохранит
свою целостность. Наша любовь к Всемогущему в этом ему по<
может. Ребе Клопшток готов дать вам специальное разреше<

[ 84 ]
ИЛ 7/2011

ние и сам будет присутствовать на погребении вашего брата,
чтобы поддержать вас в вашем горе.
— Вы — монстр, вы и ваш добрый ребе. Это все идет вразрез
с нашей верой. Не нужно мне разрешения вашего раввина. Ма<
ло того, что я не смогла предать земле Лазаря сразу же, после
того как его убили, так теперь вы предлагаете мне захоронить
куски его плоти, искромсанной безумными хирургами?! Надо
быть последним идиотом, чтобы поверить, будто и анархи<
сты, и христиане, и первый помощник начальника полиции
вернутся к своим семьям и спокойно усядутся ужинать благода<
ря тому, что я обманула свою совесть и Бога.
— Бог знает, что мы в отчаянии. Бог хочет, чтобы избранный
Им народ жил в мире. Бог любит жизнь, смерть его меньше забо<
тит. Мы должны жить. Я лично хочу жить, я хочу, чтобы жили
мои дети. Все, кого я знаю, хотят того же самого. Спросите себя,
что для вас важнее — жизнь или смерть? Что в этом мире важ<
нее — жизнь или смерть?
Ольга не сводит глаз с Таубе, пока тот, нагнувшись, доста<
ет из<под стула стакан, а когда он распрямляется, тихо, отчет<
ливо, чеканя каждое слово, говорит:
— Пусть ваше расчлененное тело сгниет в канаве, герр Тау<
бе. Пусть у вас в глазницах заведутся черви. Пусть никогда вам
не будет покоя — ни при жизни, ни после смерти. Пусть прах
ваш будет развеян в чистом поле.
Как бы ей хотелось встать и уйти, но ноги не двигаются,
тяжкий груз давит на плечи, голова раскалывается от боли.
“Я — ничто, — думает она. — Меня нет”.
— Почему вы сами и ваши богатые друзья не решаетесь высту<
пить против Шутлера, и анархистов, и христиан, и вообще всех,
кто пытается лишить вас вашей сладкой жизни?! Почему я долж<
на плюнуть в могилу брата? Только потому, что вы и ваши важ<
ные друзья боитесь смерти? Объясните мне, герр Таубе, почему?!
— Я понимаю, в каком вы смятении, фрейлейн Авербах, очень
хорошо понимаю. Не уверен, что у меня самого хватило бы духу
решиться на то, о чем я вас прошу. Я бы и сам так же мучился и
страдал. И так же ненавидел тех, кто толкает меня на это. Но я —
не вы; никто не может влезть в чужую шкуру. У каждого своя
жизнь, и надо прожить ее до конца, столько, сколько нам отпуще<
но; это наш дом, наше пристанище. Нам необходима жизнь. И так
уже столько смертей вокруг, а будет, вероятно, еще больше.
— Что такое жизнь? Это разве жизнь! Кому нужна такая
жизнь?!
— Люди умирают и уходят, оставляя живых бороться с труд<
ностями. Уходят куда<то, не знаю куда, и ждут, пока Бог наведет
порядок. Но мы<то остаемся здесь, на этой земле, как бы тяже<

МЫ С МЭРИ ЛЮБИМ ВМЕСТЕ РАССМАТРИВАТЬ НАШИ
фотографии; это стало одним из семейных ритуалов. Но об<
щее прошлое у нас не столь уж и велико: на первой странице
альбома мы вдвоем на фоне Чикагского художественного ин<
ститута в вечер нашего знакомства. Стоим рядышком, не
слишком далеко — в знак обоюдного влечения, но и не слиш<
ком близко — из опасения быть втянутым в любовную неразбе<
риху, улыбаемся в камеру, искоса поглядывая друг на друга.
Именно с этого снимка начинается наша семейная история, с
него, как с отправной точки, мы отмериваем пройденное рас<
стояние, где каждый новый шаг запротоколирован на фото:
вот мы в свадебном путешествии в Париже, сияя, позируем пе<
ред Нотр<Дам; вот мы на рождественском ужине, я, как всегда,
с набитым индейкой ртом; вот мы в Вене празднуем годовщи<
ну свадьбы, прижались щекой к щеке; вот тут мы счастливо хо<
хочем, в глазах дьявольские красные огоньки; а здесь сосредо<
точенно смотрим в объектив, словно и не замечая друг друга.
В бумажнике у меня лежит фотография Мэри на паспорт. За
все время путешествия я ни разу на нее не посмотрел.
С некоторых пор я перестал следить, что и где Рора фотогра<
фирует. Раньше его камера помогала мне превращать все увиден<
ное в зрительные образы; я смотрел на вещи и на лица людей во<
круг нас и представлял, как они будут выглядеть на снимках.
Андрий в профиль; морщинистая тетка в гостинице “Бизнес<
центр Буковина”; крупные руки Хаима; грязные пассажиры авто<
буса по дороге в Кишинев. Глядя на них, я гадал, какими они по<
лучатся на будущих фотографиях, и как<то раз даже робко
предложил Роре проявлять пленки в фотомастерских “Kodak”,
“Fuji” или “Agfa”, непременно встречающихся во всех городках,
через которые мы проезжали. “Всего час — и ваши фотографии
готовы!” (“К чему такая спешка? — удивлялся я. — Они что, боят<
ся, что через час мир полетит в тартарары?”) Но Рора категори<
чески отказался отдавать пленки в чужие руки, хотя парочку он
все же проявил и показал мне негативы, на которых я все равно
не смог ничего разглядеть.
А теперь меня не интересовало будущее, в котором я буду
рассматривать Рорины снимки. Вряд ли они откроют мне что<

[ 85 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

ло нам ни было. Мы все между собой связаны. Жизнь одного —
это жизнь и других тоже. Моя жизнь, ваша жизнь по отдельно<
сти — ничто.
— Будьте вы прокляты, герр Таубе. Провалиться вам на са<
мое дно моего страдания и сгинуть там.
— Прошу вас, подумайте про живых. Давайте будем жить.
Мы должны жить.

[ 86 ]
ИЛ 7/2011

то новое; я все уже видел в реальности, присутствовал в момент
их создания: Андрий ухмылялся, тетка вручала мне рулон розо<
вой туалетной бумаги; Хаим положил мне руку на плечо; попут<
чики в автобусе совали под нос потные подмышки. Я не верил,
что в будущем узнаю что<то такое, чего я не знал раньше. Меня
не интересовало ни то, что случится, ни то, что уже произош<
ло — ведь произошло все на моих глазах. Возможно, это было
следствием нашего быстрого продвижения на восток: мы, не
задумываясь, переезжали с места на место, не всегда зная, где
окажемся завтра. Я видел только то, что было передо мной, по<
кончив с одним, я двигался дальше, к новым впечатлениям.
1
Взять, к примеру, ешиву в Кишиневе, оказавшуюся у нас
на пути. Ее разбомбили во время Второй мировой войны, как,
впрочем, и многие другие здания в городе; все, что от нее ос<
талось, — это обгоревшие высокие стены и пустой заброшен<
ный двор; там и сям на стенах виднелись полустертые звезды
Давида. Ешива и ешива, ко мне она не имела никакого отноше<
ния; она простояла в таком виде последние шестьдесят лет, а я
только сейчас ее увидел — и ничего не произошло, я остался
прежним, никоим образом не связанный ни с ней, ни с ее ис<
торией. Возможность равнодушно смотреть на ешиву давала
ощущение свободы — вот<вот мы навсегда уедем из этих краев,
а здание и окрестности не изменятся. Кажется, я научился вос<
принимать как должное тот факт, что мир постоянно исчеза<
ет; наконец<то я превратился в индейца, без оглядки скачуще<
го верхом на лошади. Итак, надо было двигаться вперед, и мы
с Ророй, не испытавшие на своей шкуре, что такое погром, от<
правились в кишиневский Еврейский общинный центр, что<
бы разыскать кого<нибудь, кто тоже такого не испытал, но смо<
жет нас просветить.
У Юлианы было бледное лицо, бездонные печальные глаза и
темные густые брови. Волосы собраны в тугой до боли хвост на
затылке. Она заговорила с нами по<английски; здороваясь, твер<
до, по<мужски пожала обоим руки; улыбка ее при этом была та<
кой грустной, будто, завидев нас, ей захотелось расплакаться.
Утром я позвонил ей из гостиницы, сказал, что мы приехали из
Чикаго, что я собираю материал для книги. Говорить, что мы
боснийцы, а не евреи, не стал. Встретившись с нами в Центре,
она больше ни о чем не расспрашивала, зато я все у нее выспро<
сил: ей двадцать пять лет, она изучает историю, в Центре рабо<
тает волонтером, замужем. Красивая женщина.

1. Еврейское религиозное учебное заведение.

1. Павел Крушеван (1860—1909) — журналист, прозаик, публицист правора
дикального толка, активный черносотенец, основатель и постоянный ав
тор реакционной антисемитской газеты “Бессарабец”.

[ 87 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Я с восторженным вниманием слушал ее вызубренный
доклад по истории еврейской общины в Молдове: про исто<
рические корни, про суровые ограничительные законы Рос<
сийской империи в отношении евреев, про многочисленные
погромы, румынскую оккупацию, Холокост, советскую окку<
пацию; словом, одно несчастье за другим — а тут еще и мы сва<
лились на голову. Все это время она держала руки сцепленны<
ми внизу живота, как обычно делают на похоронах. Иногда,
умолкнув на секунду, облизывала пересохшие губы, и они буд<
то вспыхивали в ярком свете потолочных ламп. Рора ушел
вперед, а я неотступно следовал за Юлианой, рассматривая
выставку подновленных черно<белых фотографий, рассказы<
вающих про сегодняшний день, про страдания и про отдель<
ных выдающихся представителей общины.
— Меня особенно интересует погром 1903 года, — сказал я,
глядя Юлиане в спину. Этим утром, перед тем как собрать во<
лосы в хвост, она их тщательно расчесала: ни одной выбив<
шейся пряди, волосок к волоску.
— Тогда пройдемте в следующую комнату, — сказала она.
Там были собраны материалы исключительно про погром;
Рора уже давно сюда перебрался, ходил, разглядывал фотогра<
фии на стенах: ряды истерзанных тел на больничном полу,
безжизненно уставившиеся в потолок остекленевшие глаза на
бородатых лицах; сваленные в кучу трупы; ребенок с широко
раскрытым ртом; толпа смертельно испуганных, перебинто<
ванных уцелевших жертв погрома; ярый антисемит Круше<
1
ван : борода клинышком и лихо закрученные усы, невозмути<
мая самоуверенность человека, распоряжающегося жизнью и
смертью других. В стеклянной витрине под фотографиями ле<
жала копия первой страницы его газеты “Бессарабец”, а ря<
дом — потрепанное молитвенное покрывало.
— Уже прошло сто лет после чудовищного погрома, потряс<
шего Кишинев, но наши раны так и не затянулись, а горе наше
все так же велико, — сказала Юлиана. — Кишиневский погром,
не первый и не последний удар по беззащитным людям, оста<
вил неизгладимый след в памяти еврейского народа.
Она, без сомнения, повторяла заученные фразы; кажется,
ей было безразлично, что делает Рора: фотографирует ее или
разглядывает снимки. На скуле у нее была небольшая родин<
ка, гармонировавшая с цветом ее глаз. Она продолжила свой
рассказ:

[ 88 ]
ИЛ 7/2011

— Что это было: вспышка звериного антисемитизма или
хорошо спланированная акция? Как могло получиться, что
люди, вчера еще мирно жившие со своими соседями, уважав<
шие их, сегодня, забыв о всякой гуманности, устроили крова<
вую бойню? Почему те, кто считали себя просвещенными ин<
теллигентами, отворачивались и почему полиция ничего не
предпринимала?
Юлиана замолчала и погладила указательным пальцем впа<
динку над верхней губой. Она, похоже, не ждала услышать от
нас, как, вероятно, и ни от кого другого, ответ — время для от<
ветов давно истекло. Я задумался: интересно, как часто она
повторяет эту речь на своем почти безупречном английском?
Много ли бывает у них в Центре англоязычных посетителей?
Откуда она так хорошо знает язык? Ее жизнь представлялась
мне тайной за семью печатями.
— Громилы стали собираться на Чуфлинской площади ут<
ром 6 апреля, в пасхальное воскресенье. Погром был спрово<
цирован публикацией в газете “Бессарабец” о якобы ритуаль<
ном убийстве евреями мальчика<христианина в Дубоссарах —
сказались давние клеветнические предрассудки. Известно,
что среди громил были люди, в том числе немало подростков,
которые подзуживали толпу, раздавая списки с адресами ев<
рейских домов, лавок и магазинов. Многие православные,
чтобы защитить себя от насилия, чертили мелом кресты на
своих дверях или выставляли в окнах иконы.
Рора ушел в дальний угол комнаты — я слышал, как он там
щелкал камерой, — оставив меня наедине с гидом. Я старался
не смотреть на Юлиану — мне хотелось как можно глубже по<
грузиться в рассказываемую ею историю, хотя многое из то<
го, о чем она говорила, мне давно уже было известно. Но ком<
ната была слишком ярко освещена; ее лицо — слишком
бледным; фотографии — слишком четкими. Я иногда кивал,
намекая, что все понял и что ей можно бы уже остановиться,
но, судя по всему, она решила идти до конца. Скорбь из ее глаз
ни на мгновение не исчезала.
— Утром в понедельник группа евреев, вооруженных пал<
ками, дубинками и несколькими револьверами — кое у кого
было огнестрельное оружие, — собралась на Новом рынке.
Они были полны решимости предотвратить повторение бес<
чинств предыдущего дня, но полиция их разогнала и человек
пять арестовала.
Рора скрылся в нише за панелью со списком жертв погро<
ма; я подошел посмотреть, что он там снимает. В нише за пус<
тым столом сидели два манекена в традиционной еврейской
одежде: широко открытые глаза, руки на краю столешницы.

[ 89 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Плохо гнущиеся манекены полулежали на стульях, почти съе<
хав под стол. В этом музее все казалось таким же навечно за<
стывшим, как те пластиковые модели человеческого мозга,
что Мэри держала дома и иногда рассеянно вертела в руках,
сидя перед телевизором.
— Так выглядела еврейская семья в то время, — пояснила
Юлиана и продолжила: — За время погрома были убиты со<
рок три человека. Они представляли все слои еврейского на<
селения Кишинева, — тут она горько вздохнула, — в числе по<
гибших были владелец доходных домов, поставщик
домашней птицы, торговец скотом, пекарь, булочник, сте<
кольщик, столяр, кузнец, бывший счетовод, сапожник, плот<
ник, студент, владелец винного магазина и другие лавочники,
а также их жены и матери, и даже несколько детей.
Я не выдержал и прервал ее, спросив:
— Среди них не было никого по фамилии Авербах?
Она вздрогнула:
— Почему вы спрашиваете?
— Видите ли, я пишу книгу... — сказал я и подумал, что силь<
но забегаю вперед, выдавая желаемое за действительное. — Я
занимаюсь историей некоего Лазаря Авербаха. Он пережил
погром, бежал из Кишинева и уехал в Чикаго. А в Чикаго гла<
ва тамошней полиции его застрелил.
Глаза Юлианы наполнились слезами; она закрыла ладо<
нью рот, словно потрясенная известием об этом давнишнем
убийстве. От нее пахло свежестью и чистотой; волосы блесте<
ли; мне хотелось обнять ее и успокоить, так же, как я обнимал
и успокаивал Мэри, рыдающую после наших ссор.
— Это случилось в 1908<м, через несколько лет после того
погрома. У Лазаря была сестра, Ольга. Вскоре после его смер<
ти она уехала из Чикаго в Вену.
— Фамилия моей бабушки до замужества была Авербах, —
сказала Юлиана.
Мне ужасно хотелось, чтобы Рора сфотографировал
Юлиану с ее непреходящей невыносимой скорбью, не пото<
му, что я боялся забыть этот момент — такое не забывается, —
а потому, что она была душераздирающе красива. Но Рора
стоял поодаль и перезаряжал камеру.
— Ольга переехала в Европу, и там ее следы окончательно
затерялись, — добавил я. — Вполне вероятно, она погибла во
время Холокоста.
— Мою бабушку расстреляли румыны в 1942 году, — сказала
Юлиана. — Ей было около тридцати.
— А вы никогда не слыхали про Лазаря Авербаха? Никогда
не приходилось слышать историю семьи с такой фамилией?

[ 90 ]
ИЛ 7/2011

— Нет. Мой папа был еще совсем маленьким, когда убили
его мать. И его бабушка с дедушкой тоже погибли. Никаких се<
мейных преданий не осталось.
— А в Кишиневе есть другие Авербахи? Вы никого не знаете?
— Нет, — сказала она. — Никаких Авербахов здесь нет.
— Точно?
— Евреев здесь не так много, все друг друга знают. Здесь
нет Авербахов. Но вы можете сходить на кладбище. Авербахи
все там.
Кладбище было огорожено неприметной полуобвалившейся
стеной; мы долго искали ворота — тяжелые и ржавые. Перед во<
ротами стояла абы как припаркованная древняя “дакия”; сидя<
щий в ней водитель курил, не спуская глаз с ворот, словно под<
жидал возвращения дружков с дела. Юлиане пришлось
позвонить в звонок, после чего какой<то мужчина в высоких ре<
зиновых сапогах отпер ворота и сразу же растянулся на скамей<
ке неподалеку от входа — похоже, с нее он и встал. Стоял чудес<
ный солнечный день; ясный воздух был пропитан приятным
запахом летних цветов; птицы самозабвенно щебетали. Мы
шли по узкой дорожке, в тишине, под зеленым сводом, рассеи<
вавшим лучи солнца. Дорожка раздваивалась: одна ее ветвь упи<
ралась в стену, а другая расширялась и уходила куда<то в глубь
кладбища; по ней мы и пошли. Некоторые надгробия сплошь за<
росли плющом и пышным кустарником; некоторые были пол<
ностью разрушены; многие — осквернены: явно отколотые мо<
лотком углы, разбитые или расколотые фотографии умерших.
Были и аккуратные, ухоженные надгробные плиты; они каза<
лись нереальными, словно на самом деле были ухудшенными
копиями прежних, неповрежденных. На некоторых надгроби<
ях было что<то написано по<русски — что, я не мог разобрать.
— Что здесь написано? — спросил я у Юлианы.
— Это значит: “Не разрушать. Еще осталась семья”, — отве<
тила она.
Птицы вдруг разом замолкли; снаружи не просачивались
никакие звуки, да и никакого “снаружи” здесь не существова<
ло. Листья на кустах не шевелились, даже когда мы их задева<
ли; сухие прутики не трещали под ногами; лучи солнца сюда
не проникали, хотя свет был — густой, тяжелый. Это был мир
мертвых: Розенберги, Мандельбаумы, Бергеры, Мандельшта<
мы, Розенфельды, Спиваки, Урманы, Вайнштейны. Мне не<
просто было вспомнить, как давно я уехал из дома и как здесь
очутился. “Хойди<хо, хойди<хать, что мне делать? — Умирать!”
Рора то отставал, то забегал вперед, ни на секунду не прекра<
щая фотографировать. Я не понимал, что его заинтересова<

Юлиана пронзительно, испуганно закричала; тут же и Рора за<
кричал, и я присоединился к хору их голосов. Со страхом поду<
мав, что от наших криков мертвые могут встать из могил, я по<
спешил выбраться на дорожку. Мы все трое встретились около
большого надгробия, на котором были безжалостно сбиты
древнееврейские буквы, а внизу было написано по<русски: Авер<
бах Исаак, 1903—1913. Тут лежал человек, о котором я никогда
ничего не узнаю; его жизнь полностью поглощена смертью. Вот
так<то. Щеки Юлианы пылали от волнения, капля пота упала с
виска и покатилась дальше, вниз по скуле. Она улыбнулась
мне — я еле сдержался, чтобы не поцеловать ее, эти теплые жи<
вые губы, эти потемневшие глаза, это бледное лицо. “Это же
я, — мелькнула мысль. — Эта женщина — я”. Где<то наверху, над
кронами деревьев, громыхнуло — собиралась гроза. Рора сфото<
графировал Юлиану, потом меня, а потом — нас вдвоем.
Мы долго искали выход. Взмокшие от пота волосы Роры
прилипли к затылку, на спине расплывалось темное пятно —
чем ближе мы подходили к воротам, тем оно становилось
больше. И я опять подумал: “Это — тоже я”. Эта настырная

[ 91 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

ло, что тут можно снимать, почему им не овладело чувство
беспомощности и безнадежности.
— Ваши родные тоже здесь похоронены? — спросил я
Юлиану.
— Не все, — сказала она. — При советской власти большую
часть кладбища переделали под парк.
Откуда<то издалека нас позвал Рора. Мы с Юлианой пошли
на его голос, но заплутали, а потом и вовсе потеряли друг дру<
га. Внезапно я оказался один среди сборища склепов: сорван<
ные с петель двери, зияющая пустота дверных проемов, пе<
щерная тьма в провалах полуразрушенных стен. Голоса
Юлианы и Роры звучали где<то вдали, а затем и совсем умолк<
ли. От меня прежнего мало что осталось; я пристал к другим
берегам. Я не мог вспомнить, сколько прошло времени с тех
пор, как я оставил Чикаго и Мэри. Я не мог вспомнить ее ли<
цо, как выглядит наш дом, каким было то, что мы называли
“нашей жизнью”.
Мэри, почему ты бросила меня одного в темной чащобе? Я любил
тебя, потому что мне некуда было податься. Мы жили в браке, по/
скольку не представляли себе, что друг без друга делать. Ты меня ни/
когда не знала и ничего про меня не знала: ты не знала ни того, что
во мне умерло, ни того, что продолжало жить незримо.
На этом кладбище, среди заброшенных могил, закончился
какой<то этап моей жизни; началось время скорби. Теперь я
могу сказать — мало есть того, о чем не приходится скорбеть.

[ 92 ]
ИЛ 7/2011

мысль неотвязно крутилась в голове, никак не получалось до<
думать ее до конца, поточнее сформулировать. Юлиана шла за
мной по пятам, я слышал ее слегка учащенное дыхание. Она
была — я; Рора был — я; а потом, наткнувшись на спящего на
скамейке служителя — рот открыт, так что виден частокол гни<
лых зубов, рука засунута под ремень штанов, — я подумал, что
и он — тоже я. Единственный, кто не был мною, — это я сам.
Я буквально вылетел с кладбища; за воротами стояла все та
же машина, только теперь пустая; стали видны сиденья из кожза<
менителя, все в прожженных сигаретами дырочках. Мы спуска<
лись вниз по улице, мимо домов — прежде я их не заметил, — от<
куда нас злобно облаивали собаки, мимо парка, где качались на
качелях и съезжали с горки дети, которых раньше там не было.
— Скажите мне, Юлиана, — начал я, представляя, как беру ее
руку в свои, — скажите, что в этом мире важнее — жизнь или
смерть?
Рора посмотрел на меня с понимающей улыбкой, но для
меня осталось загадкой, что именно он понял.
— Странный вопрос, — сказала она. — Что вы имеете в виду?
— Этот мир устроен для живых или для мертвых? Как вы
думаете, на земле больше мертвых, чем живых?
— Почему вас это так волнует?
Она посмотрела на Рору, тот покачал головой. Я понял,
что оба встревожились — их объединила боязнь, не спятил ли
я. У меня на родине смерть — на государственном флаге.
— Если мертвых больше, чем живых, получается, смерть в
этом мире важнее, и тогда возникает вопрос: как нам быть со
смертью? Кто будет помнить всех умерших?
Юлиана задумалась, почесывая голову. Наступит день, ко<
гда она умрет, и Рора, и я тоже. Они — это я. Мы жили одной
жизнью — значит, и умрем одной смертью. Мы такие же, как
все, потому что нет таких, как мы.
— Я думаю, что жизнь важнее, — сказала Юлиана. — Думаю,
жизнь важнее, чем смерть. Те, кто умерли, живут в памяти жи<
вых. А для живущих главное жизнь, а не смерть. Когда умира<
ешь, ничего не происходит. Смерть — это ничто.
Мэри всегда считала, что я мрачноват; за время путешествия
я еще больше помрачнел. С этим тяжким грузом я мог бы остать<
ся здесь навсегда. Мы с Юлианой провели бы вместе остаток сво<
их дней в печали, питаясь чем бог пошлет, дожидаясь, пока насту<
пит это самое ничто. Я гладил бы ее волосы тяжелой рукой; писал
книгу и читал Юлиане страницу за страницей, не спеша; перед
тем как заснуть тяжелым сном, целовал бы ее в ямочку на щеке.
В бездонном чреве небес опять заурчало и загрохотало. Ед<
ва мы спустились с холма, как начали падать первые крупные

[ 93 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

капли дождя; через секунду полило как из ведра. Рора с Юлиа<
ной кинулись к веранде ресторана на другом конце площади, а
я по<философски рассудил, что торопиться незачем. Пере<
прыгивая через быстро разливающиеся лужи, они перебежа<
ли улицу, чуть не попав под автобус и под трамвай; потом спря<
тались под навесом веранды — мне почудилось, что они
держатся за руки. Когда, наконец, промокший до нитки, я до<
плелся до веранды, Юлианы там не было — она отлучилась в
туалет, а Рора тщательно протирал линзы. Кроме нас в ресто<
ране никого не было, ни официантов, ни мэтра. Хляби небес<
ные разверзлись; по улицам текли библейские потоки; с кры<
ши веранды хлестали струи воды; по потемневшей улице
текли бурные потоки. Юлиана вернулась и встала рядом с на<
ми на веранде, меланхолично и спокойно наблюдая за ливнем,
словно была заранее к нему готова. Я представил, как подойду
к ней, положу ей руку на шею... Но, конечно, остался стоять,
где стоял. Вспоминал анекдот, который мне однажды расска<
зал Рора: “Муйо уехал из Сараева в Америку, в Чикаго. Регуляр<
но писал Сулейо письма, уговаривая приехать, но Сулейо все
отнекивался, не хотел бросать друзей и могилы предков. В
конце концов, несколько лет спустя, Муйо его уговорил, и вот
Сулейо летит через океан; Муйо встречает его в огромном “ка<
диллаке” в аэропорту и везет в центр города. Там Муйо пока<
зывает на небоскреб и говорит:
— Видишь вон то здание в сто этажей?
— Вижу, — отвечает Сулейо.
— Оно принадлежит мне.
— Здорово, — говорит Сулейо.
— А банк видишь на первом этаже?
— Ну...
— Это мой банк. А серебристый “роллс<ройс” перед ним
видишь?
— Вижу.
— Он тоже мой.
— Поздравляю, — говорит Сулейо. — Ты здорово преуспел.
Они едут в пригород, и Муйо показывает на дом, большой
и красивый, как дворец.
— Видишь тот дом? — спрашивает Муйо. — Это мой дом. А бас<
сейн рядом с домом? Олимпийского размера? Это мой бассейн.
Около бассейна загорает роскошная длинноногая женщи<
на, а в бассейне весело плещутся трое крепеньких ребятишек.
— Видишь ту женщину? Это моя жена. А это мои дети.
— Замечательно, — говорит Сулейо. — Но кто тогда этот мус<
кулистый загорелый малый, который делает массаж твоей жене?
— Как кто? Конечно же, я!”

[ 94 ]
ИЛ 7/2011

— ОНИ ВЫРВАЛИ У ГОСПОДИНА МАНДЕЛЬБАУМА БО<
роду, всю целиком, — сквозь слезы рассказывал Лазарь, дрожа
в моих объятиях. — Сережка Шипкин всем показывал пучок
окровавленных волос. Они били господина Мандельбаума
палками и ломами. Он умолял пощадить его. Я слышал, как
трещат его кости. Сережка наступил ему сапогом на лицо,
проломил череп. Я слышал. Левая нога у господина Мандель<
баума подпрыгивала, как карп, с нее свалился башмак. У него
была дырка на пятке. Он умер. Я видел.
Слушая Лазаря, Хая кусала костяшки пальцев, слезы кати<
лись у нее по лицу, капали с подбородка.
Роза, не шелохнувшись, сидела за столом перед пустой тарел<
кой, наверно, ждала, когда подадут еду. Ей вечно хочется есть.
Мама крутилась у плиты, гремела кастрюлями, помешива<
ла кашу в чугунке, варила яйца, но видно было, что голова ее
занята другим.
Мы все думали: а может, нам повезет, и они пройдут мимо?
Хотя знали: придут и к нам. От страха у меня засосало под ло<
жечкой.
— Они перевернули вверх дном весь магазин господина
Мандельбаума, — говорил Лазарь. — Все растащили или раско<
лотили. По всему полу валялись конфеты и картошка. Они за<
брали весы и стремянку. Чуть меня не схватили. Два полицьян/
та просто стояли и смотрели. Один взял коробку с печеньем. Я
прятался за прилавком, а потом бросился бежать. Весь пол был
залит кровью. Погромщик побежал за мной, но поскользнулся
в луже крови и упал. Я чуть не умер от страха. Прибежал прями<
ком домой.
Папа, тяжело вздыхая, поглаживал бороду. Никто не про<
молвил ни слова.
Постепенно успокаиваясь, Лазарь вытащил из кармана бу<
мажный кулек с конфетами и положил одну в рот, словно в на<
граду за свой рассказ. Шмыгая носом, он сосал леденец, будто
все это произошло не с ним, а с кем<то другим. Совсем еще ре<
бенок. Спасая свою жизнь, он проехался по луже крови.
— Они идут сюда, — сказал папа. — К нам. Это точно.
И, словно в подтверждение его слов, в окно из сада влетел
кирпич. Затем еще один в окно со стороны улицы. Он попал
к Розе в тарелку, вдребезги ее расколов. Роза вскрикнула, но
не шелохнулась. Остальные бросились на пол, крича от стра<
ха. Эти звуки... крик... Хочется что<то сказать, услышать, как
говорят другие, но вместо слов изо рта вырывался вопль. Не<
человеческий вопль.
Погромщики ломились в дверь, страшными голосами вы<
крикивая наши имена. Откуда они знают, как нас зовут?

[ 95 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Я подумала: “Это наш дом. Они не могут сюда ворваться.
Это не их дом. Им сюда нельзя”.
Хая громко плакала.
Мама села на пол, прижавшись спиной к плите. Я боялась,
что от жара у нее загорится платье.
Папа, лежа на полу, тянулся за своей ермолкой, будто от
нее зависела его жизнь.
Я, крепко обхватив Лазаря, прижала его лицо к животу. Не
могла понять, дышит он или нет. “Пожалуйста, не умирай, —
думала я. — Только не умирай”. Но тут он всхлипнул. Совсем
еще ребенок.
Роза так и сидела за столом, держа в руках вилку и нож; вид
у нее был устрашающий. Наверно, ужасно хотела есть. У нее
возраст был такой — всегда голодная.
И тут ворвались погромщики, много, целая толпа. Стали
крушить все, что попадалось под руку: настольные лампы, вазы,
горку с фарфором. Смели книги с полки. На глазах наша жизнь
взорвалась, ее ошметки шрапнелью летали по комнате.
Один из громил, с засученными, чтоб сподручнее было рабо<
тать, рукавами, схватил Розу за волосы и потянул со стула. Она
вцепилась в край стола, а потом, падая, потащила за собой ска<
терть, и все: тарелки, чашки, фрукты, цветы — полетели на пол.
Я видела его лицо. Молодое, разгоряченное, небритое.
Уши, горящие огнем. Один глаз у него был стеклянный, не<
подвижный. Роза упала на спину, он на нее навалился. Она за<
крыла руками лицо.
Папа подпрыгнул по<лягушачьи, обхватил его шею и при<
нялся душить. Лицо погромщика стало наливаться кровью.
Откуда ни возьмись, появился полицьянт и ударил папу по уху;
изо рта у папы полилась кровь. Полицьянт оттащил молодчи<
ка от Розы и влепил ему пощечину. Мне хотелось, чтобы он
его убил! Хотелось увидеть его кровь.
Кто<то вырвал Лазаря из моих объятий и бросился на ме<
ня. Задрал мне платье до самого лица. Стал срывать белье. От
него несло чесноком и квасом.
Лазарь прыгнул ему на спину и впился ногтями в щеки. Не<
годяй вскочил и заорал, размахивая кулаками. Но Лазарь вце<
пился в него и не отпускал, его ноги мотались, оторвавшись от
пола. Погромщик схватил его за руки, развернулся и ударил ку<
лаком, потом еще раз и еще. У Лазаря из носа хлынула кровь.
Схватив одной рукой брата за горло, другой рукой бандит с
размаху бил его по лицу, снова, и снова, и снова...
Я закричала. Лазарь обмяк, но этот мерзавец продолжал его
бить. Остановился, только когда поранил себе руку. Швырнул
Лазаря на пол и с яростью пнул ногой в живот. Он уже собрал<

[ 96 ]
ИЛ 7/2011

ся наступить ему сапогом на лицо, но тут полицьянт оттащил
его от Лазаря. Погромщик отскочил. Стоял, глядя на полицей<
ского, раздумывая, не броситься ли на него. Но потом стащил
потерявшего сознание Лазаря с ковра, одной рукой скатал ко<
вер и сунул подмышку.
Лазарь любил воображать, что это ковер<самолет; усядет<
ся, бывало, на него посреди комнаты и представляет, что ле<
тит в далекие края: в Москву, Париж, Грецию, Америку. Со<
всем еще ребенок.
Полицьянт пнул Лазаря сапогом в голову, показывая крово<
жадному, задыхающемуся от ярости мерзавцу, что он на его
стороне. Тот плюнул на пол и ушел.
Кто<то сел мне на грудь; больше я ничего не помню. Когда
пришла в себя, погромщиков уже не было. Полицьянт тащил к
двери обитое красным бархатом кресло. Оно не пролезало в уз<
кий проем; попятившись, полицьянт повернул кресло боком и
тогда смог вынести его наружу. Я услышала, как он сказал кому<
то на улице: “С этими покончено. Все подохли. Идите к Розен<
бергу”.
В комнате повисла напряженная, пронизанная ужасом тиши<
на. В помутневшем воздухе, будто человеческие души, летал пух
из вспоротых подушек. Пахло кровью и потом, разбитой мебе<
лью и осколками посуды, выплеснувшейся из кастрюль едой и
страхом. В луже каши на полу чернела кожаная перчатка.
Мама икнула и заплакала; папа стонал.
Тот полицьянт патрулировал Новый рынок; он брал взят<
ки с торговцев, всегда улыбался и прикладывал к фуражке
кончики пальцев, приветствуя дам.
На улице жалобно заржала лошадь. В разбитые окна вры<
вался ветер, но внутри все оставалось неподвижным.
Никто не шевелился: папа лежал ничком в луже крови на
полу; мама — на боку, лицом к стене; Хая сжалась в комок, под<
тянув колени к подбородку, лица не видно под задранным
платьем; Роза так и лежала на спине; у Лазаря струйки крови
из носа стекали в рот.
“Он умер; они все умерли, — подумала я. Дикий страх поднял<
ся из живота, ударил в голову. — Они их всех убили. Это конец”.
Но тут Роза приподнялась, откинула пряди волос с лица,
одернула юбку и, не вставая с пола, стала собирать ножи, вилки,
уцелевшие чашки и блюдца. Затем встала, положила все, что по<
добрала, на стол, подняла свой стул и села за пустой стол.
Я не могла понять, что она хочет. Почему она это делает?
Зачем? Это напоминало дурной замедленный сон, во всем,
что происходило, не было никакого смысла.
Роза посмотрела в сторону кухни, не несут ли завтрак...

Все изменилось за одно утро. Никому не вспомнить, какой
наша жизнь была раньше.
Из лежащего на боку чугунка равномерно и безостановоч<
но капала на горячую плиту каша; комната медленно наполня<
лась чадом.
После этого нас разнесло по всему свету.

[ 97 ]
ИЛ 7/2011

ЮЛИАНА ПОМОГЛА МНЕ НАЙТИ ВОДИТЕЛЯ, КОТОРЫЙ
согласился отвезти нас из Кишинева в Бухарест; там мы бы пе<
ресели на поезд, идущий в Белград, а оттуда добрались до Са<
раева. На автовокзале было полно таксистов: кто<то курил,
кто<то пил, кто<то спал в машине — все, конечно, только и меч<
тали, чтобы подвернулась такая поездка. Я выбрал маленького
седоватого толстяка — на вид самого порядочного из всех; вдо<
бавок на нем были очки с толстыми линзами, вполне возмож<
но, что, еще до того, как он обрел свободу, а Молдова — неза<
висимость, он был известным литературным критиком. Он
запросил сто евро, и, не будь рядом Юлианы, я бы беззастен<
чиво с ним поторговался. Толстяка звали Василием; видно, он
был очень доволен выпавшей ему удачей и пообещал забрать
нас завтра в шесть утра.

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Ольга, — это голос Таубе. — Скажите хоть что<нибудь.
Она удивленно смотрит на него, словно ей кажется стран<
ным, что она его слышит, что он может произносить какие<то
слова.
— Позвольте принести вам воды, — говорит Таубе, вы<
прямляясь. — Вы очень побледнели.
— Не смейте говорить мне о погромах, герр Таубе, — говорит
Ольга на идише. — Вы с вашим венским дипломом, вашими бога<
тыми друзьями, вашими добрыми намерениями, с вашим безуко<
ризненным немецким и чудесным английским. Откуда вам
знать, что такое погром? Что вы знаете про жизнь и смерть?
— Согласен, — говорит Таубе. — И мне совсем не хотелось
бы познакомиться со смертью поближе.
Щеки у него горят лихорадочным румянцем. Ольга вдруг
понимает, что он скоро умрет.
— Ничего вы не знаете, — говорит она.
— Да. И не хочу знать. Уверяю вас.
Таубе садится на стул и берет Ольгины руки в свои. Она
пытается высвободиться, но не очень настойчиво.
— Пожалуйста, прошу вас. Мы сделаем все, что вы потре<
буете.
— Все<все?
— Да. Все, что в наших силах, — говорит Таубе.

[ 98 ]
ИЛ 7/2011

Был ранний вечер; солнце спряталось за кроны деревьев;
запах цветущей липы перебивал даже вонь от выхлопных га<
зов; Кишинев начинал мне нравиться. Скитания по кладбищу
нас с Юлианой странно сблизили, и мы отправились в кафе,
перед которым был припаркован точно такой же “гангстер<
мобиль”, как и перед “Макдоналдсом”, только бизнесмена по<
близости не оказалось. Я рассказал Юлиане о спектакле с уча<
стием одного такого бизнесмена и его дамы, который мы
недавно видели; она выслушала меня с интересом, но ничего
не сказала. Мне нравилось, что она умеет молчать. Совсем как
Рора — он если говорил, то всегда по делу, не растекаясь мыс<
лью по древу. Было что<то величавое в их молчании; Юлиана
молчала не из<за недостатка слов, а намеренно. Как это у них
получается? Меня тишина пугала до смерти — как только я за<
молкал, возникало опасение, что больше я никогда не смогу
ничего сказать. Вот почему я тут же продолжил разговор:
— Вам нравится Кишинев?
— Да, вполне.
— Никогда не думали отсюда уехать?
— Думала.
— Ну и почему же не уезжаете?
— А куда мне ехать?
— В Америку.
— Для этого нужна виза.
— Я, скорее всего, мог бы с этим помочь.
— Вся моя семья здесь. У мужа хорошая работа.
Она прихлебывала кофе; у нее есть муж; она задумчиво сги<
бала и разгибала пластиковую ложечку. Я мучительно подыс<
кивал слова и ничего разумного не мог придумать.
— Что вы ощущаете, когда заходит речь о погромах? —
спросил я.
— Что я ощущаю?
— Да. Что вы ощущаете при упоминании о погромах?
Молчание. Потом она сказала:
— Этот взрыв звериного антисемитизма оставил неизгла<
димый след в памяти еврейского народа.
Я фыркнул, но она, похоже, не шутила. Тогда я сказал:
— Нет, я серьезно. Что вы — вы, Юлиана, — чувствуете?
Что вы чувствуете, когда об этом думаете? Злость? Отчаяние?
Ненависть?
Она покачала головой, показывая, что вопрос ей не понра<
вился.
— Понимаете, я ведь босниец, — сказал я. Она никак не
прореагировала на это известие. — Так вот, когда я думаю о
том, что произошло в Боснии, то испытываю какую<то мерз<

[ 99 ]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

кую ярость, дикую ненависть ко всему миру. Иногда даже во<
ображаю, как разбиваю коленные чашечки Караджичу, воен<
ному преступнику. Или крушу кому<то молотком челюсть.
Я понятия не имел, знает ли она, что происходило в Бос<
нии. Мэри, например, не выносила разговоров про войну, ге<
ноцид, массовые захоронения, слушать не хотела, когда я го<
ворил о своем обостренном чувстве вины, связанном со всем
этим. Юлиана, впрочем, перестала качать головой и внима<
тельно меня слушала. Размышляя об этом сейчас, я допускаю,
что мог ее напугать.
— Я представляю, как он на полу корчится от боли, а я пы<
таюсь размозжить ему локти, — продолжал я. — Вам никогда
не хотелось сломать кому<нибудь челюсть?
— Странный вы человек, — сказала Юлиана. — Я думала,
вы — американец.
— Да, нынче я и американец тоже. Там тоже хватает челю<
стей, которые бы мне хотелось сломать.
Из соседнего магазина по продаже мобильных телефонов
вышел знакомый бизнесмен и, не спеша, выпятив грудь, на<
правился к машине. На этот раз я рассмотрел его глаза — блед<
но<голубые, как выцветшее небо. Будь у меня молоток, я за<
ехал бы ему промеж этих наглых глаз, расшиб лоб, сломал бы
нос. Но сразу подумал: “Это же я. Я мог бы быть им. И тогда бы
я расшиб собственный лоб. Вот это было бы здорово!”
— Мой дедушка, — сказала Юлиана, — служил в Красной ар<
мии. В том самом взводе, который водрузил флаг над рейхста<
гом. Он был единственным евреем в батальоне.
Она ничего больше к этому не добавила, вероятно посчи<
тав, что сказала уже достаточно. Гангстер запрыгнул в свой
“гангстермобиль” и умчался. Человек предполагает, а Бог рас<
полагает.
— Когда я думаю о погромах, — сказала Юлиана, — я испыты<
ваю огромную любовь к этим людям. Когда я думаю о моем де<
душке, то размышляю о том, как, наверно, ему было тяжело, ка<
ким счастливым и одиноким он чувствовал себя, стоя на крыше
рейхстага. Когда я думаю обо всем об этом, я его люблю.
— Понимаю, — сказал я.
Однажды у Мэри на операционном столе умер больной. Это
был член банды гангстеров, раненный в перестрелке с другой
бандой. Пуля застряла у него в лобной доле мозга; когда его дос<
тавили в больницу, он был в сознании. Разговаривал с Мэри, по<
интересовался, как ее зовут, назвал свое имя — ирония судьбы! —
Линкольн. Но она ничего не могла сделать; он умер под ножом.
В тот вечер она сидела в кресле в гостиной, как королева на тро<
не, минут пятнадцать глядя на одну и ту же страницу журнала

[100]
ИЛ 7/2011

“People”, пока не заснула, уронив голову на плечо. Я разбудил ее
и пристал со своими назойливыми вопросами, вроде “Что ты
чувствовала, когда он умер?” или “Что ты думала в тот момент?”
Тогда Мэри поднялась и, волоча за собой по полу, как шлейф,
плед, пошла в спальню и захлопнула дверь перед самым моим, ле<
зущим во все дырки, носом. Я дико разозлился, стукнул по двери
кулаком, отчего она со стуком отлетела, — похоже было, я лом<
люсь в спальню, — и увидел, что Мэри лежит в кровати, повер<
нувшись лицом к стене и накрывшись с головой одеялом. “Ты
что, никогда не злишься? — закричал я. — Такого не может быть.
Ты должна злиться, должна хоть кого<нибудь ненавидеть. Поче<
му, черт побери, ты не такая, как все?” Позже я нехотя извинил<
ся перед ней, а она — передо мной. “Когда у меня на руках умира<
ет пациент, — растерянно объяснила она, — я чувствую только
одно — что он мертвый”.
Прощаясь навсегда с Юлианой, я поцеловал ее в щеку — мяг<
кую и нежную, как щечка ребенка. В гостинице Рора спросил,
трахнул ли я ее.
— Она замужем, — сказал я.
— А ты женат, ну и что? — сказал Рора.
Я пропустил его замечание мимо ушей и доложил, что до<
говорился насчет машины. Потом лег на кровать, повернулся
к Роре спиной и стал рассматривать трещинки в стене, стара<
ясь уснуть, но сон не приходил. Убрав звук в телевизоре, Рора
переключал каналы. Иногда с улицы долетал шум автомоби<
ля, совершающего круг почета вокруг бронзовых молодцов на
площади. Я не выдержал и спросил:
— Не боишься, что Рэмбо захочет с тобой расквитаться,
когда ты появишься в Сараеве?
Рора продолжал переключать каналы.
— Ты что, спрятал фотографии мертвого Миллера в на<
дежном месте? Думаешь, это тебя спасет?
— Насчет меня не беспокойся. Со мной все будет в поряд<
ке. Всем уже на все плевать. Я только повидаю Азру и тут же
свалю.
— Сколько твоей сестре лет?
— Опять ты лезешь со своими дурацкими вопросами, —
буркнул Рора.
— Она оставалась в Сараеве во время осады?
— Да.
— Что она там делала?
— Ампутировала конечности. Она хирург.
— Мэри тоже хирург, но она оперирует на мозге.
Рора промолчал.

Теперь у нас осталось одно общее дело — добраться до Сарае<
ва. Всю ночь мы провели в разговорах. Я не мог наслушаться,
а потом наступал мой черед говорить; и так продолжалось до
утра. Мы разговаривали почти шепотом, не спеша, и, хотя по<
нимали, что необходимо поспать перед долгой дорогой, ни<
чего не могли с собой поделать.
— Как<то раз, оказавшись на передовой, — рассказал Рора, —
я увидел летящий над рекой ковер<самолет. На самом деле, это
был кусок бело<голубого — цвета ооновских миротворцев — ней<
лона, но мне он все равно казался волшебным ковром<самоле<
том. Вид у него был, прямо скажем, зловещий, словно он хотел
над нами поиздеваться, потому и прилетел из тех краев, где лю<
ди до сих пор верят в сказки. Упав в реку, он поплыл по тече<
нию, то вздуваясь, то опадая, пока, наконец, не утонул. Четники
палили по нему как на параде, не жалея пуль.
Я рассказал Роре, что Мэри мечтает иметь детей, а я — кате<
горически против. Я отнекивался под предлогом, что нельзя
плодить в нашем жестоком мире детей — это негуманно; но, если
честно, я просто очень боялся, что мои дети будут слишком аме<
риканскими. Боялся, что не буду их понимать; что возненавижу
их за то, какие они есть; они будут жить в “стране свободных”, а
я буду жить — в страхе, что останусь одинок. У меня в мозгу засе<
ла мысль, что Мэри от меня уйдет; особенно остро я это почувст<
вовал, когда потерял работу учителя и Мэри стала мне еще боль<
ше нужна. Я был счастлив, что мне подвернулась эта поездка:
благодаря ей получилось, что ушел я, а брошена — Мэри.
— Когда мы с сестрой были еще маленькие, — рассказывал
Рора, — мы подобрали бездомного плешивого пса; назвали его
Люкс, в честь любимой собаки Тито. Он ходил за нами повсюду.
Мы его выдрессировали и хвалились им перед другими детьми.

[101]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

— Она замужем? — не отставал я.
— Уже нет.
— Почему нет?
— Ты когда<нибудь заткнешься?
— Нет.
— Она прожила с мужем семь лет. Когда началась война, ее
муж, серб по национальности, послушный зову долга, отпра<
вился в горы, чтобы вместе со своими братьями<четниками
стрелять по ней. Оттуда он прислал ей письмо, в котором по<
требовал, чтобы она все бросила и к нему присоединилась.
Заявил, что это ее супружеская обязанность.
— А что сказала Азра?
— Как ты думаешь, что она сказала?! Послала его. Сказала,
пускай дрочит сам — это его супружеская обязанность.

[102]
ИЛ 7/2011

Люкс таскал наши школьные ранцы. Сидел и ждал нас около
школы, а мы боялись, что он устанет ждать и сбежит. Однажды
какой<то шутник посадил его на дерево: там мы его и нашли, ску<
лящего от страха, вцепившегося когтями в кору. Он был так на<
пуган, что боялся пошевелиться. Азра крикнула ему, чтобы он
спрыгнул ей на руки; она была выше и сильнее меня. Люкс прыг<
нул, он ей доверял. Она поймала его и вместе с ним упала; он все
еще дрожал от страха. Азра на руках отнесла его домой. Но од<
нажды он пропал, и больше мы его уже никогда не видели.
Я знал, что наступит такой день, когда Мэри от меня уйдет;
она как будто все время старается от меня отгородиться: в посте<
ли отворачивается; никогда не отказывается поменять расписа<
ние дежурств или даже соглашается остаться на два дежурства
подряд — работа нас разделяет, и это ее устраивает. Когда мы
разговариваем, она часто избегает смотреть мне в лицо. Когда
ездит в другие города на конференции, то звонит оттуда всего
два раза — когда добирается до гостиницы и перед самым возвра<
щением. Дети наши выросли бы несчастными полукровками,
изо всех сил старающимися искоренить в себе черты своего ино<
странного отца<неудачника — вот чего я боялся.
— Однажды в Париже, — рассказывал Рора, — я трахал од<
ну замужнюю женщину; она заперла своего маленького сы<
нишку в стенном шкафу, чтобы он нам не мешал. Неожидан<
но домой вернулся муж, и мне пришлось спрятаться в том же
шкафу, среди норковых шуб и вечерних платьев. Смешно ска<
зать, но мальчишку такая ситуация нисколько не смутила. Мы
с ним беззвучно играли в разные игры, в основном на паль<
цах; пацан все время выигрывал. Папаша даже не поинтересо<
вался, где его сын.
Мэри всегда носит в кошельке фотографию своего семилет<
него племянника и только о нем и говорит: то он решил, что при
игре в лакросс главная задача — поймать бабочку; то нарисовал
Бога с дюжиной больших глаз; уже в пятилетнем возрасте он мог
отплясывать ирландскую джигу. Для нее этот малыш — свет в
окошке; когда он остается у нас, она рассказывает ему сказки.
— Как<то раз во время войны я застрял внутри горящей вы<
сотки и, спасаясь от стены огня, поднимался все выше и выше.
На последнем этаже забежал в чью<то квартиру. Там никого не
было, но на столе стояли турка и кофейная чашечка, и лежала
стопка фотографий. Кофе еще не остыл, вероятно, хозяева по<
кинули квартиру всего несколько минут назад. Что мне остава<
лось делать — я налил себе кофе и стал рассматривать снимки.
Почти на всех был запечатлен какой<то подросток — прыща<
вый, худой, с милой улыбкой, глядящий в объектив красными
глазами. Было еще несколько фотографий, где он с родителя<

Рано утром мы с Ророй вышли из гостиницы, проспав беспо<
койным сном от силы пару часов. Литературный критик нас уже
поджидал, но не один — рядом с ним стоял и курил молодой че<
ловек по имени Сережа, помоложе и похудее Василия: спортив<
ные штаны заправлены в остроконечные ковбойские сапоги, на
футболке надпись “New York”. Литературный критик еле слыш<
но сказал, что Сережа отвезет нас в Бухарест; ежу было понят<
но, что отказаться от выгодной работы Василия заставили си<
лой. Сережа усмехнулся и протянул руку для рукопожатия. Я уже
готов был отменить поездку, но Рора схватил Сережину руку и
крепко пожал; я подумал: “Ну и хрен с вами. Ехать, так ехать”.
Я уселся спереди, как и положено начальнику, Рора — сза<
ди. Над зеркалом заднего вида у Сережи были заткнуты изо<
бражения святых и давно выдохшийся ароматизатор воздуха
в форме елки. Машина пропахла сигаретным дымом, потом и
спермой — должно быть, не так давно в ней занимались любо<
вью. Я не стал пристегиваться, чтобы не злить водителя.
В машине висела напряженная гнетущая тишина; мы не<
слись на бешеной скорости, словно нас преследовали разъярен<
ные полицейские. Лихо объезжая колдобины, Сережа гнал ма<
шину по пустой разъезженной дороге. Я убедил себя, что на
него можно положиться, что, будучи уроженцем здешних мест,
он знает окрестные дороги вдоль и поперек, что, обгоняя на
взгорке длинную фуру, он чует за крутым поворотом несущуюся
нам навстречу машину. Что в этой стране машины умны, как ло<
шади, а люди никогда не погибали в автокатастрофах.

[103]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

ми; судя по всему, они жили где<то за границей — в глаза броса<
лись чистота и порядок в комнатах. Не знаю, что это была за
страна — Швеция или какая<нибудь другая, во всяком случае,
там не приходилось жечь мебель, чтобы пережить зиму. На од<
ном снимке виднелся экран телевизора, по которому показыва<
ли какой<то футбольный матч, но мальчику на фотографии
этот матч был до лампочки. Впереди у него была долгая жизнь,
ему предстояло увидеть еще не один, а тысячи футбольных мат<
чей, так что, пропустив этот, он ничего не терял.
— Знаешь, — продолжал Рора, — Миллер однажды потребо<
вал, чтобы я снимал детей, убегающих от снайперов, петляю<
щих по улице и прячущихся за мусорными контейнерами. Его
не смущало, что они бегают под сильным обстрелом — он ребя<
там за это платил, — зато фотографии должны были получить<
ся отличные! И все равно у меня на душе свербело из<за того,
что Рэмбо укокошил Миллера. Тот, конечно, заслуживал хоро<
шей трепки, но никак не смерти. Никто не заслуживает смер<
ти, хотя никому от нее не уйти.

[104]
ИЛ 7/2011

Как во сне, мимо проносились неказистые поля подсол<
нечника, квадраты заброшенных виноградников на холмах,
убогие домишки, прячущиеся в неглубоких туманных ложби<
нах; из динамиков неслась оглушительная танцевальная музы<
ка, которую Сережа нашел в своей магнитоле. Мы пролетали
мимо запряженных волами телег и бредущих по обочине кре<
стьян; казалось, все они стоят на месте. Убаюканный движе<
нием, измученный бессонной ночью, я не выдержал и отру<
бился. Мне приснился сон.
Обычно я помню только отдельные фрагменты своих снов,
в основном напрочь все забываю, хотя часто ощущаю, какими
сны были насыщенными. Большей частью они связаны с вой<
ной: мне снились Милошевич, Младич, Караджич, а в послед<
нее время — Буш, Рамсфелд и Рэмбо. Снились ножи, и отрезан<
ные конечности, и изнасилования с применением острых
предметов. Иногда у меня бывали “мирные” сны: в них мы — это
мы всегда включало в себя Мэри (без Мэри не обходилось), чле<
нов семьи, друзей и совершенно посторонних людей, которые,
тем не менее, оказывались почему<то знакомыми и близкими, —
делали что<то все вместе, скажем, играли в прятки, или жарили
на вертеле барашка, или позировали перед камерой. Происхо<
дило это все в Чикаго, хотя пару раз и в Сараеве; в снах война
еще не начиналась, но все мы знали, что она неизбежна. Просы<
паясь после таких сновидений, я всегда грустил: мы, кто бы эти
мы ни были, могли собраться вместе только во сне.
Но в том сне, в Сережиной машине, нас было только двое: я
и Мэри. Мы были в темной чащобе, прогуливали утку на повод<
ке; Джордж зонтиком играл в гольф между деревьями, мячик то
и дело отскакивал от стволов. Потом мы оказались на корабле;
кажется, он пересекал озеро, огромное, как океан, только вме<
сто воды заполненное подсолнечниками. По озеру плыл ма<
ленький мальчик, его кудрявая голова то появлялась, то исчеза<
ла среди желтых цветов. Мэри сказала: “Мы его заберем, когда
он созреет”. Но капитан выстрелил в него из снайперской вин<
товки, и мальчишка лопнул, как воздушный шарик, а я во сне по<
думал: “Этот мальчуган... это же я. Не Мэри, нет. Я”.
Я проснулся в Сережиной машине с камнем в груди от леде<
нящего кровь отчаяния. Не стало легче и при виде пейзажа за
окном: “лада” катилась вниз по крутой грунтовой дороге, вдоль
которой послушно, один за другим, выстроились в ряд ветхие
домишки. Между домами росли яблони, обильно увешанные
плодами ветки гнулись к земле и ломались; все вокруг выгляде<
ло заброшенным и унылым. Я не знал, ни где я, ни кто нас ве<
зет, и вышел из ступора, только когда Рора лениво сказал мне в
спину: “Кажется, он планирует нас убить”. Я глянул на Сережи<

[105]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

но бесстрастное помятое лицо — а что, он вполне мог быть
убийцей. Я спросил его по<украински: “Где мы?” Он явно меня
понял, но ничего не ответил. Тогда я повторил свой вопрос.
Он буркнул что<то по<русски, из чего я понял, что мы должны
забрать его подружку.
Подружка оказалась молоденькой миловидной девушкой,
чья короткая блестящая юбка никак не вязалась с идилличе<
ской разрухой вокруг. Крепко держа девушку за руку повыше
локтя, Сережа вывел ее из крохотного, с земляной крышей
домика, из трубы которого поднималась в небо тоненькая
струйка дыма. Открыв заднюю дверь, Сережа запихнул девуш<
ку в машину; Рора отодвинулся, освобождая ей место. “Еле<
на”, — сказал Сережа. От девушки пахло парным молоком и
глицериновым мылом; на щеках — здоровый деревенский ру<
мянец; на лицо падают длинные прямые пряди черных волос.
Машина теперь неслась в гору; Елена смотрела в окно. Пере<
пуганный кролик выскочил откуда<то из<под кустов; вокруг —
ни души. Может быть, люди тут живут под землей, скрываясь
от невидимой чужому глазу опасности? К тому времени, когда
мы достигли вершины холма и выехали на асфальтовую доро<
гу, машина сильно нагрелась: от Елены попахивало уже не мо<
локом и мылом, а навозом. Ведя, если можно так сказать, ма<
шину коленом, Сережа снял футболку, продемонстрировав
волосатые подмышки. “Симпатичная подружка”, — заметил
Рора. Елена закрыла глаза и откинула назад голову, притворя<
ясь, что спит. Судя по всему, она ехала с нами в Бухарест.
Узкие извилистые дороги прихотливо петляли между по<
логими холмами. Сережа курил без перерыва, всякий раз бро<
сая руль, чтобы зажечь очередную сигарету; не задумываясь,
обгонял редкие встречные машины, будь то грузовик или лег<
ковушка; в какой<то момент мы чуть не раздавили целую свору
собак. Надо было бы попросить его ехать помедленнее, но я
молчал. От бешеной скорости меня будто парализовало; толь<
ко в мозгу, где<то глубоко, зашевелился страх. Хотя... в подчи<
ненности необузданному безумию было что<то возбуждающе
приятное. Впрочем, я незаметно пристегнулся. На каждом
крутом повороте Елена хваталась за спинку моего сиденья;
нас с ней объединило пьянящее ощущение полной беспомощ<
ности.
Шиппи, заломив Лазарю руку за спину, отчего тот согнул<
ся дугой, громко звал жену. Лазарь на мгновение застыл, не
дергаясь, не пытаясь высвободиться; Шиппи все сильнее да<
вил на него, явно стараясь сломать ему руку. Лазарь почувст<
вовал, что еще немного, и его плечо треснет; боль нарастала.
“Матушка! Матушка!” — закричал Шиппи.

[106]
ИЛ 7/2011

И все же нам удалось добраться живыми до румынской гра<
ницы; машин перед нами было немного, пограничники скучали
от безделья. На меня нахлынул знакомый страх перед граница<
ми, но я проигнорировал его, словно это была обычная просту<
да, и покорно доверил свой паспорт — свою душу — Сереже. Ро<
ра глянул на меня, как мне показалась, с презрением, но и свой
отдал без возражения. Сережа передал все паспорта (оказывает<
ся, Еленин тоже был у него) пограничнику и принялся заговари<
вать ему зубы; тот полистал документы, потом взял телефон и,
не смотря в нашу сторону, стал куда<то звонить. Сережа повер<
нулся к Елене и пронзил ее грозным взглядом.
В этот момент до меня дошло, что Елена едет в Бухарест не
по своей воле; мы с Ророй и наши американские паспорта слу<
жили благовидным прикрытием, привносили оттенок респек<
табельности; Сережа, очевидно, сообщил стражу границы, что
все мы тут — закадычные друзья, если не родственники. Рора,
похоже, тоже догадался, что Елену вывозят насильно. Весьма
вероятно, наш безумный разудалый водила давно скорешился с
этим пограничником, и тот теперь разыгрывает спектакль для
начальства. Положение у нас было безвыходное: даже если по<
граничник — честный малый и мы сумеем объяснить ему ситуа<
цию, Сережа заявит, что это мы пытаемся вывезти девушку; в
результате мы застрянем на ничьей земле между Молдавией и
Румынией и, возможно, нас обвинят в торговле людьми. Погра<
ничник — пора, пожалуй, описать его внешность: бледный, ло<
поухий, с усами — спросил меня о чем<то по<румынски. Поняв
одно только слово “Америка”, я перегнулся через Сережу и ска<
зал в окно: “Чикаго”. Он показал пальцем на девушку и опять
пробормотал что<то непонятное. “Елена, — сказал я. — Буха<
рест”. Сережа смотрел вперед, словно он тут ни при чем; мне за<
хотелось разбить ему челюсть кувалдой. Пограничник вернул
наши паспорта Сереже — ну конечно, они сообщники! — а тот
брезгливо передал наши почему<то не мне, а Роре. Елене, ско<
рее всего, предстоит стать проституткой в борделе где<нибудь в
Косове или в Боснии, или на улицах Милана; в Бухаресте Сере<
жа передаст ее своим сообщникам. Что мы могли сделать? Ни<
чего; только ехать с ним дальше.
Румыния была плоская, как блин, дорога — прямая как стре<
ла. Сережа быстро разогнал машину до 190 километров в час, за<
драл левую ногу на панель управления и уперся головой в подго<
ловник. Елена спала; я то задремывал, то просыпался с чувством
вины, ища себе оправдание. Мы не в состоянии ничего пред<
принять; у Сережи наверняка где<нибудь припрятан нож или да<
же пистолет, а мне совсем не хочется схлопотать нож в спину
или пулю в голову; другого способа попасть в Бухарест у нас нет;

[107]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

не стоит лезть в чужие дела; не исключено, что Елена знала, на
что идет; может быть, для нее это единственная возможность
вырваться из поганого захолустья; а вдруг она решила таким об<
разом собрать себе деньги на учебу в университете; допускаю,
что это был ее собственный выбор. И вообще, кто я такой, что<
бы ее осуждать? Каждый человек имеет право сам распоряжать<
ся своей жизнью.
Однажды в метро, когда я возвращался с работы, какая<то
женщина с пухлыми красными губами и с лисой на шее заби<
лась в эпилептическом припадке: изо рта у нее пошла пена, ли<
цо искривилось в ужасной гримасе, левая нога задергалась, как
рыбий хвост. Пассажиры в вагоне остолбенели; какие<то под<
ростки захихикали; я, не зная, что делают в подобных случаях
(я же не врач), ждал, пока найдется знающий человек. Но тако<
го среди нас не нашлось; врача не было; женщина продолжала
с пеной на губах корчиться в конвульсиях; кто<то, сжалившись,
на остановке вытащил ее на платформу. Пока поезд набирал
скорость, я успел увидеть, что какой<то человек, склонившись
над ней, вытащил у нее изо рта язык и бьет ее по щеке; вокруг
них столпились зеваки. Была бы здесь Мэри, она точно бы зна<
ла, как помочь несчастной, и не стала бы мешкать. Когда Мэри
вернулась домой с дежурства, я ничего ей об этой припадочной
не рассказал.
Я знал, что, окажись Мэри в Сережиной машине, она на<
верняка бы потребовала, чтобы он сбавил скорость; наверня<
ка сказала бы пограничнику что<нибудь про Елену; нашла бы
другой способ добраться до Бухареста; и все бы разрешилось
наилучшим образом. И радовался, что моей жены не было ря<
дом, ее присутствие меня бы смущало, как это уже не раз слу<
чалось. От тряски меня укачивало и клонило в сон.
— Он засыпает, — сказал Рора; вздрогнув от неожиданно<
сти, я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что веки у
Сережи слипаются, подбородок то и дело опускается на воло<
сатую грудь, а машина периодически виляет из стороны в сто<
рону. Он собирается нас убить; я не в состоянии этому поме<
шать; Мэри нет рядом. От смертельного страха Елена
покрылась испариной, раскашлялась и всхлипывала. Ни она,
ни Рора не произнесли ни слова. Получалось, все теперь зави<
сит от меня, хотя наши судьбы были в Сережиных руках. “По<
жалуй, — подумал я, — молниеносная смерть — лучший выход
из этой малоприятной ситуации”.
Конечно, и мне случалось в тот период, когда я сильно пил,
пьяным водить машину. Иногда, совсем уже поздно ночью, по<
кинув какой<нибудь бар, ставший мне на время родным домом,
я садился за руль, жал на газ и несся по пустой улице, испытывая

[108]
ИЛ 7/2011

себя на смелость: сколько я продержусь, не нажимая на тормоз.
Однажды мне удалось проехать все светофоры, в том числе и на
красный свет, ни разу не притормозив. Ощущение опасности и
пренебрежение к смерти помогали прочистить мозги. Припар<
ковавшись около дома, дрожа от избытка адреналина в крови, я
остро, как никогда, чувствовал, что живу. Мне казалось, что я за<
работал себе несколько лишних лет жизни, и это будут счастли<
вые годы. Я ложился рядом с Мэри с упоительным чувством,
что заслужил ее любовь. Ей так и не довелось узнать, что она
столько раз могла меня потерять.
Сережа так давил на педаль газа, будто не собирался до<
жить до завтрашнего дня. “Что<то надо делать”, — сказал я по<
боснийски, обратившись, кажется, к Елене. Сережа тряс голо<
вой, как погремушкой, иногда хлестал себя по щекам — он<то
как раз хотел жить, придурок, только впал в транс от скоро<
сти и сознания своей власти над нами. Из магнитолы неслась
громкая танцевальная музыка; я боялся смерти, но, похоже,
не слишком сильно; может быть, мне удастся пережить это ис<
пытание, не приложив никаких стараний. Вот в чем должен
заключаться смысл жизни — жить, не боясь смерти; а сейчас
мне просто устроили экзамен. Я посмотрел на Сережино сон<
ное лицо и подумал: “Это — я. Все вокруг — часть меня, а я —
часть их. И не так уж важно, что я умру”.
Но Рора остался верен себе: стукнув нашего одержимого
шофера по плечу, он сказал ему на своем родном языке: “Поти<
ше, приятель, потише”. Словно по волшебству, Сережа сбавил
скорость, а потом свернул к автозаправке — облить себе лицо и
грудь водой в туалете. Вслед за ним из машины вышел и Рора; я
понял, что ему очень хочется хорошенько Сереже врезать, но
он всего<навсего закурил. Я наблюдал, как кудрявые струйки
дыма вырываются у него изо рта и, поднимаясь вверх, исчеза<
ют в носу. Не могу сказать, что в тот момент я остро ощущал
полноту жизни; скорее наоборот — остро ощущал пустоту.
В Бухарест мы приехали во второй половине дня. Долго коле<
сили по грязному запутанному городу, по узким улицам, не<
ожиданно выходившим на широкие бульвары, которые подни<
мались вверх к какому<то безобразному огромному строению.
Сережа несколько раз объехал овальное здание, облепленное
рекламными щитами: SONY, TOSHIBA, ADIDAS, MCDON<
ALDS, DOLCHE & GABBANA. Молодые красивые бледноли<
цые супермодели смотрели на улицы с высоты своего невооб<
разимого положения, явно обещая лучшую жизнь, чем та,
которую ведут отбросы общества, в настоящий момент бес<
страшно разъезжающие в Сережином автомобиле.

[109]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

На железнодорожный вокзал мы наткнулись случайно. Се<
режа попытался выбить из нас побольше денег, заявив, что до<
говаривались мы по сто евро с носа — наглый бессовестный уб<
людок! — но я никак не отреагировал на его заявление, а Рора,
так тот просто расхохотался; мы с грехом пополам добрались до
Бухареста, Сережина власть над нами закончилась. Мы забрали
свои вещи из багажника; Елена так и сидела в машине, несчаст<
ная, одинокая, не шевелясь на заднем сиденье и не решаясь да<
же взглянуть на нас, не говоря уже о том, чтобы попрощаться.
— Что будем делать? — спросил я у Роры.
— Расслабься, — ответил он. — И не болтай.
Мы двинулись к ветхому вокзалу, но прежде чем войти
внутрь, Рора закурил и встал за колонной, под прикрытием ко<
торой можно было следить за Сережей. Наш приятель рылся в
машине, шарил в бардачке, заглядывал под сиденья, орал на
Елену. Потом переключился на багажник, влез туда чуть ли не
по пояс; захлопнув багажник, заставил Елену пересесть на пе<
реднее сиденье, грубо пригибая ей голову, пока она перелезала.
Сев спереди, она уставилась неподвижным взглядом куда<то в
пространство. Глядя на бедняжку, сидевшую сгорбившись, с не<
счастным видом, с закрывающими ее румяные щеки растрепан<
ными прядями волос, я задохнулся от ярости; мне хотелось ис<
париться, исчезнуть, лишь бы этого не видеть. Сережа запер
машину на ключ и, бросив Елену одну, направился к противопо<
ложному входу в вокзал.
— Пошли, — сказал Рора. И мы, держась поодаль, последо<
вали за ним.
Стены в туалете были исписаны названиями разнообразных
венерических болезней; в промежутках между кафельными
плитками разрослись неописуемые экосистемы. Как только мы
вошли в туалет, Рора бросил на пол свою дорожную сумку и ки<
нулся к кабинке, в которой сидел Сережа, — до сих пор ума не
приложу, как он догадался, где его искать. Ударом ноги Рора
распахнул неосмотрительно оставленную незапертой дверь, и
перед нами предстал наш шофер со спущенными до колен шта<
нами. Рора немедленно ему врезал, вошел в кабинку и захлопнул
за собой дверь. Я оставался снаружи, на страже, будто опытный
сообщник и бодигард (только мой чемодан на колесиках пор<
тил картину), прислушиваясь — с большим удовольствием — к
звукам ударов, спускаемой воды и стонам. В туалете никого, кро<
ме нас, не было; все разбирательство длилось не дольше мину<
ты — у Роры был опыт в таких делах. Он вышел из кабинки; Се<
режа сидел на толчке, тяжело дыша, прислонив голову к стене.
Рора мыл руки, а я вошел в кабинку и с размаху ударил Сережу в
челюсть; он дернулся, я ударил снова и рассек ему щеку. Я чувст<

[110]
ИЛ 7/2011

вовал, как при каждом ударе трещит кость, но продолжал бить
до тех пор, пока не сломал ему челюсть, а себе, кажется, руку.
Как бы мне хотелось, чтобы Мэри видела меня в этот момент —
одержимого опасным сочетанием ярости и добрых намерений.
Как бы мне хотелось, чтобы она держала мою сломанную руку в
своих, наложила бы на нее гипс из безграничной любви. Сере<
жа съехал с толчка на пол; кровь текла по футболке, темным пят<
ном расползалась по надписи “New York”. Оказывается, один
глаз у него был стеклянный: он выпал из глазницы и покатился
по залитому кровью полу. Жизнь полна сюрпризов.
— Надеюсь, ты его не убил, — сказал Рора, когда мы шли по
вокзалу.
— Кажется, я сломал руку, — сказал я.
— Сунь ее в карман и перестань морщиться, — приказал
мне Рора.
Я понятия не имел, куда мы идем, просто плелся за ним, а по<
том мы вышли из здания вокзала — прямо около Сережиной ма<
шины. Пленница уставилась на нас в изумлении; Рора отпер ма<
шину и вытащил ее наружу; все это в полном молчании. Елена
втянула голову в плечи, сжавшись в ожидании удара, но Рора
всунул ей в руку паспорт и пачку денег; я тем временем нервно
оглядывался, опасаясь увидеть невозможное — бегущего на нас
Сережу с расквашенной окровавленной физиономией, в полу<
спущенных штанах и с пистолетом. Рука пульсировала от ад<
ской, пронизывающей до сломанных костей боли. Рора схватил
девушку за плечи и хорошенько тряхнул.
— Idi, — сказал он. — Bjeєi.
Она поняла, но не двинулась с места. А что, если она хочет
уехать с нами? Что будет, если мы возьмем ее с собой? Сколь<
ко еще жизней она могла бы прожить!
Но потом девушка медленно высвободилась из Рориных
рук, забрала свою сумочку из машины, засунула туда паспорт и
деньги и все так же неторопливо пошла по улице. Когда она,
не оглядываясь, переходила на другую сторону, я увидел у нее
на ногах серебристого цвета кроссовки и белые спортивные
носки. Рора сфотографировал ее со спины.
Сойдя с нью<йоркского поезда, Лазарь оказался в толпе пасса<
жиров, окутанных паровозным дымом; он с трудом проклады<
вал себе дорогу; его толкали, не давали пройти. Вот вам и Аме<
рика: с одной стороны, власть толпы, с другой — стремление
оградить душу от жадных посягательств масс. Кто<то попытал<
ся вырвать у него из рук саквояж; Лазарь взмахнул им и, не
рассчитав, ударил себя по колену. Потом привстал на цыпоч<
ки, высматривая Ольгу поверх моря голов. Ольга ждала его

В ГОЛОВЕ У ИСИДОРА РОЯТСЯ СУМБУРНЫЕ СНЫ, НО,
проснувшись, ни одного из них он вспомнить не может. Он
изнемогает под кучей тряпья; угол саквояжа впился в бок; вы<
сунуть бы лицо, но и это не поможет — в шкафу темно, хоть
глаз коли, и нечем дышать. Исидор скрючился в такой неудоб<
ной позе, что снова заснуть ему не удается. Он перебирает в
уме последние события; подумал об Ольге, поразмышлял о
смерти Лазаря, вспомнил, как играл в карты у Стэдлуелсера,
пожалел, что не подождал, пока тот сделает ставку — теперь
придется отдавать карточный долг. Хорошо бы бесследно ис<
чезнуть из Чикаго. Не хочется думать, что его арестуют. Не
думай о полиции, и тогда будет казаться, что ее нет. Воспоми<
нания о стройном Ольгином теле перемежались мечтами о
будущей книге: он напишет роман о приключениях умного
иммигранта, который так и назовет — “Приключения умного
иммигранта”. Воображал, как разбогатеет, как будет устраи<
вать приемы, ездить в автомобиле с личным шофером. Иси<
дор ерзает в шкафу, подыскивая позу поудобнее, облокачива<
ется на саквояж. Сиденья в автомобиле — из мягкой телячьей
кожи: откинешься на спинку и услышишь вздохи телят, пу<
щенных на заклание. Сидя сзади, он по переговорной трубе
прикажет шоферу, куда ехать: “На ипподром. Да побыстрее”.
Дверца шкафа вдруг резко распахивается, тряпье разлета<
ется, и, прежде чем Исидор успевает что<либо сообразить
или сказать, внутрь просовывается чья<то рука, хватает его за
шиворот, другая рука закрывает ему рот, и его выволакивают
наружу. После темноты шкафа свет в комнате режет Исидору
глаза; двое незнакомцев тащат его под руки к двери; он висит
в воздухе, едва касаясь пола кончиками пальцев. У незнаком<
цев громадные ручищи — та, что лежит на лице Исидора, за<
крывает ему всю физиономию — от уха до уха. Исидора обуре<
вает ужас, он хочет крикнуть, вырваться, но слишком уж
быстро все происходит. Незнакомцы не произносят ни сло<
ва; они поднимают его повыше, так что теперь ноги уже не
скребут по полу. Один обращается к нему на немецком:
— Веди себя тихо. Мы поможем тебе отсюда выбраться.

[111]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

под огромными круглыми часами — бледная и маленькая стар<
шая сестра. Он ускорил шаг, пробиваясь к ней, но тут же обо
что<то споткнулся и чуть не упал носом в землю. Ольга вгляды<
валась в толпу, ища Лазаря, пока, наконец, не увидела — худо<
го и высокого; она бы не узнала его, если бы он не споткнулся.
Испугавшись боли, он сразу стал похож на себя маленького;
сердце Ольги затрепетало от любви к нему. “Лазарь! — позва<
ла она. — Лазарь, я тут! Лазарь!”

[112]
ИЛ 7/2011

Исидор извивается как уж, тогда другой пинает его коле<
ном в бедро.
— Будешь трепыхаться, изобьем до потери сознания.
Посередине комнаты стоит большой гроб; от смертельно<
го страха Исидор застывает как парализованный.
— Мы тебя сейчас отпустим, но попробуй только пик<
нуть — дух вышибем.
Исидор покорно расслабляется. Рука, закрывающая лицо, от<
дергивается, чуть не свернув ему челюсть. Незнакомцы, ослабив
хватку, опускают Исидора на пол, но у него подкашиваются но<
ги, и им приходится его поддерживать. Оба здоровенные, в кос<
тюмах и котелках. У одного — аккуратно подстриженные усы. Го<
ворят спокойно, неторопливо.
— Залезай, — усатый указывает на гроб.
— Только после вас, — шепчет Исидор. Мужчины перегля<
дываются, после чего усатый бьет с размаху Исидора в че<
люсть, и тот теряет сознание.
Придя в себя, Исидор чувствует, как пульсирует в челюсти
боль; ему ясно, что он в гробу: пахнет свежими сосновыми доска<
ми и мертвечиной. Сверху на нем лежит что<то тяжелое и боль<
шое. Гроб куда<то несут, всякий раз, когда он опускается книзу,
Исидор окаменевает, от страха он готов поверить, что все это
происходит во сне. Сердце у него учащенно бьется; он слышит
его стук, чувствует, как оно трепещет в грудной клетке. На том,
что давит на него сверху, одежда; щека касается чего<то шерстя<
ного. Исидора осеняет — на нем лежит мертвец, холодный око<
стеневший труп с похрустывающими от тряски суставами; его
щека трется о лодыжку мертвеца! Они собираются похоронить
его заживо. Заживо! Он будет умирать в безвоздушной темноте.
От ужаса у Исидора бегут мурашки по коже, в голове пусто, он не
может шелохнуться, не может вздохнуть. А вдруг он уже умер? —
скорее всего, так оно и есть. Но тогда почему он ощущает тя<
жесть, давящую на грудь? Не<е<е<т, он еще жив.
Гроб перестает покачиваться, вот его тряхнуло в последний
раз, а потом днище проскребло по какой<то твердой поверхно<
сти; слышен шум мотора и неразборчивые слова. Его везут на
кладбище, чтобы заживо похоронить! Исидор пытается поше<
велиться — не получается, нет места; пытается крикнуть — изо
рта не вылетает ни единого звука. Машина трогается и набира<
ет скорость. Смерть приходит и уносит тебя, и ты ничего не мо<
жешь сделать.
Сколько нужно сил, чтобы все это выдержать, не забиться в
истерике и не завыть, не выцарапать Шутлеру его лживые
глаза, не столкнуть в могилу раввина, того самого ребе Клоп<

[113]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

штока, который прекрасно знает, кто лежит в гробу. Нужны
силы; и вот она, Ольга Авербах, убитая горем сестра Лазаря,
стоит на краю могильной ямы, потому что, не будь ее здесь,
весь этот спектакль единения развалился бы и ухнул в могилу
вместе с комьями земли, о груду которой споткнулся и чуть не
свалился в яму ребе Клопшток. От боли голова у Ольги разла<
мывается; наверно, от горя может начаться воспаление мозга.
Накануне его бар<мицвы они вдвоем пошли прогуляться.
Лазарь сказал, что хочет поговорить про жизнь. Он всегда ко
всему относился не по<детски серьезно. Сказал, что хочет об<
судить с Ольгой неясные места из Торы, свою учебу, тему сво<
его завтрашнего выступления перед общиной: “Почему у ев<
реев день начинается на закате?” Но вместо этого они просто
гуляли и болтали о всякой чепухе; это был последний день
его детства. Зашли в магазин Мандельбаума: Ольга хотела ку<
пить брату каких<нибудь сладостей, но господин Мандельба<
ум сам угостил Лазаря леденцом на палочке. Они уселись на
скамейке перед магазином, и Лазарь сосредоточенно и усерд<
но лизал леденец, словно стремился, быстро его прикончив,
доказать, что он уже взрослый.
У Ольги наворачиваются на глаза слезы, катятся по щекам,
из груди вырывается рыдание. На секунду она опускается на ле<
вое колено; от коленки в глине остается вмятина. Таубе помога<
ет ей подняться; она чувствует его крепкие руки у себя на плече
и на талии; все вокруг становится нереальным. Она ничего не
видит, кроме брата: вот он перед ней, лижет леденец на палоч<
ке; над верхней губой у него темный пушок. Ольга повторяет,
как заклинание: Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь,
Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь,
Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь,
Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь, Лазарь,
Лазарь, Лазарь, Лазарь... будто это слово может вернуть его к
жизни. Но Лазарь не воскресает.
Склонив голову, раздавленная горем еврейка рыдала над мо
гилой брата. Наконецто он обрел покой. Наконец пересек грани
цу, за которой его уже не настигнет ни разрушительное влияние
анархизма, ни бредовые идеи борьбы с так называемой социаль
ной несправедливостью. Попрощаться с ним пришли многие ува
жаемые чикагские евреи: был там и достопочтенный раввин
Клопшток, и богатый торговец Мендель; рядом, расправив плечи,
стояли Эйхгрин и Лисс, признанные лидеры своих соплеменни
ков. Но кроме известных людей, на похоронах присутствовало
множество их безымянных единоверцев; придя на кладбище, они
сделали выбор в пользу патриотизма и лояльности, отвергнув
кровавый путь анархизма и беззакония. Они пришли не только

[114]
ИЛ 7/2011

проводить в последний путь заблудшего Лазаря, но и похоронить
раз и навсегда проблемы, угрожающие разъединить их с сограж
данамиамериканцами. Но за спиной у них, как напоминание о не
преходящем коварстве зла, выстроились угрюмые плакальщи
ки — непримиримые борцы с законом и порядком, не теряющие
надежды превратить юного Лазаря в мученика во имя собствен
ных низменных и опасных целей. Среди них — Бен Райтман, осно
ватель “Школы для бродяг” и сожитель Красной Королевы, Эммы
Голдман; среди них молодые анархисты с яростно горящими се
митскими глазами; тут же рядом какието неизвестные, но явно
подозрительные личности.
И вот уже прочитан кадиш, уже гроб завален комьями зем<
ли, уже принесены соболезнования; у Ольги от изнеможения
опять подкосились колени, и она чуть не упала, Таубе забот<
ливо подхватывает ее и ведет к машине. Шутлер догоняет их,
стараясь выглядеть дружелюбным и участливым, пристраива<
ется рядом с Ольгой. Уильям П. Миллер не отстает от них ни
на шаг, его лицо горит от возбуждения, в руке — блокнот, но<
вые запонки ослепительно сверкают.
Одно то, что исполнение малопонятного торжественного еврей
ского ритуала почтил своим присутствием первый помощник на
чальника полиции Шутлер, помогло провести это мероприятие в
атмосфере законности и порядка. Благодаря оперативным дейст
виям первого помощника — подчас хватало одного его взгляда —
похороны несчастного Лазаря прошли достойно, без возмутитель
ных анархистских выходок. Да будет всем известно, что безжалост
ная война, которую ведет первый помощник Шутлер против зане
сенной извне чумы международного анархизма, не сделала его
глухим и безучастным к страданиям других. Истинный джентль
мен, он подал руку убитой горем еврейке, которая, вне всяких со
мнений нуждаясь в отеческой поддержке, оперлась на нее и на
правилась прочь от вечного пристанища младшего брата, к своей
обычной жизни. “Благодарю вас, мистер Шутлер, за вашу доброту
и участие”, — сказала она, устремив на него свои темные, полные
слез глаза. “Давайте вернемся к жизни в мире”, — ответил он ей;
эти слова могли бы в равной мере быть адресованы всем жителям
Чикаго.

Крышка гроба с треском поднимается; с Исидора стаскивают
труп. Исидор снова ослеплен, но, немного привыкнув к свету,
видит перед собой давешних незнакомцев и еще каких<то лю<
дей, стоящих вокруг гроба, в молчании глядящих внутрь,
словно задумавшихся о бренности бытия. Исидор садится,
озирается по сторонам, потом спрашивает по<немецки: “Я
умер?” Незнакомцы смеются и помогают ему выбраться из

гроба. Стоять на онемевших ногах он не может, тогда его от<
носят к столу и усаживают на стул. Похоже, они в каком<то
подвале; пахнет глиной и сыростью; дальние углы теряются в
темноте. На полу рядом с гробом лежит труп; мучнисто<белое,
в темных пятнах, раздувшееся, как мочевой пузырь, лицо и
черные провалы глаз — Исидор с трудом узнает Исаака Любе<
ля. Двое мужчин поднимают Исаака — он прямой и твердый
как доска — и кладут обратно в гроб.
— Исаак, — говорит Исидор. — Это же Исаак Любель.
— Когда<то он был Исааком Любелем, — отвечает усатый. —
Теперь он труп.

[115]
ИЛ 7/2011

Таубе открывает перед ней дверцу автомобиля, она садится в
машину; водитель просыпается, выпрямившись, берется за
руль. Она не обращает внимания на Шутлера и Миллера, ко<
торые не уходят, играют на публику, делая вид, будто с ней бе<
седуют. Шутлер, поц, на прощание приподнимает шляпу.
Миллер расплывается в идиотской, излучающей оптимизм
улыбке. Таубе в трубу дает указания шоферу, они отъезжают,
Миллер не упускает случая, чтобы помахать им вслед рукой. У
шофера на голове котелок, выбившиеся из<под него космы
прилипли к шее. Автомобиль резко набирает скорость, у Оль<
ги пустой живот прилипает к спине, она в ужасе хватается за
сиденье. Ее пугает эта скорость; все за окном мелькает, слива<
ется в одно мутное пятно, мир исчезает.

— Благодарю вас, фрейлейн Авербах, — говорит Таубе и
вздыхает. — Вы проявили чудеса героизма. Мы бесконечно
благодарны вам за вашу жертву.
Ведь первый помощник Шутлер лучше других знает, сколько
нашему городу пришлось страдать. Чикаго перенес пагубное воз
действие чуждых элементов, которые пристали к этим гостепри
имным берегам не для того, чтобы внести свой вклад в благосос
тояние общества, а для того, чтобы ненавидеть и разрушать.
Разве не видят они величие нашей страны?! Разве не могут, тру
дясь в мастерских и на заводах, заработать на кусок хлеба, пускай
черствого, для своих детей?! Разве не приехали они сюда, спаса
ясь от безумия убийств и постоянных преследований у себя на ро
дине?! Разве не обзавелись здесь свободами, о которых прежде
не смели и мечтать, в том числе, свободой в любой момент вер
нуться туда, откуда приехали?! Почему им чужды наши благород

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Дорогая мамочка, прости меня за то, что я сделала, но мне при/
шлось выбирать между жизнью и смертью, и я выбрала жизнь. О
мертвых позаботится Бог. Мы должны заботиться о живых.

[116]
ИЛ 7/2011

ные помыслы? Разве они не понимают, что у них есть уникальная
возможность стать частицей народа, который испытывает естест
венное стремление к свободе и совершенству, к величию, которое
затмит достижения прошлых империй?
Этот гостеприимный город много страдал, но все жертвы ока
жутся напрасными и бессмысленными, если мы, простив их пре
грешения, не воздадим им по заслугам. На костях погибших мы
построим великое общество. Спи спокойно, любимый наш Чикаго,
враги твои отброшены, и жители отныне могут процветать под за
щитой закона и порядка.
У Ольги сводит живот, ее подташнивает, но и вырвать ее
не вырвет — нечем. Автомобиль несется по лужам вдоль клад<
бищенской стены. Лежащий между Ольгой и Таубе котелок
то и дело подпрыгивает, словно в нем сидит кролик. Она при<
поднимает шляпу, но на сиденье пусто.
— Что касается нашего соглашения: ваш приятель Марон
в безопасном месте, ему ничего не грозит. Мы надеемся, что
через пару дней, как только улягутся страсти, нам удастся пе<
реправить его в Канаду, где он бесследно исчезнет. Скорее
всего, его уже отмыли и накормили. Мои люди позаботятся о
нем. Вы никогда больше его не увидите. По правде говоря, я
был бы рад, если бы он угодил в тюрьму или, по крайней ме<
ре, его хорошенько бы проучили. Он из тех молодых людей,
которые не видят великих возможностей, открывающихся
перед ними в этой стране. Их интересует лишь то, что они
могут получить прямо сегодня, сейчас, и ничего больше. Ос<
лепленные своими сиюминутными прихотями, они не в со<
стоянии представить себе светлое будущее своего народа.
— Герр Таубе, прошу вас, довольно, хватит, — чуть не пла<
ча просит Ольга. — Меня тошнит от ваших речей. Пожалуй<
ста, помолчите.
Таубе замолкает. Щеки у него пылают, колено нервно подра<
гивает — как<никак, сделано еще одно большое дело. Он смот<
рит на мелькающую за окном прерию, на невесть зачем огоро<
женные ее участки с безжизненной сухой травой, на стаю птиц,
в смятении устремившихся к пустому горизонту.
Таубе готов довезти Ольгу до самого гетто, но она просит
высадить ее в квартале от дома, чтобы не привлекать внима<
ния. Солнце уже садится, и она впервые заметит, что сумереч<
ный свет смазывает очертания предметов. Полицьянта в подъ<
езде не будет. И у Любелей никого не будет. В ее квартире
пусто и холодно. Надвинется ночь, непроницаемая, бездон<
ная. Ольга не зажжет лампу, не увидит теней. Она сядет за
стол, одна как перст, и пустота, медленно заполнив комнату,
поглотит и ее.

[117]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

ПОКА МЫ ДОБИРАЛИСЬ ДО САРАЕВА, Я ПРОШЕЛ ВСЕ
круги ада: ночь напролет руку невыносимо дергало, к утру она
стала неметь, и в конце концов я перестал ее чувствовать. В по<
езде “Бухарест—Белград” Рора большую часть времени курил в
коридоре и тамбуре. Уснул он только в автобусе, по дороге в Са<
раево. Казалось, он выговорился до конца, больше рассказы<
вать ему было нечего. При подъезде к Сараеву, утопающему в
сером утреннем тумане, я все<таки решился и спросил:
— Нервничаешь?
— Из<за чего?
— Из<за Рэмбо.
— Нет.
— А из<за чего<нибудь еще?
— Все устаканится.
К тому времени, когда мы прибыли на сараевский автово<
кзал, рука моя посинела и распухла, как у трупа. Рора не позво<
лил мне взять такси и поехать в гостиницу, а стал уговаривать
пойти с ним в городскую больницу, где работала его сестра,
благо до нее рукой подать. Настаивал, что необходимо пока<
зать руку Азре, — возможно, он сокрушался, что стычка с Сере<
жей произошла по его вине, — а я, в полубреду от непрекра<
щающейся боли, повторял, что все будет хорошо. У меня до сих
пор стоял в ушах ласкающий слух хруст Сережиной челюсти;
ради этого я бы пожертвовал и второй рукой.
Рора тащил мой чемодан, а я брел, осторожно поддерживая
поврежденную руку. Мы шли по улице имени одного известно<
го покойного поэта; у меня возникло ощущение полной нере<
альности происходящего. Все вокруг было знакомым и в то же
время совершенно другим; я чувствовал себя призраком среди
живых людей. Прохожие не обращали на меня внимания; во
мне не было ничего необычного и значительного, скорее всего,
они меня даже не видели. Я вспоминал свою прошлую жизнь, в
которой гонял на велосипеде по этой самой улице, а мальчишки
по дороге в школу швыряли в меня камнями; в той прошлой
жизни я писал на стене ругательства политического характера
и без труда крал в магазине конфеты из<под носа слепого стари<
ка<продавца, упорно не желающего признаваться ни себе, ни
другим в своей ущербности. Никто меня не помнил. Дом — это
место, где замечают твое отсутствие.
Мы прошли мимо охранника, увлеченного латиноамери<
канской мыльной оперой, поднялись по лестнице (лифт не
работал), где на каждой площадке курили больные в застиран<
ных халатах, и в конце длинного темного коридора нашли ка<
бинет Азры. Рора вошел без стука, я последовал за ним, но<
гой, как настоящий бандит, закрыв за собою дверь.

[118]
ИЛ 7/2011

Я всегда мечтал посмотреть, как Мэри оперирует, увидеть,
как ее умелые руки вскрывают череп, разрезают кости и мозг.
Воображал, как стану свидетелем ее глубочайшей сосредото<
ченности, увижу, как ее руки по самые запястья погружаются в
чье<то серое вещество, почувствую спокойную силу, исходящую
от ее тела, облаченного в запятнанный кровью хирургический
костюм. Но Мэри никогда не разрешала мне заходить в опера<
ционную. Это было бы нарушением правил, а нарушать правила
было не в ее натуре. Она терпела мои бесконечные вопросы, но
отвечала на них неохотно, расплывчато и уклончиво. Это была
ее собственная, недоступная мне жизнь; впускать меня туда она
не собиралась.
И все же время от времени я заходил к ней в больницу, боль<
шей частью без предупреждения, подталкиваемый идиотскими
подозрениями, что застану ее флиртующей с красавцем анесте<
зиологом в перерыве между операциями. Однажды я заскочил,
чтобы взять ключи от дома (свои куда<то задевал по пьянке), и
принес ей прелестную розочку. Мэри была возмущена, что я по<
смел заявиться пьяным к ней на работу, положила розу на стол и
даже ни разу на нее не взглянула. Я осквернил чистоту ее владе<
ний, нарушил установленный ею порядок. Она избегала на меня
смотреть и делала вид, что сильно занята, перекладывая предме<
ты на столе рядом с розой. Пока она говорила по телефону, я без<
застенчиво шарил по ящикам стола. В одном из них ровно посе<
редине лежала запечатанная коробка с ампулами, ничего
больше. Ящик не был ни пустым, ни полным; в нем было только
то, что должно было быть. Я понял, что там находится ее душа.
Мэри не хотела, чтобы я в нее заглядывал; я закрыл ящик.
У Азры весь стол был завален какими<то вещами и бумагами;
на одной из папок, в углу, вверх дужками лежали очки. На стене
висел выцветший довоенный плакат, на полном серьезе преду<
преждающий об опасностях, таящихся в немытых овощах и
фруктах. Рядом с плакатом висело небольшое зеркало; как это
ни странно, оно выглядело там вполне уместным. На подокон<
нике в горшке рос круглый кактус размером с небольшой манда<
рин. Под столом притаились туфли на невысоком каблуке, одна
лежала на боку, как спящая собака. На Азре были больничные
тапочки; ноги у нее были длинные и тонкие, с узкими пятками
и хрупкими щиколотками. Чтобы поцеловать Рору в щеку, она
встала на цыпочки; уткнувшись подбородком ей в висок, он
крепко обнял сестру за плечи. Я протянул ей левую руку для ру<
копожатия; получилось как<то неловко, но зато между нами сра<
зу же установился контакт. Душа Азры находилась в ее бездон<
ных бирюзовых глазах. Почему<то она показалась мне похожей
на Ольгу Авербах.

[119]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

Накануне бар<мицвы Лазаря они с Ольгой сидели на лавоч<
ке перед магазином Мандельбаума. Лазарь сосредоточенно и
усердно лизал леденец, словно стремился, быстро его прикон<
чив, доказать, что он уже взрослый. Спокойно сидеть он не
мог, все время ерзал и болтал ногами, из него так и била жиз<
ненная энергия. Все, кто проходил мимо, с ними здоровались:
господин Абрамович, господин Крупник, дочка Гольдера. Ла<
зарь ей улыбнулся, она потупилась; Ольга подумала, что эти
двое могли бы стать неплохой парочкой. Был чудесный ясный
день, все вокруг наслаждались жизнью. Даже противный Изра<
иль Шалистал и тот с ними поздоровался.
Азра прикоснулась к моей сломанной руке; у нее были прият<
но прохладные пальцы. Осторожно повернув руку, поднесла ее к
глазам — я поморщился от боли, — а потом потрогала ребро ладо<
ни. Попросила меня пошевелить пальцами, но я не смог. Утрен<
нее солнце мягко светило в окно, по склону горы Требевич полз
туман. Из окна был виден Марин Двор, спускающийся вниз, к не<
видимой реке, и меня вдруг озарило: да я же смотрю на это все
глазами человека, здесь родившегося и выросшего. Скитания
блудного сына закончились; я навсегда вернулся к родным бере<
гам. Азра обхватила мою кисть обеими руками; от ее ладоней ис<
ходило тепло. Я готов был стоять так целую вечность.
— Рука сломана, — сказала Азра.
— Я знаю, — ответил я. — Это случилось дня два назад.
Она послала меня сделать рентгеновские снимки в кабине<
те двумя этажами ниже. По дороге я заблудился; случайно по<
пал в палату, где целая семья собралась у постели умирающе<
го: бледный как смерть, он смотрел на горестные,
неприлично розовые лица родственников. Я спустился и по<
том снова поднялся по лестнице, несколько раз пройдя мимо
давешних курильщиков, не перестающих дымить. Наконец
мне удалось разыскать рентгеновский кабинет; в нем едино<
властно царствовала худющая медсестра; из радиоприемника
неслись заунывные звуки народных песен. Она погасила сига<
рету и достала стопку кассет с пленкой. Посмотрев на мою ру<
ку, радостно объявила: “Сломана”. Судя по всему, предвкуша<
ла наши совместные труды на радиологическом фронте.
Редкие волосы; мочки с большими дырками, но без сережек;
она то и дело облизывала губы; разговаривала прокуренным,
а потому странно участливым голосом. Я положил руку на кас<
сету, и, пока так и сяк ее поворачивал, медсестра обрушила на
меня град вопросов. Не выдержав такого артобстрела, я во
всем признался: рассказал, как очутился в Америке, про свою
писательскую карьеру, про наше путешествие с Ророй, бра<
том доктора Азры Халилбашич, про мое возвращение в Са<

[120]
ИЛ 7/2011

раево. Мэри я ни разу не упомянул. Закончив делать снимки,
она сочла своим долгом дать мне полезный совет.
— Оставайтесь здесь, — велела она. — Здесь ваш дом. Най<
дете себе жену. В Америке вам жизни не будет. Ваше сердце —
здесь. А там они ненавидят мусульман. Они никого, кроме се<
бя, не любят.
Я не смог собраться с духом и признаться ей, что я не му<
сульманин, но поблагодарил за заботу и пообещал подумать
над ее предложением.
— Снимки будут готовы через полчаса, — сказала она. — Их
принесут в кабинет.
Как только прибыли снимки, Азра повесила их на специаль<
ный экран и показала мне место перелома: зигзагообразная
трещина рассекала белизну кости; выглядело все это очень
изысканно, но казалось, не имеет ко мне никакого отношения.
“Однако это я, — думал я, — и это мои обесцвеченные хрупкие
кости”. Рора внимательно рассматривал снимки, ну вылитый
врач, и кивал головой, словно увидел то, что ожидал увидеть.
Скорее всего, он сказал Азре, как я сломал руку, поскольку она
меня ни о чем не спрашивала. А мне так хотелось рассказать ей
про героическую разборку с молдавским сутенером, похва<
статься силой и уверенностью в своей правоте, бдительностью
и удалью. От Азры пахло духами “Magie Noire”, но даже они не
могли заглушить неприятный запашок дезинфекции, невольно
наводивший на мысли о море пролитой в этом кабинете крови.
Пока Азра накладывала мне шину, а затем повязку из дурно пах<
нущего бинта, а я кривился от боли, Рора щелкал камерой; ему
нравилось снимать меня в самые неподходящие моменты. Я не
стал его останавливать — приятно было думать, что у нас с Аз<
рой будет общая фотография, — так она становилась мне бли<
же. На шее у нее на золотой цепочке висел кулон в форме ли<
лии, уютно примостившийся в ложбинке под горлом. Я
представил себе, как она горделиво стоит в фиолетовой бар<
хатной юбке с собранными в тугой пучок волосами.
— В следующий раз, когда решишь кого<нибудь проучить, —
сказала она насмешливо, — действуй локтем или лбом. Ножка от
стола или кусок арматуры тоже подойдут. Руки слишком хруп<
кие, и к тому же у тебя их всего две.
Она велела мне прийти, когда спадет отек — тогда можно
будет наложить гипс.
После этого Рора с Азрой проводили меня до больничных
ворот. Дома в Сараеве у меня больше не было — родители про<
дали нашу квартиру перед отъездом в Америку, — и я заранее за<
бронировал себе номер в гостинице “Сараево”. Я сказал, что хо<
чу побыть несколько дней один, просто погулять по городу,

[121]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

среди людей, поразмышлять о наших приключениях и мучени<
ях, поддерживая себя болеутоляющими. Если бы я совершал па<
ломничество, то сейчас как раз было бы подходящее время по<
думать о смысле жизни и о своем месте в мире. Они пожелали
мне удачи. Мы с Ророй условились встретиться через пару дней
за чашкой кофе. Азра уговаривала меня остановиться у них: не<
правильно это — вернувшись домой, поселиться в каком<то пар<
шивом отеле. Я обещал подумать и залез в такси.
— Звони, если что<нибудь будет нужно, — сказала она.
— Да, конечно, — сказал я.
Беззубый таксист — лишь справа и слева, как штанги фут<
больных ворот, у него торчали два клыка — потребовал, что<
бы я пристегнулся, но я и ухом не повел. Он меня в открытую
презирал и оскорблял, не переставая нудеть (мол, ему неохо<
та отвечать за какого<то придурка); я демонстративно при<
стегнулся, когда мы почти доехали до гостиницы. Я протянул
портье свой американский паспорт, но заговорил с ним по<
боснийски.
— Добро пожаловать домой, сэр, — сказал он. — Завтрак по<
дают от семи до десяти.
На следующее утро, проснувшись, я немного полежал, уста<
вившись в потолок; потом полистал газеты, попивая кофе, про<
читал про мелкие преступления и выживших из ума знаменито<
стей; затем вышел на улицу. Я наслаждался прогулкой по
Сараеву, мне казалось, что даже асфальт под ногами здесь ка<
кой<то особенный, мягче, чем в любом другом городе мира.
Поднялся на гору Ековац, чтобы оттуда посмотреть на раски<
нувшиеся до самых отрогов туманного Игмана районы город<
ской застройки. Объедался сладостями в торговых рядах Баш<
чаршии. Напился от пуза холодной воды из фонтанчика
напротив мечети Бегова<Джамия. Здоровался со знакомыми и
просто прохожими. Никто меня не спрашивал, откуда я, никто
не удивлялся моему непривычному акценту и заграничным по<
вадкам. Я присел отдохнуть на скамейке на берегу реки Миляц<
ки и наблюдал за обреченно крутящимися в водоворотах фут<
больными мячами. Встретил на улице Аиду; она сказала: “Сто
лет тебя не видела! Где ты пропадал?” У меня навернулись сле<
зы на глаза, и я ее обнял. Мы с ней встречались в выпускном
классе; я не видел ее лет двадцать, не меньше.
Ближе к обеду я заставил себя позвонить Мэри и страшно
обрадовался, что ее не застал. Когда же наконец дозвонился,
она сообщила, что Джорджа положили в больницу; подозрева<
ют, что рак дал метастазы в мозг и в брюшную полость, так что
прогноз неутешительный. Я естественно постарался ее уте<
шить и заверил, что всегда буду рядом с ней в трудную минуту.

[122]
ИЛ 7/2011

Но, еще не договорив, осознал, что по<настоящему я никогда
не буду с ней, потому что всегда буду там, где мое сердце.
Мэри не боится тараканов, зато смертельно боится воробь<
ев. Ей нравятся кровавые стейки, морковь и брокколи, а вот
шоколад и мороженое — нет. Ее любимые книги — “Чувства и
чувствительность” и “Убить пересмешника”. Часто, слушая му<
зыку, она отбивает пальцами такт на коленке, но горячо все от<
рицает, если я ей на это укажу. Наряды ее мало интересуют, за<
то обувь выбирает придирчиво, самую лучшую. На орхидеи и
зеленый лук у нее аллергия. Ее возбуждают густые брови. В чай
она кладет две ложки сахару, а в кофе — одну. Предпочитает ви<
ну бурбон. Не может запомнить название своего самого люби<
мого фильма (“Все, что позволяют небеса”). Спорт ее не инте<
ресует, за исключением фигурного катания и бокса — Джордж
постоянно таскал ее на боксерские матчи. Под караоке чаще
всего поет песню “Голодный как волк”. Наиболее запомнив<
шиеся каникулы — во Флориде, где она научилась плавать. Ей
было тогда девять лет; Джордж поддерживал ее за животик, а
она бешено молотила по воде руками и ногами, пока вдруг не
поняла, что отец затащил ее на глубину и там отпустил. В детст<
ве она поочередно мечтала стать: балериной, исследователем,
ветеринаром, дизайнером обуви, членом Конгресса США. Дол<
го оплакивала смерть бабушки и выколола глаза всем своим кук<
лам. Потеряла девственность в двадцать лет, когда училась на
медицинском; ее тогдашний бойфренд впоследствии стал глав<
ным анестезиологом Медицинского центра Колумбийского
университета. Где<то в чемодане у меня валяется фотография:
Мэри в фартуке, расписанном кувшинками, рубит на кухне лук,
по лицу текут слезы. Помнится, она смахнула слезы и лучезар<
но улыбнулась, держа в руке кухонный нож размером с мачете.
Когда ей было одиннадцать, у нее умер щенок, и она хотела сде<
лать из него чучело; Джордж с ней серьезно поговорил и объяс<
нил, что душа песика улетела в небеса, что тело без души суще<
ствовать не может и что нет ничего противоестественного в
том, что плоть гниет и обращается в прах. Мэри такая же, как
все, потому что во всем мире нет такой, как она.
Пару дней спустя Рора сидел на залитой солнцем открытой
площадке кафе неподалеку от Кафедрального собора, попивал
кофе, не торопясь читал утреннюю газету, заигрывал со скупо
одетыми молодыми женщинами, фотографируя их, наслаждал<
ся тем, что он снова дома, и ждал меня, как вдруг появился ка<
кой<то качок с вытатуированным венком из колючей проволо<
ки, обвивающим правый бицепс, и серьгами<гвоздиками в ушах
(так его описали немногочисленные свидетели, пока у них, как

[123]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

того и следовало ожидать, не отшибло память) — так вот, ка<
кой<то качок протиснул свой крепкий зад между хлипкими пла<
стиковыми столиками и стульями, подошел вплотную к Роре и
всадил в него, одну за другой, семь пуль; Рора почему<то попы<
тался встать. Потом он упал, а убийца взял его камеру и невоз<
мутимо ушел, пока посетители кафе в ужасе разбегались. Когда
я пришел, опоздав, рядом никого не было, Рора, один, лежал в
огромной луже темной крови посреди перевернутых столиков
и стульев, потерянных в панике сумочек, босоножек и дымя<
щихся сигарет. Подал голос чей<то мобильник — словно в на<
смешку, зазвучала мелодия песни “Остаться в живых”.
Когда я подошел к Роре, он был уже мертв. Персонал ка<
фе выстроился вдоль стены, все до одного с сигаретами в зу<
бах; прохожие оборачивались, пялили глаза. Почему я не
был с ним в последние секунды? Я должен был держать его
за руку, должен был выслушать его последние слова, должен
был сам сказать что<нибудь, пусть даже что<то нелепое и бес<
смысленное... Но мог только склониться над ним и смот<
реть: на месте лица — кровавое месиво, глаз не видно, носа
нет, в кудрявых волосах ошметки мозгов, все вокруг залито
его кровью. Камеры не было; Роры больше не было; а я был.
Потом приехала полиция. Меня еще ни о чем не успели
спросить, как я поспешил сообщить молодому помощнику
следователя в спортивном свитере фирмы “Карра”, с узкой
бородкой по краям чисто выбритого лица, что Рорина сестра,
Азра Халилбашич, работает в городской больнице и что надо
ей немедленно позвонить.
— А вы кто? — спросил он меня.
— Друг.
— Где вы живете?
— В гостинице “Сараево”.
— Как вас зовут?
— Владимир Брик.
— Владимир — как?
— Брик.
— Странная фамилия...
— Это долго объяснять.
Когда он стал спрашивать, не видел ли я чего<нибудь, я ска<
зал, что ничего не видел.
Оказалось, что и официанты ничего не видели; и молодые
женщины, вернувшиеся за своими контрафактными сумочками,
ничего не видели; и мускулистые молодые люди, вернувшиеся за
своими сигаретами и мобильниками, ничего не видели; а те не<
многие, кто что<то видел, теперь заявляли, что ничего не виде<
ли. Это все я повторил журналистке “Dnevni Abaz” — такой юной

[124]
ИЛ 7/2011

и растерянной, что даже как<то не верилось, что она — репортер,
скорее старшеклассница, пописывающая в школьную газету.
Она записала мою фамилию и рядом сделала пометку: nista (ни<
чего). Помощник следователя подошел ко мне и, как в плохом
детективе, сказал, чтобы я никуда пока из города не уезжал.
— Мне и ехать<то некуда, — сказал я.
Никого, похоже, убийство не взволновало, словно Рора
погиб не от пуль, а в автокатастрофе.
— Как вы думаете, кто это сделал? — спросил я полицейского.
Он фыркнул, еле сдерживая смех. Спросил:
— Вы этого не делали?
— Нет. Конечно, нет, — ответил я.
— Тогда какая вам разница, кто это сделал? — усмехнулся он.
На следующий день, как и подобает настоящему преданному
другу, я пошел на похороны; Азра была там единственной жен<
щиной. Я поискал взглядом убийцу Роры в молчаливой кучке
мужчин — вдруг это был сам Рэмбо?! Несколько бритоголовых
мужчин, судя по лицам, вполне могли иметь отношение к пре<
ступному миру, но у них в глазах я увидел неподдельное горе.
Немного поодаль, в сторонке, я заметил помощника следовате<
ля все в том же свитере. Никто не произносил речей, было
очень тихо; присев на корточки по краям могилы, мужчины
шептали молитвы, подняв согнутые в локтях руки, затем прове<
ли ладонями по лицу; выкопанный грунт высох под лучами
солнца и потихоньку начал осыпаться в могилу. Я не знал, как
себя вести, поэтому делал все, как Азра. Сложил руки спереди,
внизу живота; остался стоять, когда другие мужчины присели
на корточки; следом за Азрой бросил пригоршню земли в моги<
лу. К счастью, она не рыдала и не падала в обморок; стояла с не<
проницаемым лицом, только подбородок у нее дрожал. Все за<
кончилось очень быстро; никаких высоких слов о смерти,
прахе и вечности не прозвучало. Я подошел к Азре, чтобы вы<
разить соболезнование, но она смотрела сквозь меня, словно
не узнавая. Может, и вправду не узнала; она видела меня всего
один раз, еще до того, как ее жизнь навсегда изменилась.
Я вернулся к себе в гостиницу, наглотался снотворного и
позвонил Мэри. Бессвязно рассказал ей про убийство и про
похороны, а затем зарыдал в телефонную трубку. Мэри молча<
ла. Ей пора было идти на операцию, и она без слов повесила
трубку, но я еще долго плакал; наконец, утерев слезы, попро<
бовал здоровой левой рукой написать ей письмо. Мне так
много хотелось ей сказать, но у меня ничего не получалось.
Мэри, я не знаю, как тебе об этом сказать... — так начиналось бы
мое письмо к жене. — Рору застрелили среди бела дня; я сломал руку;

Я понятия не имел, где в лабиринтах Башчаршии жила Азра.
Местные — то есть наши — обычаи требовали навестить се<
мью покойного в его доме, где наверняка собрались родные,
друзья и просто знакомые. Но кто я был Азре? И тем не менее
мне хотелось ее увидеть; Рора нас связал. Но ее дома я найти
не мог. Обошел всю Башчаршию, спрашивая у местных жите<
лей, где дом Азры Халилбашич: большинство не знали, но на<
ходились и такие, которые знали, но не хотели говорить, ве<
роятно, желая защитить ее от назойливых незнакомцев. В
конце концов, вернувшись в гостиницу, я просто ей позво<
нил. Пришлось долго вести переговоры с заботливыми те<
тушками и безымянными мужчинами, прежде чем Азра взяла
трубку. Я выразил ей свои соболезнования и напомнил, что
я — Брик, приятель Роры, что мы вместе путешествовали и
что я приходил к ней в больницу со сломанной рукой. Она
спросила, как рука. Я сказал, что рука еще больше опухла и по<
синела. Азра велела мне прийти завтра в приемный покой,
она как раз будет дежурить.
— Спасибо, — сказал я. — Я понимаю, как вам сейчас тя<
жело.

[125]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

в остальном, все в порядке, я часто про тебя думаю. Я не могу вспом/
нить свою прошлую жизнь и не знаю, как я дошел до этой точки. Не мо/
гу понять, куда все испарилось. Подумываю о том, чтобы задержаться
в Сараеве, пока не кончатся Сюзины деньги, пока не заживет рука, по/
ка я не приду в себя. Мне очень жаль, что Джорджу стало хуже. Наде/
юсь, он скоро поправится. За меня не волнуйся, я справлюсь и буду час/
то о тебе думать. Почему ты бросила меня в темной чащобе?
Проснувшись, я продолжал сочинять в уме письмо к жене,
собирая мысли с таким трудом, словно все это происходило
не со мной. Я перечислял все утраты, страдания и обиды, опи<
сывал ночи, когда, прислушиваясь к ее неровному дыханию, я
мучительно пытался избавиться от раздиравшей голову боли,
рисуя себе совершенно другую, новую жизнь, в которой я ста<
ну добропорядочным человеком и хорошим писателем. Я од<
ним духом выложил все — и про обнаруженную мной на кухне
консервную банку с тоской<треской, и про мой страх заводить
детей, и про то, как во время этой поездки я понял, что нико<
гда не захочу вернуться в Америку. Я признался, что в Чикаго
никогда не найду себе места и что не смогу смотреть, как уми<
рает Джордж. Я мог бы исписывать этим бредом страницу за
страницей — это стало бы надгробной речью на похоронах
нашей семейной жизни. Я никогда тебя не пойму, никогда ничего
про тебя не узнаю: ни того, что в тебе умерло, и ни того, что незри/
мо продолжало жить, — так бы я написал. — Я теперь далеко.

[126]
ИЛ 7/2011

— До завтра, — сказала она.
В приемном покое больницы, кроме меня, сидели, дожи<
даясь вызова, еще несколько человек: байкер со сломанной
ногой, избитая мужем во время семейной ссоры женщина,
пьяница с проломленным черепом, мальчишка, изрезавший
себе щеки бритвенным лезвием в попытке его проглотить.
Мы сидели и всем коллективом мучились от боли, изредка
кто<нибудь охал или стонал. Откуда<то из<за дверей доноси<
лись душераздирающие крики. Мимо нас быстро провезли на
каталке чье<то несчастное изувеченное тело с болтающимся в
изголовье, словно флаг, пакетом с кровью.
Лазарь, не переставая лизать леденец, спрашивает Ольгу,
любит ли она кого<нибудь.
— Да, люблю, — отвечает она. Тогда Лазарь спрашивает,
собирается ли она выходить за него замуж.
— Скорее всего, нет, — отвечает Ольга.
— Почему нет?
— Потому что мы не всегда можем распоряжаться жизнью
по своему усмотрению, и часто приходится расставаться с лю<
бимыми людьми.
— Ты мечтаешь о другой жизни?
— Да, все время.
— О лучшей?
— Да, о лучшей.
— А я мечтаю о такой большой жизни, у которой нет ни
конца и ни края. Такой большой, что места хватит всем: маме,
папе, тебе. И еще в ней будет место другим людям. И я там то<
же буду. Я прямо это вижу. У меня в голове сложилась целая
картинка. Море цветов, такое глубокое, что в нем можно пла<
вать. Я его вижу, правда. А конца не видно.
Шустрая молоденькая медсестра выкрикнула мою фами<
лию — “Брик!” — и я торопливо последовал за ней. Она приве<
ла меня в следующую комнату, загроможденную каталками, на
которых лежали люди. Часть комнаты, посередине, была от<
горожена ширмами; там я и нашел Азру. В руке она держала
шприц; я подумал, что она приготовила его для меня. Рядом
корчилась от боли старуха; она ловила ртом воздух, хрипела и
что<то бормотала, водя глазами туда<сюда, будто следила за пе<
ремещением боли в животе. Медсестра бесцеремонно повер<
нула ее на бок и задрала рубашку. Я увидел тощий зад, складки
мертвенно<бледной кожи, красно<коричневые пятна на ляж<
ках, дряблые икры, язвы на синеватых распухших ступнях. Аз<
ра воткнула иглу старухе в ягодицу; прошло несколько секунд,
и та затихла; медсестра перевернула ее на спину. Глаза у нее

[127]
ИЛ 7/2011

Александар Хемон. Проект “Лазарь”

закатились; рот приоткрылся, обнажив беззубые десны; тон<
кие, как пергамент, ноздри побелели. Мне показалась, что
она умерла, но Азра сохраняла спокойствие. Она умела отли<
чать мертвых от живых. “Вот и хорошо, — сказал она не слы<
шавшей ее старухе. — Скоро будет легче”.
Мы пошли в кабинет дежурного врача. Там ничто не указы<
вало, что сегодня он принадлежит Азре, только под столом
стояли уже знакомые мне туфли. Она осмотрела мою руку, пово<
рачивая ее и сгибая, игнорируя мои стоны и гримасы боли; за<
жгла экран, чтобы еще раз посмотреть на рентгеновские сним<
ки; неодобрительно покачала головой. Мне было страшно
приятно, что она обо мне беспокоится. Будто какой<то извраще<
нец, я размечтался, что она будет меня оперировать; трепетал
от мысли, что она вскроет мою слабую плоть до самой кости.
— Ну как, что<нибудь видно?
— Кое<что видно, и это меня совершенно не радует. Когда
спишь, надо держать руку чуть повыше сердца. А ты, небось,
полночи бродишь с опущенной рукой. Тебе надо побольше
лежать и держать ее в покое.
— Это Рэмбо, да? — сказал я.
— Ты о чем? — спросила она, протирая мне руку ватным
тампоном, пропитанным спиртом. Я ничего не чувствовал,
но понимал, что ее прикосновения легкие и осторожные.
Моя рука умирала. Моя рука умрет первой, а затем и все ос<
тальное, одно за другим.
— Это Рэмбо убил Рору, — сказал я.
Она нажала на педаль мусорного ведра и бросила туда там<
пон; ведро было пустое.
— Потому что Рора знал, что Рэмбо застрелил Миллера, —
сказал я.
— Кто такой Миллер?
— Ты знаешь, кто такой Миллер. Американский журна<
лист, с которым Рора работал во время войны.
Ее курчавые волосы блестели в свете ярких неоновых
ламп. Достаточно было на них посмотреть, чтобы сразу опре<
делить, что она — сестра Роры.
— Миллер, говоришь? — сказала она и покачала головой. —
Что еще Ахмед тебе наплел?
— Рора мне все рассказал. Что Рэмбо убил Миллера, пото<
му что тот связался с Бено. Что после операции Рэмбо вывез<
ли из Сараева, замаскировав под труп.
— Хм, вот он тебе что рассказал...
— У Роры были снимки, которые можно использовать в ка<
честве улик против Рэмбо. Фотографии мертвого Миллера в
борделе Дюрана. Рора слишком много знал. Я не мог понять,

[128]
ИЛ 7/2011

зачем ему понадобилось возвращаться в Сараево и рисковать
жизнью, хотя... думаю, он где<то припрятал негативы.
— А ты молодец, смекалистый. Настоящий писатель, — ска<
зала Азра. — С богатым воображением.
— Еще я думаю, что ты оперировала Рэмбо. Ты спасла ему
жизнь, и он теперь у тебя в долгу. Но, скорее всего, Рэмбо ре<
шил на всякий случай от Роры избавиться.
Азра вздохнула, сняла очки и протерла глаза — сегодня они
были еще зеленее, — словно я назойливым призраком маячил
перед ней, как в тумане.
— Ты прав, я оперировала Рэмбо. Вернее, немного подла<
тала, чтобы можно было переправить его в больницу в Вену.
Что и было сделано, на ооновском самолете, под присмотром
близких к правительству людей и медсестры, которая, если
честно, нам самим нужна была позарез.
Она надела очки.
— Что касается Миллера: как я слышала, он работает в
Ираке. Не так давно он был проездом в Сараеве и мне позво<
нил. Собирался провести отпуск в Париже. Спрашивал про
Ахмеда. Я сказала, что Ахмед живет в Америке, и дала его те<
лефон. Насколько я знаю, Миллер до сих пор в Париже.
— Трудно в это поверить.
— Это правда.
— Тогда кто, по<твоему, убил Рору?
— Вооруженный мальчишка. Полиция его сегодня аресто<
вала. Ему приглянулась камера, он хотел только попугать пис<
толетом, а пистолет вдруг выстрелил. Это то, что он расска<
зал в полиции. Он так обкурился, что ничего не соображал.
Камеру продал и купил на эти деньги наркотики. Его нашли
спящим на берегу Миляцки. Он даже не мог сразу вспомнить,
что натворил.
— Верится с трудом. Рора слишком много знал. Просто так
ничего не случается.
Азра улыбалась, но в глазах у нее стояли слезы: вероятно,
моя очевидная дурость и детская наивность заставили ее
вспомнить брата, каким он был в детстве, когда они еще были
вместе, вспомнить истории, которые он ей сочинял. Она по<
няла, что он и меня заворожил.
— Что еще он тебе рассказывал?
— Сказал, что твой муж бросил тебя и ушел к четникам.
— Это правда, — сказала она. — Мой муж меня бросил, что<
бы иметь возможность стрелять в меня и моих родных до тех
пор, пока смерть не разлучит нас окончательно. Это — чистая
правда.
— Что ж, хоть это правда, — сказал я.

— Правда всегда найдется.
— Я собираюсь ненадолго остаться в Сараеве, — сказал я.
— Оставайся на сколько хочешь.
— Я не могу сразу уехать.
— Понимаю, — сказала она. — Я понимаю.
— Этот парень пленки тоже забрал?
— Нет, Ахмед оставил их дома.
— Это хорошо.
— От этого ничего не изменится.
— Мне очень жаль.
— Жалеть ни о чем не надо, — сказала Азра. — Давай<ка луч<
ше займемся рукой. Она тебе еще пригодится — для твоей
книги.

[129]
ИЛ 7/2011

Из классики ХХ века
[130]
ИЛ 7/2011

У Х О 
Стихи и эссе
Перевод с английского и вступительная статья Г 4 ! К

6 

Заметки об Одене
I

О

ДНО из самых хрестоматийных стихотворений
Уистена Одена — “Музей изобразительных искусств”.
Оно написано в идущем из античности жанре экфра/
зы, то есть словесного описания произведения живописи или
скульптуры. В первой части стихотворения автор будто пере<
водит взгляд с одной картины на другую, обнаруживая в них
общую черту — двуплановость мира, соседство трагедии с
обыденностью. Есть такой художнический жест: в момент
наивысшего напряжения чувств отвести глаза и посмотреть
на простую будничную жизнь, идущую рядом. Этому<то в сти<
хотворении Одена и учат старые мастера. Они знают:

[131]
ИЛ 2/2011

...страшные муки идут своим чередом
В каком<нибудь закоулке, а рядом
Собаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,
1
И лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом .

Здесь возникает неожиданная параллель со стихотворени<
ем “Страсти Егория” Владимира Леоновича, увидевшего сход<
ный мотив у русского иконописца:

И там, и тут — святой, его истязатели и лошадь, переми<
нающаяся неподалеку. На этой невинной животине, спокой<
но ждущей и не понимающей, что происходит, и сосредота<
чивается внимание зрителя. Любопытное совпадение двух
абсолютно разных поэтов, английского и русского. Притом,
насколько мне известно, стихи Леоновича написаны раньше,
чем Павел Грушко перевел “Музей” Одена.

© The Estate of W. H. Auden, 1976, 1991
© Г 4  К 6 . Перевод, вступительная статья, 2011
1. Перевод П. Грушко.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Коник святого стоял и не ржал,
Левый лишь глаз его перебежал
На правую щеку.
Коник святого все муки следил,
Рядом стоял или возле ходил
Неподалеку.

[132]
ИЛ 7/2011

Если первая часть стихотворения представляет собой ка<
лейдоскоп зрительных впечатлений от разных полотен (при
этом дети, катающиеся на коньках, намекают на голландскую
школу живописи — скажем, “Охотников на снегу” или “Пере<
пись в Вифлееме”), то во второй части Оден уже прямо назы<
вает описываемую картину: “Икар” Питера Брейгеля. Точнее,
картина называется: “Пейзаж с падением Икара”. Оден начи<
нает с центральной фигуры пахаря, идущего за сохой, добав<
ляя то, что зритель картины не может слышать: “всплеск и от<
чаянный крик”. Нелепо дрыгающиеся над водой ноги
тонущего Икара — крошечную деталь, которую не сразу и за<
метишь в пейзаже — он ретроспективно подкрепляет отсутст<
вующей на холсте драмой падения:
Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно
Воды, а изящный корабль, с которого не могли
Не видеть, как мальчик падает с небосклона,
Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли.

Переход от первой части ко второй — переход от общего к
частному; в начале стихотворения преобладает множествен<
ное число: “старые мастера”, “старцы”, “дети”, “собаки”, в
конце все дается уже в единственном числе: и сам тонущий
Икар, и безучастный пахарь, и уплывающий “изящный ко<
рабль”. Там — просто жизнь в смеси простодушных будней и
надежд на чудо, страшных злодеяний и покорной привычки.
Тут — тщетность индивидуального героического деяния, то<
нущего в море равнодушия — людей и природы.

Из классики XX века

II
“Я подозреваю, что без некоторых обертонов комического
серьезная поэзия в наши дни невозможна”, — писал Оден. Ло<
шадь палача, которая чешется о дерево своим “невинным за<
дом” (scratches its innocent behind on a tree) — типичная для та<
кой установки смешная деталь в несмешном стихотворении.
Отметим, что этот снижающий прием — не свидетельство ан<
тиромантической установки поэта, наоборот, ирония была
допущена в рамки “высокого жанра” именно романтиками.
Уильям Йейтс, которого иногда называют антиподом Оде<
на, тотально ироничен в своих поздних стихах; это не меша<
ло ему оставаться до конца романтиком. Здесь нужно отме<
тить, что ни один поэт не оказал на Одена большего влияния,
чем Йейтс, и ни с одним поэтом он так упорно не полемизи<

ровал. Этот парадокс подробно разбирается в книге Ричарда
1
Эллмана “Экспроприация” , где суть расхождения Йейтса и
Одена отражена в ярком, хотя и воображаемом, диалоге.
ЙЕЙТС. Я верю в то, что поэт пробуждает свободные силы, ко<
торые, обретая форму в его сознании, изменяют мир. Говоря мета<
форически, поэзия есть магия.
ОДЕН. Поэзия противоположна магии. Если у нее и есть внеш<
няя цель, то она состоит в том, чтобы, высказывая правду, отрезв<
лять людей и избавлять их от иллюзий.
ЙЕЙТС. Правда есть драматическое выражение возвышенной
души, души поэта<героя.
ОДЕН. Поэт уже давно не герой. Он исследователь возможного.
ЙЕЙТС. Вернее сказать, невозможного.
ОДЕН. Все это, славу богу, ушло вместе с романтической эпо<
хой. Стихли громкие вопли, настала пора холодного душа.
ЙЕЙТС. Киты вымерли, лишь мелкая рыбешка еще трепещет<
ся на песке.
ОДЕН. Художник больше не странствующий изгой, он строит
ирригационные каналы, как Гёте в старости, он голосует на вы<
борах.
ЙЕЙТС. У художника больше общего с наводнением, чем с ир<
ригацией. Он прорывает любые социальные дамбы, любые поли<
тические ограждения.
ОДЕН. Вы принадлежите к школе Малларме: считаете себя бо<
гом, который творит субъективную Вселенную из ничего.
ЙЕЙТС. Вы принадлежите к школе Локка: разрезаете мир на
куски и поклоняетесь острому лезвию.
ОДЕН. Ваш мир — химера.
2
ЙЕЙТС. Ваш мир — муниципальный район для бедных .

[133]
ИЛ 2/2011

1. R. Ellmann. Eminent Domain: Yeats Among Wilde, Joyce, Pound, Eliot, and
Auden. — Oxford University Press: New York, 1967. Английское название кни
ги двусмысленно: с одной стороны, eminent domain — юридический тер
мин, означающий “суверенное право государства на принудительное от
чуждение частной собственности”, а если перевести дословно, получится
“замечательное владение”.
2. R. Ellmann. Eminent Domain: Yeats Among Wilde, Joyce, Pound, Eliot, and
Auden. — P. 123—124.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Эллман пытается примирить этот спор, рассуждая таким
образом: “Йейтс склонен преувеличивать, Оден — преумень<
шать. Йейтс относит себя к романтикам — то есть к школе, ко<
торую Оден на словах отрицает; тем не менее закоренелый
романтизм Йейтса уживается в его стихах с современными
влияниями... В то же время Оден представляет себя классици<
стом; но этот термин подразумевает большую сдержанность,

[134]
ИЛ 7/2011

чем мы наблюдаем в его манере. Точнее было бы назвать его
1
антиромантиком в пределах романтической традиции” .
Мне кажется, Эллман нашел удачную формулу (ту, что я вы<
делил курсивом). Оден антиномичен; недаром в его стихах и
критической прозе так часто возникает оппозиция Просперо —
Ариэль; в статье о Роберте Фросте он утверждает, что “любое
стихотворение основано на соперничестве Просперо и Ари<
эля” — то есть разума и чувства, правды и красоты, мудрости и
музыки.

Из классики XX века

III
“The Child is father of the Man”, — сказал Вордсворт. Это тем бо<
лее справедливо по отношению к поэту; особенности поэтиче<
ского темперамента, безусловно, закладываются в детстве.
Оден родился в “достаточно счастливой” (по его собственно<
му выражению) семье; его отец был ученым медиком, профес<
сором Бирмингемского университета, мать также получила
университетское образование (что было редкостью для того
времени), она любила литературу и музыку и передала эту лю<
бовь сыну. Но и влияние отца было не менее важным. “Мне по<
везло, — говорил впоследствии Оден, — я рос в доме, заполнен<
ном книгами, как научными, так и художественными, поэтому
я с детства знал, что наука и искусство — вещи взаимодопол<
2
няющие и в равной степени необходимые человеку” .
Главная детская страсть Одена связана как раз с естествен<
ными науками, точнее, с горнорудным делом. С малых лет его
влекли заброшенные шахты и рудники, а также естественные
пещеры, которых было много в Северной Англии. До двенадца<
ти лет он видел их только на картинках; но это не мешало маль<
чику воображать себя владельцем подземного мира, усовершен<
ствовать его, прокладывать новые штольни, оснащать
новейшим горным оборудованием. Родители и их друзья отно<
сились с пониманием к этому увлечению: они снабжали его кни<
гами по геологии, географии и горнорудному делу, каталогами
и фотографиями, а, когда представлялась возможность, устраи<
вали ему экскурсии в действующие и заброшенные шахты.
Впоследствии Оден вспоминал, как его зачаровывали схемы
подземных выработок в разрезе, похожие на изображения че<
ловеческого тела в анатомических книгах. Конечно, тут откры<

1. R. Ellmann. Eminent Domain: Yeats Among Wilde, Joyce, Pound, Eliot, and
Auden. — P. 124. (Курсив мой. — Г. К.)
2. W. H. Auden. In Solitude, for Company: Auden After 1940. Unpublished
Prose and Recent Criticism. — New York: Clarendon Press, 1995. — P. 183.

ваются горизонты для разных символических и фрейдистских
толкований. Связь подземного мира со Смертью и в то же вре<
мя с Эросом. С богом Любви, о котором еще Джон Донн писал:

Но всего важнее для юного Одена был опыт “двойной жиз<
ни”, опыт обладания “тайной священной страной”, где он был
полновластным властелином. “Самое главное, что я знаю о
писании стихов, по крайней мере, важных для меня стихов, —
пишет Оден, — я узнал задолго до того, как впервые задумался
о карьере поэта”. Тогда<то, конструируя свой параллельный
мир, он пришел к важнейшему для себя принципу: хотя игра
подразумевает свободный выбор, но не может быть игры без
1
правил: “no game can be played without rules” .
Отсюда один шаг до привязанности Одена к традицион<
ным поэтическим формам, к регулярному стиху и разнообраз<
ным формам строфики, при общем прохладном отношении к
верлибру, хотя он и мог употребить его в подходящем месте,
как, например, в первой части элегии на смерть Йейтса, где
безразмерные строки свободного стиха соответствуют описа<
нию хаоса смерти и физического распада. Но в целом свое от<
ношение к верлибру он выразил так: “Поэт, пишущий
‘свободным’ стихом подобен Робинзону Крузо на необитае<
мом острове, он должен делать все сам: стряпать, стирать и
штопать. В исключительных случаях эта холостяцкая незави<
симость дает нечто оригинальное и впечатляющее, но чаще
результаты бывают убогие — грязные простыни, неметенный
2
пол и валяющиеся всюду пустые бутылки” .
По характерному замечанию Одена, “поэзию можно опреде<
3
лить как ясное выражение смутных чувств” . Оденовский клас<
сицизм есть продукт его глубоко укорененного рационального
начала — хочется даже сказать, рационального инстинкта. Неда<
ром любимыми поэтами позднего Одена были Гёте и Гораций.
Гёте — не только поэт, но и ученый, автор трактата о цветах, ис<
следователь растений и минералов, что для Одена немаловажно.
1. W. H. Auden. In Solitude, for Company: Auden After 1940. Unpublished Prose
and Recent Criticism. — P. 188.
2. W. H. Auden. The Dyer’s Hand, and Other Essays. — New York: Random
House, 1962. — P. 22.
3. The Cambridge Companion to W. H. Auden / Ed. by Stan Smith. —
Cambridge University Press, 2004. — P. 3.

[135]
ИЛ 2/2011

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Подземный бог, с Плутоном наравне,
В золотоносной жаркой глубине
Царит он. Оттого ему мужчины
Приносят жертвы в ямки и ложбины.

[136]
ИЛ 7/2011

В своей рецензии на избранное Эдгара По он выделяет как луч<
шее произведение этого автора не стихи (“Ворон” и “Улялюм”
его не впечатляют), а натурфилософскую поэму в прозе “Эври<
ка”, в которой По, идя по следам Лукреция, рассуждает об уст<
ройстве космоса и высказывает гениальные догадки, оправдав<
шиеся лишь спустя век: например, о Большом взрыве и
разбегающихся галактиках.
Знакомый математик, академик с крупным именем (не чуж<
дый при этом поэзии) написал мне, что недавно набрел на стихо<
творение Одена “После прочтения энциклопедии современной
физики для детей” и поразился, как верно Оден усвоил суть кван<
товой механики. В этих стихах поэт благодарит Бога за то, что
создал человека в среднем масштабе — не слишком большим и не
слишком малым: мол, приятно, созерцая себя в зеркале, созна<
вать, что ты обладаешь достаточной массой, чтобы находиться
там, где находишься, а не быть размазанным, как каша, по про<
странству. “Вот это самое sufficient mass To be altogether there — ‘доста<
точной массой, чтобы быть всецело там’ (пишет математик) — ме<
ня потрясло, я еще не встречал поэта, который бы так точно
понял Гейзенберга”.
На самом деле, у Одена не одно, а много стихотворений “с на<
учным уклоном”; он всегда подчеркивал, что между наукой и ис<
кусством нет противоречия. Здесь Оден сходится с Нильсом Бо<
ром, еще одним отцом квантовой механики (наряду с
Гейзенбергом и Шредингером), сформулировавшим свой “обоб<
щенный принцип дополнительности” как общефилософский вы<
вод: рациональный и интуитивный подход дополняют друг друга.

IV
В 1973 году, незадолго до смерти, оглядываясь на свой путь в
поэзии, Оден написал стихотворение “Благодарность”:

Из классики XX века

Отроком я ощущал
святость лугов и лесов;
люди их лишь оскверняли.
Немудрено, что в стихах
я подражал поначалу
1
Томасу , Гарди и Фросту.
1. Эдвард Томас (1878—1917) — английский писатель и поэт, друг Роберта
Фроста, погибший в сражении при Аррасе во Франции. К стихам он обра
тился лишь в последние три года жизни.

Всё изменила любовь,
стал я писать для нее:
Йейтс помогал мне и Грейвз.
Вдруг зашатался уклад,
1
кризис на мир налетел:
стал я учиться у Брехта.

[137]
ИЛ 2/2011

Гитлеровский кошмар
и кошмар сталинизма
к Богу меня повернули.
Бешеный Кьеркегор,
2
Уильямс и Льюис — к вере
мне указали дорогу.
Ныне, на склоне пути,
в здешнем краю благодатном
вновь меня манит Природа.
Кто мне наставником стал?
Первый — тибурский певец,
пасечник мудрый Гораций.
Гёте — второй; камнелюб,
опровергавший Ньютона, —
кто из них прав, не сужу.
Всем вам хвалу приношу;
Что бы я смог написать,
Что бы я делал без вас?

1. Имеется в виду мировой экономический кризис 1929—1933 гг.
2. Чарльз Уильямс (1886 1945) — английский писатель и теолог. Оден мно
го раз перечитывал его замечательную и в высшей степени необычную ис
торию христианской церкви “Снисхождение Голубя” (“Descent of the
Dove”, 1939). Клайв Стейплз Льюис (1898—1963) — писатель и литературо
вед, автор “Хроник Нарнии” и ряда книг на христиансконравственные те
мы. Как и Уильямс, принадлежал к оксфордскому дискуссионному кружку
“инклингов”, куда входил и Дж. Р. Р. Толкин.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

У нас нет оснований подвергать сомнению искренность
этого итогового высказывания, этого пунктира, которым
Оден обозначил важнейшие этапы своего пути. Однако здесь
есть на что обратить внимание. Например, в списке отсутству<
ют Маркс и Фрейд, которые могли бы стоять рядом с Брехтом.

[138]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

Но Оден называет поэта, повлиявшего на его стиль 1930<х го<
дов; идейных же своих кумиров того времени он оставил за
скобками; из марксизма и из фрейдизма он вырос уже на рубе<
же 1940<х, оба пути оказались для него тупиковыми. Вообще
Оден был склонен увлекаться различными системами, ценя
их за структурность и логику. Но относился к ним скорее как
математик, понимающий условность всякого аксиоматиче<
ского построения. “Отсюда, — замечает Гарет Ривз, — некото<
рая ощутимая в его стихах условность всех этих вер, которые
он сменил: марксизма, фрейдизма, либерального гуманизма
и, наконец, христианства, которое оказалось наиболее устой<
чивой системой, ибо давало ему наибольшую свободу манев<
1
ра” . В конце концов, по выражению Йейтса, поэт, как захво<
равший кот, инстинктивно ищет и находит ту травку, которая
в данный момент ему всего нужнее. Йейтс нашел свою травку
в грандиозной системе своего “Видения”, якобы надиктован<
ного некими духами (“коммуникаторами”). В одном из сооб<
щений духи так прямо и написали ему: “Мы явились, чтобы
дать метафоры для твоей поэзии”. Можно думать, что и для
Одена истинная ценность любой системы верований измеря<
лась тем же самым: насколько богатый материал для поэзии
она могла дать. Поэзия оставалась для него самой серьезной
игрой homo ludens.
Далее можно заметить, что в этом перечне нет Томаса
Стернза Элиота, не только главного авторитета для поколе<
ния Одена, но и первого публикатора его стихов и пьес (сна<
чала в журнале “Крайтерион”, потом в издательстве “Фейбер
энд Фейбер”). Не нужно думать, что Оден неблагодарно это
забыл; в своей мемориальной элиотовской лекции он шутли<
во замечает, что одной из ипостасей Элиота была “заботливая
2
еврейская мама” . (Почти то же самое повторит Бродский о
самом Одене: “Он занимался моими делами с усердием хоро<
шей наседки”.) Но в списке, где Оден перечисляет важней<
шие имена, повлиявшие на его поэзию, вождя англо<амери<
канского модернизма нет. Зато есть Уильям Йейтс и Роберт
Грейвз — певец Башни и певец Белой Богини, два последних
в английской литературе защитника древних прав и героиче<
ского призвания поэта.
Романтическая закваска оденовского творчества, может
быть, нигде не проявилась так отчетливо, как в его лекции 1971

1. Gareth Reeves. Auden and Religion // The Cambridge Companion to W. H.
Auden. — P. 188.
2. W. H. Auden. In Solitude, for Company: Auden After 1940. Unpublished Prose
and Recent Criticism. — P. 213.

года “Фантазия и реальность в поэзии”. В центре ее — вордс<
вордтианская концепция детства как основы творческого раз<
вития поэта и своеобразно преломленная романтическая тео<
рия воображения. Вслед за Колриджем Оден различает
Первичное Воображение и Вторичное Воображение; но при
этом он как бы “наводит на резкость” несколько расплывчатые
1
определения Колриджа и формулирует их следующим обра<
зом: Первичное Воображение есть способность улавливать са<
кральное в мире и отличать его от профанного. Вторичное Во<
ображение есть способность различать прекрасное и
уродливое; оно также включает и чувство юмора и склонность
к игре. В поэзии их функции различны: Первичное Воображе<
2
ние творит символы, Вторичное воображение — метафоры .
Притом, сам Оден был склонен считать себя классици<
стом. Тут нет противоречия. Как и Иоганн Вольфганг Гёте,
кумир его поздних лет, он сочетал и то, и другое. Его роман<
тическая ирония не мешала трансцендентным интуициям, ра<
циональность прекрасно сочеталась с воображением поэта.
Работал принцип дополнительности.

[139]
ИЛ 2/2011

Исайя Берлин делил писателей на два типа: ежей и лис: еж зна<
ет только одну уловку, а у лисы их много. Оден, безусловно, ли<
са. Он верит в сакральность мира, верит в откровение, но лю<
бая попытка патетики у него немедленно нейтрализуется
шуткой или гротеском. Не только потому, что “ирония восста<
навливает то, что разрушил пафос” (Ежи Лец), не только по ес<
тественной стыдливости души (Кьеркегор говорил, что юмор
для религиозного человека — щит, которым он ограждает са<
мое сокровенное), но и потому, что игра и юмор органически
входят в представление Одена о воображении художника.
“Я верю, — писал он в частном письме, — что единственный
метод говорить серьезно о серьезном, по крайней мере в наше
время, — это комический метод. Альтернатива ему — молчание.
Я всегда восхищался традицией еврейского юмора. Больше,
чем какой<либо иной народ, они находили в серьезных вещах —
таких, как страдание, противоречия нашего бытия, отноше<
ния между человеком и Богом, — повод для юмористического

1. См.: Литературные манифесты западноевропейских романтиков. — М.:
Издво Московского университета, 1980. — С. 279.
2. W. H. Auden. In Solitude, for Company: Auden After 1940. Unpublished Prose
and Recent Criticism. — P. 187—189.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

V

[140]
ИЛ 7/2011

высказывания. Например: Если бы богатые нанимали бедных уми/
1
рать за них, бедным/таки неплохо бы жилось...”
Смех — доблесть проигравших. По Йейтсу, три последние
маски человеческой жизни — Горбун, Святой и Дурак. Нака<
нуне Второй мировой войны, перед лицом небывалых миро<
вых бедствий, войны и смерти? старый поэт призывал к сме<
ху как к высшей мудрости: “Гамлет и Лир — веселые люди” — и
повторял вечную заповедь мастеров:
Все гибнет, и все создается вновь,
Но мастер весел, пока творит.
Ляпис/лазурь

Из классики XX века

Этим же стоическим духом пронизана “Великолепная пя<
терка”, оденовская ода Носу, Ушам, Рукам, Глазам и Языку —
пятирице человеческих чувств (five senses), хвалебная песнь,
сочетающая глубочайшее разочарование современностью с
метафизической надеждой. Вот как звучит первая строфа
оды:
Мужайся, мудрый нос!
Служа, как старый пес,
Заботам современным,
Не сравнивай, дружок,
Их кислый запашок
С тем запахом блаженным
Священных древних рощ,
Где ты, являя мощь,
Стоял, оракул грозный,
Торжественно<серьезный!
Но это все в былом;
Теперь ты — мостик между
Устами и челом.
Внушай же нам надежду,
Врубаясь, как топор,
В космический простор
И прибавляя лоска
Всему, что слишком плоско;
Указывай нам путь
Сквозь тернии — к вершине,
Куда тебе отныне,
Увы, не досягнуть!
1. W. H. Auden. In Solitude, for Company: Auden After 1940. Unpublished Prose
and Recent Criticism. — P. 213.

В этой символической картине, несомненно, чувствуются
влияние английской поэзии абсурда, любимой Оденом с дет<
ства. Вспоминается замечательный Донг С Фонарем На Носу,
блуждающий в “злоповедном” лесу, вспоминаются другие но<
сатые герои Эдварда Лира — вплоть до того Старичка у кана<
ла, что “часто в канал свой нос окунал, и это его доконало”.
Однако использованная Оденом традиция уходит еще
глубже, к средневековому жанру диалогов, или “прений” — на<
пример, Души и Тела или Поэта и его Кошелька, — с прису<
щей данному жанру амбивалентностью сакрального и комиче<
ского. Это наследие всегда оставалось для Одена живым и
1
актуальным .

[141]
ИЛ 2/2011

VI

Верьте в ваше ремесло,
Барды Эрина! — назло
Этим новым горлохватам,
В подлой похоти зачатым,
С их беспамятным умом,
Языком их — помелом.
Славьте пахаря за плугом,
Девушек, что пляшут кругом,
Взгляд монаха в клобуке,
Гогот пьяниц в кабаке;
Пойте о беспечных, гордых
Дамах прошлых лет и лордах,
Живших в снах и вбитых в прах,
Пойте щедрость и размах —
1. Г. Кружков. Some good and fine device: У. Х. Оден и наследие английско
го Ренессанса // Новая Юность, 2009, № 3 (90).

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

В 1939 году в возрасте тридцати двух лет Оден переехал в
США. В 1972 году в таком же тридцатидвухлетнем возрасте
(хотя и по совершенно другим причинам) перебрался в
Новый Свет Иосиф Бродский. Вряд ли он мог не заметить,
не отметить про себя этой “календарной рифмы”: поэты суе<
верны.
В новой стране — новые песни. Первым стихотворением,
написанным в Америке Оденом, была неоднозначная в своих
оценках элегия “На смерть У. Б. Йейтса”. Однако концовка
элегии написана не только в ритме, но и в духе стихотворе<
ния<завещания Йейтса “В тени Бен Балбена”.

Чтоб навеки, как талант свой,
Сохранить в душе ирландство!
У. Б. Йейтс

[142]
ИЛ 7/2011

Пой, поэт, с тобой, поэт,
В бездну ночи сходит свет,
Голос дерзко возвышай,
1
Утверждай и утешай ...
У. Х. Оден

С этого момента, как бы вопреки собственной воле, Оден
2
все больше попадает под влияние интонации Йейтса . Это
особенно заметно уже в стихотворении “1 сентября 1939 го<
да”. Волны злобы и страха, плывущие над землей; Европа, схо<
дящая с ума; люди как заблудившиеся дети, боящиеся темно<
ты; воинственная чепуха политиков; мир, погрязший в
глупости и в темноте — все это отзвуки и вариации “Второго
пришествия” Йейтса:
Все шире — круг за кругом — ходит сокол,
Не слыша, как его сокольник кличет;
Все рушится, основа расшаталась,
Мир захлестнули волны беззаконья;
Кровавый ширится прилив и топит
Стыдливости священные обряды;
У добрых сила правоты иссякла,
А злые будто бы остервенились...

Из классики XX века

Между прочим, Бродский в своей лекции о стихотворе<
нии “1 сентября 1939 года” замечает его ритмическую зависи<
мость от Йейтса: “Возможно, в данном случае перо Одена
привела в движение “Пасха 1916 года” У. Б. Йейтса, особенно
3
из<за сходства тем” . Стоило бы обратить внимание и на цикл
Йейтса “Тысяча девятьсот девятнадцатый год” (“Nineteen
Hundred and Nineteen”). Там тема еще ближе: трагическая ви<
на разума и его бессилие перед лицом сорвавшегося с привя<
зи зла. Тотальная ирония стихов Одена, возможно, “приведе<
на в движение” именно этими стихами Йейтса — с их горькой
насмешкой над “гениями”, “мудрецами”, “добрыми людьми” и

1. Перевод А. Эппеля.
2. См. также: R. Bloom. The Humanization of Auden’s Early Style / PMLA 83
(May 1968), 443—454.
3. И. Бродский. Об Одене / Перевод Е. Касаткиной. — СПб.: Азбукакласси
ка, 2007. — С. 57.

в конце концов над самими насмешниками, к которым автор
причисляет и себя: “Посмеемся же теперь над насмешника<
ми, которые пальцем не двинули, чтобы помочь великим, муд<
рым и добрым остановить свирепую бурю, ибо наша профес<
сия — шутовство”.
Может быть, именно эта ощущаемая Оденом зависимость
интонации, а не пресловутая дилемма or/and в строке “we
must love each other or die”, и была причиной того, что Оден
1
исключил это стихотворение из своего “Collected Poems” .

[143]
ИЛ 2/2011

VII

Он — твой Свет путеводный.
Следуй за Ним в Незнакомую Землю.
Там узришь ты новых зверей, неведомое испытаешь.

1. И. Бродский. Об Одене. — С. 119—121.
2. The Cambridge Companion to W.H. Auden. — P. 42.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Отъезд в Америку стал решительным шагом для Одена. Он уе<
хал из страны (“трусливо бежал”, кричали многие), где не мог
больше носить навязанную ему капитанскую повязку лидера
левых поэтов. Он сменил идеологические вехи, сменил пей<
заж и окружение, даже до какой<то степени обновил язык
(уже в первом его стихотворении появились “ранчо”!).
Перемена дала новый мощный толчок его творчеству. Как
он поздней признавался, “главная свобода, которую дарит
Америка, не столько демократия, сколько свобода экспери<
2
ментировать” . Продуктивность Одена в США удвоилась. Он
не только читал лекции, сочинял рецензии и предисловия к
самым разным книгам, выпускал книги стихов, но и работал
над крупными поэтическими вещами. Первой была написана
поэма “Новогоднее письмо” (1940). Затем — рождественская
оратория “Тем временем” (1942), затем — “Море и зеркало”
(1944), комментарий к шекспировской “Буре”, написанный в
форме драматических монологов действующих лиц пьесы, а
три года спустя — “Время тревоги. Барочная эклога” (1947), за
которую он был награжден Пулитцеровской премией. По<
следние три вещи объединяет использование драматической
формы и еще одна знаменательная черта: они так или иначе
связаны с темой побега, переезда, эмиграции. Рождествен<
ская оратория, например, кончается бегством в Египет. Ее по<
следний хор легко применить к самому автору:

Он — твоя Правда.
Ищи Его в Царстве Тревоги.
Ты придешь в град великий, давно тебя ждущий.

[144]
ИЛ 7/2011

VIII
Просперо, герой шекспировской “Бури”, — также своего рода
“перемещенное лицо”: чудом спасшегося от братней злобы,
буря выносит его вместе с дочерью на необитаемый остров,
где Просперо предстоит превзойти мудрость своих тайных
книг и сделаться великим волшебником. Это первый автобио<
графический момент.
Второй момент связан с Честером Кальманом. Оден позна<
комился с этим восемнадцатилетним красавчиком<студентом
вскоре после своего приезда в Нью<Йорк. Их любовная связь
недолго была безоблачной. Уже через несколько месяцев обна<
ружилось, что милый мальчик беззастенчиво изменяет своему
старшему другу. После нескольких острых кризисов в 1941 году
они расстались (впоследствии выяснилось, что не навсегда).
“Просперо — Ариэлю”, первый монолог “Моря и зеркала”,
писался в годы разлуки, и это сделало его еще более многослой<
ным. Здесь не только маг Просперо прощается со своим вол<
шебным жезлом и магическими книгами, не только Шекспир
символически прощается с театром и с тем послушливым духом
Воображения, который служил ему двадцать лет; здесь и сам
Оден в минуту уныния прощается с Поэзией, и вдобавок ко все<
му здесь он вновь переживает расставание с Кальманом, кото<
рый, как Ариэль у Шекспира, с самого начала рвался на волю:

Из классики XX века

Побудь со мной, Ариэль, напоследок, помоги скоротать
Час расставанья, внимая моим сокрушенным речам,
Как прежде — блажным приказаньям;
а дальше, мой храбрый летун,
Тебе — песня да вольная воля, а мне —
Сперва Милан, а потом — гроб и земля.

Длинные свободные строки этого исповедального моно<
лога контрастно чередуются с рифмованными куплетами, по
стилю напоминающими песенки для кабаре. Тут продолжает<
ся разговор с неверным другом, тут стыд и ревность ведут
свои арьергардные бои:
О милом ангеле пропой,
Влюбленном в подлеца,

О принце крови, что бежит
В коровник из дворца;,
Ведь тот, кто слаб, готов лизать
Любому сапоги,
А получивший в зад пинка
Сам раздает пинки.

[145]
ИЛ 2/2011

Итак, мы расходимся навсегда — какое странное чувство,
Как будто всю жизнь я был пьян и только сейчас
Впервые очнулся и окончательно протрезвел —
Среди этой груды грязных нагромоздившихся дней
И несбывшихся упований; словно мне снился сон
О каком<то грандиозном путешествии, где я по пути
Зарисовывал пригрезившиеся мне пейзажи, людей, города,
Башни, ущелья, базары, орущие рты,
Записывал в дневник обрывки нелепиц и новостей,
Подслушанных в театрах, трактирах, сортирах и поездах,
И вот, состарившись, проснулся и наконец осознал,
Что это действительно путешествие,
которое я должен пройти —
В одиночку, пешком, шаг за шагом, без гроша за душой —
Через эту ширь времени, через весь этот мир;
И ни сказочный волк, ни орел мне уже не помогут.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Эти куплеты здесь играют ту же роль, что в электротехни<
ке — заземление; они отводят лишнее электричество, искупа<
ют пафос иронией. “Смейся, паяц, над разбитой любовью!”
Переключение регистров — то, что постоянно происходит
в драмах Шекспира. Комические сцены нисколько не мешают
движению главного сюжета. То же самое в оденовском моноло<
ге Просперо. Его элегические строки сочетают живую разго<
ворную интонацию с достоинством человеческой печали. Речь
идет о жизни и смерти, об их реальной невыдуманности. Ис<
кусство, поэзия, любовь до поры до времени экранируют чело<
века от смерти (по формуле А. Введенского, с ними не страшно).
В тексте Одена оба вида творческой деятельности человека —
искусство и любовь — перетекают друг в друга, двоятся; их сущ<
ностное тождество выражено в амбивалентном образе Ариэля.
Ариэль улетает — человек остается лицом к лицу со смертью.
Образ уходящего со сцены Просперо — образ одиночества
и старости. И то, и другое отрезвляет, награждает смирени<
ем. Взамен отвергнутых иллюзий Ариэль предлагает ему свое
зеркало искусства, освобождающее от самолюбия и стыда, да<
рующее ощущение реальности, чувство пробуждения из дол<
гого смутного сна в реальный мир:

[146]
ИЛ 7/2011

Между прочим, сходный мотив пробуждения в явь прохо<
дит через всю поэзию Мандельштама, от раннего: “Неужели я
настоящий / И действительно смерть придет?” — до поздне<
го: “Народу нужен стих таинственно<родной, / Чтоб от него
он вечно просыпался...” Да и “сказочный волк” Одена явно
сродни тем “игрушечным волкам”, которые “глазами страш<
ными глядят” из стихов Мандельштама. Инфантильность? Да.
То самое вечное детство, без которого трудно представить
большого поэта.

Из классики XX века

IX
Творчество Одена, если рассматривать его в хронологиче<
ской последовательности, можно разделить на три периода:
английский (до 1939 года), американский (с 1939<го пример<
но до начала 1950<х годов) и южно<европейский (пятидеся<
тые годы, шестидесятые и начало семидесятых). Дело в том,
что с 1949 года Оден стал проводить весенние и летние меся<
цы на итальянском острове Искья вблизи Неаполя, и его по<
эзия стала все больше и больше переходить на европейские
рельсы. Последним его большим американским произведе<
нием осталась “барочная эклога” под названием “Век трево<
ги” (1948), действие которой происходит в одном из нью<
йоркских баров.
А в 1958 году на деньги от итальянской литературной пре<
мии Оден купил скромный фермерский дом в австрийском го<
родке Кирхштеттен неподалеку от Вены. Этот дом и стал его
последним обиталищем, которое он делил с Честером Каль<
маном, жившим там наездами (перестав быть любовниками,
они сохранили дружеские отношения и даже стали соавтора<
ми нескольких оперных либретто).
В Кирхштеттене находится могила Одена. Он умер в 1973
году в номере венской гостиницы от сердечного приступа, ве<
роятно, во сне. Причиной его подкосившегося здоровья на<
зывали беспрерывное курение (chain<smoking), злоупотребле<
ние крепким мартини, а также то, что на протяжении
двадцати лет, с самого начала нью<йоркского периода, он при<
вык подстегивать себя бензедрином — стимулирующим препа<
1
ратом, относящимся к группе амфетаминов . Однако близкие
люди, в том числе Кальман, полагали, что дополнительной

1. Бензедрин считался лекарством и продавался в аптеках США без рецеп
тов до 1959 года. В настоящее время запрещен к употреблению.

причиной был шок, пережитый от неожиданных претензий
австрийской налоговой службы, которая насчитала за Оде<
ном огромную задолженность. Выполнение требований
должно было полностью ликвидировать его банковские сбе<
режения, а вместе с тем и надежды спокойно доживать свой
век на эти деньги. Впереди маячила перспектива снова сунуть
голову в хомут поденного литературного труда и постоянного
поиска приработков.
Почему же австрийские налоговики предъявили такой ог<
ромный счет Одену, несмотря на то, что все его произведе<
ния печатались только в Англии и в США, а в Австрии он не
зарабатывал ни гроша, а лишь тратил деньги? А потому, объ<
ясняли налоговики, что он “ведет в Австрии свой бизнес”:
смотрит на австрийские пейзажи, описывает их в стихах, а
1
потом продает стихи за границу!

[147]
ИЛ 2/2011

Какой период в творчестве Одена лучший? Шеймас Хини, на<
пример, отдает предпочтение первому. Его завораживает на<
пряженная и неясная атмосфера оденовской поэзии начала
1930<х годов, ее странные иррациональные образы, “отра<
жающие опыт мировых потрясений XX века”. Он восхищает<
ся огромной внутренней энергией молодого поэта. “В позд<
ние годы, — замечает Хини, — Оден писал совсем другие
стихи, педантично<уютные, стремящиеся скорее опутать вас,
2
как шерстяная нить, чем тряхануть, как оголенный провод” .
Если посмотреть, на какое время приходятся большинство
хрестоматийно известных и любимых читателями стихотворе<
ний — “Однажды вечером”, “Похоронный блюз”, “Осенняя пес<
ня”, “Блюз Римской стены”, “Музей изящных искусств”, “Памя<
ти У. Б. Йейтса”, “Падение Рима”, “Хвала известняку”, “Визит
флота”, “Более любящий”, “Великолепная пятерка”, “Щит
Ахилла” и другие, — получится все<таки средний период Одена:
1937—1957 годы.
Но и у позднего Одена есть вещи, способные если не “тря<
хануть”, то поразить до замирания сердца. Например, “Колы<
бельная”, в которой одинокий старик свертывается, как уст<

1. См. письмо Одена в Австрийскую таможенную службу // W. H. Auden. In
Solitude, for Company: Auden After 1940. Unpublished Prose and Recent
Criticism. — P. 231—233.
2. Seamus Heaney. The Government of the Tongue. — London: Faber and Faber,
1988. — P. 124.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

X

[148]
ИЛ 7/2011

рица, в постели, сам себя лелея и жалея — Мадонна и Дитя в
единственном лице, — и тихо укачивает себя в сон и в смерть:
“Спи, старый, баю<бай!”
Вспоминается одновременно английский детский стишок
в переводе Маршака:
Шел я сам по себе,
Говорил я себе,
Говорил я себе самому:
— Ты следи за собой
Да гляди за собой,
Не нужны мы с тобой никому...

и поздний Ходасевич:
Пора не быть, а пребывать,
Пора не бодрствовать, а спать,
Как спит зародыш крутолобый,
И мягкой вечностью опять
Обволокнуться, как утробой.

Иосиф Бродский в статье об Одене подчеркивает, что “по<
этов — особенно тех, что жили долго, — следует читать полно<
стью, а не в избранном”. Он даже допускает, что “стареющий
поэт имеет право писать хуже — если он действительно пишет
1
хуже” .
Конечно, здесь есть и самозащита: это писалось в годы, ко<
гда распространилось мнение, что поздний Бродский выдох<
ся, сделался скучен. Нет, возражает он и тем, и этим, это не
“усталость металла”, а осознанное стремление освободить
свой стих от всяких риторических блесток — даже рискуя вы<
звать отчуждение части старых читателей и собратьев по пе<
ру, “ибо в каждом из нас сидит прыщавый юнец, жаждущий
бессвязного пафоса”.

Из классики XX века

XI
Боготворивший Одена Бродский писал, что можно было бы
основать церковь, главной заповедью которой были бы стро<
ки Одена: “If equal affection cannot be, / Let the more loving
one be me” (“Если равная любовь невозможна, пусть более лю<
бящим буду я”). Мне кажется, есть другая, не менее замеча<
тельная, заповедь Одена:

1. И. Бродский. Об Одене. — С. 190—191.

You shall love your crooked neighbor
With your crooked heart.
As I Walked Out One Evening

Здесь опять аллюзия на английскую поэзию нонсенса:
“There was a crooked man”. В переводе К. Чуковского: “Жил на
свете человек, / Скрюченные ножки, / И гулял он целый век
/ По скрюченной дорожке...”. “Crooked” по<английски может
означать: “искривленный”, “кривой”, “нечестный” и даже “би<
тый”, “многое испытавший”. Так что однозначно перевести
строки Одена нелегко. “Своим крученным<перекрученным
сердцем полюби своего крученного<перекрученного ближне<
го”... “Своим лживым сердцем полюби своего лживого сосе<
да”... Или “коварным сердцем”? Или “корявым сердцем”? Учи<
тывая, из какого стишка это взято, может быть, даже так:

[149]
ИЛ 2/2011

Нелепым сердцем полюби
Нелепый этот люд.

В этом призыве к пониманию и прощению ближнего Оден
(в 1937 году, когда было написано “As I Walked Out One
Evening”, скорее либеральный гуманист, чем христианин) и
скептик Джойс, сотворивший своего хитроумного, но по<че<
ловечески трогательного Блума<Улисса, сходятся.
Вспоминается и Гоголь: “Ты полюби нас черненькими, а
беленькими нас всякий полюбит” (из второй главы второго
тома “Мертвых душ”).

Для меня существует большая четверка англоязычных поэтов
XX века: Фрост, Стивенс, Йейтс и Оден. Элиот и Паунд, на
мой взгляд, были скорее культуртрегерами, чье поэтическое
влияние, в свое время достигавшее непомерных масштабов,
1
ныне практически исчерпано .
Йейтса и Одена часто изображают идейными полюсами,
чуть ли не противниками. Нужно признаться, что Оден сам
дал к тому повод в своей элегии на смерть Йейтса и двух стать<
ях того же времени. По сути же, противопоставление Йейтса,
жреца и мага, и Одена, частного человека и социального ори<
ентированного писателя, чрезвычайно поверхностно. Оба с
самого начала заключали в себе тот самый конфликт или
1. Сошлюсь также на мнение Харолда Блума: Harold Bloom. Genius. — New
York: Warner Books, 2002. — P. 371.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

XII

[150]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

внутренний раздор, который является движущей силой по<
этической эволюции. В обоих поэтах уживались вместе и
Просперо — умудренный разум, и Ариэль — дух красоты и му<
зыки. “Between extremities man runs his course”, — писал
Йейтс. “Путь человека лежит посередине”.
К тому же стоит учесть, что молодой Йейтс, певец кельт<
ских сумерек, и пожилой Йейтс, сенатор и лауреат, в некото<
ром смысле, два разных поэта. Ранний Оден<бунтарь и тот по<
эт<горацианец, которым он стал в старости, никак не менее
контрастны. Этой способностью к трансформации Йейтс и
Оден скорее сходятся, чем разнятся, и векторы их развития
направлены если не параллельно, то все же в общую сторону.
Комментируя переворот в английской поэзии, который со<
вершил Оден в конце 1920<х и в начале 1930<х годов и его даль<
нейшую эволюцию, Хини пишет: “Его позднее творчество до<
казывает то, о чем он интуитивно догадывался в начале:
необходим разрыв с привычкой, бегство от заданного, но эти
акты эмансипации нужны лишь для того, чтобы, в конечном
счете, выявить иллюзорность их обещаний. В соответствии с
этим, его поэтический путь демонстрирует поворот на сто во<
семьдесят градусов от первоначального отторжения своей сре<
ды и традиции до последующего успешного вписывания в то и
1
другое” .
А что касается романтической традиции, то Ричард Элл<
ман к месту приводит слова Марселя Пруста: “Сильная идея
сообщает часть своей силы тому, кто ее опровергает”. Если
бы Йейтс не восхвалил поэзию как образ рая, который дол<
жен висеть над детской кроваткой мира, чтобы дети росли
красивыми и счастливыми, Оден, возможно, не заявил бы,
что стихотворение всего лишь “словесное изделие или игруш<
ка”. Но эти точки зрения не являются взаимно исключающи<
ми, скорее они отражают разные стороны предмета и горяч<
ность живого спора. “Йейтс со свои пафосом преувеличения
и Оден со своим пафосом преуменьшения, — заключает Элл<
ман, — движутся навстречу друг другу по сложной орбите, как
2
две кометы в одной галактике” .

1. Seamus Heaney. The Government of the Tongue. — P. 110.
2. R. Ellmann. Eminent Domain: Yeats Among Wilde, Joyce, Pound, Eliot, and
Auden. — P. 126.

Просперо — Ариэлю
Из поэмы “Море и зеркало”

[151]
ИЛ 7/2011

Эти толстые книги теперь не нужны мне: ведь там,
Куда я направляюсь, слова теряют свой вес;
Оно и к лучшему. Я меняю их велеречивый совет
На всепоглощающее молчанье морей.
Море ничем не жертвует, ибо ничем не дорожит,
А человек дорожит слишком многим, и, когда узнает,
Что за все дорогое нужно платить,
Стонет и жалуется, что погиб, и он точно погиб.
Так монарху странно, что,
владея миллионами подданных,
Он не может овладеть их мыслями; так развратник
Искренне поражен, обнаружив,
что не в силах любить
Ту, которую он соблазнил; так когда<то я сам

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Побудь со мной, Ариэль, напоследок,
помоги скоротать
Час расставанья, внимая моим сокрушенным речам,
Как прежде — блажным приказаньям; а дальше,
мой храбрый летун,
Тебе — песня да вольная воля, а мне —
Сперва Милан, а потом — гроб и земля.
В целом, все обошлось
Лучше, чем я заслужил или мог ожидать.
Я рад, что вернул себе герцогство не раньше,
а ровно тогда,
Когда оно уже мне ни к чему, что Миранде
Больше не до меня —
и я на свободу тебя отпустил наконец:
Вот теперь я сумею поверить, что вправду умру.
Раньше это казалось немыслимым. На прогулке в лесу
Птичий трупик под голым зимним кустом
Порождает в сетчатке целый спектр новых образов.
Человек,
Внезапно упавший навзничь посреди мостовой,
Будит вихрь в голове смутных неуправляемых дум,
И каждый раз, когда исчезает любимая плоть,
Остается неизбежная грусть; но с тобой
Оживлялось одиночество, забывалась печаль.

[152]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

Плакал в лодке посреди океана о том, что утратил
Свой город и огромный реальный мир —
ради зыбкого права
Повелевать царством духов. Если старость и впрямь
Пусть не целомудренней юности, но хотя бы мудрей,
То лишь потому, что юность надеется: все обойдется,
Все сойдет с рук — так или этак — и только старик
Знает доподлинно,
что с рук ничего никому не сойдет;
Так мальчишка, выбегающий в сад поиграть, убежден,
Что шкафы и столы молчаливо его подождут,
И лишь полвека спустя, уходя (поиграть ли?),
он сознает,
Что пристало сперва поклониться им и попрощаться.
Когда я впервые проснулся для жизни —
хнычущий гном,
Которому прислуживали неуклюжие великаны,
я был не тем,
Чем казался; за их спинами я тайком колдовал,
Чтобы избежать раздражения или наказанья отца,
Чтобы отомстить римлянам за склонения и падежи,
Чтобы захватить побольше земель и смыть навсегда
Этот позор — быть таким же, как все.
Ныне, Ариэль, я тот, каким стал, —
твой последний хозяин,
Знающий: чтобы овладеть колдовством,
Главное — отвергнуть иллюзии.
Книги учат нас только тому,
Что все смелые порывы кончаются сточной канавой.
Нужно научиться терпеливо ждать
и не требовать ничего,
Пока ты сам не предложишь нам свое зеркало
и свое эхо;
Нужно верить тебе, и ты не посмеешь солгать,
Ни о чем не просить — и тогда из глубины твоих глаз,
Их прозрачной, тревожной, испытующей глубины
Мы, придуманные, увидим себя настоящих.
Ибо с тобой
Все становится подлинным: исторические деянья
Сбрасывают спесь и вспоминают
свое босоногое детство,
Когда больше всего на свете им хотелось носиться
с ватагой
Мучивших их сомнений; горестные недуги

Забывают о мрачных симптомах и неуклюже острят;
Даже добродетель делается не такой уж занудной.
Только у тебя хватает смелости и остроты глаз,
Чтобы отыскать те поляны, где в солнечный полдень
Резвятся робкие обиды, тот укромный родник,
К которому на рассвете приходит
старая бабка печаль;
И об аде достоверно поведать ты можешь один;
Когда ты, насвистывая,
вприпрыжку бежишь по траве,
Ядовитые беды шарахаются у тебя из<под ног,
И не кружится внезапно голова от стыда,
Потому что ничего в твоем мире стыдного нет.

[153]
ИЛ 7/2011

Ах, если б разум смертный мог
Взглянуть на вещи прямо:
Узреть Природы наготу,
А не воздушную мечту —
Для многих это драма.
В своем зерцале нам яви,
Мой мальчик, статую любви,
Ей нужен фиговый листок
Во избежанье срама.

Не скрой, как мерзок Древний Змей,
Рожденный нам на горе,
Блудлив и скользок он каков,
Поведай без обиняков,
Как пишут на заборе;
А кто захочет приобресть
Задаром веру или честь,
Тем отвечай — ворота в рай
Для нищих на запоре.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

А если вдруг сердечный друг
Найдет любовь другую,
Скажи мне сразу, не тяни
И на погоду речь сверни,
Темни напропалую.
Подробности — когда и с кем, —
Поверь, не надобны совсем,
Чтоб разыграл твой Братец вновь
Мистерию Страстную.

[154]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

Я выбрал свободу, мой Ариэль, и отпускаю тебя:
Лети куда хочешь, ищи себе новые жертвы —
Любителей гладких ляжек, ловцов убегающей славы,
Какого<нибудь юного бунтаря на цветущей поляне,
Одержимого завистью, нашептывающей исподтишка,
Толстопуза судью или высохшего,
как кузнечик, аскета,
Грезящего о далеких садах, где время не властно, —
Морочь их, самолюбивых и чванных, води их за нос.
От природы ли ты коварен и зол? Я не знаю.
Может быть, ты просто не умеешь быть праздным,
Оставаться с собою один на один; может быть,
Ты, мошенник, томишься бездельем
и втайне тоскуешь
По хозяину, который бы задал тебе
хоть какую работу.
Может быть, твои трюки — проверка?
Коли так, я уверен:
Ты еще отыщешь мужа сильного, неуязвимого
Для твоих гибельных чар; но это буду точно не я.
Я не выдержал испытания, я нарушил
Оба обета, которые дал еще в учениках:
Никого не презирать и не домогаться любви.
Я ведь сам подтолкнул своего брата Антонио
К измене; мы оба с ним понимаем,
Что одинаково виноваты друг перед другом.
Но Калибан — вот мой неизгладимый позор.
Ты ведь знаешь, Ариэль, как я был одержим
Желанием абсолютной преданности,
и вот результат —
Этот несчастный, пресмыкающийся в пыли;
Его проклятием навеки запятнана мудрость моя,
Неисправимым невеждой сойду я в гроб.
Сумасбродные дети, вчера еще вышедшие из волн,
Словно боги, а на самом деле —
преследуемые по пятам
Собственными бесами, обрели человеческий образ:
Все они, кроме меня, заслужили прощенье. Алонзо
Излечился от скорби; и Себастьян станет
впредь лучше ладить
Со своей нерешительной совестью —
так оно и верней.
Для Стефано по<прежнему
его королевским владеньем

Будет брюхо; издержавший запас анекдотов
Тринкуло обновит свой репертуар. Молодые
Останутся один на один со своим новым счастьем.
Их глаза ярко сияют любовью, чей отблеск
Молодит даже нас; сегодня все кажется просто.
Но сохранит ли жених свой пыл,
если завтра Миранда
Станет знакома ему, как чулок?
А Миранда, привыкнув
К новому дивному миру и своему Фердинанду,
Останется ли той же влюбленной гусыней,
Полной, как прежде, восторга перед жизнью
и миром?
Я, наверное, преувеличиваю опасность;
И все<таки хорошо, что мне уже больше не двадцать
И не нужно вновь проходить это все —
волноваться, страдать,
Ревновать, и сгорать от стыда, и платить по счетам.

[155]
ИЛ 7/2011

Пропой мне о стране Кокейн,
Где эль рекой течет
И каждый муж срывает куш
На скачках круглый год.
Где нет ни грусти, ни забот,
Где каждому щенку
Дороже косточка в зубах,
Чем боль в чужом боку.

Добавим под конец мораль,
Хоть это и старо:
Ученику дадут медаль,
И победит добро;
Ведь каждый демагог у нас
Храбрей, чем царь зверей!
Вздохни — и ноги уноси
Отсюда поскорей.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

О милом ангеле пропой,
Влюбленном в подлеца,
О принце крови, что бежит
В коровник из дворца;,
Ведь тот, кто слаб, готов лизать
Любому сапоги,
А получивший в зад пинка
Сам раздает пинки.

[156]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

Итак, мы расходимся навсегда —
какое странное чувство,
Как будто всю жизнь я был пьян и только сейчас
Впервые очнулся и окончательно протрезвел —
Среди этой грязной груды нагромоздившихся дней
И несбывшихся упований; словно мне снился сон
О каком<то грандиозном путешествии, где я по пути
Зарисовывал пригрезившиеся мне пейзажи, людей,
города,
Башни, ущелья, базары, орущие рты,
Записывал в дневник обрывки нелепиц и новостей,
Подслушанных в театрах, трактирах, сортирах и
поездах,
И вот, состарившись, проснулся и наконец осознал,
Что это действительно путешествие,
которое я должен пройти —
В одиночку, пешком, шаг за шагом,
без гроша за душой —
Через эту ширь времени, через весь этот мир;
И ни сказочный волк, ни орел мне уже не помогут.
Когда доплыву, когда я вернусь обратно в Милан
И пойму навсегда,
что нам больше не свидеться вновь,
Может быть, это будет не так уже страшно
И не так уже важно; в конце концов,
что такое старик?
Глаза, вечно слезящиеся на ветру, голова,
Дрожащая, как одуванчик, даже в теплых лучах
Полудня; рассеянный, неуклюжий ворчун —
И так далее. Когда слуги устроят меня
В кресле в каком<нибудь тихом месте в саду
И укутают пледом колени, смогу ли я удержаться
И не рассказать им, что я уплываю один
В океан, через тысячи волн, через тысячи миль?..
Но заговорить — это значит снова хлебнуть
Соленой воды. Научусь ли когда<нибудь я
Страданию без иронии и без шутовства?
Я и не знал, что главная правда заключена
В молчании, что дружеская болтовня —
Подвох и даже музыка — дурной тон;
Сам не догадался, и ты мне не объяснил.
Если напоминать себе это каждый день, каждый час,
Может быть, мне повезет и я успею понять
Прежде, чем смерть задаст мне свой угрюмый вопрос,

Разницу между большими огнями — дневным и
ночным...
Но, я вижу, ты начинаешь томиться. Прости.
Тебе это скучно, мой милый. Вот, кстати, за мной
Пришел наш почтенный Гонзало. О Ариэль, Ариэль!
Я буду скучать без тебя. Будь счастлив. Прощай.
Последнюю песню
Пропой, Ариэль, мне
Тревожно и сладко —
Из заводи затхлой
Реки неподвижной,
Из дремного древа —
Чаруя, смиряя
Мятежное сердце,
Что музыки просит
В миру безотрадном,
Глухом и безбожном.
Пропой мне негромко
О нежной разлуке,
О жизни и смерти,
Утешно и тихо
Пропой человеку,
Который навечно,
Что б это ни значило,
С грустью и болью,
Что значит — любовью,
Вступает, дрожа,
На дорогу смиренья.

[157]
ИЛ 7/2011

Стихи разных лет
От переводчика

[158]
ИЛ 7/2011

Поэму “Море и зеркало”, построенную на ряде противопоставлений, глав
ным из которых является оппозиция Просперо — Ариэль, можно рассмат
ривать как середину творчества Уистена Одена, основное произведение
его американского периода. Предлагаем читателям еще семь стихотворе
ний Одена. Первые четыре из них принадлежат к доамериканскому перио
ду, а последние три — к послеамериканскому, когда поэт стал проводить
большую часть года в Европе, а затем (получив должность профессора по
эзии в Оксфорде и купив дом в южной Австрии) окончательно переселил
ся на эту сторону Атлантики.
“Сделавшись выше” (“Taller Today”) написано совсем молодым, два
дцатидвухлетним, поэтом. Подробнее об этом стихотворении и вообще о
ранних стихах Одена читайте в статье Шеймаса Хини.
“Похоронный блюз” и “Блюз Римской стены” были впоследствии
включены автором в цикл “Двенадцать песен” (IX. “Stop all the clocks, cut
off the telephone” и XI. “Roman Wall Blues”). “Похоронный блюз” — одно
из самых известных произведений Одена. В оригинале пол говорящего не
конкретизирован (особенность английской грамматики), изза чего для
переводчика возникает та же проблема, что и в сонетах Шекспира: надо
определиться с типом любви — традиционной или гомосексуальной. Ио
сиф Бродский в своем переводе выбирает второй вариант, у него о смер
ти мужчины говорит мужчина, — на что, впрочем, указывает только один
глагол в мужском роде в конце третьей строфы:

Из классики XX века

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.

Бродский, несомненно, ориентировался, помимо биографических об
стоятельств Одена, и на культовый английский фильм “Четыре свадьбы и
похороны”, в котором эти стихи произносит один из героев над гробом
своего любовника.
Мой перевод, наоборот, сделан от женского лица. Дело в том, что сти
хотворение в своем законченном виде и было предназначено для женско
го голоса. Оно исполнялось певицей Хэдли Андерсон (ставшей вскоре же
ной друга Одена поэта Луиса Макниса) на музыку, сочиненную
Бенджаменом Бриттеном, и вошло в цикл “Четыре песни кабаре для мисс
Хэдли Андерсон”. В таком виде оно и печаталось из книги в книгу Одена
вплоть до шестидесятых годов. На стихотворении, безусловно, лежит пе
чать жанра, а именно, немецкого кабаре начала 1930х годов, как мы его
себе представляем по знаменитому фильму с Лайзой Миннелли в главной
роли: гротеск, бравада, смех сквозь слезы. Кстати, и сам этот фильм восхо

дит — через более ранний бродвейский мюзикл — к роману друга Одена
Кристофера Ишервуда “Прощай, Берлин”, в котором отразились их общие
берлинские впечатления 1931 года.
“Блюз Римской стены”, повидимому, вдохновлен книгой Киплинга
“Пак с Волшебных холмов”, точнее, входящими в нее рассказами о защит
никах Адрианова вала. Построенный во II в. н. э. для отражения набегов
пиктов, этот вал длиною в 72 мили перегораживал всю Северную Англию
на уровне НьюкасланаТайне. У Киплинга о буднях римских солдат, защи
щающих Адрианов вал, рассказывает центурион Парнезий. В книге он рас
певает такую солдатскую песню:

[159]
ИЛ 7/2011

Когда покидал я Италию
С орлом и звонкой трубой,
Клялась мне моя Евлалия,
Божилась моя Евлалия:
Мол, сердце мое с тобой.

Впрочем, как мы узнаем из рассказа Киплинга, Стену защищал разнопле
менный сброд — солдаты всех рас и народов, какие жили тогда в Римской
империи. Да и командиры были им под стать — “ни одного, кто бы не попал
сюда за какуюнибудь провинность или глупость. Один совершил убийство,
другой — кражу, третий оскорбил магистрата или богохульствовал и был
сослан на границу подальше, как говорится, от греха...” Оден написал сво
его рода зонг римского солдата, соединив вместе Киплинга и Брехта.
“Композитор” (“The Composer”) — один из примерно тридцати написан
ных в 1938 году сонетов Одена. Примечательна высказанная в нем мысль —
хотя она, разумеется, не нова, — что любой вид искусства можно рассмат
ривать как перевод (исключение делается для музыки, что тоже можно ос
порить). Тем самым Оден, косвенно, снимает с поэтического перевода по
дозрение в неполноценности. Сравним с высказыванием Б. Пастернака:
“Художнику безразлично, писать ли десятиверстную панораму на воздухе
или копировать десятиверстную перспективу Тинторетто или Веронезе в му
зее”.
Стихотворение “Испытание” (“The Proof”), вошедшее в сборник “Щит
Ахилла” (1955), как и ряд других, подверглось циклизации в “Полном соб
рании стихотворений” 1966 года. Оден снял название стихотворения и
включил его в цикл “Пять песен”. “Испытание” написано по мотивам опе
ры “Волшебная флейта”. Принц Тамино и Памина, дочь Царицы ночи — ее
главные персонажи: чтобы соединиться в финале, они должны пройти ис
пытание огнем и водой. В этом усматривали отражение обрядов посвяще
ния масонских лож и даже называли оперу Моцарта “масонской”.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

И я прошагал всю Галлию,
Британию и так далее
И вышел на голый брег,
Где белый, как грудь Евлалии,
Холодный, как кровь Евлалии,
Ложился на землю снег...

[160]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

“Озера” (“Lakes”) входят в цикл “Буколики” (наряду с “Ветрами”, “Ле
сами”, “Горами”, “Островами”, “Долинами” и “Потоками”). “Буколики”
Одена — жанр пасторальный, хотя и пооденовски модернизированный.
В них нет романтического образа Природы, безмолвно говорящей о при
сутствии божественного начала в мире. Наоборот, природа у Одена еже
минутно напоминает нам о человеке: о его расчетах и заботах, надеждах
и иллюзиях. Даже масштаб озер определяется человеческой мерой: “что
бы могла мамаша докричаться / До заигравшихся с той стороны детей”.
Разумеется, озерная вода охлаждает страсти, но — сама по себе, без выс
шего вмешательства: “Озерный люд спокоен и приветлив; / Пусть буйные
романтики бранятся / И сгоряча зовут к барьеру друга; / Прожив у этих
вод хотя бы месяц, / Былые дуэлянты позабудут / Браниться в рифму, те
ша Вельзевула”. Этот антиромантической укол, похоже, направлен прями
ком в “Евгения Онегина” (популярного в Европе благодаря опере Чайков
ского).
Наконец, последнее стихотворение, “Ода Термину” (“Ode to Terminus”),
характерный пример поздней, “горацианской”, манеры Одена. Этот гимн
древнеримскому богу межей и границ, в честь которого справляли празд
ник терминалий (22 февраля). Ода Одена, написанная полвека назад, и
сегодня звучит вполне современно. Автор видит беду нашей цивилизации
в разрушении всяческих границ и рамок (без которых культура не может
существовать), в утрате чувства меры и самоограничения и, осуждая Вене
ру и Марса, богов любострастия и вражды, за потворство человеческой
блажи и жадности, он взывает к помощи Термина, славя дарованные им
людям “игры, лады и размеры”.
Стихотворение написано без рифм, “алкеевой строфой”. Античными
размерами, в подражание одам Горация, написано большинство стихотво
рений Одена этого периода. В переводе алкееву строфу, разумеется, необ
ходимо воспроизвести, ведь смысл оды — в утверждении данных богами
человеку священных правил. Оден обращается к Термину, “богу границ,
оград и смирения”, прося его поставить пределы людским прихотям и жа
жде новизны. Неверно будет сказать, что Оден ополчается здесь на нау
ку — нет, он, как всегда, относится к ней с живым интересом и замечатель
ным для гуманитария пониманием, — он просто предлагает ей быть
поскромней, осознать свое подчиненное место в человеческом доме. Он
выступает за сохранение порядка в экосфере, лада в искусстве, чувства
меры во всех помыслах и делах человеческих. Здесь он действительно уче
ник Горация, певца “золотой середины”.
У Термина, бога межей, если посмотреть на него не вчуже, как на по
ставленный человеку предел, а изнутри, как на некое пограничное состоя
ние, пограничное стояние между двумя полями, обнаружится еще смысл:
посредничество, сочетание и примирение разделенного. У Шеймаса Хини,
выросшего на границе двух миров, католического и протестантского, вос
питанного двумя культурами, ирландской и английской, есть стихотворе
ние “Terminus”, в котором римский бог выступает учителем равновесия:

А всетаки, если иначе взглянуть,
Два ведра легче нести, чем одно.
Я вырос, привыкнув изгибом спины
Уравновешивать ношу свою.

[161]
ИЛ 7/2011

Термин может считаться и богомпокровителем переводчиков. Я заме
тил это много лет назад, написав “Песню межевого камня”:
На меже лежит камень, на неудобье,
Между двух полей лежит, наподобье
Переводчика — или его надгробья.

Оден в своей оде утверждает, что величайшей милостью жизни явля
ется чудо взаимопонимания, то самое “чудо Пятидесятницы”, когда на че
ловека как будто сходит Святой Дух, и “каждый вдруг понимает язык дру
гого”. Тем же заканчивается и моя переводческая ода:
...Тихо в поле. В глазницах кремнёвых сухо.
Зачинается песнь от Святого Духа.
Это камень поет — приложите ухо.

Это совпадение, замеченное мной не сразу — значит, не случайно я
выбрал у Одена это стихотворение! — лишний раз доказывает, что поэти
ческий перевод начинается задолго до того, как переводчик приступает к
своей конкретной задаче; только поэтому он и оказывается возможным.

Сделавшись выше
Сделавшись выше, мы вспоминаем сегодня
Прошлые вечера и, бродя по саду,
Слушаем лепет ручья, ледниковый шорох.

Мы сегодня счастливей, хотя и не ближе друг к другу;
Фермы зажглись огоньками по всей долине.
Шум фабричный затих и умолк в отдаленье,
Люди бредут по домам.
Утро, быть может, с собой принесет свободу,
Но не этот покой, которому даже птицы

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Ночи приносят снег, и мертвые воют
В ветреных своих логовах между горами,
Ибо Дьявол ставит слишком простые вопросы
Путникам одиноким.

[162]

Не прекословят, этот час тишины, что дает нам
Шанс любить, или что<то свершить,
или просто простить.
1928

ИЛ 7/2011

Похоронный блюз
Замолкните, часы; разбейся, телефон;
Швырните мопсу кость — пускай уймется он.
Сурдиною трубе заткните глотку, чтоб
Нежней играл Шопен; теперь несите гроб.
Пускай аэроплан кружится в небесах,
Вычерчивая там слова: Увы и Ах.
Пусть шейки голубей украсит черный креп,
Пусть им на площадях рассыплют черный хлеб.
Он был моей рекой, и морем, и скалой,
Шаландою моей, и ночью, и луной,
Был солнцем из<за туч, рассветом из<за штор;
Я думала, любовь бессмертна. Это — вздор.
Тушите все огни — не нужно больше звезд,
Снимайте солнца шар, срывайте неба холст,
И океан в лохань сливайте, господа, —
Ведь больше ничего не будет никогда.
1936

Блюз Римской стены
Над вереском ветер холодный гудит...
Заеден я вшами, соплями умыт.

Из классики XX века

С небес прохудившихся льет и течет...
Я воин Стены, ее страж и оплот.
Крадется туман между серых камней...
Один я кукую без милки моей.
Чего я тут за морем жду<стерегу?
Девчонка моя на другом берегу.
Вокруг нее вьется носатый Фабулл,
Схватил бы урода да в лужу макнул.

Пизон — христианин, при нем не сбрехни,
Он молится рыбе, а девкам — ни<ни.
Колечко подружки я в кости спустил,
Без девок и денег служить нету сил.

[163]
ИЛ 7/2011

Скорей дослужить бы, и лямку долой,
Увечным, кривым — а вернуться домой!
1937

Композитор
Все прочие лишь переводят: художник
Прелестный вид умыкнуть норовит,
Поэт смекает, как в десятисложник
Впихнуть свой опыт бед и обид.
Кусочки жизни они переносят
В искусство и прячут ревниво в футляр;
Лишь звуки твои подсказки не просят,
Лишь музыка — сверхъестественный дар.
Излей же на нас безоглядное чудо
Своих водопадов, пускай с высоты
Свергается песнь, прорывая запруды
Сомнений, уныния и немоты.
Хлещи же по спинам, плечам и коленям;
Как сладким вином, напои нас прощеньем.
1937

“Когда ломают времена
Обычаи и ритмы,
И лезет воровской жаргон
Из публики элитной,
И носят с шиком дураки
Чужих пороков пятна,
Кто будет веровать в Любовь,
Ее слова и клятвы?”
Так, вспыхнув, проревел Огонь,

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Испытание

[164]
ИЛ 7/2011

Но Тамино и Памина
С закрытыми глазами,
Бесстрашно руку в руку вдев,
В блаженстве сладком замерев,
(Невинные? О да! Наивные? О нет!)
Прошли сквозь дым и пламя.
“Когда с петель сорвется мир,
Ад вырвется из плена
И обернется чиж совой
И ведьмою — Елена,
Когда фиалка зарычит
И мак возжаждет крови,
Какое вылупится зло
Из треснувшей Любови?”
Так прошипела им Вода,
Но Тамино и Памина,
Наперекор совету,
В ладони храбро сжав ладонь,
Сквозь Воду, как и сквозь Огонь,
(Испуганные? Нет! Счастливые? О да!)
Прошли и вышли к свету.
1953

Озера
Из цикла “Буколики”

Из классики XX века

Что нужно озеру? Чтобы папаша
Мог обойти его после обеда,
Чтобы могла мамаша докричаться
До заигравшихся с той стороны детей;
Всё, что крупней — Байкал иль Мичиган, —
Для нас уже “враждебная пучина”.
Озерный люд спокоен и приветлив;
Пусть буйные романтики бранятся
И сгоряча зовут к барьеру друга;
Прожив у этих вод хотя бы месяц,
Былые дуэлянты позабудут
Браниться в рифму, теша Вельзевула.
Неудивительно, что христианство
Смогло по<настоящему начаться,

Когда аскеты из пещер и тюрем
1
На Асканийском озере собрались,
Где аисты гнездятся, — и избрали
Трех рыб как символ триединства Бога.
Министры иностранных дел обычно
У озера устраивают встречи;
И ходят вкруг него, плечом к плечу,
Как ослики, качающие воду.
Сей общий труд, увы, братанья армий
Не гарантирует — но он полезен.

[165]
ИЛ 7/2011

Лишь редкостный гордец, идя ко дну
В Атлантике, подумает всерьез,
Что лично на него Нептун взъярился;
Но тонущему в озере приятно
Воображать, что он добычей стал
Влюбившейся в него Озерной Девы.
Хоть бдительные горожане пьют
Из охраняемых резервуаров,
Случаются скандальные примеры:
Так Кардинал у Вебстера заметил
2
В пруду чертенка с вилами в руках , —
Я знаю в Сассексе подобный прудик.

Природолюбцы<озеровладельцы
Мечтают об овчарках и капканах,
Чтоб свой Эдем озерный оградить
От чужаков. Отдать народу? Шиш!
С чего бы вдруг? За то, что всякий Джек
Плескался встарь в околоплодных водах?

1. Первый Вселенский собор состоялся в городе Никее на берегу Асканий
ского озера. На нем, кроме 318 епископов, присутствовало много пресвите
ров и диаконов, иные из которых недавно вернулись с каторги и на своих
телах имели следы пыток.
2. Злодей Кардинал в пьесе Джона Уэбстера “Герцогиня Амальфи” увидел в
пруду черта, грозящего ему вилами.

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

У заколдованных озер есть свойство —
Лечить горячку нашей эпидермы
Прохладной, бледной немотой зеркал;
Им нипочем щекотка водомерок,
Чуть дрогнет гладь под ласками весла,
Но не вздохнет и денег в долг не спросит.

[166]
ИЛ 7/2011

Навряд ли я когда построю башню
И заведу там белых лебедей,
Но помечтать не вредно: ну, а если б —
Какое озеро я взял бы — торфяное,
Карст, кратер, старицу или лагуну?..
Перечислять — и то уже блаженство.
1952

Ода Термину
Жрецы с телескопами и циклотронами,
вещайте дальше вести чудесные
о том, чего постичь не можно,
столь оно мелко или огромно,
о тех открытьях, что в ваших формулах,
в значках изящных алгебраических
невинно выглядят, но, если
перевести их на человечий
язык, навряд ли сильно обрадуют
село и город: если галактики
врозь разбегаются, как зайцы,
если мезоны мечутся в страхе,
как тут не вспомнить вести политики,
все эти стачки и демонстрации,
погромы, мятежи, теракты —
всё, что за завтраком в нас пихают.

Из классики XX века

Как мелки, впрочем, наши волнения
в сравненье с тем, что эта Громадина —
вот ведь немыслимое чудо! —
кочку одну отличив из прочих,
дала ей средства, срок и условия
взлелеять Жизнь, что эта небесная
причуда, царственная прихоть,
наше волшебное Средиземье,
где Солнце, сверкая, медленно движется
по небосводу с востока к западу,
где свет — отеческая милость,
а не фотонная бомбардировка,

где зреть мы можем формы и линии
и отличать покой от движения
и узнавать по очертаньям
наших любимых милые лица,

[167]
ИЛ 7/2011

где всем созданьям, кроме болтающих,
назначен удел и корм, подобающий
по роду их. Наш мир — блаженный,
Что бы биологи ни твердили,
лишь он спасает нас от безумия;
мы знаем, как знаньем перенасыщенный
блуждает ум во тьме кромешной
и в одиночестве беспредельном,
как он без формы, ритма, метафоры
в бессвязном тонет унылом бормоте,
не понимая даже шуток,
не отличая пенис от пенса.
Марс и Венера слишком потворствуют
нелепой нашей блажи и жадности,
лишь Ты один, великий Термин,
можешь исправить нас, шалопаев.
О бог дверей, оград и смирения,
да будет проклят змей технократии;
но будь блажен тот град, что славит
игры твои, лады и размеры.

В мире, безмерною нашей наглостью
ограбленном и отравленном, может быть,
еще спасешь ты нас, понявших,
что все ученые эти шишки
должны скромней нам басни рассказывать,
что Небу мерзостны самозваные
поэты, ради пустозвонства
ложью нас пичкающие бесстыдно.

1968

Уистен Хью Оден. Стихи и эссе

Чьей милостью в компании дружеской
вершится чудо Пятидесятницы,
когда нисходит дух, и каждый
вдруг понимает язык другого.

Сонеты Шекспира
[168]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

В

ЕРОЯТНО, ни об одном литературном произведении
в мире не было написано и наговорено столько ерун<
ды, как о сонетах Шекспира. Страшно подумать,
сколько растрачено впустую умственной и эмоциональной
энергии. Воистину эти сонеты стали лучшим пробным кам<
нем, какой я знаю, для отличения агнцев от козлищ, то есть
тех, кто любит поэзию ради нее самой и понимает ее приро<
ду, и тех, кто ценит стихи только как исторические докумен<
ты или же за выраженные в них убеждения, которым посчаст<
ливилось совпасть с их собственными.
По сути дела, мы почти ничего не знаем про исторические
обстоятельства, при которых Шекспир сочинил свои сонеты,
не знаем, ни кому они были посвящены, ни когда в точности
написаны, — и, если не появятся новые несомненные факты,
что маловероятно, никогда не узнаем.
Но это не помешало множеству весьма ученых джентльме<
нов соревноваться в догадках, демонстрируя свою эрудицию и
находчивость. Мне кажется довольно глупым тратить уйму
времени на выдумывание гипотез, которые невозможно ни
подтвердить, ни опровергнуть; но это не главное мое возраже<
ние угадчикам. Главное, против чего я возражаю, это иллю<
зия, что, если бы их усилия были успешны, если бы прототи<
пы Друга, Смуглой Дамы, Поэта<соперника и прочих были бы
точно установлены, это в какой<либо степени помогло нам
лучше понять эти стихотворения.
Указанная иллюзия кажется мне или следствием полного
непонимания природы взаимоотношений искусства и жизни,
или же попыткой найти рациональное объяснение и оправда<
ние своему вульгарному праздному любопытству.
Праздное любопытство есть неискоренимый порок чело<
веческого ума. Мы все любим раскапывать секреты соседей,
особенно унизительные секреты. Так было, и так, вероятно,
будет всегда. Сравнительно новым — вряд ли встречающимся
раньше второй половины XVIII века — является постепенное
размывание границы между стремлением к истине и празд<
ным любопытством, так что ныне она уже полностью стерта
и мы можем удовлетворять эту свою порочную страсть без
всяких угрызений совести. Значительная часть того, что ны<
не сходит за научное исследование, ничем не отличается от
поведения человека, читающего чужое письмо в тот момент,

© The Estate of W. H. Auden, 1974

[169]
ИЛ 7/2011

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

когда хозяин вышел из комнаты, и с моральной точки зрения
такое поведение не становится лучше, оттого что хозяин от<
сутствует по причине своей смерти.
Если речь идет о человеке действия — правителе, полити<
ке, генерале, человек равен своей биографии. В случае чело<
века искусства, который является не деятелем, а творцом, ис<
тория его жизни принципиально отлична от истории его
произведений. У человека действия тоже есть некая грань ме<
жду личной жизнью и жизнью публичной; но та и другая со<
стоят из поступков и порой связаны друг с другом. Скажем,
политические интересы любовницы короля могут влиять на
его государственную политику. Следовательно, историк в по<
исках истины имеет право изучать личную жизнь публичного
деятеля в той степени, в которой его открытия помогают по<
нять историю его времени, если даже жертва предпочла бы,
чтобы эти секреты навсегда остались скрытыми.
В случае с художником или поэтом ситуация совершенно
иная. История искусства, сравнение одних произведений с
другими, одной эпохи с другой, изучение влияний и эволюции
стиля — законные области исследования. Книга покойного
Д. Б. Лейшмана “Темы и вариации в сонетах Шекспира” —
превосходный пример такого рода. Даже рассказ о жизни ху<
дожника, если его жизнь была достаточно интересной, прием<
лема при условии, что биограф и его читатели осознают, что
такой рассказ никаким образом не объясняет произведений
данного художника. Связь между жизнью и творчеством, с од<
ной стороны, самоочевидна и не требует комментариев — вся<
кое произведение искусства есть, в определенном смысле, са<
мовыражение, — но, с другой стороны, связь эта чрезвычайно
сложна и непроницаема для постороннего взгляда. Так, на<
пример, ясно, что любовь Катулла к Лесбии вдохновила его
любовную лирику и, если бы поэт и его возлюбленная облада<
ли бы другими характерами, то и стихи были бы иными; но,
сколько ни исследуй его жизнь, никогда не поймешь, почему
Катулл написал именно те стихи, которые он написал, а не ка<
кие<либо другие, почему он вообще их написал и чем эти сти<
хи хороши. Если бы можно было спросить самого поэта о свя<
зи между его стихотворением и теми событиями, которые
спровоцировали его, он вряд ли бы дал удовлетворительный
ответ, потому что даже “стихотворение на случай”, в том смыс<
ле, как его понимал Гёте, содержит в себе опыт всей жизни по<
эта, и он сам не смог бы назвать все входящие в него элементы.
Далее, нужно иметь в виду, что большинство истинных ху<
дожников предпочли бы вообще не становиться героями био<
графий. Истинный художник верит, что он послан на землю

[170]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

для выполнения некой миссии, для отработки полученного
им дара. Личная жизнь имеет значение для него самого и, воз<
можно, для его близких друзей, но он не думает, что она долж<
на становиться предметом внимания публики. Единственное,
на что надеется писатель, это внимание читателей к его кни<
гам. Он надеется, что они, по крайней мере, заметят в них
опечатки. Шекспир должен быть благодарен многим ученым,
1
начиная с Малоуна , которые предложили разумные поправ<
ки к тексту “кватро”. Писатель также надеется, что они при<
ложат терпение и ум, чтобы извлечь как можно больше смыс<
ла из его книг. Если бы Шекспир мог прочесть экспликацию
2
профессора Уильяма Эмпсона на сонет 94 (“Кто, злом вла<
дея, зла не причинит...”), он бы, может быть, воскликнул:
“Как! Неужели я все это действительно сказал!”, но наверняка
был бы благодарен мистеру Эмпсону за любовь и внимание.
Мало того что большинство истинных художников жела<
ли бы вовсе не иметь биографов, они вообще предпочли бы,
если бы это было практически осуществимо, чтобы их творе<
ния печатались анонимно.
Шекспир находится в особо выгодном положении среди
других писателей, будучи, по существу, анонимен. Отсюда су<
ществование людей, которые тратят всю свою жизнь, пытаясь
доказать, что его пьесы написаны кем<то другим. (Как странно,
например, что Фрейд уверовал в версию графа Оксфорда.)
Что касается сонетов Шекспира, то здесь точно установлен<
ных фактов немного. Во<первых, два из этих сонетов, “When my
love swears that she is made of truth” (138) и “The two loves I have,
of comfort and despair” (144), появились в “Страстном пилигри<
ме”, поэтическом сборнике, напечатанном в 1599 году. Во<вто<
3
рых, все они вместе были напечатаны Дж. Элдом для Т. Т. с
посвящением: “Единственному первоисточнику (begetter) ни<
жеследующих сонетов м<ру W. H.”. Упоминание Мересом в 1598
году “сладостных сонетов” Шекспира не является решитель<
ным свидетельством, так как слово “сонет” часто употреблялось
как общий термин для любого лирического стихотворения и,
если даже Мерес употребил его в более узком смысле, неизвест<
но, имел ли он в виду те сонеты, о которых мы говорим.
Помимо самого текста, вот все, что мы знаем наверняка и
вряд ли когда<нибудь узнаем больше. Я склонен согласиться с
теми учеными, которые, на основании филологических дан<
1. Эдмунд Малоун (1741—1812) — английский шекспировед. (Здесь и далее —
прим. перев.)
2. Уильям Эмпсон (1906—1984) — английский поэт и критик.
3. Личность “T. T.” достоверно установлена: это лондонский издатель То
мас Торп.

ных, интерпретируют слово begetter как “тот, кому обязаны
своим появлением” сонеты, так что мистер W. H. — не вдохно<
витель, не друг, которому посвящены сонеты, а тот, кто пре<
доставил рукопись для издания.
Что касается даты сочинения, мы можем с уверенностью
сказать только то, что отношения между Шекспиром и его
Другом продолжались, по крайней мере, три года:

[171]
ИЛ 7/2011

Three April perfumes in three hot Junes burned,
Since first I saw you fresh, which yet is green. (104)
Три благоуханных апреля сгорели в трех жарких июнях
С тех пор, как я увидел тебя впервые, но ты так же юн.

1. Клайв Стейплз Льюис (1898—1963) — английский литературовед (“Исто
рия английской литературы XVI века, за исключением драмы”, 1954), а так
же известный писатель, автор “Хроник Нарнии”, романа “Мерзейшая
мощь” и многих других книг.
2. Два первых: Генри Ризли, граф Саутгемптон (1573—1624) и Уильям Гер
берт, граф Пембрук (1580—1630) — самые популярные претенденты на роль
Друга. Третий, Уильям Хьюз, предположительно юношаактер в труппе
Шекспира, — кандидатура, выдвинутая в эссе Оскара Уайльда “Портрет ми
стера У. Х.” (1889).

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

То, что по своему стилю сонеты ближе к ранним пьесам, не
может служить веским свидетельством в пользу ранней даты их
написания, потому что стиль поэта в высшей степени зависит
от жанра и поэтической формы, к которым он прибегает. Как
1
сказал профессор К. С. Льюис : “Если бы Шекспир урвал часок
от работы над ‘Лиром’ для того, чтобы написать сонет, этот со<
нет по стилю мог бы сильно отличаться от ‘Лира’”. Но в целом
я полагаю раннюю дату более вероятным предположением, так
как чувства, которые выражают сонеты, свидетельствуют ско<
рее о более молодом возрасте, чем о более пожилом.
Забудем, однако, о человеке Шекспире, оставим гипотезы,
которые были или еще будут выдвинуты, о прототипах персона<
2
жей — Саутгемптоне, Пембруке, Хьюзе и прочих, оставим эти
спекуляции болванам и бездельникам и обратимся к самим соне<
там. Первое, что становится очевидным, если прочитать подряд
все сто пятьдесят четыре сонета, это то, что они никоим обра<
зом не составляют заранее продуманный цикл. Единственный
намек на композицию — это разделение их на две неравных час<
ти: сонеты 1—126 обращены к юноше (предположительно, но не
определенно одному и тому же), а сонеты 127—154 адресованы
темноволосой женщине. В обоих частях есть ссылки на любов<
ный треугольник, в котором друг Шекспира и его возлюбленная

[172]
ИЛ 7/2011

предают его, вступив в любовную связь между собой, — что дока<
зывает отсутствие строгого хронологического порядка в соне<
тах. Сонеты 40 и 42: “Все страсти, все любви мои возьми...” и
“Полгоря в том, что ты владеешь ею...” — написаны, по<видимо<
му, более или менее одновременно с сонетами 144 и 152: “На ра<
дость и печаль, по воле рока, / Два друга, две любви владеют
мной...” и “Я знаю, что грешна моя любовь...”
Если даже рассматривать эти две части по отдельности, то
и тогда трудно поверить, что в них сохранен хронологиче<
ский порядок. Иногда встречаются группы сонетов, которые
очевидно идут вместе, как, например, первые семнадцать со<
нетов, в которых друга убеждают вступить в брак, — хотя и тут
сонет 15 кажется немного не отсюда, ибо в нем нет речи о же<
нитьбе. В других случаях сонеты, сходные по теме, разделены
большими промежутками. Возьмем тривиальный пример. В
сонете 77 Шекспир говорит о подаренной другу записной
книжке:
Look, what thy memory cannot contain,
Commit to these waste blanks...
Смотри — то, что твоя память может не удержать,
Доверь этим чистым листам...

А в сонете 122 он говорит о сходном даре, полученном от
друга:

Из классики XX века

Твоих таблиц не надо мне. В мозгу —
Верней, чем на пергаменте и воске, —
Я образ твой навеки сберегу,
1
И не нужны мне памятные доски .

По всей вероятности, они обменялись подарками, и эти
сонеты должны стоять рядом.
Но самое серьезное возражение на порядок сонетов 1—
126, как они даны в “кварто” 1609 года, психологическое. Со<
неты, выражающие чувства беспримесного счастья и любви,
перемешаны с другими, выражающими печаль и отчуждение.
Некоторые говорят об обидах, причиненных Шекспиру дру<
гом, другие — о каком<то позорном событии, в который был
замешан друг, третьи снова о неверности самого Шекспира —
1. Здесь и далее приводятся переводы С. Маршака. Там, где стихотворный
перевод не передает требуемых по смыслу статьи нюансов, дается англий
ский текст с подстрочником.

в последовательности, лишенной какой<либо психологиче<
ской убедительности.
Любые страстные отношения могут пройти сквозь период
болезненного кризиса и, выстояв, стать еще сильнее. Как пи<
шет Шекспир в сонете 119:

[173]
ИЛ 7/2011

О благодетельная сила зла!
Все лучшее от горя хорошеет,
И та любовь, что сожжена дотла,
Еще пышней цветет и зеленеет.

Но прощение и примирение не стирают памяти о том, что
однажды было. Невозможно опять вернуться к тому ясному,
безоблачному счастью, которое сияло в начале. Невозможно
поверить, что, пройдя через весь горький опыт, описанный в
сонетах 40 и 42, Шекспир напишет свой сонет 53:
In all external grace you have some part,
But you like none, none you, for constant heart.
В любой внешней красоте есть часть тебя,
Но ничто не сравнится с верностью твоего сердца.
Или сонет 105:

Но если порядок сонетов не соответствует их хронологии,
трудно предположить, что Шекспир сам подготовил цикл для
публикации. Любой автор, имеющий в виду читателей, знает,
что стихотворный цикл должен заканчиваться на высокой но<
те. Однако тот цикл, который мы знаем, заканчивается двумя
худшими из всех сонетов — галантными безделками, посвя<
щенными, очевидно, лечебным водам Бата. К тому же само<
стоятельно готовя книгу для печати, автор не оставил бы в
ней того, что очевидно является лишь черновиком, — сонета
99, содержащего пятнадцать строк вместо четырнадцати.
Многие ученые пытались перестроить цикл, расположив
сонеты в другом порядке, но все такие варианты могут быть
лишь гадательными, так что лучше уж оставаться с тем беспо<
рядком, который нам дан.

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

Язычником меня ты не зови,
Не называй кумиром божество.
Пою я гимны, полные любви,
Ему, о нем и только для него.

[174]
ИЛ 7/2011

Если первое впечатление от сонетов — хаотичность их распо<
ложения, то второе — чрезвычайная неровность в отноше<
нии поэтической ценности.
После издания 1609 года сонеты были основательно забыты
на полтора столетия. В 1640 году Бенсон состряпал из них стран<
ную книжку, образовав из 144 сонетов 72 стихотворения, снаб<
женных самодельными заголовками и заменив всюду “он” и “его”
на “она” и “ее”. Лишь в 1780 году появилось знаменательное из<
дание Малоуна с критически сверенным текстом. Это произош<
ло как раз в ту эпоху, когда сонет был подвергнут осуждению как
1
жанр. К примеру, в 1766 году Стивенс мог написать:
Вычурность, темнота и тавтология рассматривались как закон<
ные черты этих экзотических форм поэзии... Было бы лучше, если
бы они зачахли и скончались в той же стране, где родились... Со<
нет — это наивысшая степень искусственности, педантизма, око<
личностей и бессмыслицы.

А о сонетах Шекспира он отзывается так:
Самый строгий акт Парламента не смог бы принудить читать
эти сочинения.

Даже после того, как предубеждение против сонета нача<
ло ослабевать, и даже после того, как началась настоящая
шекспиромания, критика сонетов Шекспира продолжилась.
Так Вордсворт, ответственный, как никто, за реабилита<
цию жанра сонета (хотя он писал по петраркистскому канону,
а не по шекспировскому), утверждал:
Эти сонеты к возлюбленной, начиная со сто двадцать седьмого,
настоящая головоломка. Они отвратительно грубы, темны и ни<
чтожны. Другие, по большей части, лучше, в них попадаются от<
личные строки и пассажи. Порой они согреты искренним чувст<
вом. Но их главные недостатки — однообразие, скучность,
вычурность и нарочитая темнота.

Из классики XX века

Уильям Хэзлит:
Если бы Шекспир не написал ничего, кроме сонетов... он был
бы помещен в разряд холодных, искусственных писателей, не об<
ладающих ни настоящим чувством природы, ни подлинной стра<
стью.
1. Джордж Стивенс (1736—1800) — английский комментатор Шекспира.

Джон Китс:
В них множество прекрасных вещей, сказанных как бы невзна<
чай — по ходу выдумывания причудливых метафор.
1

[175]
ИЛ 7/2011

Уолтер Лэндор :
Нет ни одного по настоящему восхитительного... Они какие<то
лихорадочные и путаные, их густоте не достает изящества: как ма<
линовый джем без сливок, без хлеба и без печенья — одна липкая
тягучая масса.

Рассуждая абстрактно — так, как если бы это были платонов<
ские идеи, — петраркистский сонет представляется более со<
вершенным с эстетической стороны, чем шекспировский. В
его начальной октаве и в последующем секстете лишь по две
рифмы, что связывает вместе каждую из этих частей, устанав<
ливая внутри сонета приятную асимметрию восемь к шести.
Шекспировский же сонет с семью различными рифмами поч<
ти неизбежно распадается на три катрена и заключительное
двустишие. Как правило, Шекспир строит свою риторику в
соответствии с данной структурой, то есть делая главные пау<
зы после четвертой, восьмой и двенадцатой строк. Лишь в од<
ном случае, в сонете 86 (“Его ль стихов раздутых паруса...”)
главная пауза случается посередине второго катрена, так что
2
весь сонет разделятся в отношении 6 : 6 : 2 .

1. Уолтер Сэвидж Лэндор (1775—1864) — английский писатель и поэт.
2. В переводе С. Маршака эта черта оригинала не соблюдена. В нашем пере
воде (начинающемся с приведенной выше строки) риторическая пауза сме
щена на одну строку ниже, так что переводной сонет делится в отношении
7 : 5 : 2.

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

В нынешнем веке мы вновь обрели вкус к причудливым
формам, например, к барочной архитектуре, и больше не ду<
маем, что искусственность несовместима с истинной стра<
стью. Тем не менее, ни один серьезный критик не станет ут<
верждать, что все сонеты одинаково хороши.
Лично я из ста пятидесяти четырех сонетов отобрал сорок
девять, которые считаю абсолютно превосходными, во мно<
гих из оставшихся встречаются запоминающиеся строки, но
есть и такие, которые я могу читать лишь из чувства долга. Од<
нако мы не имеем права упрекать Шекспира за присутствие
этих посредственных сонетов, так как не знаем и не можем
знать, предназначал ли он их для публикации.

[176]
ИЛ 7/2011

В куплете, заключающем шекспировский сонет, нередко
кроется ловушка. Поэта подмывает использовать его либо для
подведения итога предыдущих двенадцати строк, что излиш<
не, либо для вывода морали, что обертывается банальной эпи<
граммой. Есть несколько блестящих исключений, как в концов<
ке сонета 61:
For thee watch I, whilst thou dost wake elsewhere,
From me far off, with others all too near —
Ради тебя я не сплю, пока ты бодрствуешь где<то там,
Слишком далеко от меня, слишком близко к другим.

Или в сонете 87:
Thus have I had thee as a dream doth flatter,
In sleep a king, but waking no such matter...

Из классики XX века

Так ты мне грезилась в послушливой мечте,
Во сне я царствовал, проснулся без короны.

Но слишком часто, даже в лучших сонетах, последние две
строки — самые слабые и скучные; они разрежают напряже<
ние и в какой<то степени разочаровывают читателя.
И все<таки мне кажется, что Шекспир мудро избрал именно
этот, английский, а не петраркистский сонетный канон. По
сравнению с итальянским языком, английский значительно
беднее рифмами, и для нас практически невозможно написать
петраркистский сонет так, чтобы он звучал совсем без напря<
жения. Даже в лучших примерах, скажем, из Мильтона, Вордс<
ворта или Россетти, почти всегда можно указать строку, в кото<
рой заключительное слово не является неизбежным,
единственно возможным для выражения мысли поэта: чувству<
ется, что его потребовала рифма.
Кроме того, в шекспировском сонете можно добиться неко<
торых эффектов, которые в петраркистском сонете, с его рез<
ким делением на октаву и секстет, невозможны. Например, в
сонете 66 (“Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж...”) и в сонете
128 (“Издержки духа и стыда растрата...”) автор нагнетает в две<
надцати строках примеры испорченности мира и ужасов плот<
ской похоти, достигая мощного кумулятивного эффекта.
В отношении стиля, бросаются в глаза две характеристи<
ки сонетов. Во<первых, их замечательная певучесть. Тот, кто
сочинил их, обладал непогрешимым слухом. В белом стихе
своих последних пьес Шекспир стал мастером весьма слож<

ных звуковых и смысловых эффектов, но в сонетах он стре<
мится сделать свой стих как можно более музыкальным, в про<
стейшем и очевидном значении этого слова. Едва ли найдется
строка, даже в самых скучных из них, которая бы звучала ше<
роховато или неуклюже. Временами встречаются строки,
предвосхищающие свободный размах его поздней поэзии:

[177]
ИЛ 7/2011

Not mine own fears nor the prophetic soul
Of the wide world dreaming on things to come... (107)
Ни собственный мой страх, ни вещая душа
Огромного мира, которой снится грядущее...

Но, как правило, ритм стиха держится довольно близко к
метрической схеме. Инверсии, особенно в первой стопе, ред<
ки, как и сверхсистемные слоги. Обычные музыкальные
приемы шекспировского сонета — аллитерации и искусное
1
сочетание коротких и длинных гласных .
Вторая характеристика, которую демонстрируют сонеты,
это мастерство разнообразных риторических приемов. Напри<
мер, повторение слов с идентичным или измененным смыслом:
Love is not love
Which alters when it alteration finds
Or bends with the remover to remove. (116)
Та любовь — не любовь,
Которая изменяется, обнаружив измену,
Или изгоняется, когда ее гонят.

Среди живых ты будешь до тех пор,
Доколе дышит грудь и видит взор.

Первая строка сонета:
Сравню ли с летним днем твои черты? —
1. Здесь мы опускаем примеры, излишние для русского читателя.

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

Или искусные вариации мотивов и сравнений во избежа<
ние монотонности. Здесь я не удержусь, чтобы не процитиро<
вать профессора К. С. Льюиса по поводу сонета 18. “Как это
нередко у Шекспира, тема начинается в строке 9: ‘А у тебя не
убывает день’, — занимая четыре строки, и дальше следует
двустишие — вывод:

предлагает сравнение, которое тут же корректируется вто<
рой строкой:

[178]

Нет, ты милей, умеренней и краше.

ИЛ 7/2011

Затем следуют два однострочных примера (exempla), оп<
равдывающих эту корректировку:
Ломает буря майские цветы,
И так недолговечно лето наше.

Затем еще двухстрочный exemplum про солнце:
То нам слепит глаза небесный глаз,
То светлый лик скрывает непогода...

Далее следуют еще две строки:
Ласкает, нежит и терзает нас
Своей случайной прихотью природа, —

которые не добавляют нам четвертый exemplum, как мы ожи<
дали, но представлюет собой обобщающее высказывание. Та<
ким образом, равенство длин двух последних вариаций кон<
1
трастирует с разницей их риторических функций” .
Визуальные образы сонетов обычно заимствованы у са<
мых очевидных прекрасных объектов природы, но в некото<
рых методично разрабатывается одна сложная метафора (кон/
четти), как в сонете 87, где характер эмоциональных
отношений изложен в юридических терминах:
Farewell, thou art too dear for my possessing...

Из классики XX века

Прощай! Ты для меня слишком дорогое владение...

В относительно неудачных сонетах такой прием может по<
казаться искусственным, но должно заметить, что без этого
приема они были бы еще слабее. В худшем случае мы можем
сказать, что поэту не хватило вдохновения и он на одном ри<
торическом мастерстве сочинил стихотворение, которое, не
будь у него этого мастерства, осталось бы ненаписанным.

1. English Literature in the Sixteenth Century. — Oxford: Clarendon Press, 1954,
p. 507 (примечание У. Х. Одена).

Как легко психология позволила нам игнорировать таинствен<
ную сложность человека, заменив ее ярлыком, относящим ее к то<
му или иному отклонению от нормы.

То, что в случае сонетов мы сталкиваемся скорее с тайной,
чем с отклонением, доказывает для меня тот факт, что множе<
ство людей с абсолютно нормальными сексуальными вкуса<
1. Даг Хаммарскьолд (1905—1961) — шведский дипломат, Генеральный сек
ретарь ООН с 1954 г.

[179]
ИЛ 7/2011

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

Но, с другой стороны, сонеты, в которых автор выражает
сильные и бурные страсти, будь то восхищение, гнев, скорбь
или отвращение, в огромной степени обязаны своим воздей<
ствием тому самому искусственному приему, ибо без сдержи<
вания и отстранения, которые вносит риторический прием,
интенсивность и непосредственность чувств могли бы пре<
вратить стихотворение из произведения искусства в смущаю<
щий читателя “человеческий документ”. Вордсворт опреде<
лил поэзию как сильное чувство, вспоминаемое в покое.
Непохоже, чтобы Шекспир писал многие из этих стихов по
воспоминанию и в успокоенных чувствах. В этом случае имен<
но искусственность восполнила недостаток успокоения.
Если неясность обстоятельств, при которых были написаны
сонеты, подстрекала праздное любопытство упомянутых выше
козлищ, то содержание сонетов предоставило козлищам пре<
восходную возможность проявить свою страсть к упрощению
за счет истины. Столкнувшись с весьма необычной историей,
которую рассказывают сонеты, с тем фактом, что во многих из
них Шекспир обращается к юноше в терминах страстной люб<
ви, достойный и здравомыслящий гражданин, встревоженный
мыслью, что наш Главный Бард мог испытывать нечто им нико<
гда не испытанное, либо глубоко шокирован, либо пытается
убедить себя, что Шекспир просто<напросто выражает в не<
сколько гиперболической форме, которую всегда можно ожи<
дать от поэта Возрождения, то, что любой нормальный человек
испытывает к другу одного с собой пола. Гомосексуальный чита<
тель, напротив, стремясь закрепить за Главным Бардом титул
святого покровителя Гоминтерна, выражает неуемный восторг
по поводу первых ста двадцати сонетов и предпочитает не заме<
чать остальных, адресованных к Смуглой Даме, равно как и тот
факт, что Шекспир был женат и имел детей.
1
Даг Хаммарскьолд в дневнике, найденном после его смер<
ти и недавно опубликованном в Швеции, делает одно замеча<
ние, к которому стоило бы прислушаться и тем, и другим:

[180]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

ми, при этом любящие поэзию, всегда могли читать и пони<
мать эти стихи как выражение того, что они понимают под
словом любовь, и местоимения мужского рода нисколько им не
мешали.
Я думаю, что исходное впечатление — как бы оно впоследст<
вии ни усложнилось, — из которого проистекли сонеты к дру<
гу, имело мистическую природу.
Все впечатления, которые можно назвать мистическими
впечатлениями (или видениями), имеют несколько общих
признаков.
1. Видение откуда<то “посылается”. Иначе говоря, оно не
может быть вызвано или продлено усилием воли, хотя готов<
ность человека воспринимать его частично определяются
возрастом, психологическим типом и культурной средой.
2. Каково бы ни было это видение, воспринимающий его
абсолютно убежден, что перед ним явилась истинная реаль<
ность. Когда оно исчезает, он не говорит, как очнувшийся от
сна: “Я проснулся и снова воспринимаю реальный мир”. На<
против, он говорит: “Предо мною на время упала завеса и от<
крылась реальность, которая в ‘нормальном’ состоянии от
меня скрыта”.
3. Какого бы рода видение ни предстало перед субъек<
том — предметов ли, пейзажей, живых существ или Бога, —
оно воспринимается как таинственное, озаренное неземным
сиянием, истинное и бесконечно убедительное.
4. Перед лицом открывшегося видения — вызывает ли оно
благоговение, радость или ужас — внимание субъекта полно<
стью поглощено его созерцанием. Пока видение длится, он
забывает все свои желания, заботы и себя самого.
Естественные мистические переживания, или видения,
связанные не с Творцом, а с тварным миром, и лишенные яв<
ного религиозного содержания, делятся на два типа, которые
1
можно назвать Видениями Природы и Видениями Эрота.
Классические описания видений первого типа можно най<
ти в таких произведениях Вордсворта, как “Прелюдия”, Ода о
2
Бессмертии , “Тинтернское аббатство” и “Разрушенный дом”.
Они связаны с множеством объектов, неодушевленных и оду<
шевленных, но не с человеком, хотя и могут включать создан<
ные человеком артефакты. Если в них и появляются люди, то

1. В оригинале Dame Kind (Госпожа Натура) — средневековый образ Мате
риПрироды.
2. Имеется в виду ода “Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего
детства” (“Ode on Intimations of Immortality from Recollections of Early
Childhood”).

[181]
ИЛ 7/2011

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

обычно совершенно посторонние субъекту, значит, с его точ<
ки зрения, безличностные. В нашей культуре, как мне кажется,
такие видения чаще являются детям, значительно реже —
взрослым.
Напротив того, Видения Эрота связаны с конкретным жи<
вым человеком, который предстает перед субъектом как не<
что сакральное и сверхценное. Классические описания этого
явления можно найти в “Пире” Платона, в “Новой жизни”
Данте и в некоторых сонетах Шекспира.
По<видимому, видение этого рода может случиться и до пу<
бертации. Если же оно приходит позже, то, хотя субъект четко
осознает его эротическую природу, его желания полностью
подчинены чувству благоговения перед любимым предметом,
который воспринимается им как высшее существо и счастья
которого влюбленный желает больше всего на свете.
Видение Эрота, по<видимому, явление значительно более
редкое, чем полагает большинство людей в нашей культуре,
и, когда оно подлинное, нет смысла, как мне кажется, прила<
гать к нему клички “гомосексуальный” или “гетеросексуаль<
ный”. Эти термины имеют законное применение лишь к тем
грубым эротическим явлениям, с которыми все мы знакомы,
например, к похоти, которая есть влечение к другому челове<
ку как сексуальному объекту, или к той смеси сексуального
влечения и philia, то есть привязанности, основанной на об<
щих интересах, ценностях и совместном опыте, которая явля<
ется надежнейшей основой для счастливого брака.
То, что в Видении Эрота эротическое является средством,
а не целью, доказывается, по<моему, тем фактом, что все пи<
савшие о нем со знанием дела, соглашаются в одном: видение
не может долго существовать в реальном сексуальном парт<
нерстве. Кроме того, очень сомнительно, что оно бывает вза<
имным: история Тристана и Изольды — миф, а не историче<
ски подтвержденный факт. Восприимчивостью к видению
обычно обладают творческие, наделенные сильным вообра<
жением натуры. Классовые отношения тоже играют свою
роль; очевидно, никто не может испытывать видение по от<
ношению к существу, стоящему ниже его на социальной лест<
нице, ибо таковые заведомо ощущаются как не совсем полно<
ценные.
Тем не менее, внешняя сторона видения, несомненно,
эротическая. Человек, лишенный сексуального интереса к
своему предмету, не смог бы использовать столь откровен<
ный, если не сказать грубый, образ, к какому прибегает Шек<
спир, говоря об исключительном интересе своего друга к
женскому полу:

But since she pricked you out for women’s pleasure,
Mine be thy love, and thy love’s use their treasure. (20)

[182]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

Но раз она снабдила тебя отростком
для удовольствия женщин,
Пусть мне принадлежит твоя любовь,
а им — употребление оной.

Возлюбленный предмет всегда прекрасен как в абстракт<
ном смысле этого слова, так и в личностном. Петраркистское
разделение между любовью зрения и любовью сердца, ис<
пользованное Шекспиром в ряде сонетов, кажется мне по<
пыткой выразить разницу между этими двумя типами любви.
В Видении Эрота присутствуют они оба. Но для влюбленно<
го второй тип важнее. Данте, безусловно, считал, что прелестью
Беатриче невозможно не восхищаться, но ему бы и в голову не
пришло сравнивать ее красоту с красотой других флорентинок.
И Платон, и Данте пытаются дать религиозное объяснение
своего видения. Оба рассматривают любовь, внушенную чело<
веческой, сотворенной красотой, как средство, ведущее к не<
земному источнику любви. Разница между ними та, что Платон
не испытывает никакого интереса к тому, что мы называем
личностью, человеческой или божественной; он может думать
лишь в терминах частного и всеобщего, и красота для него все<
гда красота в абстрактном смысле. Соответственно тому, на ле<
стнице Платона любовь к индивидууму должна быть забыта ра<
ди любви к всеобщему, а то, что мы называем неверностью,
становится моральным долгом. Как отлично это от интерпре<
тации Данте! Ни он, ни Беатриче не сообщают нам, какой
именно поступок Данте привел его на грань гибели, но оба да<
ют нам понять, что его вина — недостаток верности своей един<
ственной любви. В Раю Беатриче неразлучна с ним до того са<
мого момента, когда он поворачивается от нее к “Вечному
Источнику”, но и тогда он чувствует, что их глаза устремлены в
одном направлении. Вместо многих ступеней платоновской ле<
стницы, здесь влюбленному нужно сделать только один шаг —
от любимого человека к их общему Создателю.
В сонетах Шекспира мы не находим его теории любви, и
это вполне соответствует складу его ума, знакомому нам по
пьесам, где невозможно точно сказать, каково мнение автора
по тому или иному вопросу. Шекспир не философствует, он
занят лишь чувствами и страстями.
Хотя в основе сонетов, по моему мнению, лежит Видение
Эрота, но, конечно, они рассказывают нам не только об этом.
Чтобы видение не затмилось, необходимо, чтобы влюблен<

1. “Венера, неотступно преследующая свою жертву” (франц.).

[183]
ИЛ 7/2011

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

ный как можно меньше общался с предметом своей страсти,
каким бы приятным человеком она (или он) ни была. В конце
концов, Данте видел свою Беатриче лишь один или два раза
и, по<видимому, знал о ней очень мало. Мне кажется, что внут<
ренний сюжет сонетов — стремление Шекспира сохранить
первоначальный свет своего видения на протяжении трех
лет его отношений с человеком, который, кажется, только и
делал, что пятнал это видение грязью.
Впечатление, которое мы, глядя со стороны, получаем о его
друге, не слишком выгодное. Это, по<видимому, не очень доб<
рый человек, привлекательный и вполне сознающий свою при<
влекательность, умеющий в любой момент пустить в ход обая<
ние, но, по существу, ветреный, бессердечный и эгоистичный.
Он, вероятно, сознает свою власть над Шекспиром — если он во<
обще задумывался над этим, то, несомненно, объяснял это са<
мым циническим образом, — но не имеет никакого представле<
ния об истинной силе чувства, которые он невольно вызвал.
Этим он отчасти напоминает Бассанио в “Веницианском купце”.
Сонеты, адресованные Смуглой Леди, относятся к самому
унизительному из эротических переживаний — сексуальной
1
страсти: “Venus toute entifre а sa proie attachеe” .
Простая похоть безличностна, иначе говоря, предавшийся
ей рассматривает себя как личность, а предмет своих домога<
тельств как вещь, к личным свойствам которой (если они есть),
он равнодушен; достигнув своей цели, он всегда готов незамет<
но сбежать, как только почувствует, что она ему надоела. Впро<
чем, иногда он попадает в ловушку. Вместо того чтобы заску<
чать, он впадает в сексуальную зависимость, а женщина из
безразличного предмета превращается в живую личность, ко<
торую, однако, он не только не любит, но порой ненавидит.
Ни один поэт, включая Катулла, не описал так убедительно
вытекающих из этого несчастного состояния мук, ярости и
презрения к самому себе, как Шекспир в некоторых из этих со<
нетов, например, в 141<м (“Мои глаза в тебя не влюблены...”)
или 151<м (“Не знает юность совести упреков...”).
Исключая первые семнадцать сонетов — которые, как счи<
тают некоторые ученые, вполне могли быть написаны по за<
казу кого<то из семьи юноши, — исключая их и еще с полдюжи<
ны элегантных безделок, самое поразительное в сонетах,
особенно если мы примем во внимание эпоху, когда они были
написаны, это впечатление их безоглядной исповедальности.
Поэты<елизаветинцы, вообще говоря, не были склонны пи<

[184]
ИЛ 7/2011

сать автобиографии или “раскрывать душу”. Любовная лири<
ка Донна, несомненно, была вдохновлена его личными чувст<
вами, но это прикрыто в ней публичностью исполнения.
Лишь во времена Руссо и Sturm und Drang’а исповедь сдела<
лась литературным жанром. В английской поэзии после Шек<
спира не было ничего сравнимого с его сонетами, по крайней
1
мере до “Современной любви” Меридита , но даже там собы<
тия личной жизни были весьма обдуманно “поданы”.
Невозможно поверить, что Шекспир хотел видеть эти со<
неты напечатанными, трудно представить, что он показывал
их тому юноше или той женщине, кому они были адресованы.
Предположим, вы написали сонет 57:
Being your slave, what should I do but tend
Upon the hours and times of your desire?
Будучи твоим рабом, что мне делать, как не угождать тебе
Всегда, когда тебе вздумается того пожелать?

Можете ли вы представить, что вы захотите показать его
тому человеку, о котором вы думали? Или, наоборот, что вы
почувствуете, если кто<нибудь вручит вам этот сонет и скажет:
“Это про тебя”?
Если Шекспир и показывал эти сонеты двум<трем близким
друзьям<поэтам, — скорей всего, что он это делал, — но писал
он их, я в этом совершенно уверен, как пишут дневник, без
2
всякой мысли о читателе .
Темные места в сонетах темны именно так, как это свойст<
венно дневнику, в котором автор не собирается объяснять по<
стороннему то, что ему самому очевидно.. Возьмем, напри<
мер, сонет 125:
Were’t aught to me I bore the canopy,
With my extern the outward honouring...

Из классики XX века

Что, если бы я нес балдахин,
Внешним образом отдавая почести внешнему...

1. Джордж Мередит (1828—1909) — английский романист и поэт, автор
“псевдосонетного” цикла “Современная любовь”, в котором описал исто
рию своего первого брака, распавшегося в 1859 г.
2. Все это рассуждение Одена представляется очень наивным. Оден явно не
учитывает особых свойств того рода млекопитающих, который зовется
literati. Представитель этого рода свободно мог показать сонет 57 кому угод
но; да и, ведя дневник, он вряд ли способен отрешиться от мысли о возмож
ном читателе.

Читателю трудно решить, следует ли понимать эти строки
в фигуральном смысле или Шекспир имеет в виду какую<то це<
ремонию, в которой он реально принимал участие, и, если
1
так, что это была за церемония . Также остается темной кон<
цовка сонета 124:

[185]
ИЛ 7/2011

To this I witness call the fools of Time,
Which die for goodness, who have lived for crime.

Некоторые критики предполагают здесь зашифрованный
намек на иезуитов, казненных по обвинению в государствен<
ной измене. Может быть, и так, но в тексте нет никаких дока<
зательств этого, и, в любом случае, я отказываюсь понимать,
какое отношение имеют иезуиты к любви Шекспира, непод<
властной ни угрозам, ни соблазнам Фортуны.
Как сонеты попали к издателю — передал ли Шекспир спи<
сок какому<то другу, который его предал, или их выкрал не<
кий враг, — мы никогда уже не узнаем. Но я уверен в одном:
Шекспир пришел в ужас, когда они были напечатаны.
Елизаветинская эпоха была столь же здравомыслящей и
не более толерантной, чем наша. Такие поэты, как Марло и
Барнфилд, о гомосексуальности которых нам известно, были
в этом отношении очень осторожны и никогда не выражали
своих чувств в первом лице, не прикрывшись декорацией ан<
тичной мифологии. Ренессансная Италия была в этом отно<
шении куда более терпимой, тем не менее, когда племянник
Микеланджело опубликовал его сонеты к Томазо Кавальери,
он позаботился о том, чтобы ради репутации дядюшки изме<
нить пол адресата, — в точности так, как Бенсон вынужден
был поступить в 1640 году с сонетами Шекспира.
Шекспир должен был понимать, что его сонеты для мно<
гих читателей того времени, так же как для читателей нашего
времени, будут шокирующими. И хотя, на мой взгляд, такая
реакция на них — следствие непонимания, тем не менее, она
вполне понятна.
Современные люди имеют все основания скептически от<
носиться к свидетельствам испытавших на себе Видение Эро<
та и даже вообще сомневаться в существовании такого явле<
1. На наш взгляд, фигуральный смысл тут вполне очевиден. И Маршак был
абсолютно прав, заменив этот “балдахин” таким же абстрактным “венцом”:
“Что, если бы я право заслужил / Держать венец над троном властелина...”

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

В свидетели сего призываю шутов Времени,
Что умирают добродетельно, хотя жили преступно.

[186]
ИЛ 7/2011

ния, так как половина нашей литературы — с тех пор как про<
вансальские лирики совершили ужасную ошибку, превратив
мистическое переживание в социальный культ, — основана на
допущении, что этот, по<видимому, редчайший опыт есть не<
что, что должен пережить каждый, а кто его не пережил, с
тем, должно быть, что<то не так. Увы, теперь мы знаем, что,
когда человек говорит, будто он влюблен в X, чувство, кото<
рое на самом деле ощущает он или она, может быть описано в
куда более грубых терминах. Как заметил Ларошфуко:
Истинная любовь подобна встрече с привидением: все говорят
о них, но мало кто видел своими глазами.

Отсюда, впрочем, не следует, что истинной любви или
привидений не существует в природе. Вероятно, поэты ско<
рее склонны испытывать это чувство, или они становятся по<
1
этами по этой причине. Может быть, права Ханна Арендт :
“Поэты — единственные люди, для которых любовь не только
важнейшее, но и незаменимое переживание, что и заставляет
их заблуждаться, распространяя это на всех”. В случае с Шек<
спиром можно только гадать, чем закончились его отноше<
ния с другом и возлюбленной, ссорой и разрывом или же мед<
ленным угасанием интереса. Считал ли впоследствии
Шекспир, что муки разрыва не слишком высокая плата за яр<
кость первоначального видения? Надеюсь и хочу в это ве<
рить. Все<таки поэты — сильные люди и умеют извлекать
пользу из самого горестного опыта.
2
В “Двух благородных родичах” есть сцена, которая, как
полагают многие ученые, сочинена Шекспиром; вполне веро<
ятно, это последнее, что он написал. В этой сцене Паламон
произносит речь, в которой он молит Венеру о помощи. Речь
эта знаменательна, во<первых, тем, что почти все примеры
могущества богини, которые приводит Паламон, ужасны или
постыдны, а во<вторых, выраженным в ней презрением к бах<
вальству мужскими подвигами:

Из классики XX века

Приветствую тебя, Царица тайн,
Что может мановением мизинца

1. Ханна Арендт (1906—1975) — немецкий философ, основоположница тео
рии тоталитаризма.
2. “The Two Noble Kinsmen” (1614) — первая пьеса, которая была поставле
на в театре “Глобус”, восстановленном после пожара 1613 г. Опубликована
в 1634 г. с указанием авторства Джона Флетчера и Уильяма Шекспира. Ис
следователи считают, что Шекспиру в ней принадлежит весь первый акт и
отдельные сцены в других актах.

[187]
ИЛ 7/2011

Уистен Хью Оден. Сонеты Шекспира

Смирить тирана и его заставить
Лить слезы пред девчонкой; о Богиня,
Чей взгляд велит умолкнуть барабанам
Войны, пред кем хриплоголосый Марс
Срывается на шепот, а калека,
Воспряв, отбрасывает костыли;
Ты превращаешь короля в вассала,
Педанта заставляешь танцевать;
Закоренелого холостяка,
Чья юность, как шалун через костер,
Перескочила через пламень страсти,
Ты ловишь на седьмом десятке лет
И раздираешь рот его беззубый
Любовной серенадой. Что за власть
Тебе дана, что даже Феб, кто сам —
Огонь, с тобой пылает вдвое жарче;
А та охотница, чей холод студит
Пыл смельчаков, отбрасывает лук
И жалостно вздыхает... Снизойди
К солдату верному, который носит
Твое ярмо, как розовый венок,
Хотя оно грузнее, чем свинец,
И жжет сильней крапивы. Никогда
Я грязной болтовней не осквернял
Твоих священных тайн и не стремился
В запретное проникнуть. Мужних жен
Не соблазнял и не читал фривольных,
Распутных книг. За дружеской пирушкой
Не предавал красавиц, но краснел
От откровений дерзких и всегда
Бахвала останавливал вопросом,
Была ли у него когда<то мать:
Ведь он ее срамит, пороча женщин.
Я говорил им, что знавал когда<то
Восьмидесятилетнего соседа,
На девушке четырнадцати лет
Женившегося, — ты вдохнула искру
В сей пепел хладный! — скрюченные ноги
И пальцы в подагрических узлах,
Глаза навыкате, как будто выпасть
Готовые из старческих орбит, —
Все выражало в нем не жизнь, а муку.
И вот жена ходячего скелета
Вдруг родила мальчишку. Я поверил,
Что от него, — кто б сомневаться стал?

[188]
ИЛ 7/2011

Короче говоря, я враг бахвалам,
Противник тех, кто думал, да не смел,
И тех, кто смел, да не сумел; и тех,
Кто нежные услуги выражает
Похабным языком, и выдает
Твои святые тайны. Вот каков я;
Клянусь, еще на свете не рождалось
Столь скромного влюбленного. За это,
Молю, о милостивая Богиня,
Даруй мне одоление в бою
В награду верности моей; дай знак
Расположенья своего!
Раздается музыка, в воздухе появляются порхающие голуби.
Все сперва падают ниц, потом встают на колени.

О ты, что правишь с отроческих лет
До дряхлой старости сердцами смертных,
Кому весь мир — охотничье угодье,
А люди — дичь, благодарю тебя
За это знаменье. Приму его
В свое благоговеющее сердце,
Да укрепит оно мне силы. Встанем
И снова преклонимся пред Богиней.
Теперь — пора.
1

Из классики XX века

Уходят. Звучит та же музыка .

1. Перевод мой. — Г. К.

Ш Х
Музыка Одена

[189]
ИЛ 7/2011

Перевод с английского
Г 4 ! К 6 

Нобелевская премия,
1995

В этой лекции я хочу рассмотреть подвижную взаимосвязь ме<
жду той поэтической убедительностью, к которой стремился
Уистен Оден (и которой он достиг), и тем, что можно назвать
музыкой его поэзии. Под поэтической убедительностью я
подразумеваю то ощущение правоты и вескости, которое
придают голосу не только неизменное пристрастие к истине,
но и его особая тональность, покоряющая наш внутренний
слух и через него сознание и все наше существо. Под музыкой
поэзии я разумею те технические средства, те эффекты языка
и формы, посредством которых достигается и поддерживает<
ся эта особая тональность...
В своих эссе Оден постоянно возвращается к двойной при<
роде поэзии. С одной стороны, поэзию можно рассматривать
как магическое заклинание, как некий акустический комплекс,
воздействующий посредством звуков на наше тело и разум; с
другой стороны, поэзия — это средство создавать правдивые и
мудрые смыслы, вызывающие эмоциональный отклик посред<
ством особого расположения материала и обращения к нашему
человеческому опыту. Поэт то и дело оказывается в замешатель<
стве, пытаясь соединить оба эти устремления, несмотря на их
противоположность и несовместимость. Может быть, замеша<
тельство здесь слишком сильное слово; Одену все<таки удается
разрешить противоречие, аллегорически воплотив эту двойст<
венность в образах Ариэля (магия и красота) и Просперо (прав<
да и смысл) и постулировав, что каждое стихотворение, больше
того, каждый поэт, воплощает в себе диалог между этими двумя
началами. Ариэль стоит за поэтическую магию, нашу потреб<
ность очаровываться: “Мы хотим, чтобы стихотворение было
прекрасно, чтобы оно представляло в словах некий земной рай
фантазии, лежащий вне времени, радующий нас своим контра<
стом с обычной жизнью”. Эта потребность, если стремиться ее
полностью удовлетворить, может завести поэзию в дебри само<
© Heaney Seamus, 1979—1988
© Г 4  К 6 . Перевод, 2011

[190]

Из классики XX века

ИЛ 7/2011

обмана, поэтому так важно присутствие Просперо, чей завет ве<
щает нам скорее об истине, чем о красоте: “поэт не может при<
нести нам истину, если не откроет двери своей поэзии для мате<
рий спорных и болезненных, хаотичных и безобразных”.
Все это довольно очевидно. Тем не менее наш ответ на во<
прос о значении поэзии Одена зависит от того, что мы ценим
выше в поэзии — смысл или музыку, от ответа на вопрос, задан<
ный самим Оденом в стихотворении “Орфей”: “К чему стре<
мится песнь?.. К смятению, к блаженству? / Или к знанью?” Не<
удачная попытка Одена разрешить сходную дилемму в
“Сентябре 1939<го”, его знаменитая замена “или” на “и” в стро<
ке “Мы должны любить друг друга или умереть” сразу подсказы<
вает ответ: песня стремится к блаженству и к познанию жизни.
Но, приходя так быстро к такому легкому ответу, мы лишаемся
удовольствия вглядеться пристальней в ткань поэзии.
Упрямый, агрессивно навязчивый в своем стремлении пе<
редать реальность истощенного современного ландшафта и в
то же время влюбленный в нетронутую красоту воображаемой
англосаксонской старины, оригинальный голос Одена оказал<
ся и неожиданным, и чрезвычайно своевременным. В конце
1920<х и в начале 1930<х годов он как будто ухватил английскую
поэзию за шиворот и ткнул ее носом в сегодняшний день, заста<
вив ее дрожать и прыгать от возбуждения целое десятилетие,
после чего позволил ей утихомириться и восстановить мирные
отношения с уютным домашним наследием. Его позднее твор<
чество доказывает то, о чем он интуитивно догадывался в нача<
ле: необходим разрыв с привычкой, бегство от заданного, но
эти акты эмансипации нужны лишь для того, чтобы, в конеч<
ном счете, выявить иллюзорность связанных с ними надежд.
В соответствии с этим его поэтический путь демонстри<
рует поворот на сто восемьдесят градусов от первоначально<
го отторжения своей среды и традиции до последующего ус<
пешного вписывания в то и в другое. Подобно Тиресию, он
как будто заранее все предвидит, но при этом знает, что, не<
смотря на предвидение, не может ни уклониться от судьбы,
ни полностью ей покориться и не ожидает ни прощения, ни
спасения, которых можно достичь, лишь сопоставив земное
бытие с вечной жизнью, глядящей через плечо истории:
Она хотела видеть
Цветущий край земли,
Сады, дома и храмы
И в бухте корабли.
Но на блестящей меди
Изобразил кузнец

Лишь пустыри, руины
И небо как свинец.

Вот так богиня Фетида заглядывает через плечо тонкогу<
бого кузнеца Гефеста в стихотворении “Щит Ахилла”. Оно
представляет нам зрелого Одена, оглядывающего долгим пе<
чальным взглядом череду повторяющихся исторических цик<
лов. Мелодичность и бесстрастность этих строк — отражение
накопленной с годами мудрости. Но я хотел бы начать с его
более раннего стихотворения, получившего впоследствии на<
звание: “А теперь слово Венере”. Здесь Венера предстает как
врата жизни, и как ее вечный стимул сексуальная константа,
и постоянный источник обновления. Она обращается к кому<
то, стоящему, по<видимому, на пороге какого<то решительно<
го поступка или поворота судьбы. И, как это обычно бывает,
сам этот поворот, и выбор, и действие кажутся столь же неот<
вратимыми, сколь нежеланными.

[191]
ИЛ 7/2011

Тут мы вновь встречаемся с типичным для юного Одена со<
четанием полной обреченности с пульсирующей внутри энер<
гией сопротивления. Тут говорит голос неизбежного, голос
объективной эволюции — той силы, которую он в последней
строфе “Испании” знаменательно назовет Историей...
Оден всегда искал образ и форму. Во всех своих смутных уст<
ремлениях и импульсах он словно разыгрывал сценарий,
очерченный Мартином Бубером в “Я и ты”:
Вот вечный источник искусства: человек предстоит форме, ко<
торая желает через него воплотиться в произведении. Эта фор<

Шеймас Хини. Музыка Одена

Ты можешь дверь закрыть и, дом покинув,
Уйти молиться в некую пустыню;
Но знай — тебя оставив, я найду
Другого — твоего, быть может сына;
Пусть он, с тобою думающий розно,
Отца отвергнет, рано или поздно
С ним будет то же: буйный, непокорный
Он будет устрашен, смирен и вздернут.
Не вздумай отвертеться, уклониться,
Ты не успеешь пересечь границы;
Тут многие упорные мечтали
Докончить то, чего не начинали.
Судьба их от твоей неотличима:
Стоять за то, что пролетает мимо,
Стремиться искренне к тому, что мнимо.

[192]
ИЛ 7/2011

ма — не порождение его души, но некое видение, которое подступа<
ет к нему и требует его энергии. Человек занят собой, актом своего
существования. Если ему удается претворить себя, сказать свое са<
мое важное слово через явившуюся ему форму, тогда энергия изли<
вается мощным потоком и возникает произведение искусства.

Здесь перед нами четко изложено то, что на практике бы<
вает зыбко и неуловимо; концепция изливающейся энергии
и произведения, рождающегося из главного слова, дает пред<
ставление о характере той мощной силы, к которой язык
Одена получил доступ, — что видно уже по его ранним заме<
чательным стихам с их порою странной, но неизменно убе<
дительной поэтической дикцией.
В этой новой лирике доминировало какое<то обезличен<
ное местоимение, создававшее атмосферу сказочную, напря<
женную и таинственную. За ним могло стоять “я”, “мы” или
“ты”, завораживающее и одновременно испытующее читате<
ля. У него возникало впечатление, что его перенесли в сере<
дину какого<то холодного пейзажа, завязали глаза, поверну<
ли несколько раз кругом, развязали глаза и велели идти,
разгадывая встречаемые в пути зловещие знаки. Стихотво<
рение превращало читателя в сообщника, связанного с авто<
ром ощущением, что они разделяют какую<то общую тайну,
что<то, может быть, постыдное или беззаконное. Говоря
1
словами Сэмюэла Хайнза , оно переносило читателя в па<
раллельный мир. Даже первые строки поэм Элиота, удиви<
тельные сами по себе, не могут сравниться по неожиданно<
сти с зачинами Одена. Элиот все же начинал стихи с
некоторой ритмической волны, движущейся в ожидаемом
направлении к какой<то синтаксической, повествователь<
ной либо описательной цели.
Ну что ж, пойдем со мной,
Когда под небом вечер стихнет, как больной...

Из классики XX века

— Так и быть. Пойдем.
Апрель, беспощадный месяц, выводит
Сирень из мертвой земли, мешает
Воспоминанья и страсть...
— Давай/давай, говори. Что еще тебя тревожит?
1. Сэмюэл Хайнз (р. 1924) — американский критик, автор книги “Поколе
ние Одена: литература и политика в Англии 1930х годов”. (Здесь и далее —
прим. перев.)

Вот я, старик, в засушливый месяц,
Мальчик читает мне вслух, и я жажду дождя.
— Конечно, дедуля! Все так и есть.

[193]
ИЛ 7/2011

Оденовские вступления, наоборот, устремляются против
течения. Сам корабль, казалось бы, в полном порядке, но дви<
жение его вихляющее и непредсказуемое.
На гребне стоя у водораздела,
В горячечной траве там, на тропе...
— В горячечной траве? Что это значит?
И где такое происходит?
Сделавшись выше, мы вспоминаем сегодня
Прошлые вечера и, бродя по саду...
— В каком смысле выше? О каком саде речь?

Катись отсюда прочь, гордец, чужак,
Езжай домой в унынье и досаде:
Край этот ничего тебе не скажет,

1. Джеффри Григсон (1905—1985) — английский поэт и критик.
2. Стивен Спендер (1909—1995) — английский поэт, друг Одена. Имеется в
виду его стихотворение “Столбы”, в котором опоры электропередач срав
ниваются с огромными голыми девушками, бесстыдными в своей наготе.
3. “Волынка” — знаменитое стихотворение еще одного из оксфордских дру
зей Одена, Луиса Макниса (1907—1963).

Шеймас Хини. Музыка Одена

Эти знаменитые ранние стихи заставили меня помучить<
ся, когда я был студентом. Знающие преподаватели рассказы<
1
вали о совете Джеффри Григсона поэтам тридцатых годов:
“Четко доносите суть. Начинайте с предмета или события”.
Нам говорили, что эти поэты были социально ориентирова<
ны, увлекались коммунистическими идеями, задумывались о
союзе с народной культурой, о включении в свои стихи атри<
бутов современного индустриального мира. Отлично. Это
объясняло огромных голых девушек, видевшихся за мачтами
2
электропередач Спендера , и фарсовый стиль “Волынки”
3
Луиса Макниса . Но ведь Одена называли главой этой шко<
лы — чем же могли помочь университетские конспекты, когда
в одиночестве своей комнаты ты читаешь вот такие, напри<
мер, отрывистые императивы:

[194]
ИЛ 7/2011

Пособником не станет для того,
Кто не отсюда, не из этой жизни.
Быть может, фары от твоей машины
Ворвутся в чью<то спальню, но никто
Там не проснется, ветер с побережья
Ударит в раму или в ствол корявый,
В котором тайно дремлет сок весны;
И только. Над травою чьи<то уши
1
Покажутся, замрут — и вдруг исчезнут .

Мои учителя использовали слово “телеграфировать”;
здесь оно, пожалуй, к месту: я имею в виду таинственную об<
рывистость текста, напоминающего не только о дребезжании
машины, передающей сигнал, но и о сжатом языке вылезаю<
щего из аппарата сообщения. Итак, телеграфировать. Но с ка<
кой целью? Я чувствовал себя непосвященным профаном.
Мне действительно завязали глаза и, покрутив, оставили на<
едине с непонятным ландшафтом, который впечатлял меня,
но не впускал в свою тайну.
Было бы лучше, если бы мои учителя могли процитировать
мне то, что Джеффри Григсон написал четырьмя десятками
лет позже в мемориальном сборнике, посвященном Стивену
Спендеру. Там, рассуждая о первом прочитанном им стихотво<
рении Одена, которое потом ни разу не перепечатывалось, он
говорит о его особой “английскости”, никогда ранее не выра<
женной или так ясно не проявленной в стихах:

Из классики XX века

В этом стихотворении автор описывал кровавый след, тянув<
шийся за Гренделем, после того как его рука вместе с плечом была
отрублена Беовульфом. Кровь светилась и фосфоресцировала на
траве... Как будто Оден придал реальность и живую плоть тому,
что, казалось, вспоминают только на экзаменах, но что в действи<
тельности является одним из корней английской традиции.

Григсон также говорит об “ассонансах и аллитерациях,
создающих новую стиховую фактуру, как бы созданную из
кремня и кварца”, — именно так я воспринял эту каменную
скрижаль, когда впервые ее прочел, именно поэтому я раду<
юсь ей до сих пор. Подобные впечатления и оценки, не имею<
щие никакого отношения к меняющимся марксистским или
фрейдистским увлечениям юного поэта, в конечном счете, са<
мые важные, ибо они непосредственно связаны со словесным
искусством.
1. Последняя часть стихотворения “Водораздел”.

Новый ритм в конце концов есть обновление мира, обнов<
ление не только слуха, но всех родников жизни. Ритмические
сдвиги в строках Одена, которым соответствуют разрывы в
повествовании и логике, — прорывы к новой реальности, ли<
рические эквиваленты тех трещин, которые Оден интуитивно
почувствовал в реальности своего времени. “Водораздел” — со<
гласно Эдварду Мендельсону, самое раннее стихотворение из
включенных в “Полное собрание стихотворений и поэм” Оде<
на — местами читается так, как будто строки повредил какой<
то оползень, сдвиг, случившийся между сознанием и бумагой:

[195]
ИЛ 7/2011

This land, cut off, will not communicate,
Be no accessory content to one
1
Aimless for faces rather there than here .

Я на кушетке лежу в саду,
Вижу мерцающую звезду
В мреющей вышине.
Ветер утих в кронах. Вдали

1. “Край этот ничего тебе не скажет, / Пособником не станет для того, /
Кто не отсюда, не из этой жизни”.
2. Хини не совсем точен. В притче о богаче и Лазаре (Лк.16:19—31) эти сло
ва говорит богачу Авраам: “Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты полу
чил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь — злое; ныне же он здесь уте
шается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена
великая пропасть...”

Шеймас Хини. Музыка Одена

То, что меня беспокоило и казалось непонятным, по<преж<
нему непонятно, но уже так не беспокоит. Теперь мне прият<
но, что строки Одена сопротивляются разгадке, я нахожу удо<
вольствие в его непрозрачности и принимаю как должное его
непонятность — если даже она умышленная — как черту осоз<
нанного намерения автора отделить искусство от жизни. Я не
хочу этим сказать, что между искусством и жизнью вовсе нет
связи, но верю — как Лазарь, взятый на небо, ответил мучающе<
муся в аду богачу, — что “между ними утверждена великая про<
2
пасть...”
Обычное стихотворение следует манере застольного раз<
говора, а чаще — той манере, к которой мы привыкли по чи<
танным раньше стихам. Я на кушетке лежу в саду, / Вижу мерцаю/
щую звезду / В мреющей вышине... Да, да, думаем мы, — это
прекрасно; еще, еще! Мелодия успокаивает тревогу, океани<
ческое чувство одиночества и свободы колышет вас, радость
наполняет своды души, как тишина после хорала, отзвучавше<
го под куполом собора:

Всходит луна. Ноги мои
Устремлены к луне.

[196]
ИЛ 7/2011

Вот пример гимнопевческого действия поэзии, ее способ<
ности примирять, создавать на какое<то время ощущение по<
коя и доверия к миру. Стихотворение может быть связано с
трагической ситуацией, например, смертью, гражданской
войной или изменой любимого человека, но до тех пор, пока
его мелодия соответствует нашему внутреннему настрою, по<
ка в нем слышится обещание не отвергнуть и не обмануть на<
ших чувств, стихотворение способно принести некоторое
утешение. Возможно, именно из<за восприимчивости Одена к
этой чарующей силе поэзии он постоянно восстает против
нее. “Если о поэзии или о любом другом виде искусства мож<
но сказать, что она имеет какую<то внешнюю цель, то эта
цель — показывая истину, отрезвлять человека и избавлять
его от иллюзий”.
Тем не менее сам Оден чаще чаровал и волховал, чем
можно судить по этому высказыванию; но его внутренний
критик всегда был настороже. После середины 1930<х годов
ямбические мелодии и традиционные размеры в его сти<
хах — например, мастерское, хотя и не вполне органическое
1
использование англосаксонского стиха в “Век тревоги” , —
свидетельствуют об ослаблении его первоначального оттал<
кивания от привычных ритмических схем. В зрелые годы он
мог пожалеть о том безудержном шалопайстве молодости, о
котором свидетельствует Кристофер Ишервуд:

Из классики XX века

Он был ленив — он ненавидел править и редактировать. Если
мне не нравилось его стихотворение, он просто выбрасывал его и
писал другое. Если я одобрял только одну строку, он сохранял ее и
строил на ней новое стихотворение. Есть стихи, представляющие
собой настоящую мешанину из понравившихся мне строк, которые
он слепил, не обращая внимания на смысл и грамматику. В этом и
кроется объяснение пресловутой оденовской непонятности.

Разумеется, такая практика (если, конечно, принять на ве<
ру рассказ Ишервуда) выдает полное безразличие к тому, как
тебя воспримут, но она же демонстрирует огромную внутрен<
нюю энергию художника. Избегать единодушия в понимании
смысла, за который публика хватается как за спасательный
круг, быть нелепым, опрометчивым, противоречивым, по<

1. Поэма Одена (1946).

Ибо это не волнение, не воспоминание и, строго говоря, не по<
кой. Это сосредоточенность и новая сущность, которую сосредото<
ченность творит из множества пережитых эмоций; та сосредото<
ченность, которой нельзя достичь сознательно или усилием воли.
Эти эмоции не “вспоминаются”, а сплавляются вместе в атмосфе<
ре, которую можно назвать “спокойной” только в том смысле, что
в ней присутствует сознание непоправимости.

Именно с этой сосредоточенностью мы встречаемся в та<
ких стихотворениях, как “Сделавшись выше...” Здесь, очевид<
но, нет ни обычного “здравомыслящего” изложения, ни даже
попытки подстроиться под эмоциональную и речевую норму;

[197]
ИЛ 7/2011

Шеймас Хини. Музыка Одена

рой даже бесстыдным, возбуждать недовольство, постоянно
будить читателя от спячки — делать все это, может быть, не
только позволительно, но и необходимо, если поэзия стре<
мится к большей широте и жизненности. Вот почему теперь
(повторю еще раз) я готов без опаски следить за непредска<
зуемыми и необъяснимыми импровизациями в ранних сти<
хах Одена...
При всей необычности словоупотребления в “Водоразде<
ле” и других ранних стихах в них нет нарочитости, каждый
эпитет уместен в своем контексте, выбор его никак не связан
с намерением щегольнуть необычной лексикой, как это чувст<
вуется в поздней поэзии Одена, когда поэт иногда выглядит
этаким ходячим оксфордским словарем в мягких домашних
тапочках, громоздким и неуклюжим...
Нет нужды долго распространяться об этом. В поздние го<
ды Оден писал совсем другие стихи, педантично<уютные, стре<
мящиеся скорее опутать вас, как шерстяная нить, чем тряха<
нуть, как оголенный провод. По отношению к языку за четыре
десятилетия произошли значительные перемены. В самом на<
чале тяжелые ударения аллитерационного англосаксонского
стиха и гномический склад его фраз, как бороной, проходятся
по естественному уклону обыденной речи и привычного ямба.
Стихотворение не плывет по течению, а борется, цепляется,
мечется, ударяясь “в раму или в ствол корявый”. В этих музы<
кальных завихрениях происходит то, что Т. С. Элиот называл
сосредоточенностью — слово, которое он использовал для об<
суждения всегда насущного вопроса о связи между эмоциями,
которые поэт действительно испытал, и тем чувством, которое
он пытается запечатлеть в своем стихотворении. “Надо пони<
мать, что ‘волнение, вспоминаемое в состоянии покоя’ — не<
точная формулировка”, — писал Элиот в статье “Традиция и
индивидуальный талант” и продолжал:

[198]

перед нами скорее “новая сущность”, существующая рядом и
параллельно с пережитым, мы сочувствуем тем, кто реально
переживает эти эмоции, но отнюдь не стремимся сами испы<
тать подобное.

ИЛ 7/2011

Утро, быть может, иным принесет свободу,
Но не этот покой, которому даже птицы
Не прекословят, этот час тишины, что дает нам
Шанс любить — или что<то свершить — или просто снести.

Спокойствие этой концовки связано не только — и не
столько — с самим воспоминанием, сколько с воздействием
найденных поэтом слов. Спокойствие, не просто превосходя<
щее понимание, но и не поддающееся пересказу: покой, кото<
рому “даже птицы не прекословят”...
Эти непрозрачные ранние стихотворения были стихий<
ными попытками сказать свое собственное, свое главное сло<
во. Они казались странными или, говоря языком современ<
ной молодежи, “отъехавшими” — даже когда держались
обычных ритмических правил и говорили языком детских
книжек:
По разграбленным лесам
Тролли рыщут тут и там,
Смолкли трели соловьев,
Ангел не услышит зов.

Из классики XX века

Впереди встает гряда
Гор с названьем Никогда,
Где гремят потоки вод,
1
Где усталый путник пьет .

Хотя с ритмической стороны эти стихи никак не наруша<
ют привычных ожиданий, но их метафизическая география
представляется весьма далекой от очертаний “реального ми<
ра”. Задолго до появления иносказательной поэзии послево<
енной Европы Оден нашел стиль речи, пронизанный пред<
чувствиями страшных событий, и нашел способ выражать
эти предчувствия сугубо поэтическими средствами. Эта орга<
ническая поэтика дала трещину, когда Оден пришел к необхо<
димости расширить свое творчество за пределы непосредст<
венной интуиции — и стал выражать свои идеи не в форме

1. Из стихотворения “Осенняя песня”.

намеков и недомолвок, а в более прямой, аналитической и
этически выверенной речи. В поэме “Испания”, несмотря на
ее захватывающие картины и похвальные намерения, или в
стихотворении “Летняя ночь”, несмотря на моцартовское
1
изящество в словесном выражении идеи агапэ , Оден порыва<
ет со своим одиночеством и неподражаемой странностью.
Его ответственность перед семьей человечества возросла, и
результатом стали его риторически сильные, наставитель<
ные и мудрые стихи 1940, 1950 и 1960<х годов.
Можно сказать, что произведения этого ряда, включая та<
кие ранние шедевры Одена, как поэма “Письмо лорду Байро<
ну”, а также такие поздние, как “Похвала известняку”, отвеча<
ют на вопрос, поставленный в “Орфее”: “К чему стремится
песнь?” Ответ склоняется к тому, что “песнь” стремится ско<
рее к “знанию”, чем к “смятению” и “блаженству”. Иначе гово<
ря, Оден в конце концов предпочел претворять жизнь скорее
в нечто “важное”, чем “странное”. Выбор понятен, если
учесть постоянный уклон его поэзии в сторону Просперо, за<
нятого рациональным проектом встраивания человечества в
космическую гармонию. И все<таки напряженная атмосфера,
характерная для его поэзии начала 1930<х годов, ее необыч<
ные и будоражащие образы подвели английскую поэзию, как
никогда раньше, к самому краю иррациональной бездны, по<
казав, каким образом опыт мировых потрясений ХХ века мо<
жет быть выражен средствами английского языка. Более то<
го, его поздние стихи, едва в них появляются подобные ноты,
сразу начинают звучать с незабываемой силой:

[199]
ИЛ 7/2011

Птичка с алым хохолком,
На высокой ветке сидя,
Смотрит вдаль, в упор не видя
Город, пораженный злом.

1. Агапэ — одно из четырех древнегреческих слов, переводимых на русский
как “любовь” (другие — эрос, филия, сторге). В частности, этим словом в
Евангелии обознается бескорыстная любовь к ближнему.

Шеймас Хини. Музыка Одена

А совсем вдали — стада
Диких северных оленей
Мчатся тундрою осенней,
Растекаясь кто куда.

Юбилей
[200]

Ч М

ИЛ 7/2011

Нобелевская премия,
1980

Поздняя зрелость
Стихотворение
Перевод с польского С 4! М 

Небыстро, ибо давно разменян девятый десяток,
открылись во мне двери и я вошел в незамутненность
утра.
Почувствовал, как отдаляются от меня, одна за
другой, словно баржи, мои прошлые жизни с их
утратами разом.
Явились, обреченные моему перу, страны и города,
лиманы и вертограды, чтобы смог рассказать о них
лучше, чем прежде.
Не дал вознести себя над людьми, жалость и милость
нас связывали, и я говорил: вот, позабылось, что
были
некогда детьми Короля.

© Czesaw Miosz, 2002
© С 4 М . Перевод, 2011

Все мы приходим оттуда, где покамест не пролегла
граница меж Да и Нет, ни другая, между есть, будет и
было.
Мы несчастливы, ибо профит наш меньше, нежели
сотая доля дара, отпущенного нам в этот долгий путь.
Миг накануне, он же извечный: удар меча,
накладывание румян перед зеркалом из
полированного металла, смертельный мушкетный
залп, встреча каравеллы и рифа осели в нас и ждут
разрешенья.
Знал всегда, что буду работником на баштане, равно
как и те, что живут в одно время со мной, отдавая
себе в этом отчет или не отдавая.

[201]
ИЛ 7/2011

[202]
ИЛ 7/2011

И  Г
 !"
Г 
Россия и Америка —
две империи
Глава из книги “Милош и Бродский: магнитное поле”
Перевод с польского М @ А 

Юбилей

Отношение к России — сложный неявный мотив в дружбе
Иосифа Бродского и Чеслава Милоша. Между ними не было
единодушия, к России они относились совершенно по<разно<
му, однако предпочитали эту тему не обсуждать. Милош час<
то повторял, что им удалось преодолеть извечные нацио<
нальные конфликты и предрассудки, и все же в том, что
касалось России, каждый оставался при своем мнении.
Это хорошо видно на примере разногласий, возникших ме<
жду Милошем и Бродским при обсуждении некогда столь важ<
ного понятия, как Центральная Европа. История этого поня<
тия корнями уходит в XVIII век, и Милошу она была хорошо
известна. Нас интересует только последняя на сегодня вер<
сия — версия конца 1970—1980<х годов, которую, по словам
Сьюзен Сонтаг, “выдвинули и придумали для Запада, для за<
падных интеллектуалов” писатели<эмигранты и издатели из
восточно< и центрально<европейских стран. Издатель журнала
“Lettre Internationale” Антонин Лим, редактор альманаха
“Cross Currents” Ладислав Матейка, писатели Милан Кундера,
Данило Киш, Дьёрдь Конрад и Чеслав Милош констатирова<
ли образование некой общности, если не территориальной,
то духовной, в которую вошли страны, находящиеся в сфере
советского влияния, но культурно тяготеющие к Западу. Толь<
ко политическая тирания, по их мнению, удерживала эти стра<
ны внутри тоталитарного “Востока”. Речь шла о многополяр<
ном, многонациональном, многоязыком пространстве. К
гражданам этой новой страны Милан Кундера, автор одного
© by Irena Grudziska"Gross
© М  А . Перевод, 2011
Печатается с небольшими сокращениями. Полностью книга будет опубли
кована в издательстве “НЛО”.
Редакция журнала благодарит автора за любезно предоставленную возмож
ность безвозмездной публикации главы из книги на страницах журнала.

1. Эта статья была ответом на опубликованное 6 января 1985 г. в книжном
приложении к “The New York Times” предисловие Кундеры к его пьесе
“Жак и его господин” и вышла в том же издании уже десять дней спустя —
17 января 1985 г. (Прим. автора.)
2. В целом (франц.) (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, — прим.
перев.)
3. Открыто, недвусмысленно (лат.).

[203]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

из первых эссе на тему Центральной Европы, причислял пре<
жде всего немецкоязычных писателей еврейского происхож<
дения, но имен все прибавлялось, пространство расширялось
за счет новых территорий, и даже история менялась. Милош
присоединил туда Польшу и Великое княжество литовское,
Конрад — Венгрию, Киш — Балканы. Сотрудничество писате<
лей из разных регионов Европы было сродни региональной
солидарности между диссидентами Польши, Чехословакии и
Венгрии. Увязшая в своем прошлом Центральная Европа уст<
ремилась в будущее. Возникла цель: пробудить чувство едине<
ния с “похищенной Европой” (термин Кундеры), подготовить
почву для ее “возвращения” на Запад. Ключевые эссе на эту те<
му, вышедшие из<под пера Милоша и Кундеры, были сразу же
переведены на многие языки. По<польски их опубликовал вы<
ходивший в эмиграции журнал “Zeszyty Literackie”, в котором
регулярно печатался Милош, в состав редколлегии входили
среди прочих Бродский, Загаевский и Венцлова; по сути жур<
нал был маленькой центрально<европейской республикой.
Однако такое представление о Центральной Европе не
понравилось русским, причем не только просоветски настро<
енным. Антисоветское политическое острие этого понятия,
обнажавшееся при рассуждениях на тему культуры, было на<
правлено и против русской традиции. С Кундерой сразу же
стал полемизировать Иосиф Бродский, высмеивая его виде<
ние европейской литературы, в котором не нашлось места
Достоевскому. В статье под названием “Почему Милан Кунде<
1
ра несправедлив к Достоевскому” Бродский критиковал
наиболее слабое место в позиции Кундеры: отрицание en
2
bloc всей русской культуры, оправдываемое политической
травмой вторжения 1968 года. Удар, должно быть, попал в
цель, поскольку Кундера до сих пор не дал разрешения на по<
вторную публикацию той своей, столь важной, статьи.
Бродский не соглашался с делением на Запад и Восток, был
против вмешательства политики в культуру, капитуляции перед
историей. Вторжение и танки не аргумент, когда речь идет о
культуре: язык, литература, человеческая мысль, говорил он, не
зависят от географии или политической системы. И потому от<
3
рицал само понятие Центральной Европы, хотя explicite

[204]

Юбилей

ИЛ 7/2011

сформулировал это позднее, в мае 1988 года, на конференции,
организованной в Лиссабоне американским фондом
“Wheatland”. Целью конференции было сближение эмигрант<
ских и “местных” писателей из СССР и стран Центрально<вос<
точной Европы. Россию в Лиссабоне представляли Лев Аннин<
ский, Сергей Довлатов, Татьяна Толстая и Иосиф Бродский;
Центрально<восточную Европу — Данило Киш, Дьёрдь Конрад,
Чеслав Милош, Йозеф Шкворецкий и Адам Загаевский. В чис<
ле приглашенных были также Сьюзен Сонтаг, Дерек Уолкотт и
Салман Рушди — они выступали на стороне Центральной Евро<
пы, чье существование русская делегация отказывалась призна<
вать. Писателей из восточно< и центрально<европейских стран
шокировала позиция их российских коллег. В “Годе охотника”
Милош написал: “...неприятие русскими Центральной Европы,
название которой они услышали впервые, вызвало недоуме<
ние. <...> Они не отдают себе отчета в том, насколько импер<
ское или, как выкрикнул из зала Рушди, колониальное у них
мышление. Мнение Бродского Милош запоминает лучше всего
[в этом своего рода дневнике Милош часто пишет о себе в
третьем лице. — И. Г./Г.]. Иосиф Бродский пытается их защи<
щать, нападая на понятие ‘Центральная Европа’. <...> Это не
новость, позиция эмигранта Иосифа Бродского известна еще
со времен его полемики с Миланом Кундерой. На что его друг
и тоже нобелевский лауреат Милош, абсолютно солидарный
со своими венгерскими, югославскими, чешскими и польски<
ми коллегами, ответил, что пора бы уже покончить с табу в рус<
ской литературе, когда речь заходит о границах Империи, и за<
метил, что слово ‘Империя’ по отношению к Советскому
Союзу впервые употребил именно Бродский в своих стихах”.
Память Милоша и точность, с которой он описывает важ<
нейшие моменты этой дискуссии времен поздней “холодной
войны”, безукоризненны. По тону первых высказываний Ми<
лоша, Конрада, Загаевского и Киша понятно, что эти писате<
ли хотели бы “вернуться к писательскому труду”, что их уто<
мила роль певцов оппозиции. Впрочем, битва была уже
выиграна, хотя этого еще никто не знал, и воинственный дух
у писателей потихоньку угасал. Но российская сторона подли<
ла масла в огонь. Татьяна Толстая, а вслед за ней и другие, от<
вергла само понятие “Центральная Европа”: ничего такого
нет, есть лишь отдельные государства. Писатель существует,
чтобы писать, говорила она, русские писатели не имеют ника<
кого отношения к оккупации “братских” стран. Ее слова вы<
звали резкое неприятие у Конрада и Шкворецкого, а Рушди
потребовал, чтобы писатель, пишущий на языке империи,
признал свою имперскую позицию. Писатель не имеет ниче<

1. Здесь и далее цитаты из выступлений на конференции приводятся по
русскому изданию стенограммы (Лиссабонская конференция по литерату
ре. Русские писатели и писатели Центральной Европы за круглым сто
лом // Знамя, 2006, № 5, перевод с англ. Л. Семеновой).

[205]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

го общего с танками, отвечала Татьяна Толстая. Когда к
критике российской точки зрения присоединилась Сьюзен
Сонтаг, в дискуссию включился Иосиф Бродский, до того вы<
ступавший в роли переводчика и посредника. Он с раздраже<
нием отвечал Сонтаг, с которой они, впрочем, были дружны:
“Никакая это не имперская позиция [отрицание существова<
ния понятия ‘Центральная Европа’ — И. Г./Г.]. Я бы сказал,
что это единственный реалистический взгляд на данную про<
блему, который для нас, русских, возможен. А называть его
‘империалистическим’, приписывать нам невесть какое коло<
ниальное высокомерие и пренебрежение означает высоко<
мерно не желать учитывать культурную и политическую ре<
альность... Я считаю это в высшей степени близоруким.
Добавлю еще одно. В качестве антисоветской концепции кон<
цепция Центральной Европы ничего не дает. То есть будь я
советским гражданином — на чье место я постараюсь сейчас
встать, — на меня эта концепция не произвела бы ни малейше<
1
го впечатления. Она просто не работает” . Бродский постоян<
но использовал термин “Восточная Европа” — то есть все же
относил эти страны к одной политико<географической кате<
гории. На дальнейшие настойчивые вопросы Сонтаг отвечал
нетерпеливо, применяя нехарактерную для него форму “мы”:
“Мы просто считаем, что именно потому, что эти страны на<
ходятся у нас под пятой, под пятой Советской власти, единст<
венный путь освободить их — это освободиться самим”. Эти
слова Бродский произносит летом 1988 года!
Пререкания со Сьюзен Сонтаг прекращаются, как только в
дискуссию вступает Милош. Тон Бродского сразу же меняется.
Милош. Divide et impera. Это колониальный принцип, и
вы с ним согласны.
Бродский. Divide et impera. В каком смысле, Чеслав? Не
понимаю. Не могли бы вы пояснить?
Милош. Концепция Центральной Европы не изобрете<
ние Кундеры. Вы просто одержимы тем, что это концепция
Кундеры. На самом деле это совершенно не так. Как сказала
Сюзен Сонтаг, Центральная Европа — это антисоветская кон<
цепция, появление которой было спровоцировано оккупаци<
ей этих стран. Это явная антисоветская концепция. Как може<
те вы, советские писатели, принять ее? Это понятие в высшей
степени враждебно Советскому Союзу.

[206]

Юбилей

ИЛ 7/2011

Бродский. Нет, нет, я полностью с ним согласен, но...
Милош не дает ему сказать.
Милош. И я должен добавить, что совесть писателя, напри<
мер, русского писателя, обязана как<то реагировать на такие
факты, как, скажем, пакт Гитлера со Сталиным и оккупация
Прибалтики, откуда я родом. Но боюсь, что в русской литерату<
ре существует определенное табу, и табу это — империя.
После невнятного ответа Бродского Милош обращается к
залу, словно желая оправдать его: “Хочу добавить, что мой
друг, Иосиф Бродский, был одним из первых, если не пер<
вым, кто ввел термин ‘империя’ в поэзию”.
“Да<а, знаю”, — отвечает Бродский.
Я вернусь еще к этому спору, когда буду говорить об отно<
шении обоих поэтов к другой империи, Соединенным Шта<
там. Здесь интересен — и типичен — сам тон дискуссии, бес<
прекословное подчинение еще секунду назад взбешенного
младшего поэта авторитету Милоша. А Милош, критикуя, не
забывает напомнить, что Бродский — “его друг”. Важно отме<
тить настойчивость, с которой Милош в своих выступлениях
и публикациях подчеркивает дружбу с Бродским. Бродский
никогда себе подобного не позволял.
Милош не только участвовал в создании концепции Цен<
тральной Европы, он защищал ее и позднее, после развала
СССР, когда она уже сыграла свою роль. После 1989 года стра<
нам, наперегонки устремившимся в “Европу” и забывшим об
узах, или скорее клейме, общей неволи, не удалось сохранить
солидарность. Во время другой конференции с участием Ми<
лоша и Бродского в ответ на вопрос из зала Милош сказал: “Я
горячий сторонник идеи Центральной Европы. — И добавил
полушутя: — Мой друг Иосиф Бродский со мной не согласен.
Когда я говорю о Центральной Европе, он говорит о Запад<
ной Азии — такая вот точка зрения”. Характерно и то, что Ми<
лош — Бродский этого не делал никогда — публично проком<
ментировал их разногласия. И уточнил: “Но есть что<то, как
мне кажется, что объединяет страны, находящиеся между
Германией и Россией. Их роднит общее бурное прошлое и об<
щее культурное наследие — взять хотя бы архитектуру. Следуя
из Литвы в Дубровник, можно заметить такие связи. Идея
Центральной Европы была своего рода экспериментом, суть
которого — гармоничное сосуществование этих стран или, по
крайней мере, Польши, Чехословакии и Венгрии. Сегодня
мы окончательно запутались каждый в своих проблемах и
дошли до черты, когда никто не знает, куда идти дальше. Не
уверен, что эксперимент с Центральной Европой в нынеш<
ней ситуации обладает какой<либо ценностью”.

1. Ежи Гедройц (1906—2000) — польский публицист, общественный дея
тель, основатель и редактор журнала “Культура”, издававшегося в Париже.
Венцлова допустил ошибку: Гедройц родился в Минске, в Белоруссии,
Венцлова имел в виду городок Гедройце, когдато принадлежавший семье
знаменитого редактора. (Прим. авт.)

[207]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

Я присутствовала на этом заседании, куда Милоша пригла<
сили неожиданно, в последний момент, решив, что Бродский,
заблудившийся на автостраде, не успеет приехать. Помню, с
каким раздражением публика встретила тему Центральной Ев<
ропы. Бродский опоздал и вскоре ушел. С Милошем он спо<
рить не стал, но о Центральной Европе сказал: “Пришло вре<
мя, чтобы каждая страна показала, чего она стоит”.
Понятие “Центральная Европа” не соответствовало тому,
что Бродскому представлялось объединением политической
географии с духовной. Через год после этой конференции во
время поездки в Польшу на вопрос, где находится центр Ев<
ропы (поляков тоже мучает этот вопрос), Бродский ответил:
“В Вильно. Я видел карту, центр Европы там”. А стоящий ря<
дом с ним Томас Венцлова уточнил: “А точнее в пятидесяти
километрах к северу от Вильно, там, где родился знаменитый
1
Ежи Гедройц ”. “Центр Европы” — понятие, безусловно, не
сугубо географическое. Когда Антон Чехов после посещения
Камчатки приехал в Иркутск, он написал брату, что наконец
вернулся в “сердце Европы”. Из вышесказанного отчетливо
видно, каковы контуры Европы на карте Бродского и Венц<
ловы. Россия для них — половина Европы, а значит, Виль<
но — ее центр. Совсем иные очертания у Европы на духовном
глобусе Милоша. Там Центральная Европа простирается от
Литвы до Дубровника, то есть его любимое Вильно оказыва<
ется на пограничье. Для Милоша, впрочем, смысл понятия
“Центральная Европа” состоит как раз в отсутствии центра,
в многополярности, наличии локальных, а в его случае еще и
“подвижных” центров, поскольку Краков в итоге заменил ему
Вильно. Даже в 90<е годы, когда империя рухнула и возникли
новые государства, духовная география Бродского и Милоша
не сильно изменилась. Бродский добивался признания Рос<
сии частью европейского пространства, Милош — солидар<
ности еще недавно порабощенных народов. Отсюда его вер<
ность “Центральной Европе” даже в то время, когда она уже
мало кого интересовала.
Это отнюдь не означало, однако, что Милош отрицал
принадлежность России к Европе, наоборот. Как пишет швед<
ский славист Пер<Арне Бодин, несмотря на антироссий<
скость Центральной Европы в версии Милана Кундеры, “Ми<
лош интегрирует православную культуру в Европу при

[208]

Юбилей

ИЛ 7/2011

помощи мифа Великого княжества литовского”. Утопия из
прошлого — многонациональная и многокультурная страна —
распространялась отчасти и на Россию, по крайней мере на
ее западную часть. Благодаря многолетнему изучению рус<
ской литературы, Милош, по мнению Бодина, отошел от чис<
то польского (поляки помнят обиды) отношения к России.
Желая понять, что такое “русская духовность”, и “изучая
труды русских религиозных философов, Милош, во<первых,
вводит их в круг собственного мировоззрения и, во<вторых,
интегрирует в европейский философский дискурс как поло<
жительный полюс. Шестова Милош сопоставляет не только с
Камю, но и с Симоной Вейль, Сергея Булгакова сравнивает со
Станиславом Винценсом. Так и Достоевский со Сведенбор<
гом оказываются рядом”. Особенно важную роль Милош от<
водит философу<эмигранту Льву Шестову, которого часто
упоминает и который, что польский поэт подчеркивает, свя<
зывал его с Бродским. Язык для выражения своего чувства
sacrum Милош, по утверждению Бодина, нашел в эпифаниях
русской мистики — он искал его там, поскольку польская куль<
тура избегает подобных вопросов. “Милош находит у Досто<
евского, — пишет Бодин, — то же самое, что нашел Шестов, а
именно близость к жизни во всей ее сложности, несводимой
к абстрактным схемам или общим правилам и рекомендаци<
ям. <...> Похоже, что Милош пользуется образом России при
описании самого себя, своих религиозных поисков, эпифа<
ний, сомнений, а также собственных убеждений и антиутопи<
ческих представлений. Образ России становится частью био<
графии самого поэта”.
Итак, Милош обращается к российской культуре, чтобы
выразить то, что он называет своей “восточной составляю<
щей”. Из этого не следует, что его отношение к ней однознач<
но. Он пишет об этом в книге “Наша Европа” в главе “Россия”.
В философии русских писателей<мистиков, по его мнению,
нарушена связь между мыслью и действием. В основе русской
культуры лежит раздвоенность: любовь ко всему живому ужи<
вается с беспрекословным подчинением воле Божией, судьбе
или государству, поскольку на Земле справедливость недости<
жима. Эта раздвоенность означала, что человек, несмотря на
жалость и искреннее сочувствие к жертве, может со стоиче<
ской отрешенностью совершать самые низкие поступки. При
описании “сути” русской культуры Милош вспоминает “Отры<
вок” Мицкевича, тем самым продолжая польскую традицию
XIX века патриотической критики России. В приложении к
главе Милош приводит цитаты из самого яростного француз<
ского обличителя России, современника Мицкевича, маркиза

[209]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

де Кюстина, чьи наблюдения полностью совпадали с мнени<
ем радикальной антироссийской “Великой Эмиграции”. Тако<
во традиционное отношение поляков к России, подчерки<
вающее культурные или даже цивилизационные различия
между Польшей и Россией. Здесь следует добавить, что Брод<
ский “обожал” Кюстина и собирался написать предисловие к
российскому изданию записок французского путешественни<
ка о России.
Раздвоенность, по мнению Милоша, характерная черта
всего славянства, особенно если речь идет о привязанности к
собственной стране. “Раздвоенность — привязанность<отвра<
щение, гордость<стыд, любовь<ненависть — проявляется по<
разному, но всегда присутствует какое<то неразрешимое внут<
реннее противоречие, и хотя судьбы Польши и России
различны, жителей этих стран объединяет раздвоенность”.
Он сам пишет о России с неизменной амбивалентностью, все<
гда сравнивая ее с Польшей, “зажатой между Германией и
Россией”. Россия нужна ему, чтобы обличать польские недос<
татки, подвергать сомнению польские непреложные истины,
дистанцироваться от польских фобий и польского национа<
лизма. Для него Польша и Россия срослись — возможно пото<
му, что он родом оттуда, где оба государства оставили свой
след. Думая о России, он не может не думать о Польше. И о
своей судьбе писателя.
Россия — это бездна, говорит Милош вслед за Мицкевичем.
Он помнит ее с раннего детства как “хаос и безразмерность,
но прежде всего — язык. За столом в нашем бедном и темном
(как я понимаю сегодня) доме русский был языком юмора
именно потому, что его волнующе<брутальные оттенки ника<
кому переводу не поддавались”. Русский язык, по его мнению,
“притягивает поляков и высвобождает в них славянскую поло<
вину души”; благодаря ему “они интуитивно прикасались к са<
мой сути русского: в языке было все, чему вообще стоило
учиться у России”. Россия была опасностью и в то же время
зеркалом, в котором отражалась смехотворность польского
гонора. Милош описывает упражнение в “самоиронии и вме<
сте с тем осмотрительности”, когда нужно было произнести
низким басом “по<русски ‘вырыта заступом яма глубокая’ —
чтобы следом, беглым тенорком, прощебетать ‘wykopana
szpadѓem jama gѓkboka’. Ритмический рисунок ударных и без<
ударных в первом случае создает впечатление мрака и силы,
во втором — легкости, света и слабости”. Сила и мрак, легкость
и слабость — вот суть контраста между Польшей и Россией.
Несмотря на критику “слабости” своей страны, Милош не
поддерживает российскую “силу” ни в истории, ни в литерату<

[210]

Юбилей

ИЛ 7/2011

ре. Это ясно из его отношения к Осипу Мандельштаму и сти<
хотворению, условно называемому “Одой Сталину”. Мандель<
штам написал эти стихи в 1937 году, незадолго до последнего
ареста и мученической смерти в пересыльном лагере. Милош
очень жестко оценил “Оду”, хотя другие стихотворения Ман<
дельштама, по его собственным словам, боготворил. Эссе Ми<
лоша “Комментарий к ‘Оде Сталину’ Осипа Мандельштама”
было напечатано в малотиражном краковском издании
“NaGѓos” и наверняка осталось бы незамеченным, если бы не
повторная публикация пару месяцев спустя в воскресном при<
ложении к “Gazeta Wyborcza”. По техническим причинам ре<
дактор приложения Иоанна Щенсна сократила эссе, убрав
русские оригиналы трех стихотворений Мандельштама, а
также некоторые фрагменты авторского текста: например,
несколько строк о Бродском, несущественных для главной те<
мы эссе, но типичных для Милоша, часто вспоминавшего по<
койного друга. Бросается в глаза, что в газете описательный
заголовок Милоша был заменен его же словами “Ни стыда, ни
меры”, вырванными из фразы: “...если называть вещи своими
именами, ‘Ода’ — это отвратительный византинизм, не знаю<
щий в лести ни стыда, ни меры”. (Впоследствии Милош согла<
сился убрать эту фразу из сборника своих эссе.) В газетной
версии смысл эссе сохранился, но тон стал резче и острее.
Публикация вызвала бурную полемику: Мандельштама защи<
1
щали Фазиль Искандер, Адам Поморский и Анатолий Най<
ман. Милош был оскорблен вмешательством редакции. 5 де<
кабря 1996 года в телефонном разговоре со мной (“Говорит
Милош!”) он сказал: “Получилась атака на Мандельштама,
2
Михнику уже пришлось оправдываться”. В итоге Милош на<
писал объяснительную статью “Поэт и государство”, но уже
для другой газеты.
Эта история помогла Милошу точнее сформулировать
свой взгляд на Мандельштама и на то, какую роль дозволено
играть поэту. Хотя он был недоволен сокращением эссе и из<
менением названия — а следовательно, и тона суждений, — в
исправленном варианте смысл по сравнению с первой публи<
кацией не изменился. Эссе начиналось недвусмысленным ут<
верждением: “Польская (и не только польская) легенда Ман<
дельштама как мученика за свободу духа не вполне
соответствует действительности. Это примерно то же самое,
1. Адам Поморский (р. 1956) — крупнейший переводчик русской поэзии и
прозы, публицист, эссеист, вицепрезидент польского ПЕНклуба.
2. Адам Михник (р. 1946) — польский общественный деятель, диссидент,
журналист, главный редактор “Gazeta Wyborcza”.

[211]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

как если бы среди мучеников за веру в Древнем Риме оказал<
ся язычник, обвиненный в измене императору коварными со<
перниками” (здесь показателен контекст Римской империи,
которую так часто вспоминали Мандельштам и Бродский;
Милош использует их собственную систему координат). В
другой статье он соглашается с тезисом защитников Мандель<
штама о “поэтическом мастерстве”, с которым написана “Ода
Сталину”, но, по его словам, оно блекнет в сравнении с воспе<
ваемым объектом. Милош оспаривает русскую убежденность
в значимости отношений между поэтом и “царем”, даже сво<
его рода равенстве между ними. Судьбу Мандельштама — его
поддержку революции 1917 года, “большевизацию”, аресты и
смерть — он описывает без обличительного пафоса, но и без
привычного сочувствия. Хотя его восхищает государствен<
ный инстинкт русских — “полная противоположность поль<
скому тяготению к анархии”, — произведения, подобные
“Оде”, вызывают у него “инстинктивное отвращение”. Ми<
лош сам написал “почти<оды” — Валенсе и Иоанну Павлу II, —
но никогда не восхвалял ни одного тирана. Это противоречи<
ло бы его представлениям о роли поэта: ведь Польский Поэт,
пишет Милош, защищал свой лишенный государства народ, в
то время как Русский Поэт “думал о силе, необходимой госу<
дарству”.
Во фрагменте, который Иоанна Щенсна убрала из ориги<
нального текста, Милош указывает, что у него не было возмож<
ности обсудить это с Бродским, “хотя ‘Ода’ была [для Бродско<
го. — И. Г./Г.] большой проблемой”. Бродский “Оду” оценивал
очень высоко — у нас есть, по крайней мере, два свидетельства
этому. Во<первых, фрагмент беседы с Соломоном Волковым
(опубликованной посмертно, а значит, не авторизованной), где
Бродский говорил об “Оде” следующее: это “самое лучшее, что
про Сталина написано, <...> это, может быть, самые грандиоз<
ные стихи, которые когда<либо написал Мандельштам. Более то<
го. Это стихотворение, быть может, одно из самых значитель<
ных событий во всей русской литературе XX века. <...> Ведь он
взял вечную для русской литературы замечательную тему — ‘поэт
и царь’, и, в конце концов, в этом стихотворении тема эта в из<
вестной степени решена. Поскольку там указывается на бли<
зость царя и поэта. Мандельштам использует тот факт, что они
со Сталиным все<таки тезки. И его рифмы становятся экзистен<
циальными”. Об этом произведении Бродский — что для него ти<
пично — не рассуждает исключительно в политическом ключе.
Его восхищает, что “стихотворение Мандельштама — одновре<
менно и ода, и сатира. И из комбинации этих двух противопо<
ложных жанров возникает совершенно новое качество”. То же

[212]

Юбилей

ИЛ 7/2011

самое он написал в 1993 году Джеймсу Райсу, профессору рус<
ской литературы в США: “В ‘Оде’ нет ни страха, ни двусмыслен<
ности” — и, характеризуя это стихотворение как блестящую ата<
1
ку ` la генерал Шерман , восхищается его структурой. Бродский,
безусловно, искренен, для него это мастерское динамичное сти<
хотворение, в котором критика искусно вплетена в похвалу. Его
потряс брошенный Сталину вызов: поэт как к равному обраща<
ется к тирану, управляющему империей.
Тон “Оды” не чужд самому Бродскому. В одном из его собст<
венных стихотворений, “На смерть Жукова” (1974), как и у Ман<
дельштама объединены энкомион (на смерть народного героя) с
сатирой (герой спокойно умирает в постели, не испытывая уг<
рызений совести за гибель тысяч посланных им на смерть сол<
дат). Десятью годами раньше, еще в ссылке, Бродский написал
поэму “Народ”, которой, несомненно, присущ патриотический
накал. По мнению некоторых ровесников Бродского, “Народ” —
это “паровозик”. Так называли стихи, которые писались с целью
получить определенные привилегии от властей или, по крайней
мере, облегчить собственную судьбу. Но Анна Ахматова, а вслед
за ней и Лев Лосев, считали это стихотворение выдающимся.
Хотя слово “народ” присвоила советская власть и друзья Брод<
ского употребляли его лишь иронически, сам он без колебаний
написал поэму, похожую и на оду, и на сатиру, притом с огром<
ным (сравнимым с мандельштамовской “Одой”) размахом. У Ми<
лоша, кстати, тоже есть стихотворение под названием “На<
род” — возвышенное и в то же время критическое; в отличие от
поэмы Бродского, оно принадлежит к числу его наиболее часто
цитируемых произведений.
Мне кажется, что как “Оду” Мандельштама, так и “На смерть
Жукова” Бродского можно назвать патриотическими. В них
много горечи, но и своего рода восхищения Россией. (Это про<
тиворечит утверждению Валентины Полухиной, что в России
Бродский не написал ни одного политического или даже “граж<
данского” (civic) стихотворения, отчего, в частности, она назы<
вает его не сыном, а “пасынком России”.) Но, как и у Милоша в
“Народе”, в этом стихотворении заметна некоторая двойствен<
ность автора в отношении к России; эта двойственность
проскальзывает и в некоторых его интервью. В 1987 году в Сток<
гольме, во время торжеств по случаю присуждения ему Нобелев<
ской премии, он сказал корреспонденту газеты “Tygodnik
Powszechny”: “[Польша] это страна, к которой, хотя, может, и

1. Уильям Текумсе Шерман (1820—1891) — американский военачальник.
Командовал армией северян во время Гражданской войны.

[213]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

глупо так говорить, я питаю чувство, возможно, даже более силь<
ное, чем к России. Может быть, это связано... не знаю, это явно
нечто подсознательное, ведь в конце концов мои предки, все
они оттуда — это ведь Броды, отсюда фамилия...” Впрочем, в бе<
седе с литовцами он похожим образом высказывался о Литве,
подчеркивая, что его предки жили в Литве и знали литовский
язык; так он словно бы дистанцировался от России. Владея эмфа<
зой, Бродский не декларировал патриотизм, не желая играть
роль, навязываемую ему российским происхождением. Однако
ничего важнее России для него не было. “Я — часть России, но
обратное утверждение тоже справедливо. Я не думаю о России,
не происходит во мне процесс мышления о России, ведь это бы<
ло бы мышлением о самом себе”.
Томас Венцлова писал, что “Литва была одной из немно<
гих стран, наравне с Италией и Польшей, которые [Брод<
ский] любил, с Россией и Америкой его связывали более
сложные отношения, так что слово ‘любовь’ здесь не подхо<
дит”. Подтверждение этому есть в беседе Бродского (за полто<
ра года до смерти) с Адамом Михником. Определяя русскость
(и — предположительно — свою польскость) как традицию
восстаний и демократии, Михник называл фамилии<симво<
лы: Чаадаев, декабристы. Бродский был категорически не со<
гласен с подобной интерпретацией, ставя во главу угла от<
дельную личность или культуру. “Если я и представляю
какое<либо направление, — сказал он, — то это такое понима<
ние культуры, при котором она не нуждается в политической
истории”. Его явно раздражали обобщения Михника. “Я не
считаю себя русским интеллигентом, — говорил он, — <...> бы<
ло бы неплохо отказаться <...> от категорий мышления: Рос<
сия, Восток, Запад. <...> У кого есть право всерьез рассуждать
о двухстах миллионах человек?” Но затем и он не удержался
от обобщений, возложив вину за это на собеседника (“Это
твоя вина, Адам”) — прозвучали его слова весьма пессими<
стично: “Сегодняшняя Россия — это совершенно новый ан<
тропологический зоопарк. <...> В России история приняла та<
кой оборот, которого никто не в состоянии понять. Дело не
только в том, что убиты тысячи людей, но и в том, что жизнь
миллионов на протяжении нескольких поколений была со<
всем не той, какой должна была быть. Как писала Ахматова:
‘Меня, как реку, / суровая эпоха повернула, / мне подменили
жизнь. В другое русло, / мимо другого потекла она’. Челове<
ческая жизнь потекла в другое русло. Люди умирали, прожив
не свою жизнь”.
Бродский не хочет говорить о России, предпочитая сосредо<
точиться на конкретных людях. “Мы выросли в духе абсолютно<

[214]

Юбилей

ИЛ 7/2011

го индивидуализма, — говорил он о своем поколении. — Вероят<
но, это была реакция на коллективизм нашего российского суще<
ствования. И если так, то реакция оказалась намного сильнее по<
родившего ее импульса. По приезде в Америку многие из нас —
не знаю отчего, но мне хочется использовать местоимение ‘мы’
вместо ‘я’ — поняли одну простую вещь: в России мы были в боль<
шей степени американцами, гораздо большими индивидуалиста<
ми, чем настоящие американцы. Америка как воплощение инди<
видуализма была категорией нашего сознания”. И иронически
добавляет о себе: “Я как собака: явно обладаю интеллектом, но в
жизни ориентируюсь при помощи нюха, слуха и зрения. <...> На
общепринятое мнение я перестал обращать внимание”.
Эти высказывания упрощают весьма запутанную тему пре<
данности своему народу, привязанности к местам, творчества
на русском языке. К примеру, они не передают настроения
Бродского непосредственно перед эмиграцией. Тогда он на<
писал открытое письмо Брежневу, в котором слышатся роман<
тически<пушкинские ноты: “Я прошу дать мне возможность и
дальше существовать в русской литературе, на русской земле.
Я думаю, что ни в чем не виноват перед своей Родиной”. А в од<
ном из стихотворений, написанных в эмиграции (“Лагуна”,
1973), назвал себя человеком, потерявшим “память, отчизну,
сына”. О русском патриотизме Бродского свидетельствуют
также уже упомянутое стихотворение “Народ” и другое, где по<
эт нападает на Украину с имперской и великорусской пози<
ции. Это стихотворение он прочитал Томасу Венцлове, а тот
отсоветовал его публиковать. Впрочем, Бродский не избегал
“этнических шуток”, считая, как многие эмигранты из его час<
ти Европы, проявление деликатности, когда речь заходит о ра<
совых или национальных проблемах, цензурой, навязанной
политкорректностью. К таким оскорбительным текстам я бы
1
отнесла его “Путешествие в Стамбул” и некоторые публич<
ные высказывания на тему ислама или Востока.
Бродский неоднократно подчеркивал, что самая большая уг<
роза для поэта — повторы и клише. Ахматова любила говорить:
“Не повторяй, душа богата”. Бродский избегал повторов и ба<
нальностей не только в творчестве, но и в жизни. Когда<то в раз<
говоре со мной, высмеивая пристрастие к клише, он сказал, что
русские во всем винят власть, американцы — родителей, а поля<
ки — историю. Его радикальное неприятие политической трак<
товки истории было лишь частью общего отрицания повторяе<
мости, навязываемой жизнью. Бродский не взял на себя роль

1. В авторском переводе на английский язык “Бегство из Византии”.

национального поэта, как Пушкин, или настоящего русского,
как Солженицын. Он выбрал “переносную Россию”, то есть ее
поэтов, и отождествлял себя с ними. Они были для него подлин<
ной Россией, Россией вне “политической истории”. Позиция
Бродского абсолютно антропоцентрична; он был индивидуали<
стом, а это приводило к непокорности, к отказу соответство<
вать ожиданиям (недаром, кстати, он бросил школу). Он не хо<
тел, чтобы в нем видели жертву системы, не выносил, когда,
говоря о нем, цитировали одни и те же слова из его спора с судь<
ей Савельевой на процессе о тунеядстве в 1964 году (“А кто это
признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?” <...> — “Я
думаю, это... (растерянно)... от Бога”). Он не годился для роли
страдающего эмигранта, что видно, например, из его эссе “Со<
стояние, которое мы называем изгнанием, или попутного рет<
ро”. Он не побоялся писать стихи по<английски. Бродский не
желал подвергаться какой<либо классификации. “Ты кто та<
кой?” — спрашивает он самого себя в эссе “Коллекционный эк<
земпляр” (1991). И отвечает: “Да почем я знаю! Помесь, дамы и
господа! К вам обращается помесь. Или кентавр”.
Образ кентавра сросся с Бродским, в стихах это одна из
масок автора. Цикл из четырех стихотворений под названием
“Кентавры” посвящен гибридам, возникшим путем срастания
несочетающихся существ или предметов. Этот цикл, написан<
ный уже после присуждения автору Нобелевской премии,
был чем<то вроде начала прощания с жизнью, кульминацией
чего стало пятое стихотворение “Эпитафия кентавру”, начи<
нающееся иронически:

[215]
ИЛ 7/2011

Считая “Эпитафию кентавру” фрагментом автобиогра<
фии Бродского, мы выполняем завещание поэта: не искать
правды о его жизни вне его творчества. Марк Стрэнд именно
это стихотворение прочитал во время похоронной мессы в
церкви на острове Сан<Микеле в Венеции. Среди многих об<
разов, за которыми скрывался поэт, кентавр лучше всего пе<
редавал “невписанность” автора в жизнь:
Портрет несуразности, двух вероятий дитя
скорее, чем неповторимости и добродетели.

Гибридная природа кентавра приводит к отчужденности:
“похожий на облако, годами в оливковой роще бродя, дивясь
одноногости, этой родительнице оцепененья деревьев”. Одно<

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

Сказать, что он был неудачником — перебор.
А, может быть, недобор. — Это как посмотреть и откуда.

[216]

Юбилей

ИЛ 7/2011

ногость была исключена — не только из<за эмиграции. Несоот<
ветствие духа и материи связано у автора с болезнью, с прибли<
жающейся смертью. Это стихотворение предсказывало скорый
конец: “животная часть его существа оказалась чувствительней
человечьей”. Тело кентавра несовместимо с духовностью — оно
источает зловоние, болеет, подводит. Со смрадом ассоциируют<
ся воспоминания Бродского о жизни в коммуналке. Излишняя
близость других людей сопряжена с неприятным запахом, из<
бытком плотского, недостатком “человеческого начала”. Телес<
ность кентавра — это также средоточие брутальности, воинст<
венных инстинктов, агрессии. Полуживотное<получеловек
похож на ходячие развалины, оживший памятник, сильный и
хрупкий одновременно. Это одна из многочисленных отсылок
Бродского к античности, пожалуй, наиболее личная, автобио<
графическая. Но самая важная черта кентавра — его двойствен<
ность, непринадлежность ни одному из миров. Таков был образ
кентавра, причисляемого к монстрам в древнегреческой тради<
ции, таким остался он в европейской культуре и поэзии.
Кентавр отражает не только амбивалентность Бродского,
но и переход границы, “двуприродность”, как сказал бы Милош,
в вопросах языка и культуры, привязанность к русскому и анг<
лийскому языкам, к своей стране и к новой “империи” — Амери<
ке. Поэтому не случайно в его стихах среди автопортретов по<
мимо кентавра появляются такие образы, как мраморный
“торс” с отбитыми руками и головой. Милош был укоренен в ис<
тории Польши и мира; Бродский искал себя в мировой культу<
ре, прежде всего античной. Возможно потому, что уже ребен<
ком насмотрелся псевдоклассических скульптур и, по его
словам, они отпечатались у него на сетчатке. Высокий потолок
и стены “полутора комнат”, в которых жили Бродские, были по<
крыты лепниной в псевдоклассическом стиле; нимфы и облу<
пившиеся торсы украшали здания в Ленинграде, отражались в
его каналах. Милош говорил, что в основе искусства Бродского
лежала псевдо<классицистическая архитектура Петербурга.
Слово “Запад” уже в молодости означало для Бродского зим<
нюю Венецию, или “идеальный город у зимнего моря, колонны,
аркады, узкие переулки, холодные мраморные лестницы, шелу<
шащаяся штукатурка, обнажающая кирпично<красную плоть, за<
мазка, херувимы с закатившимися запыленными зрачками — ци<
вилизация, приготовившаяся к наступлению холодных
времен”. Это прекрасно уловил Адам Загаевский:
[Его] поэзия похожа была на скачки:
Кони — дики, всадники — мрамор,
Цель — невидима, исчезает в тумане.

Мрамор, stucco, статуи — мотив многих стихотворений
Бродского. Даже снег долгих ленинградских зим ассоцииро<
вался у него с мрамором (“снег, этот мрамор для бедных” из
стихотворения о матери), из того же камня тучи над Тибром
в стихотворении “Бюст Тиберия”. Ряды мраморных статуй,
отражающихся в воде, для него — признак Империи:

[217]
ИЛ 7/2011

Если вдруг забредаешь в каменную траву,
выглядящую в мраморе лучше, чем наяву,
иль замечаешь фавна, предавшегося возне
с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне,
можешь выпустить посох из натруженных рук:
ты в Империи, друг.
Торс

Свою жизнь Бродский описал когда<то как паломничество
не с “посохом”, а с пером. “Скрипи, мое перо, мой коготок,
мой посох” (“Пятая годовщина”). Но на вопрос об изгнании и
эмиграции иронически отвечал, что сменил одну империю на
другую. Так он пишет в стихотворении “Одиссей Телемаху”, а
также в “Колыбельной трескового мыса”, которая начинается
со слов “Восточный конец Империи погружается в ночь”. А
дальше:

Мотив для Бродского не новый; об империи он писал уже в
самых ранних своих произведениях, например, “Ex Oriente”
(1963) и “Ex Ponto” (1965). В соответствии с русской литератур<
ной традицией, империя в них — Рим. Эти короткие стихи бы<
ли вариацией на тему “писем” Пушкина к Овидию и предвиде<
нием собственной ссылки. “Империя” присутствует и в
стихотворении “Anno Domini” (январь 1968). В качестве места
написания Бродский указывает литовскую Палангу; термин
“империя” появляется позднее и в других стихах с литовской
тематикой. Литва — та самая печальная провинция из посвя<
щенного Венцлове “Литовского ноктюрна”, последнего стихо<
творения Бродского о Литве (1984). Но империя постоянно
возникает — в окружении одних и тех же образов и понятий —
в произведениях о Соединенных Штатах, об античном Риме и
Греции, Византии, Мексике и других. Венеция тоже притяги<
вает Бродского как бывшая империя. Лирический герой стихо<
творений — всегда отстраненный, ироничный или циничный

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
изменить может только с другим гаремом,
я сменил империю.

[218]
ИЛ 7/2011

наблюдатель; этим образом Бродский обязан Пушкину. Сама
же империя, или, вернее, ее пограничье (речь никогда не идет
о центре), близка к распаду. Развал советской империи наме<
тился уже в 60<е годы, но потребовался ум и проницательность
поэта, чтобы это уловить.
Бродский никогда не оставлял эту тему, возвращался к ней
в своих эссе; действие двух драматических произведений, на<
писанных под конец жизни, происходит в абстрактной им<
перской обстановке. Милош много раз вспоминал, что Брод<
ский использует термин “империя” — сам он о России так не
говорил. В этом Милош видел стремление Бродского очи<
стить русский язык, вернуть ему “слова проверенные и одно<
значные: империя, тиран, невольник”. Так он написал в год
лиссабонской конференции (1988), на которой разгорелся
спор о том, что такое Центральная Европа. В первой своей
англоязычной рецензии, посвященной Бродскому, Милош
объяснял: “Империя — это одно из хулиганских слов Бродско<
го. <...> Для русских тот факт, что их страна является импери<
ей, может быть поводом для гордости, а для американцев с их
странной привычкой бить себя в грудь, — основанием для
стыда, но от действительности не убежать. Для Бродского
‘империя’ означает еще и размер континента, любимую им
монументальность”. Милошу, как мне кажется, понятна пози<
ция Бродского, его отождествление себя с российской импер<
ской перспективой. Сам же он об империи думал иначе. Его
стихотворение “Эпитафия” о Римской империи звучит как от<
вет на стихи и декларации Бродского:

Юбилей

Империи рушатся и хвала им за это,
Гибнут вместе с роскошью мраморных статуй
И лавром над челом правителей жестоких.
<...>
Mы слышим в воздухе плач порабощенных народов,
Не успевших увидеть агонии монстра.

Отождествление себя со страдающими порабощенными на<
родами — такая позиция кардинально отличается от позиции
Бродского. Милош писал “Эпитафию” в 1986 году, даже не подоз<
ревая, что совсем скоро — всего лишь через три года! — ее мож<
но будет отнести к современной империи, которой вынесло
приговор время “с его презрительным и неспешным судом”.
Для американского слависта Светланы Бойм империя —
центральная метафора Бродского. В русской и советской
культуре, пишет она, “империя управляет поэзией. Во мно<
гих произведениях, написанных в первые годы эмиграции в

[219]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

США, Бродский продолжает тему <...> связи между тираном
и поэтом. Империя могла угрожать физическому существова<
нию поэта, но при этом позволяла ему быть голосом ‘второй
власти’, обеспечивая тем самым публичность, о чем не при<
ходится мечтать в демократическом обществе”. Этим можно
было бы объяснить отношение Бродского к “Оде Сталину”
Мандельштама. Значение поэзии зависит от того, насколько
централизовано государство: империя — угроза для поэта, но
шанс для поэзии.
Бродский, однако, не считал, что в демократическом об<
ществе поэзии отведена менее важная роль. Империи, как
тонко подметил Милош, привлекали его размахом. Россия
его молодости была самой настоящей империей, и это сильно
отразилось на мировоззрении его поколения. С одной сторо<
ны, использование интеллигенцией этого слова в ирониче<
ском ключе свидетельствовало о неприятии советской пропа<
ганды, внушающей идею мировой классовой солидарности:
одно слово нарушало деятельность всей идеологической ма<
шины. С другой же стороны, даже аполитичное поколение
Бродского чувствовало величие СССР и значимость его куль<
туры. Бродский писал Людмиле Штерн из Италии: “Русский,
даже если он еврей, склонен любить что<то с первого взгляда
и до конца жизни”. Его поколение жило в русской культуре.
Мастерское владение языком, знание культуры позволяли
чувствовать себя полноправными членами общества. Ровес<
ники Бродского были привязаны к империи не столько из<за
ее политического значения, сколько из<за географического —
огромное пространство! — и культурного. Впрочем, поэзия
Бродского корнями уходит в традиции русской литературы,
которая, будучи рождена империей, боролась с ней и ею же
кичилась. Но русский язык поэта — позднеимперский, если
не сказать “безгосударственный”. Возможно, он нарочито не<
брежен, антиклассичен — в противовес псевдоклассицизму
советского новояза. Ему далеко до размеренности и спокойст<
вия языка Милоша, его “верной речи”: язык Бродского идет
пушкинской дорогой “сумасшедшей эклектики”. Один из его
ленинградских друзей, Лев Лосев, так определил характер<
ные черты стиля поэта: постоянная смена регистра, темати<
ки, культурной базы. Поскольку империя на грани распада, а
больному одинокому наблюдателю тоже приходится нелегко,
можно, вслед за Михаилом Лотманом, объединить мотив им<
перии с элегичностью стихотворений Бродского и темой кра<
ха. Именно распадом империи, по мнению Лотмана, объясня<
ется эклектичность языка и стиля Бродского. “Разрушенное
целое [империя], — пишет он, — производит разрушенный

[220]

Юбилей

ИЛ 7/2011

дискурс, плавильный котел тем, языков и стилей”. Языковая
мобильность Бродского — адаптационный механизм беглеца
из разваливающейся империи.
Прав Милош, когда говорит, что у поэта в империи иная
роль, нежели у поэта в Польше, стране, опутанной историей.
Бродский считает, что история и политика не нужны поэту,
раз на нем лежит ответственность за главное сокровище импе<
рии — ее язык и культуру. “Поскольку цивилизации конеч<
ны, — пишет он в эссе о Дереке Уолкотте, — в жизни каждой из
них наступает момент, когда центр больше не держит. В такие
времена не войско, а язык спасает их от распада. Так было с
Римом, а до того — с эллинистической Грецией. Скрепляю<
щую работу в подобные эпохи выполняют провинциалы, лю<
ди окраин. Вопреки распространенному мнению, мир не кон<
чается на окраине — как раз там он раскрывается. И на язык
1
это влияет не меньше, чем на зрение” . Эти окраины точно та<
кие же, как в кишиневских посланиях<стихах Пушкина, где
возникает образ Овидия. Там тоже присутствует империя, сна<
чала Римская, а затем российская, да это и неважно: импе<
рия — вневременное понятие, ибо это растянутое пространст<
во, то есть география плюс власть. Задача поэта — писать, ведь
язык, как музыка, есть только один, он состоит из гласных, со<
гласных, ряда синонимов, лишь алфавит может быть разным.
Удивительное постоянство такой самоидентификации, пусть
и преподносимой с иронией, объясняет и путь поэта от рус<
ского языка к английскому, тоже имперскому. В империи
Бродского прежде всего интересует сфера действия языка. В
фильме “Прогулки по Венеции” (1993), стоя на одном из вене<
цианских мостиков, он замечает, что, поскольку говорит на
обоих этих языках, у него “двойное имперское мироощуще<
ние”. И, гордо улыбнувшись, добавляет: “Меня можно назвать
двуглавым орлом”.
Можно сказать, что Бродский был гражданином трех им<
перий. Он родился в советской империи за пятьдесят лет до
ее развала. Умер гражданином американской империи, о ко<
торой сегодня трудно судить, на какой она стадии: подъема,
прочного существования или упадка. Похоронен на террито<
рии Римской империи, которая, как показывают его послед<
ние тексты, под конец жизни стала ему настоящей отчизной.
А переход с русского языка на английский — это действитель<
но “смена одной Империи на другую”.

1. И. Бродский. Шум прибоя / Перевод В. Голышева // Сочинения Иоси
фа Бродского. Т. V. — СПб.: 1999. — С. 120.

[221]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

В западноевропейской традиции принято считать: Россия —
это деспотизм, Америка — природа. Уже с XVI века Европа
противопоставляла себя как культурное пространство Амери<
ке как территории вне цивилизации, истории и традиций. На
этот контраст до сих пор ссылаются, описывая Америку, хотя
терминология несколько изменилась. Противопоставление
Европа — Америка функционирует и внутри нее самой, прово<
цируя немало политических конфликтов. Оно проявляется в
столкновении городской и пригородной (в Америке нет дере<
вень) культур, окраин с центром, севера с югом. Согласно со<
циологическим исследованиям, мнение Европы по многим
политическим, религиозным, нравственным вопросам совпа<
дает с мнением Нью<Йорка, Бостона или Балтимора. Америка
носит Европу в себе.
Когда Милош приехал в Калифорнию (в начале 60<х), дис<
танция между Европой и Соединенными Штатами была на<
много больше, чем сейчас, а интеллектуальный статус амери<
канцев в глазах европейцев очень низок. Проводя занятия в
Беркли — одном из лучших университетов мира, Милош чув<
ствовал, будто очутился “in the middle of nowhere”, “в центре
пустоты”. Он приехал заработать на жизнь — работа в универ<
ситете позволяла ему содержать себя и семью. Милош пони<
мал, что за последние сто лет культура добралась до Штатов,
но — культура массовая. Уже в его детстве “кино означало, что
начинается экспансия Америки”; сегодня “художники и писа<
тели из разных стран едут в Америку как в страну неограни<
ченных возможностей”. Он осознает, что приложил руку к
этой экспансии, поскольку его слово много значило для поко<
ления, отказавшегося от французского языка с его культурой
в пользу английского. Именно английский язык принес Ми<
лошу славу и поэтические лавры. Америка признала его своим
поэтом.
У Милоша был восприимчивый и открытый склад ума, и,
безусловно, на протяжении сорока лет американской жизни
он не терял времени даром. Благодаря ему Калифорния во<
шла в польскую поэзию как экстатический пейзаж. Но это бы<
ло и место изгнания, одиночества и страданий. Оторван<
ность от родины и читателей сильно угнетала Милоша, на это
наложилась неизлечимая болезнь жены, поразившая сначала
ее тело, а затем и разум, а также болезнь одного из сыновей.
Дистанция между Америкой и Польшей была огромная, не
только из<за железного занавеса, но и из<за тысяч километ<
ров, их разделяющих. Мало кто из знакомых поэта добирался
до Калифорнии, и ему казалось, будто он на другой планете.
“Вид сверху из Беркли на залив, острова и городские небо<

[222]

Юбилей

ИЛ 7/2011

скребы [в Сан<Франицско] прекрасен, но это лунный пей<
заж”. Он постоянно ощущал необходимость укорениться в го<
роде, в котором живет, и не раз об этом говорил. Самая кали<
форнийская из его книг, “Видения над заливом
Сан<Франциско”, начинающаяся со слов “Я здесь”, свидетель<
ствует: он боролся, не желая признавать себя эмигрантом, но
при этом пытался примириться с необходимостью, обосно<
ваться на новом месте. “Я здесь” — это облечение в материаль<
ную форму “видений”, поиск надежной почвы для “лунного”
места. “Я здесь, — пишет Милош, — то есть на этой земле, на
этом, а не другом континенте, в этом, а не другом городе, в
этой эпохе, которую называю своей, в этом столетии, в этом
году. Мне не дан другой город, другое время, и от ощущения
бренности моего тела я защищаюсь, прикасаясь к столу. Это
проще простого — но ведь познание жизни как раз и состоит
в постепенном открывании простых истин”. Прикосновение
к столу — это поиск точки опоры, нужной, чтобы не потерять
себя. К столу, за которым поэт пишет и тем самым создает во<
круг себя жизненное пространство. Ведь ключевое понятие
“Видений над заливом Сан<Франциско” — пространство. Ми<
лош цитирует своего родственника Оскара Милоша: “Начало
всех наших идей лежит в нашем представлении пространст<
ва”. Эмиграция выбрасывает человека из его пространства;
Чеслав Милош остается ему верен. В книге “Где солнце восхо<
дит и куда садится” он писал: “Хотя я собирал образы земли во
многих странах на двух континентах, мое воображение не
могло с ними справиться иначе, чем находя им место к севе<
ру, югу, востоку или западу от деревьев и холмов одного пове<
та”. Возможность счастья тоже определяется пространством:
“одно из условий счастья — не нарушать скромного человече<
ского масштаба”.
В Европе пространство обладает смыслом, поскольку бес<
численные поколения людей покоряли его и давали ему имя.
Этот смысл ясен поэту, и потому его пространство — в мень<
шей степени природа, а в большей — культура. В Калифорнии
же и в Америке в целом природа всеобъемлюща, это “пустота,
иногда взрывающаяся городом”. Во время встречи с Бродским
в Институте гуманитарных наук в Нью<Йорке один из ее участ<
ников, редактор “The New York Review of Books”, Роберт Сил<
верс, спросил Милоша о его отношении к Америке. “Моя при<
верженность одному языку, польскому, определенным образом
отражает мою приверженность некоторым принципам, кото<
рые не характерны для Америки. Я не питаю особых чувств к
природе. <...> Я далек от романтического отношения к приро<
де и, если бы пришлось выбирать, выбрал бы мир истории. Ис<

[223]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

тория соразмерна человеку, она вьет вокруг нас кокон, соткан<
ный из языка, созданный традицией, нашей цивилизацией, а
мир, созданный людьми, противостоит природе, не знающей
добра и зла <...>”.
Силверс. Но ведь вы писали о прекрасной земле, “которая
меня излечила”.
Милош. Красота и природа — не одно и то же. Конечно,
природа может быть красива, и своя красота есть в мире при<
роды, но красота — это нечто совсем иное.
Природа враждебна человеку, она постоянно угрожает его
физическому существованию — именно это отталкивает от
нее Милоша. Америку — это “внебрачное дитя Европы” — ос<
новали бедняки и страдальцы, движимые материальными, а
не духовными потребностями. Поэтому эмиграция в Амери<
ку, в отличие от эмиграции во Францию, для Милоша означа<
ет выезд за пределы культуры. Слишком мало слоев человече<
ского времени отложилось в Калифорнии. Хотя, возможно,
именно здесь зарождаются грядущие мировые явления — Ми<
лош пишет это в период студенческих волнений, техниче<
ской и нравственной революции, — но нет культуры, которая
могла бы хоть сколько<нибудь защитить от природы.
Милош переносит свое состояние эмигранта на все чело<
вечество и называет Америку страной величайшего и ярчай<
шего изгнания. Это континент хронической бесприютности.
“Америка случайно вырвалась вперед, потому что в ней рань<
ше и в больших, чем где<либо, масштабах людские частицы
были вырваны из своей почвы; в других местах этому еще
предстояло произойти в результате запоздавшей промышлен<
ной революции, а также войн и политических переворотов.
Страна изгнания per se будто бы заключала в себе paradigm
любого изгнания”. В этих словах слышно эхо библейских тек<
стов, изгнания как состояния человечества. “Видения над за<
ливом Сан<Франциско” — книга религиозная. Если простран<
ство в ней мотив, так сказать, географический, то религия, в
особенности католичество, мотив духовный. Милош спраши<
вает себя, кто он и кем хочет быть, чему должен сохранять
верность, каким человеком оставаться. Окружающий его
мир — не мир городка, прилепившегося к костелу. В Калифор<
нии очень много религий, верований, отчаянных поисков
различных форм духовности. Милош совершает типичный
для себя двойной ход: остается верен своему католичеству и в
то же время интересуется другими религиями — отнюдь не
желая принять какую<либо из них, но признавая их неотъем<
лемое право на существование, — противопоставляет себя За<
паду и одновременно им интересуется. Такая позиция во мно<

[224]
ИЛ 7/2011

гом обусловила его интеллектуальную и поэтическую плодо<
витость. Оставаясь собой, он упрочивает почву у себя под но<
гами, и потому ему не нужно отчаянно сражаться, негодовать,
отвергать все и вся, как многим эмигрантам. “Я здесь”, гово<
рит он, я знаю, кто я, — и внимательно смотрит вокруг.
“Здесь” он обустраивает “свое маленькое хозяйство надежд
и планов”, “осваивает” Калифорнию и, как паук, прядет свою
нить. Все требует усилий: культура, повседневный быт, поддер<
жание жизненного порядка, которому постоянно угрожает
внешний мир. Только от “человека и от его внутреннего здоро<
вья”, как писал Милош Бродскому, зависит, сможет ли он при<
дать смысл своей жизни. В Калифорнии главный его враг —
пространство: избыточность пространства сковывает так же,
как нехватка. Поэтому изгнанники относятся к той же катего<
рии, что заключенные и отшельники. Дом, высоко вознесший<
ся над заливом Сан<Франциско, — хорошее место, чтобы спро<
сить себя: кто я? Ответ у этого ключевого и для американской
литературы и культуры вопроса таков: обездоленный человек.
Человек, которому приходится день за днем осваивать случай<
ное место пребывания. Который вынужден наделять его смыс<
лом, поскольку от самого места смысла ждать нечего.

Юбилей

В Долине Смерти блестит соль на дне сухого озера.
Защищайся, защищайся, говорит биение крови.
Из тщетной литой скалы никакой мудрости.
Город без имени

Природа — это лишь одна сторона Америки, особенно важ<
ная, когда перед вами залив Сан<Франциско. Но есть и другая
сторона: Соединенные Штаты — государство, конституцию ко<
торого написали “люди высокообразованные и начитанные”, и
Милош ценит традиции англосаксонской демократии. “Там ра<
венство людей и право каждого из них на счастье — это не толь<
ко почитаемый пережиток прошлого”. При этом в Америке его
поражает брутальность общественной жизни, “ничем не при<
крытая дьявольская борьба за существование”. Это страна край<
ностей, страна богачей и нищих, где множество тюрем и мно<
жество несчастных неудачников. Он помнит о них, помнит и о
тех, кого безжалостно уничтожали в самом начале становления
этого государства. И пропускает все через себя, видит все сквозь
призму своего опыта — духовного и физического. Его охраняет
история — противоположность природы, творение человека,
влияющее на его частную жизнь и записанное в памяти. Так он
представлял это в своих стихах и прозе. Так он говорил об этом
16 октября 1985 года в колледже Маунт<Холиок на вечере, в ко<

1. Цитируется по стенограмме встречи (в собственности автора). (Прим.
автора.)

[225]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

тором принимали участие Питер Вирек и Иосиф Бродский. Ви<
река, поэта и переводчика, с Бродским, посвятившим ему стихо<
творение “Мотив Берлинской стены”, связывала многолетняя
дружба, они вместе вели семинар о поэзии “под Гитлером и Ста<
линым”, который между собой именовали — перефразируя
“Преступление и наказание” (Crime and Punishment) — “Риф<
мой и наказанием” (Rhime and Punishment). Темой той встречи
под названием “Умеет ли история говорить?” была история и ее
связь с поэзией. Для Милоша история — это течение времени.
“Моя поэзия, — говорил он, — пропитана размышлениями о те<
чении времени. Течение времени для меня — это жизнь отдель<
ного человека, ее события и значение, <...> а размышления на
тему истории — упражнение для памяти, со всеми шутками, ко<
торые она играет с нами, когда мы задумываемся о собственной
жизни. В наших попытках осмыслить свою жизнь всегда при<
сутствует некая неясность и даже самообман. Именно поэтому
такой здравой я считаю идею Страшного суда”. История заклю<
чается в частных биографиях: Бог — не действующая ее сила, а
ее гарантия. “Огромное желание придать смысл истории, как
мне кажется, связано с утратой религиозной веры, с потерей ре<
лигиозного воображения и потребностью видеть, как история
движется от сегодняшнего дня к окончательному торжеству сча<
стья и справедливости”. Милош цитирует “1984” Оруэлла, гово<
ря: “Если события прошлого — как нашей частной жизни, так и
нашей истории, — не существуют в уме Бога, они могут быть из<
менены и использованы в интересах людей, находящихся у вла<
1
сти” . Без Бога история для Милоша лишена смысла.
В своих стихах Милош бунтовал против истории, говорил:
“Второе имя ей Гибель”. Но всегда пропускал ее сквозь фильтр
отдельно взятой конкретной жизни. Достаточно вспомнить сти<
хотворение “Campo di Fiori”, где уничтожение евреев показано
через одиночество смерти одного человека, Джордано Бруно.
История в представлении Милоша — антропоистория, насквозь
человеческая. Вышеприведенные цитаты свидетельствуют об
очень важных его принципах: это — глубокая религиозность, ан<
тисистемный подход к общественной жизни, отрицание великих
исторических теорий, внимание к отдельно взятой жизни как
критерий оценки общественной справедливости. Милош не при<
емлет ссылок на историю для оправдания или даже обоснования
подлости и жестокости. Как говорилось выше, история для не<
го — это прежде всего течение времени, проявляющееся в отдель<
ных человеческих жизнях, вплетенных во внешние обстоятель<

[226]

Юбилей

ИЛ 7/2011

ства. Подход классический и даже консервативный: ведь Милош
возрождает понятие человеческого характера как двигателя ис<
тории. Ему и его современникам довелось жить в страшное вре<
мя, поэтому его суждения милосердны. Важен характер человека,
но нужна и удача. Впрочем, некоторые недостатки могут сослу<
жить хорошую службу. Его самого, как он часто повторял, от мар<
ксистской ортодоксальности спасли желание соблюдать дистан<
цию, упрямство и эгоизм.
Второй причиной, побудившей меня процитировать ска<
занное Милошем на конференции, послужило то, что эти сло<
ва прозвучали в присутствии Иосифа Бродского. Это был ин<
тересный не<обмен мнениями: в очередной раз поэты
избежали столкновения, предпочтя подчеркнуть то, что их
объединяло, чем то, что разделяло. Первым говорил Брод<
ский, за ним Вирек. Милош вежливо соглашался с ними во вто<
ростепенных вопросах. Но что касается главного, то он выска<
зал собственное, иное, мнение, хотя и в абсолютно не
полемическом ключе. Бродский тоже, отвечая, оставался при
своем мнении и не прореагировал на слова Милоша. Это были
сольные выступления — каждый играл на своем инструменте.
Разница между их видением истории была огромная, может
быть, слишком большая, чтобы публично дискутировать на
эту тему. Я (безусловно, незаслуженно) обойду вниманием про<
странные и анекдотичные высказывания Вирека, в которых
история предстает как автобиографическая наука, рассматри<
ваемая историками с перспективы их собственной жизни.
Бродский говорил о том, о чем писал, в частности в “Урании”,
а затем в эссе “Профиль Клио”. В других обстоятельствах ему
доводилось говорить об истории прямо, как, например, в эссе
о Кавафисе, где “слово ‘история’ равно приложимо как к на<
циональным судьбам, так и к частным обстоятельствам. В обо<
1
их случаях оно означает память, запись, интерпретацию” . Од<
нако обычно к теме истории он подходил “искоса” — через
поэтическую ассоциацию, избегая дидактизма. Его выступле<
ние в тот вечер в колледже Маунт<Холиок, как и эссе “Про<
филь Клио”, началось с краткого пересказа стихотворения
Одена “Дань Клио” и противопоставления Клио, музы исто<
рии, Урании, музе астрономии, которую Бродский считает му<
зой географии, поскольку она управляет пространством. Ос<
новное различие между жизнью и искусством в том, что жизнь
состоит из повторений, рутины, в то время как искусство брез<

1. И. Бродский. Песнь маятника / Авторизованный перевод Л. Лосева //
Сочинения Иосифа Бродского. Т. V. — СПб.: 1999. — С. 45—46.

1. И. Бродский. Профиль Клио / Перевод Е. Касаткиной // Сочинения
Иосифа Бродского. Т. VI. — СПб.: 2000. — С. 96.
2. И. Бродский. Надежда Мандельштам (1899—1980). Некролог / Автори
зованный перевод Л. Лосева // Сочинения Иосифа Бродского. Т. V. —
СПб.: 1999. — С. 112.
3. И. Бродский. Путешествие в Стамбул // Сочинения Иосифа Бродского.
Т. V. — СПб.: 1999. — С. 285.
4. И. Бродский. Надежда Мандельштам (1899—1980). Некролог. — С. 113.

[227]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

гует повторениями и отвергает рутину: повтор сразу же стано<
вится клише. Это огромное достоинство искусства, обязанно<
го удивлять, заставать врасплох, открывать. История — это ис<
кусство, “ибо Клио — Муза Времени, как сказал поэт, а во
1
времени ничто не случается дважды” . На конференции в Рут<
герском университете он добавил с горечью: история не по<
вторяется, поскольку ее основное орудие — убийство. А каж<
дый раз гибнет кто<то другой.
Бродский своим творчеством отвергает историю, раскры<
вает ее случайность, жестокость: история для него — не созна<
тельное творение человека. “Действительность обретает
смысл и значение только посредством восприятия. Воспри<
2
ятие, вот что делает действительность значимой” . Историк,
пишет он в “Профиле Клио”, может заниматься только тем,
чего уже нет, а значит, ни в чем не может быть уверен. Он не
может предвидеть того, что еще не случилось. С уверенно<
стью можно говорить только об одном: история всегда заста<
ет нас врасплох, поскольку мы не хотим признавать ее нена<
дежность за правило нашей, основанной на повторениях,
жизни. В истории мы ищем рациональность и потому всегда
оказываемся ее жертвами. Более благосклонна к людям Ура<
ния; преодоление пространства — это своего рода самоутвер<
3
ждение . Таким образом, история для Бродского представля<
ет такую же угрозу, как природа для Милоша, — это слепая,
неразумная сила, переламывающая человеку кости. Побег от
истории и ведет его в культуру, хотя он понимает ее иначе,
чем Милош. От истории, то есть от полного уничтожения,
нас защищает язык. Поэзия, высшее проявление языка, под<
чиняет себе, организует время, открывает прошлое, кланяет<
ся теням предшественников. И потому поэт обязан игнориро<
вать историю, которая в своей вульгарности порабощает
человека и в конце концов его убивает. “Талант, в принципе,
в истории не нуждается”, — пишет Бродский в эссе “На смерть
4
Надежды Мандельштам” . Побег от истории — это побег от
роли жертвы, от детерминизма. И от неумолимого времени.
Бродский отворачивается от истории, поскольку смотрит
на мир с перспективы империи — империя продолжает жить

[228]

Юбилей

ИЛ 7/2011

в искусстве и языке даже после своего распада. При этом он
признает право поляков на историю, потому что они — ее
жертвы. Он не хочет спорить о преступлениях и наказаниях,
не приемлет государственное и политическое мышление,
словно оно свойственно лишь маленьким странам, подверг<
шимся оккупации и физическому истреблению. Существует,
однако, еще одна, возможно, даже противоположная причи<
на, по которой Бродский не желает принимать “историче<
ское мышление о причинах и следствиях”. Внутри империи
он сам — своего рода “маленькая страна”, жертва, меньшинст<
во: в СССР — преследуемый поэт, в США — эмигрант. Он не
хочет играть эту роль, не хочет вставать в очередь за “возме<
щением морального ущерба”. В “Профиле Клио” он пишет,
что, хотя он этнический еврей, но отождествляет себя не с ев<
реями, убитыми во время войны, а скорее с 20 миллионами
русских, погибших в те годы, — хотя бы потому, что их было
больше. Точно так же об истории говорит Дерек Уолкотт, ко<
торого нетрудно вписать в сплетение страданий своего наро<
да. По его мнению, история занимается поисками виновных
и делает человека “существом, привязанным к своему про<
шлому”, и ценна не история, которая принижает и взывает о
мщении, а рассказ, миф, открывающий время, его неистреби<
мую актуальность, уравнивающую Новый Свет со старым. В
поэме “Омерос” Уолкотт показывает, что мир Карибских ост<
ровов столь же эпичен, как Греция: там есть и путешествие, и
возвращение на родной остров, боязнь предков, боги. Он от<
казывается от линейного мышления, прямой линии, соеди<
няющей день сегодняшний с прошлым. Ведь прямая линия,
как сказал Питер Вирек, — “это самое большое расстояние ме<
жду двумя пунктами. И самое кровавое”.
Уолкотт, как и Бродский, самоопределение ищет в культуре,
а не в генеалогии, как Милош. Их взгляды, однако, не полно<
стью совпадали. На конференции в Лиссабоне, где Милош спо<
рил с Бродским на тему Центральной Европы, Уолкотт тоже
участвовал в дискуссии. “Мне очень трудно говорить, — сказал
он, — потому что здесь у меня завязались очень дружеские отно<
шения со многими людьми, а все эти распри и разногласия, в ко<
торые они оказались втянуты, их портят. И вот сейчас, как и
вчера, я чувствую вспышки раздражения, нечто среднее между
гневом и тошнотой. Можете возмущаться тем, что я скажу, но
имперский тон, на мой взгляд, преобладает на нашей конферен<
ции и нарастает с каждым новым выступлением представите<
лей европейского племени, европейцев. Общее понятие “циви<
лизация” включает в себя не только исторически сложившиеся
родословные и традиции. Я говорю о тоне <...> о линейной кон<

1. Лиссабонская конференция по литературе. Русские писатели и писатели
Центральной Европы за круглым столом.
2. Там же.

[229]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

цепции прогресса и эксперимента в литературе, которая, на
мой взгляд, ничем не отличается от высокомерной уверенности
в своей правоте священников и завоевателей. Вы, европейские
писатели, по<прежнему придерживаетесь этого тона, этого бре<
мени белого человека, несущего знамя и крест, или книгу. Я не
увидел здесь ни широты, ни буйства воображения, ни — рискну
даже прозвучать избито — божественного начала. В чем смысл
ваших империй? Когда слышишь такие речи из уст современ<
ных писателей, лишь еще глубже проникаешься убеждением,
что, несмотря на все свои войны, все свои музеи, все свои лите<
ратуры и революции, Европа и Россия погрязли в провинциа<
лизме. Писатели — не наследники истории, менее всего евро<
1
пейские и русские писатели” .
Как мы помним, в результате дебатов между российской де<
легацией и “центрально<европейскими” писателями участники
конференции разделились на представителей империи и наро<
дов оккупированных стран. Уолкотт, выступавший перед Мило<
шем и Бродским, уловил то, что объединяло обе стороны: чувст<
во превосходства собственной культуры, возвышение роли
писателя до роли верховного жреца, миссионерское воодушев<
ление, неизбежно влекущее за собой жертвы, как правило, из
числа обращенных. В не менее критическом ключе выступили
Салман Рушди и Сьюзен Сонтаг. “По<видимому, — и я предлагаю
русским писателям об этом задуматься, — сказал Рушди, — чело<
веку, который живет и пишет, находясь внутри одной из самых
больших империй в мире, даже если он не пешка в этой импе<
рии, очень трудно заглянуть и разглядеть что<то по другую сто<
2
рону границы” . Солидарность, которую Бродский проявил то<
гда по отношению к российским писателям, означала, что он
придерживается схожего мнения о том, чем является и чем мо<
жет стать Россия: она обречена либо на имперскость, либо на
крах. Во время дискуссии в Рутгерском университете в 1992 го<
ду Бродский сказал: “Проблема в том, что география, по край<
ней мере география Европы, не оставляет истории выбора
[Клио здесь подчиняется Урании. — И. Г./Г.]. Чем больше стра<
на, тем меньше выбор. Выбор состоит либо в том, чтобы быть
сильной, грозной и сворачивать шеи соседям, как цыплятам,
либо быть незначительной, расчлененной, обедневшей. На
протяжении семидесяти лет этого столетия Россия играла пер<
вую роль, теперь пришло время сыграть вторую”. Он ничего не
говорил о демократии, гражданском обществе, эволюции, счи<

[230]
ИЛ 7/2011

тая подобные высказывания пропагандистскими лозунгами.
Бродский, как Пушкин, как Мандельштам, как присутствовав<
шие на конференции 1988 года российские писатели, видит в
России не общество, а государство. И оценивает его мощь. Ему
лично неважно, сколь велика эта мощь, он не поддерживает им<
перию. Но разве не понятно, что это государство не хочет быть
“незначительным, расчлененным и обедневшим”?

Юбилей

Здесь я возвращаюсь к теме империи, поскольку меня интересу<
ет отношение Бродского и к другой империи — Соединенным
Штатам Америки. Я уже цитировала слова Томаса Венцловы о
том, что Бродский любил Польшу, Литву и Италию, а к России
и Америке испытывал сложное чувство. В своих выступлениях
он всегда подчеркивал, что и он сам, и все его поколение идеа<
лизировали Америку как “воплощение индивидуализма”. В эссе
“Трофейное” Бродский с ностальгией вспоминает музыкаль<
ную программу Уиллиса Коновера на “Голосе Америки”, амери<
канскую тушенку и фильмы. “И я утверждаю, что одни только
четыре серии ‘Тарзана’ способствовали десталинизации боль<
1
ше, чем все речи Хрущева на XX съезде и впоследствии” . Это<
му определению — Америка как страна индивидуализма — он ос<
тался верен до конца, хотя ему претил ее конформизм, массовая
культура, вульгарность. Сам факт, что он был самостоятельной
личностью и мог в любой момент оттуда уехать, ставил эту стра<
ну выше России. В 1990 году он так подвел этому итог: “Что та<
кое империя? В моем представлении — не только территория,
подчиненная какой<то системе или управляемая какой<то поли<
тической властью. Еще я вижу в ней пространство, в котором су<
ществует определенная концепция времени, доминирует одна
высшая идея. Для меня Америка — империя индивидуализма.
Центральная идея американской действительности — автоно<
мия человека. Или иначе: суверенность, которая может пере<
расти в полную автономию”.
Из цитаты видно, что для Бродского слово “империя” не не<
сло отрицательного значения — это была констатация факта — и
что Америка, по его мнению, лучшая из возможных политиче<
ских систем. Ведь политическая система, как показывает его пье<
са “Мрамор”, не может гарантировать счастья, так что лучше все<
го, если она просто оставит человека в покое. Понятным также
становится, как в интеллектуальной поэтике Бродского про<
странство объединяется со свободой. Пространство — это не
тюрьма, и, хотя свобода не заложена в него изначально, в Амери<
1. И. Бродский. Трофейное / Авторизованный перевод А. Сумеркина //
Сочинения Иосифа Бродского. Т. VI. — СПб.: 2000. — С. 15.

Птица, утратившая гнездо, яйцо
на пустой баскетбольной площадке кладет в кольцо.
Пахнет мятой и резедою.

1. Речь идет об интервью Дэвида Монтенегро с Бродским; в нем же Брод
ский сожалеет, что английский перевод “Колыбельной” на 93 строки длин
нее оригинала! Перевел стихотворение друг Бродского, выдающийся поэт
Энтони Хехт. (Прим. автора.)

[231]
ИЛ 7/2011

Ирена ГрудзинскаяГросс. Россия и Америка — две империи

ке произошло именно такое слияние. Бродский пишет об этом в
стихотворении “Колыбельная трескового мыса”, которое мож<
но считать эквивалентом “Видений над заливом Сан<Франци<
ско” Милоша. Сходство этих текстов лишь ситуативное: в цен<
тре обоих — момент примирения с эмиграцией, принятия
нового места жизни. Конечно, они не сравнимы по охвату и объ<
ему, хотя с точки зрения сложности и тематического разнообра<
зия “Колыбельная” не уступает “Видениям”. Речь в ней, по сути,
идет о том самом “прикосновении к столу”, о котором пишет Ми<
лош, — прикосновении, позволяющем его “я” обрести стабиль<
ность в новом месте. Бродский, кстати, тоже вспоминает о сво<
ем письменном столе. Однако различна не только форма
произведений, но и способ приспособления к новой ситуации.
Эмиграция не меняет человека, оба поэта остаются собой. Ми<
лош черпает силы в традиции и религии; Бродскому такое ду<
шевное спокойствие не было дано.
“Колыбельная трескового мыса” — одно из самых известных
1
произведений Бродского. В интервью он назвал “Колыбель<
ную” “лирической последовательностью”. “Это скорее партия
фортепьяно, чем ария” (как “Большая элегия Джону Донну”).
Поэма довольно длинная, в ней двенадцать пятистрофных час<
тей, каждая строфа состоит из шести строк. По содержанию
нельзя догадаться, что Бродский написал ее, как он сам сказал в
том же интервью, по случаю двухсотлетия Соединенных Шта<
тов. Это не дифирамб Америке, даже не похвала. И поэма не на<
чинается со слов “Я здесь”. Лирический герой появляется лишь
в четвертой строфе: “Странно думать, что выжил, но это случи<
лось”. Однако сцена уже с самого начала очень реалистична —
словно констатация “искоса”: вот где я. Над восточной окраиной
Империи наступает ночь, июль, жара и духота, маленький горо<
док на Тресковом мысу. Поэт сидит у окна, пьет виски в надежде
заснуть; последний образ поэмы — треска: она приходит и про<
сит пить... Примирение с эмиграцией, “я здесь” Бродского, вы<
ражено, как всегда, иронически и с болью:

Эмиграция описана как смена одной империи на другую:
сначала проход сквозь строй янычар, затем перелет через “ба<
ранину туч”:

[232]
ИЛ 7/2011

Гудела турбина, и ныло темя.
И пространство пятилось, точно рак,
пропуская время вперед. И время
шло на запад, точно к себе домой,
выпачкав платье тьмой.

Место ново, но одиночество такое же, как когда<то. И:
<...> у вас в руках
то же перо, что и прежде. В рощах
те же растения. В облаках
тот же гудящий бомбардировщик,
летящий неведомо что бомбить.
И сильно хочется пить.

В приведенных цитатах просматривается структура по<
эмы, ее виртуозный реализм, самоирония при описании соб<
ственного одиночества, борьбы с болезнью и временем, а так<
же трезвый (хотя здесь и присутствует мотив выпивки) взгляд
на новую империю. Бомбардировщики все те же, “легионы
стоят, прислонясь к когортам”, и империя — это конец, край,
за которым лишь звезды и смерть. Обе империи находятся на
одном глобусе, как орел и решка, с оставленной империей
Бродского связывает дно океана — между ними нет пропасти,
это лишь продолжение пространства:

Юбилей

Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости, уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
человек есть конец самого себя
и вдается во Время.

Чем же завершить разговор об отношении Бродского к
Америке, к эмиграции, к империи? Уже в первых его стихо<
творениях, где появилась империя, прослеживается необыч<
ный ход мысли. Империя — это государство над историей,
вне политики, Молох, с которым человек сталкивается лицом
к лицу, в одиночку, из всех средств самозащиты обладая лишь
независимостью и индивидуализмом. Здесь нет ни намека на
религиозность, помощь не придет от Бога. Маленькое госу<

дарство, словно бы говорит Бродский, вынуждает человека
участвовать в истории, вступать в различные сообщества,
скрывающие настоящую природу жизни, ее радикальное оди<
ночество и хрупкость. Империя — неустанный распад, в ней
видна нагота человека и государства. Единственный вид соли<
дарности, который поэт может себе позволить, — сочувствие.
Поэтому он поет эту колыбельную. Но сам он уже исчерпал се<
бя, устал, стареет, его мысль тянется к смерти. Примирение с
новым местом не становится победой, да и место на самом де<
ле не ново. Победа невозможна. Он слушает песенку трески:
Время больше пространства. Пространство — вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь — форма времени. Карп и лещ —
сгустки его. И товар похлеще —
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.

[233]
ИЛ 7/2011

Трибуна переводчика
[234]
ИЛ 7/2011

П 
Три Олимпийские победные
песни
Перевод с древнегреческого, вступление и примечания
М  А

О личности древнегреческого поэта Пиндара (518—438 гг. до
Р. Х.), которого соотечественники называли величайшим из
лириков или просто Лириком, достоверных сведений практи<
чески не сохранилось. Известно, что он родился в Кеноскефа<
лах, предместье Фив Беотийских, происходил из древнего ро<
да Эгеидов, потомственных жрецов Зевса и Аполлона, учился в
Афинах, бывал в разных городах эллинского мира, с молодо<
сти до глубокой старости по заказам правителей областей, ча<
стных лиц и религиозных общин продолжал писать победные
песни и другие хоровые сочинения, ежегодно исполнявшиеся
на городских и храмовых торжествах, и умер в Аргосе.
Стихотворное наследие Пиндара, дошедшее до наших дней,
составляют: сорок пять полностью сохранившихся победных
песней (эпиникиев), общим объемом около пяти тысяч строк;
одна целая, но короткая любовная песнь; двенадцать больших
фрагментов разножанровых песней, дающих более или менее
внятное представление об их содержательном целом и метриче<
ской структуре; а также несколько сотен разрозненных отрыв<
ков, разной степени связности. Собрание сочинений поэта, под<
готовленное александрийскими филологами в III веке до Р. Х.,
состояло из девятнадцати книг, четыре из которых и занимали
победные песни, распределенные по местам проведения глав<
ных всегреческих игр: Олимпийские, Пифийские, Немейские и
Истмийские; тогда же появилась их нумерация.
Победные песни Пиндара от античности до современно<
сти оказывали заметное влияние прямо или опосредованно —
через Горация и христианскую гимнографию — на всю миро<
вую поэзию, принадлежащую к одическому жанру. У многих
крупнейших поэтов нового времени можно найти ее отголо<

© М  А. Перевод, вступление, примечания, 2011

1. Натан Соломонович Гринбаум (1916—2011) — советский и российский
филологклассик. См.: Н. С. Гринбаум. Язык древнегреческой хоровой ли
рики (Пиндар). — Кишинев: Штиинца, 1973. Н. С. Гринбаум. Пиндар: проб
лема языка. — СПб.: НесторИстория, 2007.

[235]
ИЛ 7/2011

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

ски: у Мильтона и Шелли в Англии, у Клопштока и Гёльдерли<
на в Германии, у Ломоносова, Петрова и Державина в России.
Сильнейшее воздействие поэтики Пиндара испытала на себе
поэзия европейского барокко и французского классицизма.
В поэзии XX века “пиндаризм” можно обнаружить, напри<
мер, у Томаса и Одена, у Хлебникова и Маяковского, у Ман<
дельштама и Бродского.
Пиндар по праву считается одним из самых сложных для по<
нимания, толкования и перевода поэтов всех времен и народов,
если не самым сложным. Сложность его стихотворных текстов
проявляется на всех уровнях: лексическом, синтаксическом, сти<
листическом, понятийном, метрическом, строфическом, компо<
зиционном. Как убедительно показал и доказал в своих работах
1
Н. С. Гринбаум , лексической основой языка Пиндара было
эолийско<ионийское койне, существовавшее до диалектного раз<
деления и вторжения дорийцев, отчего поэтический язык поэта
выглядит более архаичным, чем гомеровский.
Намеренно усложняя язык, Пиндар с легкостью пользуется
всем арсеналом синтаксических и семантических орудий:
сверхдлинными периодами и эллипсисами, неестественными
инверсиями и лексическими композитами, сложными пери<
фразами и гиперболами, смелыми метафорами и неологизма<
ми. Даже обыденное слово, оказавшись в таком окружении, на<
чинает звучать и пониматься по<новому. Сочетание языковых
элементов, вышедших из употребления за пять<семь веков до
Пиндара и современных ему, создает тот особый, причудливый
стиль, который в новое время получил название “пиндариче<
ского”.
Победные песни имеют четкое строфическое строение.
Они состоят либо из последовательных триад, где строфа и ан<
тистрофа имеют одну метрическую структуру, а эпод — другую,
либо из соединенных однородных строф (таких песней всего
семь). Первые предназначались для пения стоящим на месте
хором, вторые — для исполнения во время торжественного ше<
ствия. Каждая песнь имела когда<то собственный напев и явля<
лась уникальной метрико<ритмической структурой. Неравно<
сложные строки, создающие прихотливый ритмический
рисунок и повторяющиеся из строфы в строфу, в двадцати пяти
песнях размериваются дактило<эпитритами, в остальных два<
дцати — эолийскими логаэдами.

[236]
ИЛ 7/2011

Композиция победных песней не линейна, а содержатель<
ный минимум таков: именование победителя; величание его ро<
да и места, из которого он происходит; перечень прежних по<
бед, если таковые имелись; прямая или косвенная похвала
1
самой песни; морально<этические наставления . Героические
мифы, которых обычно в победной песни от одного до трех,
Пиндар встраивает особым способом, напоминающим технику
современного кинематографа: никогда не начинает с начала и
не доводит до конца, показывает лишь наиболее яркие эпизо<
ды, детально раскадровывая их, и с легкостью переходит от од<
ного к другому, монтируя и как бы склеивая оценочными выска<
зываниями. Поэт<мифотворец создает свои интерпретации не
только общеизвестных, но и редких мифов, местных и семей<
ных преданий победителей. Современные Пиндару события
становятся неизбежным следствием мифологических, а сами
песни приобретают дополнительную глубину.

Трибуна переводчика

Освоение наследия древнегреческого лирика в России нача<
лось в XVIII веке с подражаний. Обширными парафразами зна<
менитых зачинов Пиндара начинаются многие оды М. В. Ло<
моносова и В. П. Петрова. Последнему также принадлежат и
первые опыты построения трехчастных строфических струк<
тур (8 “пиндарических” од, написанных между 1775 и 1795 года<
ми), продолженные Г. Р. Державиным (6 гимнов, сочиненных
с 1788 по 1813 годы). Отлично знавший древнегреческий
В. П. Петров в подражание Пиндару сознательно культивиро<
вал в своих одах и сугубую стилистическую затрудненность, иг<
рал с переменами планов и событийным “монтажом”, исполь<
зовал синтаксическую и лексическую архаику, изобретая
многочисленные композиты вслед за В. К. Тредиаковским в
“Тилемахиде”.
Кроме того, Г. Р. Державин в стихотворении “Г. Озерову,
на приписание Эдипа” (1806) опробовал повторяющееся соче<
тание двусложного и трехсложного метров, имеющих разную
природу, создав тем самым русский аналог пиндарова дакти<
ло<эпитрита:
Огонь, что, из мрака сверкая, / Змиями режет сквозь эфир,
Но Лель, с струн Тиисских порхая, / Мой чуть звеня,
как в зной зефир,
На вежды сон льет.
1. Подробнее об устройстве победной песни см. статью М. Л. Гаспарова
“Строение эпиникия” в сб. “Поэтика древнегреческой литературы”. — М.:
Наука, 1981, с. 290—330.

Иль мог коль с Пиндаром геройство, / С Горацием я сладость
лить,
То может во гробе потомство / И блеск вельмож мне уделить:
Там лавр мой взрастет.

[237]
ИЛ 7/2011

1. Здесь рассматриваются только поэтические переводы. Прозой на рус
ский Пиндар перелагался дважды: в 1827 г. был опубликован перевод
И. И. Мартынова всех победных песней с параллельным оригиналом и об
ширными примечаниями (“Пиндар, переведенный с греческого языка Ива
ном Мартыновым с примечаниями переводчика”. Ч. 1—2. — СПб., 1827.), а
в 1890е гг. — переводы девяти Олимпийских и Пифийских эпиникиев с
комментариями Валериана Майкова, рано умершего и так и не завершив
шего свой труд (Журнал министерства народного просвещения, 1892, № 8,
10; 1893, № 1, 4, 12; 1896, № 6; 1898, № 5).
2. А. П. Сумароков. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе. Изд.
2е. Ч. 2. — М., 1787, с. 193—194.
3. Опубликован сербским исследователем И. М. Бадаличем: Известия АН
СССР, 1973. — Серия литературы и языка. — Т. 32, вып. 1, с. 61—70.
4. Творения Пиндара, переведенные Павлом ГоленищевымКутузовым. —
Ч. 1—2. — М., 1803—1804.

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

Таким образом, уже к началу XIX века усилиями несколь<
ких поэтов был разработан достаточный арсенал средств, не<
обходимых для передачи по<русски строфики, метрики, осо<
бенностей языка и стиля древнегреческого лирика.
1
История же собственно перевода Пиндара на русский на<
чалась с переложения нерифмованными одическими десяти<
стишиями Четвертой Олимпийской победной песни, сделан<
ного А. П. Сумароковым в начале 1770<х, видимо, с одного из
2
французских прозаических переводов . Первый перевод пя<
ти победных песней, сделанный непосредственно с языка
оригинала в 1770—1780<е годы анонимным переводчиком, яв<
но подражавшим архаизированно<вычурному стилю од
3
В. П. Петрова, остался современникам неизвестен . Аноним
перевел одну песнь рифмованными одическими десятисти<
шиями, а остальные четыре — белыми восьмистишиями четы<
рехстопного ямба. Такими же точно строфами переложил с
немецкого перевода Первую Пифийскую песнь (1800)
Г. Р. Державин. Второй опыт обращения последнего к Пинда<
ру — Первая Олимпийская песнь (1805), переложенная с не<
мецкого прозаического перевода Ф. Гедике трехчастными
дактилическими строфами без рифм. С французского рифмо<
ванными строфами разных видов перевел все “Олимпиче<
4
ские и Пифические оды” П. И. Голенищев<Кутузов .
Надо отметить, что ни в одном из перечисленных переводов
строфы не соответствовали строфическому делению оригина<
ла. Первой попыткой соблюсти это деление стал перевод с древ<
негреческого А. Ф. Мерзлякова Первой Олимпийской песни

[238]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2011

(1804; 2<я ред., 1816), сделанный ямбом с периодически возни<
кающей рифмой. В конце 1850<х — середине 1860<х годов появи<
лись три победных песни, переведенные В. И. Водовозовым сво<
бодным стихом (как его тогда понимали) на дактилической
основе со строфами, отчасти совпадающими с оригинальны<
ми, — отчасти, потому что количество строк в них непостоянно,
а переносы из строфы в строфу частей предложений, довольно
частые у Пиндара, кроме двух случаев, отсутствуют.
Принципиально новый способ передачи оригинала предло<
жил поэт и филолог В. И. Иванов, опубликовав в 1899 году свой
1
стихотворный перевод Первой Пифийской песни , в котором
впервые предпринял смелую попытку приблизиться к метриче<
ской структуре оригинала средствами русской просодии. Перево<
дчик, довольно подробно описав в предисловии ряд принятых
им допущений — например, добавление лишнего слога в опреде<
ленном месте каждой строфы во избежание возникающего в пе<
реводе стыка ударений, — справедливо заметил, что “ритмиче<
ские структуры нашего языка богаче поэтических форм,
получивших в нем право гражданства”. В целом этот экспери<
мент удался. Однако стремление переводчика заменять все дол<
гие и краткие позиции на условно соответствующие им ударные
и безударные привело к тому, что ритм стиха стал слишком “пре<
ткновенным”, дробленым и рваным, а естественность течения
речи утратилась из<за множества коротких слов и односложных
2
“втычек”. Опыт оказался единичным и не имел продолжения .
В 1930<е годы М. Е. Грабарь<Пассек перевела два эпиникия
3
(1<й Пифийский и 1<й Истмийский) , отказавшись от точной
передачи метрической структуры и упростив синтаксис. Тех<
нически эти переводы оказались ближе к опытам Водовозова,
нежели Вячеслава Иванова.
Совершенно иной подход к лирике Пиндара осуществил
4
М. Л. Гаспаров , переложивший весь корпус победных песней и
значительное количество отрывков свободным стихом. Этой ра<
ботой филолог положил начало целому ряду других “экспери<
ментальных переводов” (“Неистовый Роланд” Л. Ариосто, сти<
5
хотворения С. Гейма и Г. Тракля, “Переводы с русского”) .
Обосновывая свою концепцию, он писал в послесловии: “Каж<
1. Журнал министерства народного просвещения, 1899, № 7—8.
2. Подробный разбор этого перевода см. в статье Сергея Завьялова “Вячес
лав Иванов — переводчик греческой лирики” (НЛО, 2009, № 95).
3. Н. Ф. Дератани. Хрестоматия по античной литературе. Т. 1. — М., 1939.
4. Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. Издание подготовил М. Л. Гаспа
ров. — М.: Наука, 1980.
5. См. статью Сергея Завьялова “Воздвижение песенного столпа (Пиндар в
переводе М. Л. Гаспарова и ‘бронзовый век’ русской поэзии)” (НЛО, 2006,
№ 77).

1. См. статью Сергея Завьялова “Воздвижение песенного столпа (Пиндар в
переводе М. Л. Гаспарова и ‘бронзовый век’ русской поэзии)”. — С. 389.
2. Там же. С. 388.
3. Пиндар. Пифийские оды. — НьюЙорк: Стосвет, 2009. (Ввиду практической
недоступности этого издания, отсылаю любопытствующих к журнальным пуб
ликациям: Новая юность, 2004, № 3 (66); Крещатик, 2005, № 2. — М. А.)

[239]
ИЛ 7/2011

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

дый перевод жертвует одними приметами подлинника ради со<
хранения других. Предлагаемый перевод намеренно отказывает<
ся от передачи строфического строения од Пиндара, <...> их
сложного метра, изощренного языка, вычурного стиля, стараясь
зато передать как можно точнее их образный строй, чувственную
1
окраску понятий, сентенциозную выразительность идей” . Та<
ким образом, переводчик фактически продекларировал отказ по<
нимать тексты Пиндара как поэтические и отсек в них все лишнее.
Однако Пиндар как раз из числа тех поэтов, для которых лишнее <
объективно ненужное с точки зрения рационального подхода,
тот самый набор формальных, языковых и прочих условностей,
которые поэт целенаправленно соблюдает, — не менее, а может
быть даже более важно, чем содержательная составляющая. Ко<
нечно, даже лишившись изощренной метрики и строфики,
“пышноветвистого” синтаксиса и словотворчества, Пиндар усто<
ял. Полагаю, что переводчик ставил перед собой вполне опреде<
ленную практическую цель — создать такой текст, который будет
удобен для понимания современным читателем и пригоден для
цитирования в исторической, философской и другой специаль<
ной литературе. Но перевод М. Л. Гаспарова — вовсе не под<
строчник, как считают многие, а именно перевод, в котором пе<
реводчик, не ограниченный формально сдерживающими
факторами, часто уходит довольно далеко от оригинала. Тем не
менее, как теоретик М. Л. Гаспаров считал возможным и необхо<
димым именно эквиметрический перевод Пиндара, однако ре<
шение этой непростой задачи оставил до будущих времен: “...так
называемый перевод размером подлинника... в наибольшей сте<
пени может донести до читателя поэтическое своеобразие под<
линника. Однако, по<видимому, “размер подлинника” Пиндара
оказался слишком сложен для такого перевода. <...> Можно наде<
яться, что будущие переводчики, соединив поэтический и фило<
логический талант, достигнут наибольших удач именно на этом
2
пути; но покамест этого не произошло” .
Последний по времени переводчик Пиндара — поэт и фи<
лолог Григорий Стариковский, переложивший в 2000<е годы
3
все Пифийские эпиникии — также отказался от передачи
метрики, строфики и других внешних составляющих Пинда<
ровой поэтической техники. Этот перевод, сделанный воль<

ными трехдольниками, интересен рядом поэтических нахо<
док и стремлением прояснить темные места оригинала.

[240]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2011

Принято считать, что для перевода поэзии Пиндара сходные
поэтические средства в других языках не находимы из<за мет<
рической сложности, усугубленной синтаксической затруд<
ненностью и стилистической темнотой, потому<то на все ев<
ропейские языки она и переводится выпрямленной прозой,
по объему превышающей оригинал примерно в полтора<два
раза. Однако поэтический смысл не тождествен прозаическо<
му, как и наоборот, поэтому, занимаясь передачей первого,
переводчик должен максимально сохранять основные состав<
ляющие оригинала: метрику, строфику, синтаксические и
стилистические особенности, если, конечно, перевод как та<
ковой в данном случае вообще возможен.
Из вышеизложенного — краткого очерка переложений и
переводов — следует, что в русском языке практически все не<
обходимые для этого средства за двести пятьдесят лет поис<
ков уже были найдены и отчасти разработаны, необходим
лишь комплексный подход к решению проблемы. Так, в об<
ласти метрики, наиболее сложной части задачи, существует
опыт державинского протодактилоэпитрита, с одной сторо<
ны, и вяч<ивановская попытка педантичного соблюдения
пиндарова метра, с другой.
Кроме того, есть еще и двухсотпятидесятилетняя тради<
ция переводов более простых эолийских метров так называе<
мыми “русскими логаэдами” (начатая А. П. Сумароковым и
В. К. Тредиаковским), и эксперименты по изобретению
“псевдоантичных” индивидуальных метрико<строфических
систем, с рифмой и — особенно — без (предпринятые некото<
рыми поэтами в первой четверти XIX века, теми же Г. Р. Дер<
жавиным, А. Х. Востоковым и А. А. Дельвигом), к сожале<
нию, не имевшие продолжения. Для последних характерны
основанные на просодии русского языка пропуски схемных
ударений и сверхсхемные акценты, стоящие на безударных
местах.
Поскольку количество слогов в значащих словах древне<
греческого и русского примерно одинаково и равно трем с по<
ловиной, слогонаполнение строк можно соблюсти строго.
Подобным образом, например, в X—XII веках поступали пере<
водчики византийских гимнов на старославянский, добива<
ясь эквиметричности за счет вариативного использования
полугласных (редуцированных). Сверхсложные метрические
схемы Пиндара пришлось упростить до сложных, приспосо<
бив к русской просодии; при этом ключевые акценты перево<

1. Pindari Epinicia / Ed. C. H. Weise. Lipsiae, 1877.
2. Максим Амелин. Конь Горгоны. — М.: Время, 2003, с. 89.
3. Новый мир, 2004, № 9; Дети Ра, 2008, № 2 (40).

[241]
ИЛ 7/2011

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

да всегда совпадают с долгими позициями оригинала, а второ<
степенные — по необходимости опускаются для сохранения
естественности речи и разнообразия стиха.
Наличие в русских словах трех основных видов клаузул —
мужской, женской и дактилической — подсказало способ раз<
нообразить окончания стихов в переводе по следующему
принципу: там, где в строке у Пиндара третий слог от конца
долог — окончание дактилическое; где третий и второй крат<
ки — мужское; где третий краток, а второй долог — женское.
Перед каждой песнью приводятся адаптированные схемы, в
основу которых положены вычерченные Карлом Херманном
Вайзе, немецким филологом XIX века, нашедшим компро<
1
мисс между метрикой и синтаксисом Пиндара .
С точки зрения стилистических особенностей языка ори<
гинала логично было бы переводить песни Пиндара на старо<
славянский. Но последний никогда не был языком внецерков<
ной поэзии и слишком тяжел для современного восприятия,
особенно из<за грамматических форм глагола. Тем не менее,
некоторые его морфологические и синтаксические формы в
переводе все же использованы: лексические композиты,
сокращенные личные местоимения, вышедшие из употребле<
ния формы звательного падежа, второй родительный в окон<
чаниях прилагательных женского рода, дательный самостоя<
тельный и многое другое.
Первым опытом комплексного подхода к переложению
текстов Пиндара стал перевод песни Мидасу из Акраганты на
2
Пифийскую победу в состязании цевничих (Пиф. XII) . Он и
3
потянул за собой остальные . Насколько эти эксперименталь<
ные переводы удачны, судить не мне. Читать их — подозре<
ваю, дело нелегкое. Однако Пиндар, которого не вполне по<
нимали даже его современники, надеюсь, их бы одобрил.

Ферону из Акраганты,
на победу в колесничном ристании
[242]
ИЛ 7/2011

Строфа и антистрофа
… — … — …… — …
— …… — … — … — …… — — …… — ……
… — … — …… — … — … — … — … — … — ……
— …… — …… —
… — … — …… — … — …… — ……
…—…—…—
… — …… —
… — …… — …
… — …… — …… — … — … — …… —

Эпод
… — …… — …… — ……
— … — …… — …… — …… — … — …
— …… — …… — … — … — …… — ……
… — …… — … — … — …… — …
— … — …… — …… — … — …
…—…—…—…

Трибуна переводчика

Струнницеправные песни,
кто из бессмертных, — богоравных, — людей нами
восславится? —
Коль Писа — Зевсом; — Олимпиада же Гераклом
установлена,
по завершении битв; —
Ферона достойно ныне за победоносную
четверку провозгласить; —
сей — праведный друг,
оплот Акраганты,
и праотцев знатных отлика, градодержцев благих; —
премного кои труждались
духом, священный строя дом при реке, — око Сикелии
открылось, время пришло сужденное, за подлинные
доблести
дав им богатств и довольств. —
О Кронов и Реин сыне, главные борения,
престол Олимпа и брод

Альфейский кого,
напевами тронут,
и впредь сохраняй благосклонно пашни отчие их
потомкам грядущим. — Содеянный
подвиг, праведно или неправедно, несвершенным
даже не властно представить Время, все породившее; —
пред благополучной лишь судьбою тускнеет. —
Ибо радости лютую скорбь собою,
смиряя, умерщвляют,

[243]
ИЛ 7/2011

егда ж от бога блаженство
высшее Мойрой сниспошлется. — Реку благопрестольного
про дщерей Кадма, стерпевших многое; — но зло
неизмеримое
большим затмилось добром. —
Среди Олимпийцев, грозной молнией убитая,
живет Семела струи<
стовласая; — столь
Палладой любима,
и Зевсом отцом, и плющом увитым сыном она. —

Подобно и Мойра, ко жребиям
предков быв благосклонной, по щастии богоданном
в оное время беду вослед, напротив, направила; —
с тех пор, как сразил при встрече сын злополучный
Лая, древлереченное чем в Пифоне
пророчество исполнил. —
Сие ж Эринния видя
зоркая, бранный истребила его род в межусобицах. —
Ферсандр остался по сокрушенном Полинике,
возновлением
славный борений и битв,
Адрастова дома отпрыск оному спасительный. —

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

Вещают, будто и в море,
между пучинных дев Нерея, дана жизнь бескончинная
Ино во веки веков. — Поистине предел существования
смертным проведать нельзя,
ни день, Гелиоса чадо, прочными щедротами
исполнить призванный нас. —
Один за другим
стремятся потоки,
с собой то веселие людям, то печаль принося. —

[244]

От семени же сего
возросший побег
нам Энесидама
хвальбой поразить и орудий струнных звоном пора. —

ИЛ 7/2011

Ведь он в Олимпии чести
был удостоен сам, в Пифоне ж и близ Истма Харитами
на равных с братом повит цветочным за
двенадцатиристание
четвероконки венцом. —
Удачей, во пре добытой, горе заглушается. —
Богатство, доблестей блеск
приявшее, столь
различные пользы
приносит, великих и малых добавляя забот, —
звезда лучезарная, истинный
свет — оно для людей; — обладающий им да знает
будущее, — как умерших души там нечестивые
казнятся; — сколь строгим судия приговором
в преисподней злодействам грозит, свершенным
в пределах Зевса здешних. —

Трибуна переводчика

Однако денно и нощно
праведных солнце освещает, — они жизнь безмятежную
препровождают, для пропитания убогого поверхности
не бороздят ни земной,
ни водной, не покладая дланей; — но меж чтимыми
богами вечность ведут
бесслезную те,
кто в клятвах им верен
остался. — Ужасные муки прочим претерпевать. —
Свою ж возмогшие твердо,
трижды в обоих быв мирах, удержать от беззакония
любого душу, — все в крепость Кронову
путем восходят Зевсовым; —
там Океана ветра
лелеют Остров Блаженных; — пышут золотые где
цветы, на суше — одни,
с блестящих дерев,
в воде же — другие; —
чтоб дланями тем плетеницы вить из них и венцы

по воле благой Радамантовой; —
сделал оного первым подручным отец великий,
Реи супруг, на престоле выше всех восседающей. —
Приближены к ним Пелей и Кадм; — преселила
матерь, Зевсово сердце мольбами тронув,
туда же и Ахилла; —

[245]
ИЛ 7/2011

кем Гектор неодолимый,
столп неприступный Трои, свален и кем в прах
ниспровержены
Кикн с Эфиопом, рожденным Эос. — Много быстрых
в туле спрятано
стрел у меня под рукой,
понятливым говорящих; — прочим — толкователи
нужны. — Премудрый рожден
со множеством ведств. —
Наставленным в оных
вотще, пред божественной птицей Зевса как воронью,

Ферон. — Справедливости чуждая,
против хвал ополчается наглость людей ничтожных,
кои хотят оговором благородных прекрасные
дела извратить. — Пески сочесть невозможно; —
сколько радостей оный другим доставил,
кто смог бы перечислить?

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

вещать в разгласии буйном. —
Ныне ж из лука, сердце, выстрели в цель. — Снова
направивши,
кого настигнем души смиренной остриями
достославными? —
Их в Акраганту пустив,
словами честными чувства истинные выскажу:
за сотню лет ни один
град не произвел
любезного мужа
и дланью щедрее, и нравом добродетельней, чем

Агесию из Сиракуз, на победу
в колесничном ристании на месках
[246]
ИЛ 7/2011

Строфа и антистрофа
…—…—…—…—…
— …… — …… —
— …… — …… — … — …… —
— …… — …… — … — … — …
—…—…—…—…
— …… — …… — …
… — … — … — …… — …… — ……
…—…—…—…—…—…
— …… — …… — …
— …… — …… — …
—…—…—…—…—…—…

Эпод

Трибуна переводчика

— …… — …… —
… — … — … — …… — …… —
—…—…—…—…
— …… — …… — …… — … — …… —
— …… — … — …… —
… — … — … — ……
— … — … — ……
… — …… — …… —
— …… — …… —
… — …… — …… —
— …… — …… — …
— …… — …… — — ……
—…—…—…—…—…—…
Златыми подпирая крепко<
стенный столпами притвор
здания, словно великолепный чертог
строим. — В начале ж лицом блестящим должно
наделить. — Коль победитель
сей Олимпийский вдобавок
и жрец во Писском вещем святилище Зевсовом,
и Сиракуз сонаселитель славных, —
песнь обойдет ли такого
мужа, не встретят ли в лестных
беззавистные сограждане напевах? —

Причастен зрится сын Состратов
богом ведомой стопой
поступи сей. — В безотважных доблестях несть
ни для людей, ни для кораблей долбленых
чести. — Те же, что добыты
мужеством, памятны многим. —
Тебе хвалой, Агесию, стала б Адрастова
речь о гадателе прямая, сыне
Экловом, Амфиарае,
коего вместе с конями
славными земля однажды поглотила. —

[247]
ИЛ 7/2011

Так запряги ж немедля крепость
месков, о Финтию, мне,
шпарь, прямоезжей дорогой живо промчим,
дабы к мужам из его явиться рода
мигом; — ибо сей всех прочих
путь предводителям оной
одрицы лучше ведом, понеже в Олимпии
венцы стяжали. — Посему и должно
песней врата растворить им; —
мне же предстать пред Питаной,
при Эврота токах, вовремя сегодня; —
той, что, вещают, с Посейдоном,
Кроновым сыном, сошлась,
чтоб темнопрядую дщерь Эвадну родить. —
Во чревесах затаила бремя девства. —
С повелением послала
в месяц урочный служанок
Элата сыну плод поручить богоравному,

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

Семь погребальных тогда
костров сложивший молвил при Фивах слова
таковые сын Талая:
“Страшно тоскую по нем, по зенице рати моей,
кой и копьем разить, и гадать
искусен одинаково!” —
Сиракузский шествия
сей с тем предводитель сравним. —
Я же, хотя не большой
любитель раздоров и ссор,
клятву великую давши,
буду свидетель тому подлинный; —
медогласные меня поддержат Музы. —

[248]

в Фесане над Аркадянами правил
кой и в Альфейских уделах. —
Взросшей же сей, с Аполлоном
первых сладостей вкусила Афродиты. —

ИЛ 7/2011

Богова семени рост
скрывать недолго ей от Эпита пришлось; —
он стопы в Пифон направил,
смутную явственным злость
беспокойством сжавший в душе,
чтоб о досадном том получить
событии пророчество. —
Бросившая сребряный
кувшин и червленовитой
пояс у черных кустов
меж тем разрешилась она
богопромысленным чадом. —
К ней Златовласец тогда с Мойрами
Элевтою милосердую приставил. —

Трибуна переводчика

По схватках из ея утробы
тотчас желанный Иам
и появился на свет. — На дерне ж его,
маясь, оставила мать; — по воле вышних,
два зеленоглазых змея
вдоволь питали, заботясь,
трудами медуниц. — Из Пифона скалистого
бегом примчавшись, царь у всех домашних
спрашивать стал о ребенке,
произведенном Эвадной; —
ибо сей новорожденный, мол, от Феба; —
гадателем из смертных лучшим,
всех на земле превзошед,
станет; — его не избыться роду вовек. —
Тако предсказано. — Те же не слыхали
слыхом, не видали видом,
где пятидневный младенец. —
В непроходимых зарослях терния спрятанный,
сиял всем нежным телом под лучами
желтых цветов и багряных; —
коих ему наказала
зваться именем бессмертным, нарекая,
матерь отныне и впредь. —
Егда ж приятный златовенчанныя плод

юности сорвал, к Альфейской
стрежи сошед, всемогущего Посейдона призвал
с лучником, богозданного кой
страж Делоса, чтоб вымолить
честь народопастыря
своей под открытым в нощи
небом у предков главе. —
Глас отчий окликнул его
велеречивым ответом:
“Чадо, восстань и прейди в общую
всем страну отсюду, следуя глаголу!” —

[249]
ИЛ 7/2011

Меж Эллинами многославен
род Иамидов с тех пор. —
Щастие спутствует им. — Открытой стезей
шествуют чтущие доблесть. — Все достойны
их дела. — Иных насмешки ж
вызваны завистью к оным,
ристалища двенадцатиричного первыми
вкруг обернувшимся, чей славный облик
чести красой окропляем. —
Есть ли ж, Агесию, верно
то, что жившие вблизи горы Килленской
матери предки твоей
многажды жертвы вместе с мольбами несли
вестнику богов Гермесу
благочестиво, кой прей и борений правит исход
и храбрецов Аркадии чтит, —
сей именно с родителем
громовым споспешствует,
о сыне Состратов, тебе. —
Мой изощряет язык,

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

За ним взошедши на крутую
Кронова холма скалу,
там он двойной получил гадателя дар
и прорицателя; — чуждым лжи отнеле
словесам внимать; — когда же
дерзостномыслый приидет
Геракл, Алкидов гордый потомок, и в отчую
честь праздник многолюдный учредит с ус<
тавом великим борений,
жертвенник Зевса высокий
с вестьбищем тогда внушить ему, чтоб создал. —

[250]

что звонкий оселок, хвалу,
льнущую к лепоструистым
токам по воле моей. — Матери
Стимфалийка мать, цветущая Метопа,

ИЛ 7/2011

той конехлестой Фивы, рождшей
мя, чью желанную пью
воду, мужей копьеносных пеструю в честь
песнь соплетая. — Подручных днесь, Энею,
снаряжай, — сначала Геру
Девственницу да восславят,
потом проверят, зря ль “Беотийскими свиньями”
нас обзывают с древности, не зря ли? —
Ты — полномочный посланник,
Муз лепокудрых ковчежец,
чаша сладкая напевов звонкогласных. —

Трибуна переводчика

Скажи, воспомнят Сиракузы
вместе с Ортигией пусть,
где Иерон, справедливых помыслов полн,
жезл незапятнанный держит, чтя Деметру
чермностопую, и праздник
дщери ея белоконной,
и Зевса власть Этнейского. — Свой песнопениям
и струнным он орудиям. — В блаженстве,
временем несокрушимом,
да пребывающий благо<
склонно шествие Агесиево примет,
движущееся из<под
Стимфалы стен от дома ко дому чредой,
добростадныя оставя
матерь Аркадии. — Благо на оба якоря стать,
бросив с проворного корабля
их нощью бурной. — Славною
долей бог две родины
его да ущедрит равно. —
Дай же, владыко морской,
плыть прямо, не ведая бед,
и, Амфитриты супруже
златовретенной, позволь выситься
благовонному моих сих песней цвету!

Диагору с Родоса,
на победу в кулачном бою
[251]

Строфа и антистрофа

ИЛ 7/2011

— … — … — … — … — …… — …… —
—…—…—…—…—…
… — ……
…—…—…—…—…
— …… — …… — … — …… — …… —
— …… — …… — … — … — …
— …… — …… —
—…—…—…—…
— …… — …… — …

Эпод

Как братину, виноградной влагой кипящую вскрай,
щедрой взяв рукою, зятю юному
кто жалует,
от дома вкруговую к дому,
цельнозлатую, пустя, вершину владений своих,
дабы родству и свойству, на пир пришедшим,
честь оказать и в друзьях
возбудить любезных ревность
единодушным союзом; —
так и я, дар Муз, богов текучий напиток, мужам
награжденным посылая, сладостный
плод разума,

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

— …… — …… —
… — …… — …… — … — ……
—…—…—…—…
— …… — …… — …
… — …… —
— …… — …… — …… —
… — …… — …… —
—…—…—…—…
— …… — …… —
… — …… — … — …… — …… —
…… — — …… — …… — … — ……
—…—…—…—…—…—…

[252]
ИЛ 7/2011

сим Олимпийским и Пифийским
льщу победителям. — Щаслив доброй твердимый молвой. —
То к одному животворная Харита
взор, то к другому стремит,
при струнницах сладкопевных
и всеголосых цевницах. —
За Диагором под звон
обоих орудий грядущий ныне же,
Роду я пою, морскую
дщерь Афродиты, невесту
Гелиосову, чтоб
мужа громадного превознести,
кем был при Альфее венец
мздой кулачной за открытый
бой и в Касталии взят,
с отцом Дамагетом, кой Беспристрастности люб,
что ведут жизнь на триградном пространной Азии
острове близ мыса с копьями Аргосцев. —

Трибуна переводчика

Начиная с Тлеполема, общеизвестную речь
сей о них мне выправить хотелось бы,
Геракловых
потомках велемощных. — Ибо
праотец — Зевса, праматерь — чадо Аминтора им,
Астидамия. — Во множестве несметном
вкруг помышлений людских
заблуждения теснятся. —
Определить невозможно,
в настоящем иль в грядущем смертного лучший удел. —
Некогда ж Алкмены брата кровного,
Ликимния,
из спальни выходца Мидеи,
жезлом из крепкой маслины сей населитель земли,
злостью кипящий, огрев, убил в Тиринфе. —
Ум и в премудром не тверд
от волнения. — Пустился
тот за пророчеством к богу. —
Дал Златовласец наказ
во благоуханном ему святилище, —
кораблями ко наделу
плыть от Лернейского брега
внутриморскому, где

некогда царь величайший богов
град ливнем златым омочил,
лишь изделием Гефеста,
меднолитым топором,
глава рассеклась, из отчего темени чтоб
изошла, возглас Афина издав раскатистый. —
Мать Земля при том и Небо содрогнулись. —

[253]
ИЛ 7/2011

Людозарный бог исполнить чадам любезным тогда,
сын Гипериона, заповедовал
долг будущий, —
созиждить первыми богине
жертвенник знатный, затем, священный обряд совершив,
сердце отца взвеселить и копьегромной
дщери. — Вселяет в людей
доблесть и благую радость
предусмотрительный трепет. —

всех на земле превзойти
творящими дланями Светлоокая. —
Их создания на стогны
вышли, живым и подвижным
уподобясь. — О них
ширилась слава. — Премудрости цвет,
наставленной свыше, прозяб. —
В повестях же люди древних
сказывают, что еще,
когда разделял всю сушу с бессмертными Зевс,
никакой Родос на глади морской не виделся; —
но в соленых был сокрыт глубинах остров. —
Отлучившемуся не дал часть Гелиосу никто; —
так сей бог остался без имения,
не ведая. —
Зевс, вспомнив про него, собрался

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

Но забвения находит облако мрачное вдруг,
на пути прямом деяний разуму
препятствуя. —
Они, всходя, не взяли семя
жгучего пламени, — для безогненных жертв отвели
рощу на града вершине; — всемогущий,
рыжую тучу пригнав,
оснежил их многим златом; —
им даровала в искусствах

[254]
ИЛ 7/2011

заново жребий метать. — Но тот, не позволивши, рек:
“Землю растущую зрю со дна пучины
кверху седой, и сия
многоплодной станет людям,
овчим стадам благодатной”. —
Златовязной вмиг Лахесис руки велел вознести
Кронов сын, богов великой клятвы не
оспаривать,
но согласиться с ним, что та, мол,
коль произникнет на свет, пребудет уделом сего
бога и впредь. — По излете слов крылатых,
в истине самой своей
сказанное совершилось. —
Вырос из влаги соленой
остров; — подвластен же сей
коней огнедышащих всеправителю
и лучей отцу палящих. —
Там он, сошедшийся с Родой,
сыновей произвел,
свыше премудростью их наделив
изрядной средь первых людей,
семерых; — порождены же
старшим из оных Камир,
Иалис и Линд. — Владели своими поврозь,
на троих после раздела земли отеческой,
градами, что их назвались именами. —

Трибуна переводчика

Предводителю Тиринфян там установлены суть,
словно богу, Тлеполему, сладостно
избывшему
нещастный случай, всесожжений
празднество овчих и суд борениям. — В них Диагор
дважды цветами увенчан был; — на славном
Истме четыре стяжал,
и в утесистых Афинах
взял по одной, и в Немее. —
Сей Аргосской меди ведом; — в Фивах добился наград
и в Аркадии, средь узаконенных
в Беотии
прей и в Пеллане; — шесть в Эгине
раз побеждал; — и в Мегарах имя на каменный столп
нанесено не иное. — Отче Зевсе,

кем охраняем хребет
Атабирия, чин песни
в честь Олимпийской победы
мужа, в кулачном бою
явившего доблесть, прими; — дай оному
от друзей и от сограждан
почести; — наглости чуждым
да стремится путем
прямо, наставленный ясно во всем
заветами предков благих
правыми. — Каллианакта
семя не прячь от молвы. —
Пусть град Эратидов, благотворимый от них,
процветет, неколебим. — Хоть единовременно
вдруг и те ветра подуют, и другие.

[255]
ИЛ 7/2011

Ферону из Акраганты, на победу в колесничном ристании (Олимп. II).
[476 г. до Р.Х.] Ферон (540—472 гг. до Р. Х.), сын Энесидама, правитель Ак
раганты (с 487 г.), располагавшейся на юге Сицилии и переживавшей при
нем свой бурный расцвет, и Гимеры, происходил от Кадма и Ферсандра, сы
на Полиника, внука Эдипа, и был владельцем победивших в 77й Олимпиа
де коней и колесницы. Между Фероном и Иероном, правителем Сиракуз,
назревала междоусобная война, но в 476 г. олимпийские победы обоих
примирили их друг с другом, и между ними при посредничестве поэта Си
монида Кеосского был заключен мирный договор. В центральной части
песни рассказывается миф об трехчастном устройстве загробного мира,
состоящего из “ада”, “чистилища” и Острова Блаженных (“рая”), куда по
Пиндару после троекратного пребывания в трех (включая земной) мирах
переселяются души праведных, чтобы вечно вести безмятежную жизнь;
является символом земного спокойствия и мира. Струнницеправные пес
ни — Пиндар подчеркивает первичность и главенство в победных песнях
поэтического текста над музыкальным; струнница (форминга) — четырех
струнный щипковый инструмент. Писа — древний город в Элиде, непода
леку от Олимпии, разрушенный в 572 г. до Р. Х. ...по завершении
битв... — По преданию, Геракл, совершив часть своих подвигов, основал
в Олимпии храм Зевса и учредил в его честь Олимпийские игры. Око Сике
лии — Акраганта. Сын Крона и Реи — Зевс. Главные борения — Олимпий
ские игры. Престол Олимпа — храм Зевса Олимпийского. Альфей — река
в Олимпии. Дщери Кадма — у древнего царя Кадма, основателя Фив Бео

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

Примечания

[256]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2011

тийских (“седьмивратных”), родины Пиндара, было четыре дочери; здесь
упомянуты две: Семела, мать Диониса (Вакха), “плющом увитого сына”,
которая родила его от Зевса (испепелившего ее, так как он явился во всем
своем огненном величии), но после была принята в сонм олимпийских бо
гов; а также Ино, которая, спасаясь от преследования своего разъяренно
го мужа Атаманта, бросилась в море и превратилась в морскую богиню
Левкотею. Пучинные девы Нерея — нереиды, морские нимфы. Злополуч
ный сын — царь Эдип, сын Лая, праправнук Кадма, прямой предок Феро
на. Эринния — Тисифона, богиня возмездия за убийство. Адрастова дома
отпрыск — матерью Ферсандра была Аргея, дочь Адраста (см. примеч. к
песни Агесию из Сиракуз). ...в Пифоне... и близ Истма... — то есть на Пи
фийских и Истмийских играх. ...с братом... — Ксенократ, младший брат
Ферона, также был победителем, но на Истмийских и Пифийских играх;
ему и его сыну посвящены две победные песни Пиндара. ...за двенадца
тиристание четвероконки... — за двенадцать кругов на колеснице, за
пряженной четверкой коней. Кронова крепость — Остров Блаженных
считался царством Крона, отца Зевса. Радамант — сын Зевса и Европы, по
смерти ставший судией умерших душ и подручным Крона. Пелей и Кадм
попали на Остров Блаженных как зятья богов; Ахилл — не только за под
виги, но и как сын Фетиды, бывшей возлюбленной Зевса. Гектор, Кикн и
Мемнон, “эфиоп, рожденный Эос” — троянские герои и союзники, повер
женные Ахиллом. Много быстрых в туле спрятано / стрел... — Пиндар
здесь и далее разворачивает метафору, связанную с Аполлоном, стрело
вержцем и покровителем поэтического искусства: стрелы — песни, мет
кий стрелок — их сочинитель. ...прочим — толкователи нужны. — Пин
дар говорит о том, что поэтическое искусство доступно лишь
посвященным, остальным необходимы те, кто разъясняет истинное значе
ние произведений. Премудрый рожден со множеством ведств. — Пиндар
никогда не употребляет слово “поэт”, у него ни разу не встречаются и гла
гольные формы с этим корнем; премудрый (софос) — творец победных
песней, так он называет себя в третьем лице; здесь и далее проводится
мысль, сходная с высказываемой древнеиндийскими теоретиками поэзии,
что подлинный творец получает все свои знания в предыдущем рождении,
рождаясь уже подготовленным; те же, кто в искусстве достигает всего на
ставлениями, то есть в текущем рождении, с творцами прирожденными со
стязаются напрасно. Божественная птица Зевса — орел.
Агесию из Сиракуз, на победу в колесничном ристании на месках
(Олимп. VI). [472/468 гг. до Р. Х.] Агесий, сын Сострата, владелец побе
дившей колесницы, запряженной месками (мулами), происходил из древ
него и знатного жреческого рода Иамидов, потомков Иама, сына Аполлона
и Эвадны; его предки по отцу переселились в Сиракузы на Сицилии при са
мом основании города; родиной матери была Стимфала в Аркадии. Миф об
Иаме, его предках, чудесном рождении и деяниях занимает центральное
место в песни. Многократно в тексте песни, перегруженной цветовыми эпи

[257]
ИЛ 7/2011

Пиндар. Три Олимпийские победные песни

тетами, возникают фонетические созвучия с именем главного героя мифа,
которые частично удалось и передать. Златыми... столпами... — Пиндар
сравнивает начало песни с возведением портала храма. ...жрец во Писском
вещем святилище Зевсовом... — к жрецамгадателям в храме Зевса в Пи
се (см. примеч. к песни Ферону из Акраганты) принадлежал по роду. Ад
раст, сын Талая — царь Аргоса; вместе с Полиником организовал знамени
тый поход Семерых против Фив, после которого единственный остался жив.
Амфиарай, сын Экла — знаменитый в древности предсказатель, обманом
втянутый в поход Семерых; по мифу его колесница вместе с ним ушла под
землю, когда он спасался от преследователей. Семь погребальных... кост
ров... были сложены для павших войск всех семи предводителей; сами же
вожди, кроме выжившего Адраста, провалившегося под землю Амфиарая и
Полиника, которому было отказано в погребении, были похоронены в Элев
сине. Крепость месков — то есть самых лучших мулов. Финтий — профес
сиональный возничий, нанятый Агесием для управления одержавшей побе
ду колесницей. Одрица — разновидность колесницы. Питана — нимфа
притока реки Эврот в Спарте; по Пиндару она родила от Посейдона Эвад
ну, мать Иама. Эпиту, сыну Элата, правившему в аркадской Фесане, Эвадна
была отдана на воспитание. Альфейские уделы — земли по берегам Альфея
(см. примеч. к песни Ферону из Акраганты). Взросшей же сей... — то есть
когда же она повзрослела (дательный самостоятельный). ...он стопы в Пи
фон направил... — “непорочное” зачатие Эвадны встревожило Эпита; не
зная, как к нему относиться, он отправился спрашивать у оракула. Злато
власец — эпитет Аполлона. Элевтоя — кормилица и нянька Иама. ...два
зеленоглазых змея... трудами медуниц. — Покровительство змей и
вскармливание медом считались признаками будущего пророка. ...под лу
чами желтых цветов и багряных... — Речь идет о фиалках, греческое на
звание которых (иа) созвучно с именем Иама и здесь поэтически этимоло
гизируется. Страж Делоса — Аполлон. Кронов холм — небольшая гора в
Олимпии. ...в отчую честь праздник... — Олимпийские игры. Ристалище
двенадцатиричное — двенадцать кругов, необходимых для победы. Кил
ленская гора — на севере Аркадии, была посвящена Гермесу. ...с родите
лем громовым... — с Зевсом. Матери Стимфалийка мать цветущая Ме
топа — нимфа озера близ Стимфала, родного города Агесия, считалась
матерью нимфы Фивы, по которой назван родной город Пиндара. Эней —
предводитель хора, который должен был исполнить песнь Пиндара, по пре
данию, не умевшего петь. Гера Девственница почиталась именно в Стимфа
ле. Беотийскими свиньями согласно древней поговорке пренебрежительно
называли жителей Фив; Пиндар ее оспаривает. Ортигия — полуостров,
входивший в состав Сиракуз. Иерон — правитель Сиракуз, где был жрецом
Деметры и Персефоны, дщери ея белоконной, а в новооснованном им горо
де Этна — жрецом Зевса. Свой песнопениям... — о том, что Иерон был не
чужд искусствам, Пиндар говорит в посвященной ему песни (Олимп. I). Две
родины — Стимфал и Сиракузы. Владыка морской — Посейдон, муж Ам
фитриты, изображавшейся с золотым веретеном.

[258]
ИЛ 7/2011

Диагору с Родоса, на победу в кулачном бою (Олимп. VII). [464 г. до
Р. Х.] Диагор, сын Дамагета, одержавший победу в кулачном бою, проис
ходил из древнего рода Эратидов; был одним из самых знаменитых древ
негреческих атлетов, отличался двухметровым ростом и невероятной си
лой; на его счету были многократные победы во всех четырех
всегреческих играх и во множестве местных. Песнь, по преданию, была на
чертана золотыми буквами в родосском храме Афины Линдской. В цен
тральной части песни — три мифа: о предке Диагора Тлеполеме, сыне Ге
ракла и Астидамии, дочери долопского царя Аминтора, о чудесном
рождении Афины и о происхождении острова Родос. Нимфа Рода (“Роза”),
от которой произошло его название, дочь Посейдона и Афродиты, невес
та Гелиоса. ...на триградном... острове... — на Родосе, где располага
лись города Камир, Иалис и Линд, названные по именам трех сыновей
старшего сына Роды от Гелиоса. ...близ мыса с копьями Аргосцев — на
против Книдского полуострова в Азии. Ликимний — сын Электриона и его
наложницы Мидеи, брат Алкмены, матери Геракла, по отцу, двоюродный
дед Тлеполема, которым и был убит в порыве гнева. Тиринф — город в Ар
голиде, где царствовал Тлеполем. Златовласец — см. примеч. к Шестой
Олимпийской. ...ко наделу... от Лернейского брега... внутриморско
му... — то есть от Аргоса к Родосу. Людозарный бог — Гелиос, сын Гипе
риона. ...отца... и копьегромной дщери — Зевса и Афины. Светло
окая — эпитет Афины. Их создания на стогны вышли... — жителям
Родоса (прежде всего, загадочному племени Тельхинов) приписывалось
создание неких человекоподобных механических существ. Лахесис — од
на из Мойр, богиня жребия. ...богов великой клятвы... — клятвы рекой
Стикс. ...из влаги соленой... — из моря. ...коней огнедышащих всеправи
телю и лучей отцу палящих — то есть Гелиосу. В них — в местных играх
на Родосе; далее подробно перечисляются победы Диагора в других мест
ных и всегреческих играх. Аргосская медь — медный щит, вручавшийся
победителю состязаний в честь Геры. Пеллана — город в Лаконии. Эгина
— город на одноименном острове в Сароническом заливе между Аттикой
и Арголидой. ...в Мегарах имя на каменный столп... — Мегары — круп
ный торговый город на Коринфском перешейке, где проходили местные
игры, имена победителей в которых высекались на каменных плитах. Ата
бирий — гора на Родосе. Каллианакта семя — Эвкл, сын дочери Диагора
и Каллианакта, правителя Линда, града Эратидов, также олимпийский по
бедитель. Ветра — частая у Пиндара метафора житейских бурь.

Статьи, эссе

М  Е%
Человек в белом костюме
Приключения Марка Твена в старости
Одной из литературных сенса<
ций 2010 года был выход перво<
го тома “Автобиографии Мар<
ка Твена” — к 100<летию со дня
смерти писателя. Основной
объем автобиографии впервые
был опубликован в 1924 году,
раскритикован, издан в новой
последовательности эпизодов
в 1940<м, снова раскритикован,
переиздан в 58<м и почти за<
быт. В новое издание вошли,
кроме этого текста, материа<
лы, ранее не публиковавшиеся,
и материалы, не публиковав<
шиеся с 1917 года. Рецензент
газеты “Нью<Йорк таймс” пи<
сал, что в нынешнем издании
около половины материалов —
новые. Рецензент журнала
“Нью<Йоркер” писал, что ново<
го — лишь 5 %. А большинство
читателей считают это издание
самой первой публикацией ав<
тобиографии великого юмори<
ста. Самое смешное, что Марк
Твен планировал всю эту пута<
ницу.
Вот что рассказал об этом
автор книги “Марк Твен — че<
ловек в белом”, профессор
университета Indiana State
University, Майкл Шелден:

© М  Е%, 2011
Совместно с радио “Свобода”

Он был шоумэн, актер, лице<
дей, и автобиография была его
последним представлением — в
несколько актов. Он говорил:
“Сначала будут под запретом од<
ни записи, через 20 лет — другие,
а через 100 лет предыдущие за<
преты будут не актуальны, и прой<
дет всё целиком”. Он планировал
последний акт своего шоу на сто
лет вперед, предвидел сенсацию,
1
и оказался прав .

Майкл Шелден своей кни<
гой тоже произвел сенсацию,
разрушив образ Марка Твена в
старости, который рисовали
многие биографы, в частно<
сти — автор книги “Единствен<
ный Марк Твен” Фред Каплан:
В последние годы жизни
юмор Твена стал темней и цинич<
ней, что не удивительно. В сере<
дине 90<х годов, в возрасте шести<
десяти лет, он обанкротился, с
трудом вылез из долгов и мучился
чувством вины перед семьей. В
1896<м он потерял младшую дочь,
в июне 1904<го — жену, которая
так и не оправилась после смерти
20<летней дочери. У средней его
1. Здесь и далее — отрывки из ин
тервью проф. Майкла Шелдена,
данного М. Ефимовой в январе
2010 г.

[259]
ИЛ 7/2011

[260]
ИЛ 7/2011

дочери была эпилепсия, и она
умерла за год до смерти отца. Сам
Твен много болел. Его смерть в
1910 году была концом чрезвы<
чайно продуктивной жизни, но к
тому времени в нем было уже
1
очень мало энергии .

Так ли это? Так — в тече<
ние двух лет после смерти же<
ны. Но никто, кроме друзей,
не видел, что Марк Твен по<
степенно оживал, восставал
из пепла, как птица Феникс.
Это стало очевидным лишь
поздней осенью 1906 года. Чи<
таем в книге Майкла Шелдена
2
“Человек в белом” :

Статьи. эссе

В Библиотеке Конгресса про<
ходили слушания по поводу закона
об авторском праве. Марк Твен,
обеспокоенный судьбой дочерей,
всю свою писательскую жизнь бо<
ролся за это право. Поэтому его
пригласили выступить, хотя, зная
его ситуацию, не надеялись на его
появление. Но к концу выступле<
ний в зал, набитый конгрессмена<
ми, писателями и чиновниками в
темных зимних костюмах, вошел
Марк Твен в ослепительно белом
костюме<тройке — в тон его седой
белоснежной шевелюре. Все голо<
вы повернулись к нему. Твен под<
нялся на кафедру. Один из репор<
теров писал потом: “Он произнес
речь, серьезная часть которой глу<

1. Отрывок из интервью почетно
го проф. унта CUNY Фреда Кап
лана, данного М. Ефимовой в ян
варе 2010 г.
2. Здесь и далее — цитаты из кни
ги: Michael Shelden. Mark Twain:
Man in White. The Grand Adven
ture of his Final Years. — Random
House, 2010.

боко всех тронула, а юмористиче<
ская заставила сенаторов и кон<
грессменов рыдать от смеха“. Он
превратил юридические слуша<
ния в культурное событие. На его
последних словах зал взорвался
аплодисментами. Так был создан
новый (и уже вечный) облик писа<
теля — в белом костюме. “Почему
вы надели белый костюм?” — спра<
шивали журналисты. И Марк Твен
отвечал: “Потому что я не люблю
привлекать к себе внимание”.

В новогоднюю ночь с 1906<
го на 1907 год у помещения
нью<йоркской “Electric Music
Company” толпа слушала, как
новый инструмент — электри<
ческий телгармониум играл
новогоднюю песню на стихи
Роберта Бернса “Auld Lang
Syne”. Шел первый публич<
ный сеанс передачи музыки
по телефонным проводам.
Марк Твен был первым под<
писчиком на новый сервис и в
новогоднюю ночь собрал у се<
бя три десятка гостей и репор<
теров на музыкальный вечер.
Он открыл его небольшой ре<
чью:
У подобных изобретений
один недостаток — они вмешива<
ются в наши планы. Я, например,
узнав о новом техническом чуде,
отложил свою смерть. Я не могу
покинуть этот мир, пока не освою
1
все его чудеса .

Вечер был театрализован<
ным. Сам Марк Твен в паре с
молодым актером играл одно<

1. Эссе М. Твена “Death of Jean”.

климата) или в ад (ради хоро<
шей компании)”.
В 1906 году Твену остава<
лось четыре года жизни. За
эти годы он построил особняк
в Коннектикуте; помог орга<
низовать детский театр, напи<
сал массу эссе и рассказов (в
том числе пронзительный
“Рассказ собаки”, который на<
чинается так: “Мой отец —
сенбернар, моя мать — колли,
а сам я пресвитерианец). Твен
путешествовал, дружил с обо<
жавшей его писательницей
Виллой Катэр (которую при<
нимал, как и многих других
гостей, лежа в постели),
встречался с будущим прези<
дентом Вудро Вильсоном;
флиртовал с самыми красивы<
ми актрисами Бродвея; про<
гремел в публичных спорах о
женской сексуальности; обма<
нулся в любви, пережил пуб<
личный скандал и нашел бра<
та в лице своего принципиаль<
ного врага. Не имея своих вну<
ков, он окружил себя чужими.
Не имея будущего, он вдохно<
вился прошлым и написал “Ав<
тобиографию”.
Марк Твен обожал жену.
Но Оливия Клеменс, при всех
ее огромных достоинствах,
была слишком предана услов<
ностям общества. Она доволь<
но строго цензуровала писа<
ния мужа, вычеркивая непри<
личные выражения, и считала
его лучшей вещью роман
“Принц и нищий”. При ней
Марк Твен не посмел бы иг<
рать при журналистах роль
пьяного или писать о женской
сексуальности. А будучи чело<
веком принципов, Оливия не

[261]
ИЛ 7/2011

Марина Ефимова. Человек в белом костюме

го из близнецов, на чьем само<
чувствии немедленно отража<
ются действия брата. (Близне<
цы сильно отличались по воз<
расту, но это не смущало зри<
телей.) Младший брат<гуляка
выпивал из фляжки, а стар<
ший — Марк Твен — читал лек<
цию о пользе трезвости и не<
удержимо пьянел. Публика
так хохотала, что Твену при<
шлось остановиться, потому
что не был слышен текст. Ве<
селились до утра. Писатель
признавался, что этот вечер
был одним из счастливых мо<
ментов его жизни. “В 70 лет, —
писал он в письме другу, — я
веду свою обычную жизнь, то
есть такую, которая немедлен<
но убила бы любого другого”.
Юмор и сам по себе вещь
загадочная, а тем более — его
презентация. Марк Твен про<
износил свои шутки абсолют<
но серьезно, словно никак не
подозревая, что его слова мо<
гут кого<то насмешить. Однаж<
ды он подпортил грим целой
театральной труппе, насмешив
ее до слез перед спектаклем.
Молодая актриса — рыжая кра<
савица Билли Бёрк — поправ<
ляла перед зеркалом волосы.
Марк Твен прижался к ее го<
ловке своей белоснежной се<
дой шевелюрой и сказал стро<
го: “Билли, мы, рыжие, долж<
ны держаться вместе”. Актеры
обожали его абсурдистские
шутки, его стиль. Но, конечно,
главный секрет был в метко<
сти его юмора, в понимании
человеческой природы, над ко<
торой он подшучивал: “Перед
каждым умирающим — труд<
ный выбор: идти в рай (ради

одобрила бы его дружбы с Ген<
ри Роджерсом.

[262]
ИЛ 7/2011

Для многих американцев,
включая президента Тедди Руз<
вельта, Генри Роджерс, пятый по
богатству человек в Америке, пра<
вая рука Джона Рокфеллера в
компании “Стандарт Ойл”, был
символом самого вредоносного
явления своего времени — моно<
полистического капитализма. Ли<
беральные газеты называли Род<
жерса “позором республики”.
(Марк Твен и сам ядовито вы<
смеивал баронов<грабителей “по<
золоченного века”.) С другой сто<
роны, Рокфеллер, хоть и
использовал талант и чутье бле<
стящего финансиста, но не допус<
кал его до высоких постов — по
моральным соображениям. Свя<
тоша Рокфеллер осуждал веселый
цинизм Роджерса, его иронич<
ность и виртуозное скверносло<
1
вие .

Статьи. эссе

Жизнь свела Твена и Род<
жерса неожиданно. Банкрот<
ство, которое объявило изда<
тельство, основанное Марком
Твеном, привело к тому, что
кредиторы грозились отнять у
него дом и все права на его вы<
шедшие и даже будущие кни<
ги. В отчаянии Твен обратил<
ся к Роджерсу, который выра<
жал ему свое читательское
восхищение. Роджерс отло<
жил свои дела, занялся делами
Твена и все уладил: был сохра<
нен дом, деньги, принадле<
1. Adam Gopnik. The Man in White
Suit. Why the Mark Twain Industry
keeps growing? / The New Yorker,
2010, November 29.

жавшие Оливии, авторские
права писателя и его финансо<
вая репутация. Роджерс пере<
вел долги Твена на себя, дав
ему возможность выплачивать
их постепенно. На чем же дер<
жалась дружба этих столь раз<
ных людей? На благодарно<
сти? Я спросила об этом про<
фессора Шелдона:
Нет<нет, они были настоящи<
ми друзьями. Началось, конечно,
с благодарности, но оказалось,
что в чем<то они очень близки:
похожее детство, воспитание,
одинаковая жадность к жизни и
любовь к словесным играм. При
этом каждый восхищался в друге
тем, чего не имел сам. Твен писал
Роджерсу: “Мы с вами — команда.
Вы — самый полезный человек из
всех, кого я знаю, а я — самый ор<
наментальный”. И действитель<
но, когда Твен иногда заходил в
суровый офис компании “Стан<
дарт Ойл”, даже наиболее засу<
шенные чиновники обнаружива<
ли признаки жизни, даже
секретарша по прозвищу Сфинкс.
Роджерс возил Твена на своей ях<
те на Бермуды, катал в автомоби<
ле, поселял у себя в доме, когда
писателя одолевало одиночество.
Марк Твен говорил: “Да, он — пи<
рат. А я только мечтал стать пира<
том”. Они любили друг друга по<
братски — как Том Сойер и Гек
Финн, только уже богатые и зна<
менитые.

Журналисты приставали к
Твену с вопросом, о чем он го<
ворит с Роджерсом, и писа<
тель отвечал: “Он дает мне со<
веты, как лучше писать, а я
ему — как лучше вести финан<

Границы их отношений нико<
гда не были прояснены и, похо<
же, менялись — в зависимости от
настроения Твена. Женщина с
привлекательным, чувствитель<
ным лицом; женщина страстных
чувств, скрытых за осторожными
манерами, она обращалась со ста<
рым писателем с нежностью и
терпением жены. Утешала, игра<
ла с ним в карты, следила за его
одеждой, подавала выпивку, су<
шила ему волосы после ванны.
Многие были уверены, что она
метит на место покойной миссис
Клеменс.

При этом Изабел Лайон
умудрилась вызвать раздраже<
ние у всех, с кем сталкивалась.
Художник, писавший портрет
Твена, жаловался, что она “по<
стоянно вертится рядом и ве<
дет себя с посторонними с ла<
кейской надменностью”. Дочь
Твена Клара поймала ее на
том, что она носит драгоцен<
ности покойной Оливии. Ад<
вокат писателя с тревогой сле<
дил за тем, как мисс Лайон и

второй секретарь — Ралф Аш<
крофт (за которого она позже
вышла замуж) — постепенно
прибирают к рукам финансы
писателя, добившись от него
доверенности на доступ к его
деньгам. Наконец, сам Марк
Твен с ужасом обнаружил, что
Изабел, облеченная властью
принимать решения, держит
его больную дочь Джин в сана<
ториях, не давая ей возможно<
сти вернуться домой. Снова
делами Твена занялся Род<
жерс и посоветовал ему тихо
уволить въедливую парочку.
Но писатель так горел мщени<
ем, что написал летом 1909 го<
да “Ашкрофт<Лайон мануск<
рипт” — 400 яростных стра<
ниц. Скандал вышел наружу.
Шелден так описывает чувст<
ва Марка Твена:
Он писал, что идея обмануть
и ограбить его была “такой тем<
ной и романтичной, такой мисти<
чески театральной, словно была
почерпнута из старинного рома<
на”. Именно эта литературная па<
раллель особенно бесила Твена.
Его гордость была страшно уяз<
влена тем, что он, с его писатель<
ским даром, оказался недостаточ<
но проницательным, чтобы
заметить игру Лайонс, и позво<
лил ей сделать из себя персонажа
в мелодраме, поставленной двумя
ворами. “И хуже всего то, — писал
он, — что я прекрасно сыграл от<
веденную мне роль — доверчиво<
го старого дурака”.

Манускрипт, по общему
мнению, не имел литератур<
ной ценности, хотя многие
его прочли. Друг Твена, писа<

[263]
ИЛ 7/2011

Марина Ефимова. Человек в белом костюме

совые дела. Но мы оба оказа<
лись бездарными учениками”.
Злым гением последних
лет Марка Твена стал не пират
Уолл<стрит, а маленькая жен<
щина с ласковым лицом и
вкрадчивыми манерами — Иза<
бел Лайон. Исполнительная и
работящая, она была его секре<
тарем, но постепенно, тихо и
нежно отвоевала позицию до<
веренного лица и компаньон<
ки. Твен с удовольствием по<
зволил ей стать буфером меж<
ду ним и хлопотами ежеднев<
ной жизни.

[264]

Статьи. эссе

ИЛ 7/2011

тель Уильям Дин Хоуэллс, на<
писал про него тогда: “Литера<
тура Марка все мельче, а
жизнь — все крупнее”. Скорей
всего, он имел в виду призна<
ние, которое накатывало на
Твена со всех сторон света. В
1907 году 72<летнего писателя
пригласили в Оксфорд для
вручения почетной степени.
Твен был счастлив: американ<
ские университеты обходили
его этой почестью (кроме
Йейля и родного Миссурий<
ского).
Англичане — от докеров до
аристократов — встретили его
всенародной любовью. Во
время аудиенции у королев<
ской четы Марк Твен восхи<
щался Виндзорским замком и
потом поинтересовался, не
согласятся ли они его про<
дать. Королевскую семью он
насмешил, но какой<то журна<
лист спросил, не слишком ли
фамильярно ведет себя писа<
тель с королем. Твен ответил,
как всегда, абсолютно серьез<
но: “Я вырос в лучшем общест<
ве штата Миссури, я знаю, как
вести себя в высшем свете”.
В Лондоне Марка Твена
пригласили выступить на ака<
демическом обсуждении реа<
лизма во французской литера<
туре. Это было признание
Старым Светом его профес<
сионализма. Дома его не при<
глашали на академические об<
суждения — в Америке про<
фессионализм не признавался
за людьми без формального
образования.
Год 1909 был трагическим:
умерли один за другим, и оба
неожиданно, Генри Роджерс

и Джин — средняя дочь Твена.
Он писал:
Я потерял Сузи тринадцать
лет назад; я потерял ее мать — ее
несравненную мать — пять с поло<
виной лет назад; Клара уехала и
живет в Европе; и теперь я поте<
рял Джин. Семь месяцев назад
умер Генри Роджерс — один из
лучших моих друзей. Как я нищ...
я, кто был так богат.

Единственным его утеше<
нием остались чужие дети —
его “рыбки<ангелы”, прием<
ные внучки.
Марк Твен остался один, —

рассказывает Шелден, — хотя
обожал, когда вокруг него были
дети. (Иначе он не написал бы
“Принца и нищего” и “Тома Сойе<
ра”.) И он устроил клуб “Аквари<
ум” — для маленьких девочек, до<
чек своих друзей, которых
называл именем тропических ры<
бок — Angel Fish. Он водил их в те<
атры, играл с ними в карты, рас<
сказывал истории, выступал в их
школах. Он был для них идеалом
дедушки. Однажды у кого<то в гос<
тях он одевался в прихожей и ска<
зал, глядя в зеркало: “Как бы я
мечтал иметь такого деда!”

Его последнее путешест<
вие было на Бермуды, где он
жил в семье одной из своих ан<
гельских рыбок — Хэлен Ал<
лен. Там ему и стало плохо: у
него хлынула носом кровь.
Все кинулись кто за полотен<
цем, кто за водой, кто за док<
тором, а Твен сказал Хэлен: “А
ты беги и принеси бумагу и ка<
рандаш, чтобы записать мои

последние слова”. Он срочно
уехал, чтобы своей смертью
не доставить хлопот гостепри<
имным хозяевам. И одна из
трех его последних фотогра<
фий — с девочкой, которая хо<
хочет, закинув голову. Следую<
щая — в кресле, на сходнях па<
рохода. Следующая — в белом
костюме, в гробу.
Среди материалов, поя<
вившихся к столетию со дня
смерти Твена, была статья в
журнале “Нью<Йоркер” кри<
тика Адама Гопника, в кото<
рой он писал:
Были времена, когда Марка
Твена называли литературным
неудачником. Историк литерату<
ры Ван Вик Брукс стал известен в
20<х годах книгой “Испытания
Марка Твена”, где впервые вы<
двинул идею (много раз потом
повторенную), что Твен написал
лишь одну великую книгу — “При<
ключения Геккельберри Финна”.
Этим романом он впервые бли<
стательно доказал, что расхо<
жий, будничный “американский”
язык может стать материалом вы<
сокой литературы... За прошед<
шие сто лет репутация писателя
сильно выросла... но, по сути, и

сейчас великий Марк Твен — это
Марк Твен “Приключений Гек<
кельберри Финна” и заметок пу<
тешественника “Жизнь на Мис<
сисипи”.

Когда я спросила профес<
сора Шелдена, согласен ли он
с этим мнением, он ответил:
Конечно, нет. Марк Твен в ли<
тературе — как Битлз в музыке, он
создал столько “хитов” (романов,
рассказов, эссе, мемуаров, скет<
чей, шуток), что каждому есть во
что влюбиться. Его талант был
сказочно щедрым. И он сам о себе
точно сказал: “При всей легкости
и фривольности, мои писания
имеют одну серьезную цель: вы<
смеять в жизни притворство, ли<
цемерие и глупые предрассудки”.
Сейчас студенты часто меня спра<
шивают: кого из современных пи<
сателей можно с ним сравнить?
Никого. Ему нет равных.

Марк Твен сказал о себе:
“Я — спресованное в один кос<
тюм воплощение всего люд<
ского разнообразия. Я — пред<
ставитель рода человеческо<
го... о чем временами горько
сожалею”.

[265]
ИЛ 7/2011

Ничего смешного
[266]

М Ф

ИЛ 7/2011

К собранию моих сочинений
Перевод с венгерского Т!@ В  
Вступление Л @ В

До недавнего времени Милан Фюшт (1888—1967) был почти неизвестен
российскому читателю. А между тем это классик венгерской литературы,
поэт, драматург, романист, теоретик искусства, один из постоянных авто
ров легендарного журнала “Нюгат”, выходившего с 1 января 1908го по
1 августа 1941 года и выявившего множество ярких дарований в отечест
венной словесности. Само название журнала (Нюгат означает Запад) вы
ражало стремление его создателей влиться в западную литературу, пре
одолеть “европейское одиночество венгерского языка”.
Начинал Милан Фюшт как поэт — первые стихи были опубликованы в
журнале “Нюгат” в 1909 году, первый поэтический сборник вышел в 1913м.
Его стихи, обогащенные античными, библейскими образами и мотивами, их
ритмическая и звуковая палитра поразили читающую публику своей не
обычностью, непохожестью на то, что было прежде в венгерской поэзии.
© Ftst Miln, 1957
© Т! В  . Перевод, 2011
© Л  В. Вступление, 2011
Портрет работы венгерского художника Иштвана Задора (1957).
Редакция выражает благодарность доктору Эдит Рёдер, директору Пере
водческого фонда имени Милана Фюшта при Венгерской академии наук, за
содействие в публикации эссе Милана Фюшта на страницах журнала.

[267]
ИЛ 7/2011

Милан Фюшт. К собранию моих сочинений

“То ли церковное песнопение, то ли горестный плач человека страдающе
го, охваченного страхом и все же стоически принимающего этот безжало
стный и безумный мир”, — зафиксировал свое впечатление от стихов Ми
лана Фюшта историк литературы Лорант Цигань.
В своем отечестве Милан Фюшт был первопроходцем свободного сти
ха и оказал значительное влияние на дальнейшее развитие венгерской по
эзии, возможно не меньшее, чем Эндре Ади. Венгерский поэт Дёрдь Шо
мьё, исследователь творчества Милана Фюшта, отмечал близость
структуры его стихов и стихов СенЖон Перса, Томаса Стернза Элиота, Кон
стантиноса Кавафиса.
Из драматических произведений Милана Фюшта наиболее известна
историческая трагедия “Король Генрих IV” (написана в 1931 году, постав
лена в 1964м), из трудов по эстетике — “Видение и эмоции в искусстве”
(1948). Из переведенных им произведений — “Король Лир” (1955), счи
тающийся и сегодня лучшим переводом этой пьесы на венгерский язык.
Но главное сочинение Милана Фюшта — роман “История моей жены”,
который он писал в течение семи лет (с 1935го по 1942 год). Это роман о
любви, о муках ревности, о страстях, всецело захватывающих человека.
Книгу перевели на многие языки, в 1965 году ее номинировали на Нобе
левскую премию, она и сейчас пользуется широкой популярностью. Вот
уже долгие годы историки литературы пытаются разгадать секрет притяга
тельности этой “мнимотривиальной истории”, соединившей в себе аскети
ческую сдержанность повествования с горечью отчаяния. “Историю моей
жены” определяют и как “великий роман”, и как “романзагадку”, как “ис
торию нового Отелло, рассказанную с той же философской глубиной”, и
как “своеобразную версию ‘Госпожи Бовари’”.
Есть, однако, все основания полагать, что, работая над этим романом,
Фюшт ориентировался не только на Шекспира и Флобера. В связи с выхо
дом в свет “Истории моей жены” ее автор в письме Лайошу Фюлепу, вен
герскому философу и искусствоведу, пишет: “...должен Вам признаться,
что я никогда не написал бы этот столь дорогой моему сердцу роман, если
бы не было Толстого. Какой гигант! Настоящий колосс!” Великим русским
писателем Милан Фюшт заболел еще в юности и от этой болезни, по собст
венному признанию, так и не излечился. “Завидуя его таланту, восторгаясь
им, я все же понимал, — вспоминает Фюшт в одном из своих эссе, — что,
как бы я ни старался, мне ни за что так не написать сцену бала, как напи
сал ее Лев Толстой в ‘Анне Карениной’. Обидно, конечно, но мне страшно
хотелось достичь такого же мастерства, как у Льва Толстого”.
Россия — тридцать пятая страна, где в 2010 году, почти через семьде
сят лет после его создания, был издан роман М. Фюшта “История моей
жены”. (Перевод Т. Воронкиной, издательство “Водолей”.) Столь долгое
время Милан Фюшт оставался вне поля зрения наших издателей, литерату
роведов, очевидно, потому, что его творчество не вписывалось в рамки со
циально ангажированной литературы. Писатель, исповедовавший скорее
абстрактногуманистические идеалы, и на родине нередко уходил в свое

[268]
ИЛ 7/2011

образную “внутреннюю эмиграцию”, в свой созданный им поэтический
мир.
В 1975 году по инициативе вдовы писателя Эржебет Хелфер и на ос
нове Фонда пропаганды венгерской культуры, который был создан Фюш
том и которому он завещал доходы от продажи своих произведений, бы
ла учреждена литературная премия имени Фюшта “для оказания
моральной и материальной поддержки тем венгерским поэтам и писате
лям, чьи произведения, в духе творчества самого Милана Фюшта, помога
ют сберечь высшие культурные ценности человечества”. Этой литератур
ной наградой было отмечено, в частности, творчество Петера Эстерхази,
Имре Кертеса, Петера Надаша, Дёрдя Шпиро. Лауреатом премии Перево
дческого фонда имени Милана Фюшта при Академии наук Венгрии стала
в 2009 году Татьяна Иосифовна Воронкина, чья переводческая деятель
ность была и ранее отмечена такими высокими наградами, как Орден тру
да золотой степени, почетный знак “Pro Cultura Hungarica”. На страницах
журнала “Иностранная литература” в ее переводе были опубликованы за
мечательные книги — классика венгерской словесности: “В ладье Харо
на” Дюлы Ийеша, “Семья Тотов” и “Выставка роз” Иштвана Эркеня, другие
произведения.
Текст, предлагаемый ниже вниманию читателей — “К собранию моих со
чинений”, — своеобразный автобиографический очерк, написанный с ха
рактерной для Милана Фюшта грустной иронией.

Ничего смешного

М

ЕНЯ попросили в издательстве написать что<ни<
будь, предваряющее собрание моих трудов. О себе
мне особо говорить нечего, однако попытаюсь,
коль скоро сие желательно.
Итак, факт первый. Давно, на заре моей юности, некий
землевладелец иногда приглашал меня к себе, и там у меня от<
крылись блестящие способности к верховой езде. Беда лишь
в том, что я не имел ни сапог, ни краг. Пять лет спустя я нако<
нец обзавелся парой великолепных мадьярских сапог с твер<
дыми голенищами и роскошными юфтовыми крагами. Ни те
ни другие так и не пришлось ни разу надеть, поскольку боль<
ше не представился случай сесть в седло.
Факт второй. Летом 1929<го Пен<клуб предоставил мне же<
лезнодорожный билет для самостоятельного путешествия по
Австрии на тринадцать дней, и я отправился из Вены в легких
полуботинках и с небольшим чемоданчиком. Все тринадцать
суток лил проливной дождь, и полуботинки мои расползлись
в кашу, хотя я сушил их где только мог, вплоть до очага в доме

***

Вы спросите, как можно этакое выдержать? Без труда. Просто
нужно свыкнуться с тем, что для некоторых людей такова
форма существования, все блага жизни оказываются доступ<
ными слишком поздно — когда уже не нужны. В юности я дол<
гое время заглядывался на моторизованные трехколесные ве<
лосипеды почтовых разносчиков, вынашивая мечту: как
только почтальон отлучится, я оседлаю его коня. То бишь ук<
раду машину и — прямиком в Париж, без остановки. Ах, как
хотелось мне тогда в Париж, город вечной молодости, богем<

[269]
ИЛ 7/2011

Милан Фюшт. К собранию моих сочинений

очередных хозяев. По завершении этих мук супруга сжали<
лась надо мной, отвезла в город Виллах и там приобрела:
1) пару альпинистских башмаков, равных которым не сыс<
кать в целом свете;
2) тирольскую охотничью куртку;
3) замечательный плащ плотного сукна, с которого дождь
прямо<таки скатывается;
4) шляпу, украшенную клочком шерсти серны;
5) тирольскую фарфоровую трубку;
6) туристский посох, чтобы в случае чего защищаться от
волков;
7) ракетницу — бог весть на какой случай.
— Отличная экипировка! — восхитился я.
Вот только путешествовать мне больше не довелось, курт<
ку, плащ, башмаки так и не удалось обновить — впрочем, не со<
всем верно: однажды я примерил все это великолепие перед
зеркалом, чтобы иметь представление, как я выгляжу в роли
охотника на серн!
Выглядел, кстати, вполне пристойно, ведь в ту пору я был
еще молод. Но курить уже тогда мне было запрещено, ракет<
ница покрылась ржавчиной, а туристский посох прихватил
бедолага еще беднее меня — отбиваться от волков.
И так складывались мои дела во всем, даже в самом важ<
ном. В мае 1914<го я написал пьесу “Несчастные”, в июле зна<
менитая издательская фирма в Берлине “Э. Фишер” телегра<
фом подтвердила договор, а в сентябре разразилась война, и
в октябре, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, фир<
ма — опять<таки по телеграфу — расторгла контракт. В 1932<м
берлинский Национальный театр уже принял было к поста<
новке моего “Короля Генриха”, но театрального агента вдруг
угораздило высказаться по расовым вопросам...
Не стоит продолжать. Вещей самых важных и существен<
ных я даже не стану касаться, их мне хочется обдумать в мо<
гиле.

[270]
ИЛ 7/2011

ного флирта и искусств!.. Хотелось, да не получалось, а когда
стало возможно — расхотелось. Так я там ни разу и не побы<
вал. Подобное случается с путником в пустыне: томится, муча<
ется жаждой, покуда в бреду не почувствует непреодолимое
отвращение к воде, а тут и конец приходит.
Что я могу сказать на этот счет? Да ничего! Назад не воро<
тишься, чтобы внести какие<то поправки, а стало быть, при<
ятель, с прошлым следует смириться. Набирайся мудрости до
седины и думай: один рождается слепым, другой — горбатым,
третий — арабом, негром, евреем, и ничего, терпят, значит, и
ты сноси все, что на твою долю выпало. А ежели ты от всех
своих переживаний поседел до времени, тоже не беда. Ведь и
седина твоя от судьбы неотделима.

Ничего смешного

***

Кстати о бедах. Вот с дневником моим и впрямь чуть беда не
приключилась. Когда он сгорел во время осады Будапешта,
тут уж, можно сказать, вся моя жизнь поседела вместе с шеве<
люрой. Представьте себе: с семнадцати лет и до пятидесяти
шести я все свои наблюдения и мысли передоверял бумаге.
Помножьте<ка два часа каждодневных трудов в течение мно<
гих десятилетий, сколько получится? Ведь я не волочился за
красотками, не резался в карты, не кутил ночи напролет... Мо<
лодой человек, без гроша в кармане, вынужденный ради куска
хлеба работать как вол, а ночами, в безграничном одиночест<
ве, просиживать у лампы, занося в дневник очередные стро<
ки. Жаль мне беднягу! Теперь я бы с охотою отправил его по<
ухаживать за красотками, ведь он и сам был весьма недурен
собой, задним числом я понимаю это. Но увы, чего нельзя, то<
го нельзя. Вот он и сейчас как наяву в моей памяти — сидит,
корпит не разгибаясь, и сколько ни предупреждай его, он и
слышать не желает об участи его титанических трудов. Уж за<
нимается заря, свет лампы тускнеет, а он знай себе горбится
над бумагой.
Издательство “Хунгария” взялось было за семитомное из<
дание моих дневников, и я готовил к печати материалы пер<
вого тома, когда плоды моих самых значительных и кропот<
ливых трудов погибли в огне.
Опять получилось, как с теми сапогами для верховой езды.
Только на сей раз дело обернулось нешуточной бедой.
И все же что<то удержало меня от смерти, ведь я пока что
по эту сторону...
А теперь почтительнейше прошу вас, мои читатели: если
не ровен час вы обнаружите в собрании моих трудов кое<что

пришедшееся вам по вкусу, не слишком распространяйтесь на
сей счет, потому как и это уже поздно.
В былые времена мне наверняка были бы приятны слова
признательности и одобрения. Но теперь и это не нужно. Я
рассеянно выслушал бы вас, устремив взор в дали минувшего.

[271]
ИЛ 7/2011

Лет десять назад меня пригласили в компанию, где рядом со
мной за столом оказалась милая молодая дама, мне неизвестная.
Она тоже не знала, кто я такой, а имени моего при церемонии
знакомства не разобрала. Но что<то во мне привлекло ее внима<
ние, поскольку она попросила меня показать ей ладонь.
— Уж не гадаете ли вы по руке? — поинтересовался я.
О нет, в этой науке она совсем не разбирается, сроду этим
не занималась, но интуиция иногда ведет ее в нужном направ<
лении, она не раз в этом убеждалась, вот и сейчас чутье под<
сказывает, что она на верном пути, ответила дама и немедля
приступила к делу.
— Да ведь вы разгадали самую сокровенную тайну моей
жизни! — при первых же ее словах удивленно воскликнул я. —
О подобном не только хиромант, но и самые близкие мне лю<
ди не могли дознаться: как раз наиболее важный, существен<
ный факт избежал их внимания.
А молодая женщина сказала буквально следующее:
— Никогда не встречала человека, у которого жизнь и ра<
бота до такой степени сливались бы воедино, как у вас. Линии
жизни и труда у вас совпадают. — И чуть погодя продолжи<
ла: — Вы обладаете еще одной редкой особенностью: ведь вы
человек верный, преданный, не так ли?
— По гроб жизни. А может, даже и за гробом, — ответил я.
— О<о, я лишь теперь вижу, что среди черт вашего характе<
ра есть одна еще более редкая. Похоже, вы — натура благодар<
ная. Здесь я тоже не ошибаюсь, не правда ли?
В ответ я привел ей два случая из своей жизни.
Некий старый банкир Грайнер, хотя все его называли по<
просту Грайна, покровитель и друг писателей и прочей твор<
ческой публики, однажды вечером заговорил со мной в кафе
“Нью<Йорк”.
— Вот уже которую неделю я наблюдаю за вами, — сказал
он. — Вы входите в кафе с таким грустным, прямо<таки уби<
тым видом. Есть ли тому причина?
Я улыбнулся и в двух словах объяснил ему, что именно ме<
ня так огорчает. Разумеется, тысячную долю того, что дейст<
вительно угнетало меня.

Милан Фюшт. К собранию моих сочинений

***

[272]

Ничего смешного

ИЛ 7/2011

Не стану отрицать: у меня даже мелькнула мысль, уж не хо<
чет ли банкир помочь мне. Нет, о помощи и речи не было, мой
собеседник ограничился всего лишь несколькими словами.
— Ах, как вы молоды! — воскликнул он. — Не забывайте,
что молодость — величайшее благо в нашей никчемной жиз<
ни. — Он протянул мне руку, и мы распрощались.
Короче говоря, банкир ничего не сделал для меня, и все
же я с благодарностью вспоминаю о нем и буду помнить его,
пока жив. Ведь в ту пору он оказался единственным челове<
ком, кто хоть на миг удостоил вниманием мою унылую фигуру
и обратился ко мне с добрым словом.
А другая история такова.
В то время я зарабатывал на жизнь репетиторством, давал
по девять уроков в день, а по вечерам голодный, смертельно
усталый наведывался к своему другу, писателю Каринти. Он и
его жена — первая по счету, очаровательная, цыганистая
Этель Юдик — ужинали в своем излюбленном ресторанчике и
с юным задором и озорством дрались за каждый кусок. Я не
преувеличиваю: они отталкивали друг дружку, выхватывая
один у другого свиную поджарку, говядину с хреном или горя<
чие гусиные шкварки, а я смотрел им в рот. Иногда с голоду<
хи живот подводило, но я ничего не заказывал — житейские
обстоятельства не позволяли роскошествовать. Затем супру<
ги отправлялись в кофейную на проспекте Йожефа, где реза<
лись с приятелями в домино, а я просиживал там за компанию
до полуночи в качестве наблюдателя и, конечно же, ничего не
заказывал. Как<то раз, когда мой друг и его женушка вновь учи<
нили баталию из<за жареного поросенка, а я, позабыв об осто<
рожности, бросил на аппетитное жаркое алчный взгляд,
Этель безжалостно обрушилась на меня.
— Ну вот что, Милан! — вскричала она. — Я давно слежу за
вами и понять не могу, в своем ли вы уме. Мыслимое ли дело
так истязать себя? Нет чтобы заказать себе еду честь по чести,
вы пожираете глазами каждый кусок в чужой тарелке. Изволь<
те немедленно взять жаркое, иначе я вас убью!
На глазах у меня выступили слезы. Этель ничем не пожерт<
вовала ради меня, однако же, походя, выказала заботу, и я сохра<
нил ее в сердце своем на все последующие десятилетия жизни.
Весть о смерти несчастной Этель застала меня в трамвае, и я ры<
дал так безутешно, что меня высадили из вагона.
***

Молодая хиромантка затем поинтересовалась, приходится ли
мне работать с медью.

— С чего вы это взяли? — в свою очередь спросил я.
— Кончики пальцев у вас не утончаются, а наоборот, утол<
щены, — ответила она.
Я вынужден был признаться, что, хотя и освоил скорняж<
ное ремесло, однако к делу не приохотился, а потому часы до<
суга иногда посвящаю поделкам из меди.
Вот и весь разговор, что тогда произошел между нами, да,
собственно, это и все, что я сейчас могу сказать о себе. И в
данный момент мне кажется, что все<таки стоило приоткрыть
преданным мне читателям кое<что из глубин моей души.
Спросите, чего ради я до сих пор, на старости лет, все пи<
шу и пишу, упорно и непрестанно? Откуда мне знать! Щебе<
чет ведь дрозд, а зачем, почему — и сам не знает. А что еще ему
делать?
Будапешт, 21 февраля 1957 года

[273]
ИЛ 7/2011

БиблиофИЛ
[274]
ИЛ 7/2011

Cреди книг
с В  К@ 

Книги, которые укрепляют надежду
И С . Камень
в сухом колодце / Пер.
с вен<
1
герского Ю. Гусева . — М.:
Водолей, 2010. — 496 с.
Издание первого и наиболее
удачного романа венгерского пи<
сателя из Трансильвании И. Си<
лади сопровождается послесло<
вием переводчика, Юрия Гусева
(прием более чем уместный, и
жаль, что нечастый). “При чте<
нии..., — отмечает Ю. Гусев, —
память тут же подсказывает ана<
логию: ‘Леди Макбет Мценского
уезда’ Н. Лескова. Но чаще всего
аналогии помогают лишь в пер<
вый момент: помогают ухватить<
ся, более или менее сориентиро<
ваться. А затем восприятие со<
средоточивается на том, чтобы
увидеть, понять: все — другое,
все — по<другому”.
Сравнение героинь Лескова
и Силади — дело долгое, но ключ
оно действительно дает. Илька
Сенди убивает своего возлюб<
ленного, который собирается в
поисках лучшей доли напра<
виться в Америку. Наутро после
убийства Илька бросает камень
в высохший колодец; чуть позже
туда отправится и тело Денеша
Гёнци. И много, много других
1. Фрагменты романа напечатаны
в “ИЛ”, 2010, № 5.

камней полетит вслед, пока соз<
нание Ильки будет кружить сре<
ди образов полусумасшествия<
полужизни после убийства.
Здесь главное не то, что Денеш
планирует уехать; он готов оста/
вить ее, и вот против этого Иль<
ка восстает со всей яростью жи<
вого существа, жаждущего быть,
но обреченного смерти. По<
этому еще одна ближайшая
аналогия — разумеется, с “Пре<
ступлением и наказанием”
(Свидригайлов ведь тоже, ка<
жется, в Америку собирался?) —
здесь не действует: Илька убива<
ет, чтобы сохранить себя — и в
том, что это попытка с негодны<
ми средствами, ей придется убе<
диться ценой себя же.
Силади<психолог не был бы
столь убедителен, если б его
мышление не отличалось афо<
ристичностью: концентрация
общечеловеческого эмоцио<
нального опыта помогает чита<
телю соотнести героиню<убий<
цу с собою, сделав ее историю
частью своего внутреннего сю<
жета. “...Инстинкт самосохра<
нения не позволяет нам сказать
себе, что если мир этот плох,
то повинна в этом наша бездея<
тельность...” “Хорошо бы как<
нибудь сесть на придорожный
камень и, глядя на дымящуюся
печную трубу, просто сидеть...
Или, лежа в траве на опушке ле<

са, просто любоваться кустом
шиповника... Жестокий ин<
стинкт самосохранения неумо<
лимо несет нас мимо подобных
моментов, и тот же самый ин<
стинкт вынуждает нас набрасы<
ваться на землю, которая при<
надлежит нам примерно так
же, как женщина — прошед<
шим через деревню солдатам<
наемникам”. “Когда судьба на<
чинает тобой помыкать, поне<
воле захочется стать упрямым”.
“Добрый поступок, как извест<
но, непростителен, ибо вытер<
петь его с поднятой головой
никому не под силу. А ведь под<
нятая голова — важнее всего”.
Читательское сочувствие
здесь, как и в других случаях, за<
ставляет восприятие работать
“от противного”. Вот почему
совершенно прав Ю. Гусев, ут<
верждающий: “‘Камень’ — как и
книги Маркеса — из числа тех
произведений, которые укреп<
ляют надежду”.

Ю С @  
Аустерия. Роман / Пер. с
польск. К. Старосельской. —
М.: Текст, 2010. — 282 с.
Надежда — то единственное,
чем по<настоящему обладают
герои “Аустерии”. Это их един<
ственное прибежище и спасе<
ние. Фабула, относящаяся к на<
чалу Первой мировой войны,
традиционна для произведе<
ний из стихийно складываю<
щейся серии “прозы еврей<
ской жизни”, которую активно
пропагандирует издательство
“Текст”: на город надвигаются
войска, евреи бегут прочь...

Некоторые уже убиты — самые
молодые. Самые красивые. Са<
мые незащищенные.
В книге главное — даже не
трагическая история об одном
из микроисходов, которыми
столь богата история народа
Израиля в рассеянии, сколько
удивительная интонация полу<
сказа<полупритчи<полуромана,
мастерски переданная Ксени<
ей Старосельской: “Отец мой...
рассказывал мне, как еврей
учитель вел детей в синагогу
молиться. И что же делает сата<
на? Оборачивается вурдала<
ком... детей пугает... Раз, раз, и
окончена битва, бах, бах, и ко<
нец молитвам. Что же делает
еврей учитель? Конечно, как
всякий человек, плачет. А вур<
далак лает и скачет. ‘Не убивай
беззащитных овечек! Я за душу
твою поставлю три свечки’. А
вурдалак знай себе смеется<хо<
хочет. Еврею учителю худо, си<
лы уже на исходе, он плачет и
думает: не на что надеяться
вроде. И тут с губ его последняя
песнь слетает, предсмертную
исповедь он, как каждый ев<
рей, начинает. Глядь, вурдалак<
пройдоха хвост поджал, точно
пес побитый, в брюхе бурчит,
обоссался, простите, смердит,
как мужик немытый. Обещает:
я зло позабуду; клянется: я де<
тей больше трогать не буду. Уп<
рашивал, лил слезы, но поздно,
раньше надо было просить за
грехи прощенья. Вот так вот
еврей учитель детей своих бед<
ных спас. А с неба глас: будет
тебе за это награда — ты дож<
дешься прихода Мессии”.
Приход Мессии, бесконеч<
ный, непрекращающийся разго<

[275]
ИЛ 7/2011

[276]
ИЛ 7/2011

вор о Боге, разговор с Богом со<
ставляет сюжет “Аустерии”. Ло<
гика жителей маленького город<
ка, логика посетителей аусте<
рии, логика беженцев, логика
обреченных, пытающихся со<
хранить здравый смысл и стиль
мышления, пребывая в аду, со<
храняется лишь благодаря тому,
что диалог с Создателем, веду<
щийся и автором, и старым Та<
гом, не прерывается ни на одну
минуту. Автор и его герой посто<
янно меняются местами, на пер<
вый план выступает то один, то
второй, за счет чего сказовая ин<
тонация не преобладает над ро<
манным повествованием, но и
само это повествование не при<
обретает характера “объектив<
ного”, отстраненного рассказа
об ужасающих событиях, как
это происходит, для сравнения,
к “Конармии” Бабеля. В сказе
точка зрения автора и героя
обычно различны; в “Аустерии”
этого не происходит: оба они
едины в желании счастья для
всех — даже если за него придет<
ся заплатить собственной жиз<
нью. Недаром в самом конце ро<
мана старый Таг говорит: “Ради
спасения все дозволено. Когда
надо спасать чью<то жизнь. <...>
У нас исповедуются только один
раз. Есть такая предсмертная
молитва. Я ее уже сказал”.

Д6  М  Габри/
эль Гарсиа Маркес. Биогра<
фия / Пер. с англ. И. П. Но<
воселецкой. — М.: СЛОВО/
SLOVO, 2011. — 624 с.
Биографию
Г. Г. Маркеса
Джеральд Мартин пишет с

конца 1990 года: по его при<
близительным подсчетам, он
потратил на эту работу чет<
верть своей собственной жиз<
ни. За это время он взял, в
частности, более трехсот ин<
тервью, и многих из его собе<
седников уже нет в живых. Из<
начально Маркес согласился
общаться лишь на условии,
что биограф не будет застав<
лять писателя выполнять
свою работу; кончилось дело
тем, что патриарх мировой
словесности сообщил, что
Мартин — его официальный
биограф.
В предисловии Мартин от<
мечает: “Написав более двух
тысяч страниц и... шесть тысяч
сносок, я наконец понял, что,
возможно, никогда не закончу
этот проект. Сейчас на суд чи<
тателя представлен сокращен<
ный вариант гораздо более
длинной, уже почти завершен<
ной биографии, которую я на<
мерен опубликовать еще через
несколько лет, если судьба бу<
дет ко мне добра. Я счел, что
было бы разумнее отложить на
время свой гигантский труд и
свести результаты своих изы<
сканий и весь собранный мате<
риал в относительно компакт<
ное повествование, пока герой
моей книги, которому уже за
восемьдесят, жив и способен
прочитать мою работу”.
Что ж, первым читателем
действительно всегда стано<
вится сам герой — это верно
для любой книги, если смот<
реть на взаимоотношения ав<
тора и героя с точки зрения,
предложенной в произведени<
ях Маркеса.

Хор и соло
Обзор читательских писем

[277]
ИЛ 7/2011

Перед нами — письма с ответами на очередную читательскую
анкету. Мы выбрали из них те фрагменты, которые в совокуп<
ности позволили составить объективный читательский порт<
рет — с достаточно богатым спектром оценок, суждений и по<
желаний. Получился своего рода хор.
Однако какой же хор без солиста? — подумали мы. И решили
сразу после коллективного “коллажного” высказывания опубли<
ковать одно письмо с минимальными купюрами, почти цели<
ком: оно выступает здесь в качестве своего рода индивидуально<
го “резюме” к полифонии разных читательских голосов.
***

Считаете ли Вы, что за последние годы журнал стал: лучше,
хуже...
— Журнал стал намного лучше. В последние дни снова просмат<
ривал номера журнала за 70—80<е годы и убедился еще раз в том, что
содержание публикаций разительно изменилось в лучшую сторону.
— Кто не верит, что лучше, пусть посмотрит журнал за 30—40 лет.
— Спасибо вам большое за множество интересных публика<
ций — когда листаешь старые номера, убеждаешься в том, что поч<
ти каждый опубликованный вами роман стал культурным событи<
ем, а иногда и признанным шедевром.
— Очень радует, что за последние годы журнал стал более жи<
вым, гибким, появилось много новых авторов, особенно молодых.
— Я не знаю места, где можно так “образоваться”, как в “ИЛ”. В
журнале есть все: и художественные произведения, и публицисти<
ка в хорошем разумном балансе.
— Я думаю, что журнал ценен своим разнообразием. Поэтому у
меня “в ходу” последние 20 лет: что<то перечитываю, что<то вновь
открываю. “Открытых” журналом авторов ищу в магазинах.
— Главное в журнале: стабильно высокий уровень авторов и пе<
реводов.
— Просматривая старые журналы, всегда вглядываюсь в фото
переводчиков. Как молоды мы были! Как хорошо, что было боль<
ше информации о них. Почему бы не печатать их фото, наряду с ав<
торами? Мне кажется, зря от этого отказались.
— Не могу сказать — “лучше — хуже”. Отрадно то, что уровень,
на котором “ИЛ” находится уже давно, не опускается.

[278]
ИЛ 7/2011

— Самыми звёздными годами были 1990—2000: может быть, по<
тому что печатались очень талантливые писатели, которых невоз<
можно было найти в книжных магазинах.
— Не лучше и не хуже; меня вполне устраивает.
— Сейчас журнал — просто другой. Это все еще очень качест<
венное чтение, иногда интересные открытия молодых (и не
очень) писателей.
— По удачным публикациям год 2010 оказался, на мой взгляд, бед<
нее, чем 2009. Хотелось бы, чтобы движение было поступательным.
— В каждой публикации заметен кропотливый, даже любовный
отбор редакции и высокие требования к читателю. А как умны и
остроумны ваши филологи и лингвисты! Их комментарии инте<
реснее предметов обсуждения. Однако если хороши лишь рецен<
зии и статьи переводчиков, малые жанры, я чувствую себя обману<
тым. Таких номеров у меня примерно треть за год. Еще три<четыре
номера читаю вполсилы, из чувства долга. Наконец, одна или две
большие публикации способны вызвать мой настоящий восторг и
упоение. Такова моя статистика, и она не улучшается. Знаю, вы лю<
бите безропотных читателей, которые про скучное пишут: “Навер<
ное, мы что<то не понимаем”. Как ваш воспитанник отвечу прямо:
я все понимаю, как и вы сами. Вещей с хорошей техникой письма
и выдумкой — очень мало, и в этом плане (а это главное) “Ино<
странка” становится все скромнее.
— До сих пор считаю ваш журнал уникальным. Поэтому и отно<
шусь к нему некритично. Развивайтесь, как считаете нужным.
— За последние годы публикации в журнале стали менее инте<
ресными.
— Журнал стал хуже. Все меньше интересных произведений,
которые являются событиями в мире литературы.
— В публикации фрагментов я вижу некоторое неуважение к чи<
тателю.
— К сожалению (а может быть, к счастью) критические статьи
в журнале за последние годы были часто лучше, чем сами произве<
дения.
— Мне кажется, что последние годы журнал предназначен ис<
ключительно для литературоведов, а не для рядового читателя.
Сейчас я работаю в библиотеке и почти ничего не могу порекомен<
довать своим читателям, интересующимся вашим журналом.

Как Вы относитесь к нашим “Литературным гидам”, к нашим
тематическим номерам и номерам, посвященным той или
иной национальной литературе?
— Здорово, что один из последних номеров посвящен работе
над переводом.

— По моему мнению, 12 номер 2010 года был лучший, особенно
статья А. Нестерова.
— Большое удовольствие — от исследования В. Бошняком сти<
хотворения Одена. С легкой иронией, по<дружески, но, главное,
абсолютно профессионально рассматриваются разные переводы.
И свой вариант. Блестяще!
— Большое спасибо составителю номера Александре Борисен<
ко. Без хорошего перевода иностранной литературы просто не мо<
жет быть.
— А вот № 12 за 2010 год очень разочаровал — обилие статей,
интересных прежде всего для самих переводчиков, на мой взгляд,
сделало номер узкоспециализированным.
— Тематические номера хороши — не только по “географиче<
скому” принципу, но и по жанровому.
— Обязательно нужно продолжать знакомство с национальны<
ми литературами, так как вы — единственный источник, особен<
но в провинции. Только желательно, чтобы они не следовали
один за другим, иначе это воспринимается как хрестоматия по
литературе.
— По замыслу и форме они очень хороши, а получаются, конеч<
но, разные: и увлекательные, и так себе.
— Полагаю, было бы интереснее, если бы в номерах такого ро<
да удельный вес собственно художественной прозы был выше. К
тематическим номерам отношусь отрицательно: такие подборки
представляют узкопрофессиональный интерес.
— Отношусь резко отрицательно: считаю, что это интересно
только литературоведам, а ваш журнал хотелось бы видеть хотя бы
наполовину предназначенным и для других читателей.

[279]
ИЛ 7/2011

— Безусловно, до конца своей жизни. “Иностранка” — моя под<
ружка на всю жизнь.
— Выписываю журнал так долго, что от этой привычки уже
трудно отказаться.
— Буду выписывать ваш (наш, мой) журнал всегда, потому что
для меня вы все равно лучшие. К тому же я раб своих привычек.
— Предполагаю, если смогу — в Узбекистане он очень дорогой.
— Пытался убедить своих студентов коллективно подписаться
на журнал, но, к сожалению, не получилось: они берут материалы
из Интернета. Если позволят финансы, буду выписывать и дальше.
— Подписку на журнал для библиотеки удалось пока сохранить,
но, поскольку интерес к нему резко упал, возможно в дальнейшем
от нее придется отказаться.
— Выписывать не предполагаю.

Хор и соло

Предполагаете ли Вы выписывать наш журнал и впредь?

***
“Уважаемая “Иностранка”!

[280]
ИЛ 7/2011

Журнал крепко изменился — не в плоскости лучше/хуже, а
формат преобразился: место академичного “толстяка” занял те<
перь пестрый альманах. Перемены сказались и на внешнем обли<
ке, привнеся аршинный шрифт в текст и зазывные заголовки на
обложку. При этом эпохальных открытий не видно, громкие име<
на на поверку не так уж и громки, а романы и вообще крупная фор<
ма становятся далеко не центральными событиями в журнале. Пуб<
ликация, призванная быть “гвоздем” номера, отнимающая
журнальные гектары, как правило, не относится к числу удач. Зато
по страницам “ИЛ” щедро рассыпаны фрагменты, главы, отрывки,
в которых масса любопытного. А смысловой центр большинства
номеров успешно перекочевал во “вторую” часть, где что ни ста<
тья, то пища для ума. Что ж, изменился ассортимент книжных ма<
газинов — переиначились и задачи “Иностранки”, это нормально.
Как и прежде, ваш бич — география: избыточная концентрация од<
них литератур и блистательное отсутствие других. Вновь не в чес<
ти у вас африканцы: за два года — ни строчки. Из отрадного: почти
не стало в журнале публикаций откровенно развлекательного тол<
ка, чем вы одно время грешили. Из мелких придирок: не мешало
бы причесать расплодившиеся рубрики, подчас искусственные, са<
мая странная — “Carte blanche”, куда всякий скидывает то, что не
вмещается в более строгий формат.
Определенно основную тяжесть несут теперь на себе спецноме<
ра: и тематические, и национальные. Они — каркас сегодняшней
“Иностранки”, ее витрина и изюмина. Каждый из тематических
номеров чем<нибудь да привлек. <...> Особняком два номера —
“продажный” и “переводческий”: художественные вещи в них на
любителя, зато аналитика — истинное пиршество. А ваше регуляр<
ное обращение к вопросам перевода со всех углов и во всех мысли<
мых аспектах можно только приветствовать. <...> А вот “Литера<
турные гиды” далеко не так внятны: нет, они не порожние, но
объема ли, плотности ли — чего<то недостает им, чтоб раскрыть за<
явленную тему, даже Грэм Грин маячит где<то в тумане. Поймал се<
бя на том, что набросать списки лучших и худших публикаций ока<
залось не так<то просто: ни сногсшибательных успехов, ни
бездонных провалов. В самом деле, не зачислять же в лучшие оча<
ровательную безделушку про коронованную читательницу. Смути<
ло ваше пристрастие к авангардной немецкой прозе вроде Дёбли<
на, Йиргля или А. Шмидта, но не эти книги я включил в число
худших: вдруг моего ума<разума не хватило их распробовать. <...>

О себе. Стаж читателя “Иностранки” вдвое больше трудового,
возраст — 34, образование высшее, профессия средняя. Среда оби<
тания — болотистая местность близ Питера, наречённая Сосно<
вым Бором. Ваш давний поклонник

[281]
ИЛ 7/2011

Дмитрий Ткаченко.

***

Наиболее удачные публикации 2009—2010 гг. по итогам чита<
тельского голосования
Проза
Дон Делилло Падающий
Мануэль Пуиг Падает тропическая ночь
Филип Рот По наследству

(2009, № 4)
(2010, № 10)
(2010, № 3)

Поэзия
Вислава Шимборска Здесь

(2010, № 1)

Драматургия
Ханс Магнус Энценсбергер Долой Гёте!

(2009, № 8)

Документальная проза
Роб Гиффорд Дороги Китая

(2010, № 9)

Эссеистика
Симона Вейль Дружба

(2010, № 8)

Эпистолярная проза
Из переписки Владимира Набокова и
Эдмунда Уилсона

(2010, № 1)

Национальный номер
“Быть индийцем в XXI веке”

(2009, № 11)

“Литературный гид”
“Томас Бернхард”

(2010, № 2)

Анна Каван Лёд

(2010, № 6)

Хор и соло

Наименее удачная публикация

[282]
ИЛ 7/2011

А теперь, дорогие читатели, — итоги конкурса.
Благодарим всех, кто принял в нем активное участие, осо<
бенно тех, кто, по их собственному признанию, работая над
нашим заданием, внимательно — за несколько лет — просмот<
рел номера “Иностранки”. Нас радует, что к “опознанию” ав<
торов “ИЛ” подключились и новые читатели журнала.
На этот раз редакционное задание было обращено скорее
к поклонникам изобразительного искусства, к ценителям
портретов<шаржей. Хотя эти портреты и отличает сатириче<
ская заостренность, но в каждом из них есть и любовь к тому
персонажу, над которым художник посмеивается.
Задание, безусловно, не простое, однако многие читатели с
ним справились. И все же два автора “ИЛ”, оба — англоязыч<
ные, так и остались никем не узнанные. Это Гор Видал (в нашей
коллекции он под номером 10) и лауреат Нобелевской премии
Дж. М. Кутзее (у нас он — с удочкой, направляется на рыбалку).
Трудным объектом для опознания в нашей галерее оказал<
ся и человек, идущий за плугом. “Неужели Лев Толстой?” —
восклицает Полина Кройкина из города Апатиты и помещает
рядом смайлик. Нет, это не Лев Толстой, это тот, кого “Мар<
шак сделал русским, оставив его шотландцем”. Художник и за<
печатлел поэта<пахаря в ту минуту, когда он, вероятно, загля<
девшись на Дженни, пробирающуюся полем вдоль межи,
нечаянно разоряет плугом гнездо полевой мыши. Угадала в
этом труженике<пахаре поэта Роберта Бёрнса только одна на<
ша читательница — Наталья Митрофанова из Рязани.
Да и великого олимпийца Иоганна Вольфганга Гёте, кава<
лера ордена Почетного легиона, раскинувшего крылья над
всей мировой литературой, опознали лишь три человека — На<
талья Харитонова из Санкт<Петербурга, Сергей Бочка из ста<
ницы Кущёвской Краснодарского края (неужели той самой?) и
Яна Тегель из Германии (что, впрочем, неудивительно).
А самым узнаваемым в нашей коллекции стал Эдгар Аллан
По — видимо, из<за его знаменитого “Ворона”, “птицы с клич<
кой Nevermore”.
Хотелось бы отметить, что некоторые читатели по своей
собственной инициативе усложнили задание, называя к тому
же и авторов шаржей, за что им, в частности, Анатолию Баже<
нову из Тулы, отдельная благодарность. Назвали, к примеру,
Макса Бирбома, знаменитого художника, театрального кри<
тика и книжного иллюстратора, одного из язвительнейших
карикатуристов своего времени (в нашей коллекции — шарж
на Оскара Уайльда). Назвали Ричарда Андерсона (шарж на
Э. Уилсона и В. Набокова). И, конечно, многие узнали авто<
шарж Эдварда Лира.

Правда, никто из читателей не вспомнил еще одного заме<
чательного рисовальщика, поэта Поля Верлена, тоже автора
“ИЛ”, в редакционной галерее его перу принадлежит портрет
Артюра Рембо. В нашем собрании, кстати, есть и работа Брас<
саи — венгерского и французского фотографа, художника и
скульптора, одного из лидеров фотоискусства ХХ столетия.
“Когда вы встречаете этого человека, вы сразу понимаете,
что он обладает неординарным взглядом”, — писал о нем Ген<
ри Миллер. Генри Миллер и сам не укрылся от неординарно<
го взгляда своего друга и был запечатлен им в непринужден<
ной обстановке за столиком в кафе (см. в нашей коллекции
раздел “Их хобби”).
И несколько слов еще об одном художнике, чье творчест<
во широко представлено в редакционной галерее, — это изо<
бражения Эдгара Л. Доктороу, Джулиана Барнса, Джона Ап<
дайка, Орхана Памука, Видиа С. Найпола, Сола Беллоу,
Джампы Лахири. Автор этих работ — Дэвид Левин (1926—
2009), американский художник<карикатурист, классик шарже<
вого рисунка, “национальное достояние Америки” (Джон Ап<
дайк). Его сатирические портреты известных политиков,
людей искусства, писателей, спортсменов в течение сорока
лет публиковались в таких журналах, как “Нью<Йорк ревью
оф букс”, “Тайм”, “Нью<Йоркер”. Работы Д. Левина, живо<
пись и графика, находятся в собраниях Музея Метрополитен,
Библиотеки Конгресса, в других музеях и библиотеках США,
они удостоены многих престижных премий и не только аме<
риканских. В США регулярно выпускают настольные кален<
дари с карикатурами Левина, как в Германии — календари с
акварелями Германа Гессе. В 2005 году рисунки Левина экспо<
нировались и в России — в Музее В. В. Набокова в Санкт< Пе<
тербурге и в Петрозаводске, в Медиа<центре “Vыход”.

[283]
ИЛ 7/2011

1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.

Гюстав Флобер
Мишель Уэльбек
Эдгар Аллан По
Филип Рот
Эдгар Л. Доктороу
Джампа Лахири
Джулиан Барнс
Видиа С. Найпол
Тадеуш Ружевич
Гор Видал
Сол Беллоу

12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.

Оскар Уайльд
Генрик Ибсен
Эдвард Лир
Славомир Мрожек
Артюр Рембо
Джеймс Джойс
Джон Апдайк
Эльфрида Елинек
Дж. М. Кутзее
Эдмунд Уилсон
Владимир Набоков

Хор и соло

И наконец, правильные ответы на наше задание:

[284]
ИЛ 7/2011

23.
24.
25.
26.
27.
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.

Пабло Пикассо
Константинос Кавафис
Генри Миллер
Роберт Бёрнс
Герман Гессе
Гилберт Кит Честертон
Иоганн Вольфганг Гёте
Олдос Хаксли
Фридрих Ницше
Герта Мюллер
Редьярд Киплинг
Франц Кафка
Эрнест Хемингуэй

36.
37.
38.
39.
40.
41.
42.
43.
44.
45.
46.
47.

Орхан Памук
Аттила Йожеф
Жан Поль Сартр
Гийом Аполлинер
Бертольт Брехт
Милорад Павич
Генрих Бёлль
Гюнтер Грасс
Томас Манн
Джон Китс
Трумэн Капоте
Вирджиния Вулф

Наши поздравления участникам конкурса, выигравшим 11
бесплатных подписок на 2012 год:
А. В. Боровков (Львов),
С. И. Бочка (станица Кущёвская, Краснодарский край),
Л. Кевхишвили (Тбилиси),
Т. Я. Красилова (Москва),
Ю. Б. Кривошеин (Кемерово),
П. Б. Кройкина (Апатиты),
Н. И. Молчанова (Москва),
П. А. Мудрых (Львов),
М. Н. Петрова (Новосибирск),
Е. С. Сагирьянц (Ростов<на<Дону),
Я. Тегель (Бургхаун, Германия).
Хорхе Луис Борхес когда<то сказал о читателях: “Этому разря<
ду людей угрожает исчезновение. Вот писателей сейчас мно<
го, а читателей почти не осталось. Давайте учредим секту чи<
тателей”.
Редакция разделяет тревогу великого аргентинца и горячо
поддерживает его идею об учреждении секты читателей. В
нее мы вас и приглашаем.
Оставайтесь с нами!

Авторы номера

В
Д


Автор романов Возвращение в Брюссель [Retour `
Bruxelles, 2003], Перед дверью [A la porte, 2004], Что
утрачено [Ce qui est perdu, 2006], а также многих
философских эссе и статей, в том числе Необыч
ная философия: эссе о Кьеркегоре [Singulifre philisophie:
essai sur Kierkegaard, 2005], Небольшая хвала иронии
[Petit еloge de l’ironie, 2010].
Текст публикуется по изданию La chaussure sur le
toit [Gallimard, 2007].

У Х
О

Автор поэтических сборников Танец смерти [The
Dance of Death, 1933], Гляди, незнакомец! [Look,
Stranger!, 1936], Иные времена [Another Time, 1940],
Раздвоенный [The Double Man, 1941], Щит Ахилла
[The Shield of Achilles, 1955], Избранные стихи
[Collected Shorter Poems, 1967], Собрание поэм
[Collected Longer Poems, 1969] и др.
Стихи публикуются по изданию Избранные стихо
творения [Collected Poems. London: Faber and
Faber, 1976], эссе Shakespeare’s Sonnets взято из
книги Предисловия и послесловия [Forewords and
Afterwords. [New York: Vintage Books, 1974].

Ш&' Х

Стихи Ш. Хини вошли во многие антологии ир
ландской, английской и европейской поэзии. Ав
тор поэтических сборников Смерть натуралиста
[Death of a Naturalist, 1966], Полевые работы [Field
Work, 1979], Боярышниковый фонарь [The Haw
Lantern, 1987] и др. Литературнокритические ра
боты Ш. Хини составили книги Пристрастия
[Preoccupations, 1980] и Правление языка [The
Government of the Tongue, 1988]. В русском переводе
его стихи неоднократно печатались в ИЛ.
Публикуемые стихотворения взяты из сборника
District and Circle [London: Faber and Faber,
2006]. Эссе Sounding Auden публикуется по изда
нию Правление языка [The Government of the Tongue.
London: Faber and Faber, 1988].

Ч* М,-

Автор поэтических сборников Избавление [Ocalenie,
1945], Король Попель и другие стихи [Krоl Popiel i inne
wiersze, 1961], Где солнце восходит и когда заходит
[Gdzie sѓoґce wschodzi i kiedy zapada, 1974], Гимн о жем
чужине [Hymn o perle, 1982], Дальние окрестности
[Dalsze okolice, 1991], Это [To, 2000; рус. перев. 2003],
Орфей и Эвридика [Orfeusz i Eurydyka, 2003] и др., а
также прозы, эссе, переводов.
Стихотворение PоІna dojrzaѓoёс взято из сборника
Второе пространство [Druga przestrzeґ. Krakw:
Znak, 2002].

Vincent Delecroix
[р. 1969]. Французский
писатель,
философ,
специалист по Сёрену
Кьеркегору, преподава
тель философии рели
гии в Сорбонне.

Wystan Hugh
Auden
[1907—1973]. Англий
ский поэт, драматург,
публицист, критик. Лау
реат Пулитцеровской
премии [1948], Боллин
геновской
премии
[1953], Национальной
книжной
премии
[1956] и др.
Seamus Heaney
[р. 1939]. Поэт, лауреат
Нобелевской премии
[1995].

Czesaw Miosz
[1911—2004].
Польский поэт, проза
ик, эссеист. С 1951 г. в
эмиграции [Франция,
затем — США], в 1989 г.
вернулся в Польшу.
Лауреат Нобелевской
премии по литературе
[1980].

[285]
ИЛ 7/2011

[286]
ИЛ 7/2011

И 
Г 5 67
Г ,

Автор книг Искусство солидарности [The Art of
Solidarity, 1985], Клеймо революции: Кюстин, Ток
виль и романтическое воображение [The Scar of
Revolution. Custine, Tocqueville, and the Romantic
Imagination, 1991], Милош и Бродский: магнитное
поле [Miѓosz i Brodski. Pole magnetyczne, 2007] и др.
Глава Rosja i Ameryka — dwa imperia взята из книги
Miѓosz i Brodski. Pole magnetyczne [Krakw: Znak,
2007].

М ' А'

Автор книг Холодные оды, Dubia, Конь Горгоны, Гну
тая речь. Переводчик лирики Гая Валерия Катул
ла, Приаповой книги, Победных песней Пиндара.

Irena Grudziska7
Gross
Польский историк ли
тературы, эссеист, пуб
лицист.
Профессор
славистики Принстон
ского университета.
[р. 1970]. Поэт, пере
водчик, эссеист, изда
тель. Лауреат премий
АнтиБукер [1998], жур
нала “Новый мир”
[1998], Московский счет
[2004] и др.

М 
М9&,*
Е<',*

Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Автор рубрики Новые книги Нового Света в ИЛ.

Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода.

М Ф-

Автор пьес Несчастливые [Boldogtalanok, 1914], Ко
роль Генрих IV [Negyedik Henrik kirаly, 1931], романа
История моей жены [A felesеgem tnrtеnete, 1942; рус.
перев. 2010] и др. На русском языке выходили от
дельные стихотворения М. Фюшта, включенные
в тематические сборники и антологии.
Публикуемый текст Osszegyu
°°tntt munkаim elpszava —
предисловие к собранию сочинений М. Фюшта
[Budapest: Magvetp knnyvkiad, 1957].

Л 
Н ,*
В*

В ее переводе издавались произведения Т. Вулфа,
М. Голда, В. Морикони, Ф. Каринти, И. Шаркади,
Ш. Каняди, К. Сакони, Я. Пилински, И. Сабо,
А. Йокаи, Э. Веси, Б. Булчу, а также Венгерские на
родные сказки. Составитель антологии Венгерский
рассказ (совместно с М. Цине), а также сборников
повестей и рассказов И. Шаркади, Э. Галгоци,
А. Йокаи. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Miln Ftst
[1888—1967]. Венгер
ский поэт, писатель,
драматург, эссеист. Ла
уреат премии имени
Кошута [1948].

Переводчик с англий
ского и венгерского язы
ков. Награждена Орде
ном почетного серебря
ного креста Венгерской
Республики [2011].

В 
В' ,*
К'E ,*
Поэт, филолог, канди
дат филологических
наук. Главный редак
тор издательства Рус
ский импульс.

Автор поэтической книги Первый сборник [2002],
книг по истории искусства и истории литературы,
в том числе Венецианская живопись XV—XVI вв. [Б7
E& Q, ,, 2008], XIX век. Национальные школы [в
соавторстве с В. Темкиным; БE& Q, ,,
2008]. Постоянный автор рубрики Среди книг.

Переводчики номера
Мария Львовна
Аннинская
Переводчик с французского
и итальянского языков.

Григорий
Михайлович
Кружков
[р. 1945]. Поэт, переводчик,
литературовед. Лауреат пре%
мии ИЛлюминатор [2002],
Государственной премии по
литературе [2003], премии
Мастер [2010] и Бунинской
премии [2010].

Сергей Михайлович
Морейно
[р. 1964]. Писатель, пере%
водчик с немецкого и поль%
ского языков. Лауреат Рус
ской премии [2008].

Мадина Михайловна
Алексеева
Переводчик с польского,
украинского и английского
языков, кандидат филоло%
гических наук.

Татьяна Иосифовна
Воронкина
Переводчик с венгерского.
Награждена Орденом труда
золотой степени, Малым кре%
стом Ордена Венгерской Рес%
публики, почетным знаком
Pro Cultura Hungarica и др.

В ее переводе выходили произведения Б. Виана, Ж. Кок%
то, С. Де Бовуар, Р. Гари, Т. Ландольфи, П. Виллемса,
А. Жида, Алена [Эмиля Шартье], С. Греджио, Ф. Джиана.
В ИЛ в ее переводе печатались избранные новеллы
Д. Буццати [1994, № 12], роман Б. Виана Осень в Пекине
[1995, № 3], фрагменты из Мемуаров А. Моруа [1998, № 6],
главы из книги О. Тодда Жизнь Камю [2000, № 4], пьеса
Н. Саррот Иссм [2006, № 9], поэтическая проза Э. Мартеля
[2006, № 11], новелла К. Пьерсанти Взрослая любовь
[2008, № 10], статья Ж. Нива Эриннии Литтелла — судьи
или судимые? [2008, № 12].
Автор шести сборников стихов [последний — Новые сти
хи, 2008]. В его переводах вышли книги Л. Кэрролла Охо
та на Снарка [1991], У. Б. Йейтса Избранное [2001],
Д. Китса Гиперион и другие стихотворения [2004],
Д. Донна Алхимия любви [2005], У. Стивенса Сова в сарко
фаге [2008], Э. Дикинсон Стихи из комода [2010] и др.
Статьи и эссе собраны в сборниках Ностальгия обелисков
[2001], Лекарство от Фортуны [2002], Пироскаф. Из анг
лийской поэзии XIX века [2008] и У.Б. Йейтс: Исследова
ния и переводы [2008]. В 2009 г. вышли “Избранные пере%
воды” в 2%х тт. Неоднократно печатался в ИЛ.
Автор 14 книг стихов, переводов, эссе и короткой прозы.
В его переводе публиковались произведения Ч. Милоша,
П. Целана, Х. Чеховски, Г. Бенна, К. Кролова, Г. Айха,
Х. М. Энценсбергера и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

В ее переводе были изданы рассказы и эссе С. Лема,
В. Кучока, С. Схутого и др. В ИЛ в ее переводе опублико%
вано эссе Тадеуша Любельского Смерть отца [2008, № 7].

В ее переводе опубликованы многие произведения вен%
герских классиков и современных пистелей. В ИЛ в ее пе%
реводе напечатаны роман%эссе Д. Ийеша В ладье Харона
[1977, № 5—6], эссе Л. Немета Пушкин [1974, № 6], повес%
ти И. Эркеня Семья Тотов [1970, № 11] и Выставка роз
[1980, № 12] и др.

[287]
ИЛ 7/2011

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины английского
художника Д Х

[р. 1937] Самопознание [1975].

Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. “Третьяковская”, “Новокузнецкая”) ;
телефон 9535147; факс 9535061.
email inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

Старший корректор
А
 М .
Компьютерный набор
Е  У ,
Н Р  .
Компьютерная верстка
В!" Д  # .

Купить журнал можно:
в редакции;
в киоске “Новой газеты” (Страстной бульвар, д. 4);
в книжной лавке ВГБИЛ им. М. И. Рудомино
(Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине клуба “ПроектО.Г.И.”
(Потаповский пер., д. 8/12, стр. 2, вход со двора;
м. Чистые пруды, Китайгород);
в книжном магазине “У Максима” (МГУ им. М. В.
Ломоносова, 1й Гуманитарный корпус;
м. Университет);
в книжном магазине “Русское зарубежье” (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в книжном магазине “Фаланстер” (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2–3);
в книжном магазине “dodospace” (Рождественский
бульвар, д. 10 / 7).

Главный бухгалтер
Т%  Ч" .
Коммерческий директор
М  М  .

Электронный дайджест журнала:
http://magazines.russ.ru/inostran
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Художественное
оформление и макет
А   Б  
,
Д  Ч
.

Журнал выходит
один раз в месяц.

Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати

Подписано в печать
15.06.2011
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № 33.
Тираж 5500 экз.
Отпечатано
ОАО “Типография “Новости”,
105005, Москва,
ул. Фр. Энгельса, 46.

Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.