[10]
2018
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Документальная проза

Интервью

Литературный гид
Добрая старая Англия

БиблиофИЛ

Авторы номера

3 “Темный путь стихотворной строки...”. Из
новейшей китайской поэзии. Переводы Наталии
Азаровой, Владимира Аристова, Кирилла Корчагина,
Андрея Сен-Сенькова, Николая Звягинцева, Светы
Литвак. Вступление Наталии Азаровой
13 Альберто Мангель Возвращение. Повесть.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
49 Хендрик Рост Стихи из книги “В ритме
дыхания пассажира”. Перевод с немецкого и
вступление Ала Пантелята
53 Миккель Бюгге Художниктоталист в
норвежской глубинке. Рассказ. Перевод с
норвежского Александры Ливановой
83 Кэтлин Джейми Валсален. Из книги Линии
видимости. Перевод Даши Сиротинской
101 Алистер Боннетт Мальчишечий поселок. Из
книги За пределами карты. Перевод Даши
Сиротинской
105 Что читают английские писатели? На вопросы
Александра Ливерганта отвечают современные
английские писатели Алистер Боннетт и
Кэтлин Джейми. Перевод Даши Сиротинской
108 Снэпчат пригодится. С Иэном Макьюэном
беседует Лукаш Гжимиславский. Перевод с
польского Анастасии Векшиной
120 Лоренс Стерн Левит и его наложница. Перевод
и вступление Ксении Атаровой
129 Уильям Моррис Лес за пределами мира.
Романсказка. Перевод и вступление Дарьи Берёзко
225 Лорд Дансейни Три рассказа. Из цикла
Джоркенс. Переводы Г. Шульги, Н. Кротовской,
В. Кулагиной-Ярцевой. Вступление В. КулагинойЯрцевой
249 “Шотландии цветок благоуханный...” Шотландская
поэзия сквозь века. Переводы стихов Валентины
Сергеевой, Светланы Лихачевой, Анастасии
Строкиной, Алексея Круглова. Вступительная статья
Светланы Лихачевой
271 Среди книг с Александром Ливергантом
274 Информация к размышлению. Nonfiction
c Алексеем Михеевым
277 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
281
© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Т. Я. Казавчинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

“Темный путь стихотворной
строки...”
1

Из новейшей китайской поэзии
Переводы с китайского
Вступление Наtалии Азаровой

В настоящее время Китай более, чем любые другие регионы мира, переживает поэтический бум, сравнимый разве что с поэтическим бумом в Латинской Америке. Говоря о современной поэтической ситуации в Китае, обычно применяют термины: официальная и неофициальная поэзия. Так
называемые официальные поэты, члены Союза писателей, печатаются в
журналах, созданных государственными структурами разных уровней, неофициальные поэты публикуются в открытых изданиях, которые финансируются частными лицами и часто самими поэтами. Кроме того, термин “неофициальная поэзия” частично пересекается с понятием “андеграунд”. И
под тем и под другим часто имеются в виду не политически ангажированные тексты, а поэзия, ориентированная на эстетику, не потворствующую
вкусам массового читателя, привыкшего к потреблению одних и тех же
растиражированных продуктов культуры.
Совсем другое значение, чем в европейской традиции, приобретает и понятие авангарда. Как правило, вся актуальная поэзия с ее разнообразием
поэтик и стилей часто называется авангардом, и в этом смысле всех публикуемых ниже поэтов можно было бы назвать авангардистами, хотя их тексты
мало напоминают сложившиеся у нас стереотипы о том, что такое авангард.
В китайском культурном пространстве происходит постоянная миграция поэтов, текстов и изданий, причем так называемым неофициальным
поэтам гораздо проще оказаться в официальных изданиях, чем наоборот.
К примеру, Юй Цзянь, широко известный в мире поэт, несомненно иденти-

© Наталия Азарова. Перевод, вступление, 2018
© Владимир Аристов. Перевод, 2018
© Кирилл Корчагин. Перевод, 2018
© Андрей Сен-Сеньков. Перевод, 2018
© Николай Звягинцев. Перевод, 2018
© Света Литвак. Перевод, 2018
Эта подборка стихов подготовлена по итогам Х Международного фестиваля “Биеннале поэтов. Поэзия Китая и России”.
Редакция выражает благодарность Хань Дуну, Ян Ляню, Оуян Цзянхэ, Юй
Цзяню, Шэнь Хаобо, Сюаньюань Шихэ, И Лэй за любезное разрешение
безвозмездно опубликовать стихи на страницах журнала.
1. Исследование выполнено при поддержке РГНФ (проект № 162410001
”Параллельные процессы в языке современной русской и китайской поэзии).

[ 3 ]
ИЛ 10/2018

[ 4 ]
ИЛ 10/2018

фицируется как представитель авангардистского лагеря, тем не менее, он
не только публикуется в государственных изданиях, но даже работал редактором влиятельного журнала — “Юньнанское литературное обозрение” (“Юньнань вэньи пинлунь”).
Есть еще одна интересная особенность — в китайских учебниках, официально утвержденных как основные пособия для университетов, современная поэзия представлена почти исключительно текстами “неофициальных”
поэтов. Именно они являют собой лицо современной китайской поэзии в
широком спектре: от усложненной метафорики Оуян Цзянхэ до минимализма Хань Дуна, от подчеркнутой интертекстуальности и попытки совместить
европейскую и китайскую традицию Ян Ляня до эпатажного отказа от литературности и активного обращения к адресатам в сети Шэнь Хаобо.
Другая особенность современной поэтической ситуации в Китае состоит в том, что многие известные поэты работают не только в Пекине и Шанхае, но и в регионах: важные поэтические центры — это Шэньчжэнь, Чэнду, Сиань. Там же издаются известные поэтические журналы и проходят
поэтические фестивали. Самые крупные поэтические фестивали Китая
проходят в провинции Сычуань и Цинхай.
Язык современной китайской поэзии абсолютно уникален — он соединяет два полюса “инаковости”: западную культуру и классический китайский стих. Формальное противопоставление, к которому привык российский читатель (рифмованная/нерифмованная поэзия, строгая форма/
свободный стих), для современной китайской поэзии неактуально, многие
поэты используют рифму и другие приемы в своих стихах, но, как правило,
выражено это через интонацию, скрыто внутри текста.
Несмотря на то что одни поэты ориентированы скорее на взаимодействие с западной аудиторией (Оуян Цзянхэ, Ян Лянь), а другие обращаются в
первую очередь к китайскому читателю (Юй Цзянь, Шэнь Хаобо, Сюаньюань
Шикэ), все они включены в широкий международный контекст и активно
переводятся на разные языки. На английском и испанском, например, выходят как антологии, так и книгибилингвы отдельных авторов. Россия только
сейчас начинает осваивать этот огромный пласт современной культуры.
Перевод современной китайской поэзии не менее, чем перевод классики,
требует от переводчиков глубоких знаний культуры страны, серьезной филологической подготовки и профессионального анализа текста. Во время Х Международного фестиваля поэтов в Москве (2017) была создана мастерская
“Поэты переводят друг друга”. Впервые современная китайская поэзия переводилась русскими поэтами в непосредственном взаимодействии с китайскими авторами. Предлагаемая вниманию читателей подборка стихов — результат совместной работы русских и китайских поэтов. Поэты переводили друг
друга, а решать трудные грамматические и стилистические вопросы им помогали китаисты — Юлия Дрейзис, Елизавета Абушинова, Максара Дондокова,
Дарья Валеева, Юлия Леонович, Мария Поспелова, Юлия Кузнецова.
Публикуемые ниже стихи китайских поэтов — разных поколений, живущих в разных регионах страны, — представляют в миниатюре насыщен-

ную и многогранную картину сегодняшнего поэтического Китая. Сложность
и интеллектуальная насыщенность соседствуют здесь с минимализмом и
разговорным стилем, метафизика — с документальной точностью, а внимание к повседневной жизни — с философской глубиной.

[ 5 ]
ИЛ 10/2018

Хань Дун1
в детстве он спрашивал отца
а за горами там что?
отец отвечал: ”горы“
а тогда что там за там?
горы, и еще горы
он больше не спрашивал, он смотрел и смотрел вдаль
тогда в первый раз горы вытянули из него все силы
он думал, в этой жизни ему не выйти наружу за горы
да, море, конечно, есть, но оно так далеко
он может прожить всего несколько десятков лет
и если захочет добраться туда, то не успеет
он просто умрет на полпути
умрет в горах
ему подумалось, что нужно взять с собой в путь жену
жена родит ему сыновей
когда он умрет
его сыновья будут совсем взрослыми
и у сыновей тоже будут сыновья
и у сыновей сыновей тоже будут сыновья
и он перестал об этом думать
сыновья тоже вытянули из него все силы
ему только ужасно жаль
что его предки не думали так же, как он
а то именно ему довелось бы увидеть море
Перевод Наталии Азаровой

1. Хань Дун (р. 1961) родился и живет в Нанкине, с 1993 г. полностью посвятил себя литературному творчеству. Хань Дун изучал философию и преподавал на литературных курсах в Сиане и Нанкине. Он не только один из
самых влиятельных авангардных поэтов Китая, но и известный прозаик. В
2010 г. китайский журнал “GQ” назвал Хань Дуна писателем года.

“Темный путь стихотворной строки…” Хань Дун

люди гор

Ян Лянь1
[ 6 ]
ИЛ 10/2018

посещая соломенную хижину
1
тридцать лет с того лета я шел сюда
тридцать лет пейзажей осенних настой
в стакане густое вино стало крепче еще
перенесенное мое лицо перевернутым отражением
проглоченная улыбка
попрежнему аромат гардений в закатных сумерках
где расходятся швы
соломенный дом словно лодка соломенная слышу это
мой звук воды протекает
мимо проходит но не истекает вовне
тропка прямая где вздыхающий темнозеленый пруд
я прохожу и дыханьем сметаю вниз листья бамбука
редкий дождь отсчитывает втекая в мертвую манию
чистоты
тридцать лет назад ребенок повернулся и бросился
в водоворот
и снова тропка среди цветов снова дверь из соломы
и в лодку любого поэта сходя предсмертную
что до боли скребет речное дно этого места в тысячу
триста лет
даже если легче соломинки вгравированной в бурю
не откажусь от дара бедности и болезни

1. Ян Лянь (р. 1955) — один из самых известных китайских поэтов за пределами Китая, обладатель множества престижных международных премий, талантливый прозаик и влиятельный литературный критик. Ян Лянь
родился в Берне и вырос в Пекине. В последние годы “культурной революции” был сослан в деревню на перевоспитание. В 1976 г. начал писать
стихи, смело экспериментируя с языком. Жил в Лондоне и Берлине, в
настоящее время вернулся в Китай и ведет там преподавательскую работу.

вот итог им отторгнутый каменный жернов
что размалывает дым очага
бледная бледная развеивается моя зрелость
как государство привычное к красоте скорби

[ 7 ]
ИЛ 10/2018

темный путь стихотворной строки — чем дальше тем
глубже уходишь
строка стиха сад замер гуляющие разошлись
бамбуковые посохи поджигают рощи перечисляют
звуки дождя звуки ветра звуки птиц
дикие цветки омыты словно чисто умытые лица
мне дарят закат сквозь них проникает то что ждало
тридцать лет
пожелтела бумага проникают две поверхности глади
вод отторгнутые давно
два лица кровать деревянная холодное одеяло
настигая ласточек пространство едва уловимого
запаха не устает исчезать
отступает до самого смысла просверкивающего
сквозь опавшую кровь
даруй мне судьбу не похожую ни на один путь
но дорога вся перешла в тень он движется тихо тихо
рядом со мною дождь роняет капли размером с бокал
облака все черней огонь свечи глядит со дна водоема
одно лето различает холодное чувство тысячи лет
дай же мне силу забыв стихи наконецто вернуться
сюда
в тепло что пронизывает до кости язык удивительней
смерти
не стоящий жизни в пустословие переходит
а я осторожно наступаю на море на краю
прижимаюсь тесно
к его худобе забыв побывать в соломенном доме
за тридцать лет в мелочах погрязнув за тридцать лет
создав свой соломенный домик
строка стиха бесконечного исчерпала скитающиеся
слова
история не способна разрушить стены
когда тысячи огней жертвы приносят в сердце
глубоком как ночь
извлекая наружу влажный самый нежный тот же
рожденный бутон

“Темный путь стихотворной строки…” Ян Лянь

2

[ 8 ]
ИЛ 10/2018

дай мне алость аромат что остался во мне
в благоухания миг созвездия прорастают мерцая
я уже старый прекрасный целомудренный тот иной
один
Перевод Владимира Аристова

Оуян Цзянхэ1
Ктото уходит, ктото остается
Предвечерие. Мальчик прячется между растений,
прислушивается к жизни насекомых, и что же он
слышит?
То, что вне природного мира, — урчание механизмов.
Закатное солнце вращается колесами фуры:
отец мальчика — дальнобойщик,
мотор его фуры глохнет,
он тормозит посреди пространного поля,
выходит, и вот он уже онемел от красоты заката,
так что он выключает неумолкающий мобильник
и говорит мальчику: у каждой вещи в круговращении
мира есть губы,
но вещи говорят только сами с собой,
в их разговоре сокрыто слово, само способное
слушать, —
и поэтому мальчик против звуков реальности,
он вслушивается, но слышит только удары сердца.
И хотя он ничего не слышит,
он уже понимает, каким должен быть принципиально
новый слух, —
изобретает новое безмолвие для своего тела,
и сам превращается в стремительную тишину.
Так может ли за привычным закатом
скрываться еще один шумный, наполненный духами
мир?
И пока нисходит закат, может ли ктото другой
вслушиваться в него?

1. Оуян Цзянхэ (р. 1956) — один из “пяти мастеров из Сычуани”, поэт и
литературный критик, основатель авангардного поэтического журнала
“Сегодня” (1989). Круг тем стихотворений Оуян Цзянхэ — незначительные
частные события повседневности.

Пространство неба, оно пьяно вихляет,
земля же спокойна: мобильник мира в бесшумном
режиме, и трубку
никто не берет.
Механизмы и насекомые, насекомые и механизмы,
они не слышат друг друга,
и то же с растениями — они вырваны из земли.
Безмолвие мальчика превращается в сон, шум
повседневный, говор деревни.
Фура заглохла,
и отец погрузился в ремонт,
а мать, прижимая к себе закат, вздремнула, совсем
ненадолго, —
неизвестно, потемнеет ли небо, постареет ли
человек.

[ 9 ]
ИЛ 10/2018

Перевод Кирилла Корчагина

Юй Цзянь1
Дерево

***
Я вошел к нему в гостиную со стихотворением
отпраздновать его день рождения
Снял обувь у двери

1. Юй Цзянь (р. 1954) живет в Куньмине (провинция Юньнань), не получил
филологического образования, мировую поэзию изучал самостоятельно.
Был награжден литературными премиями Лу Синя и тайваньского поэтического журнала “Генезис”. В 1994 г. написал поэму “Досье № 0”, тема ее —
личность и власть; позже она была инсценирована в Пекине и в некоторых
городах Европы.

“Темный путь стихотворной строки…” Юй Цзянь

держится на расстоянии от неба
держится на расстоянии от другого дерева
держится на расстоянии от других фруктов
держится на расстоянии от земли
от воды
от птиц
Ему нужно держаться на расстоянии от всего
Одно малейшее движение и оно потеряет небо
почву воду птиц
Оно потеряет место

[ 10 ]
ИЛ 10/2018

Все дамы и господа повернулись ко мне
как ученые обезьянки они жаждали
посмотреть что за подарок
я выну как волшебник
розу сигару зажигалку
куклу молочный шоколад
или автомобиль
Все они были готовы выкрикнуть Ух ты
Как прекрасно
Внезапно я понял
что не могу им показать свой подарок
не могу сказать светящемуся хозяину
что на день рождения я принес стихотворение
Это так не модно старо жалко странно
так глупо дешево немыслимо
Под многочисленными взглядами мое стихотворение
как таракан
собирается заставить их
закричать от ужаса
Перевод Андрея Сен-Сенькова

Шэнь Хаобо1
пью с чиновниками
сегодня вечером я много пил
в компании нескольких чиновников
и завтра вечером опять должен пить
уже с другими чиновниками
и в конце концов бизнес доведет меня до того
что я себя таким вот возненавижу
перед тем как вконец надраться
чиновник А
вдруг заявляет
а на самомто деле я очень даже поддерживаю
партию!
а чиновник В следом за ним тоже говорит:

1. Шэнь Хаобо (р. 1976) — поэт, известный блогер, основатель “Motie
Group” (“Моте тушу”), одного из крупнейших частных издательств в Китае.
Окончил Пекинский педагогический институт и в 1998 г. начал писать поэтические тексты эпатажного содержания, которые можно охарактеризовать как поэзию “телесного низа”.

и я даже очень поддерживаю партию
чиновник С сидящий рядом с чиновником В
спешит заметить
если быть откровенным
ведь я именно тот человек, который всегда
поддерживал партию
а я не успеваю еще сказать
как шесть глаз строем разворачиваются в мою
сторону
и от вида моих вставших дыбом волос
взрываются дружным смехом

[ 11 ]
ИЛ 10/2018

Перевод Наталии Азаровой

Сюаньюань Шикэ1

Этот первый урок был последним, поскольку
Я так и не понял, зачем это людям —
Заниматься гимнастикой.
Тренер, решивший меня удивить,
Подбросил тарелку. Тарелка разбилась.
Тогда он подбросил стул — отвалилась ножка.
Подбросил ученика — тот сделал сальто назад
И приземлился на мат, как ни в чем не бывало.
“Понял теперь — для гимнастики нужен талант!”
Все равно непонятно. Зачем? Я сидел
И смотрел, подпирая щеки руками,
Как они разминают мышцы, делают сальто.
Тренер ко мне подошел со странной улыбкой,
Похлопал меня по плечу и сказал:
“Наблюдать — это тоже гимнастика, только особого
рода”.
Я поднялся и замер. Потом у всех на глазах
Разбегаюсь, делаю сальто и прыгаю
На волшебное облако Сунь Укуна,
Исчезаю, оказываясь в раю.

1. Сюаньюань Шикэ (р. 1971) родился и живет в г. Линьи (провинция
Шаньдун). Называет себя поэтом “разговорного” направления. За цикл
“Посвящаю Ли Бо” получил Народную литературную премию (2012).
Вместе с Шэнь Хаобо считается одной из активных фигур эпатажного
направления — поэзия “телесного низа”.

“Темный путь стихотворной строки…” Сюаньюань Шикэ

Урок гимнастики

Как круто
[ 12 ]
ИЛ 10/2018

Как круто!
В самом деле, как это круто —
Я сижу на верхушке земного шара,
Как незадачливый соискатель,
Наблюдаю мир на широком экране
И, не сдержавшись,
Раньше всех начинаю хлопать.
Но нет никого, кто бы мне ответил
Во всей Вселенной.
Только и есть, что мои ладони,
Как веки Бога,
Моргнувшего несколько раз.
Перевод Николая Звягинцева

И Лэй1
автопортрет
фотографии всегда меня уродуют
на автопортрете я равна себе
12 красок смешаю в один цвет
пусть он зовется цветом P
всему предпочитаю загадочность волос
непослушных, как челка моей племянницы
из всего лица я нарисовала только брови
а вот мне за всю жизнь растиневырасти, как эти
брови
брови — вот что поистине исполнено величия и
причастно философии
они и есть и нет
не во славе и не в позоре
не то, чтобы невинны, но и не порочны
автопортрет повешу на стену пониже
и стану ежедневно совершать паломничество к
своему кумиру
но он не снизойдет до нас, чтоб слиться воедино
Перевод Светы Литвак
1. И Лэй окончила Пекинский университет и Литературный институт им.
Лу Синя, долгое время жила в Москве. Автор восьми поэтических сборников. “Спальня одинокой женщины” (1987) считается важной вехой феминистской литературы Китая. В своей поэзии И Лэй разрабатывает темы
любви и личной свободы каждого человека.

Альберто Мангель
[ 13 ]
ИЛ 10/2018

Возвращение
Повесть
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Муза, поведай о том...
Виргилий Энеида. I:81
Мюзет, скажи мне, почему...
Энрике Кадикамо Исполняя мелонгу

Т

РИДЦАТЬ лет не возвращался Нестор Андрес Фабрис в
столь поспешно покинутый им город, и возвращаться
теперь только потому, что обещал присутствовать на
свадьбе единственного своего подопечного, которого к тому
же ни разу не видел, казалось ему форменным идиотизмом.
Покинуть свою маленькую, но такую уютную квартирку с великолепным видом на Тиберину и такой же маленький, но весьма процветающий антикварный магазинчик на ВиадельОрсо, расстаться с привычкой сидеть за своим столиком в кафе,
теперь уже без Валерии, отказаться от завтраков в trattoria на
углу, где для него всегда было зарезервировано место, не гулять вечерами по Трастевере — все это казалось ему (особен-

© Alberto Manguel
© C/o Schavelzon Graham Agencia Literaria
© Ольга Кулагина. Перевод, 2018
1. Перевод С. А. Ошерова под редакцией Ф. А. Петровского. (Здесь и далее —
прим. перев.)

[ 14 ]
ИЛ 10/2018

но теперь — впрессованному в адское сиденье авиакресла) непомерной ценой за сомнительное удовольствие повидать человека, который наверняка ничего не унаследовал от своей
матери: ни утонченности Марты, ни ее ума, ни даже удивительного оттенка ее волос, похожего на темный шоколад или
на кофейную гущу.
Он не хотел возвращаться. Вернее, впервые ступив когдато на римскую землю, поклялся, что тот город, который он
считал городом своего детства и юности, отныне принадлежит прошлому, однажды пережитому, но уже не живому, как
Помпеи — те, что у подножия Везувия, а не те, что из танго1.
Он не хотел превращаться в одного из многих изгнанников,
день за днем собиравшихся в модном кафе, чтобы с энтузиазмом градостроителей приукрашивать покинутый ими город,
расширять его улицы, латать тротуары, прятать грязь и уродство за крикливояркими фасадами. Однажды он слышал, как
разочарованный Италией преподаватель литературы из Венесуэлы сравнивал свое родное захолустье с Венецией в годы расцвета, потому что, говорил этот теоретик, “однажды из наших
болот — сейчас, конечно, отвратительных — поднимутся дворцы, краше Дворца дожей, и протянутся каналы, романтичнее,
чем на полотнах Каналетто”. Шаблонная ностальгия ему никогда не импонировала.
Уже после того, как подопечный Фабриса вытянул из него
(по телефону) обещание быть на свадьбе, суеверное нежелание ехать усилил целый ряд мелких затруднений. Его обычно
столь расторопный агент по туризму сообщил, что, как ни
странно, ни одного билета экономкласса на запланированную
Фабрисом дату нет; его помощница и единственная сотрудница в антикварном бизнесе (“il miglior Fabris”2, как в шутку называл ее один клиент) неожиданно заболела вирусным гепатитом; болгарский коллекционер и мультимиллионер, которого
Фабрис так много лет упорно обхаживал, написал, что именно
на этой неделе заедет в Рим, чтобы посмотреть коечто из разрекламированных ему Фабрисом вещиц. Фабрис считал себя
человеком слова. Твердое обещание приехать, а также смутное
чувство долга перед давней любовью вынудили его купить билет (хоть и в первом классе) на нужную дату, уговорить сестру
своей помощницы (тоже студентку археологического факультета) поработать у него пару недель и, наконец, заверить бол-

1. Видимо, имеется в виду танго “Я родился в Помпеях” на слова Хосе
Ротуло.
2. Лучшая часть Фабриса (итал.).

1. Вероятно, это скрытый иронический намек на основную достопримечательность БуэносАйреса “Обелиск” — монументальную стелу, воздвигнутую
в 1936 г. в честь 400летия города.

[ 15 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

гарского коллекционера, что в ближайшие месяцы ожидается
поступление новых, еще более интересных вещиц и что ему
(коллекционеру) разумнее отложить свой приезд до Рождества, чтобы заодно взглянуть и на них.
— Вы живете в Риме? — спросил его сидящий рядом толстяк, удобно расположившийся на подлокотнике Фабриса. Сосед бережно вскрыл пакет с медовыми карамельками и предложил одну Фабрису, которую тот с отвращением незаметно
опустил в верхний карман пиджака. Жуя и не дожидаясь ответов, толстяк объяснил на конкретных примерах, почему ни
один латиноамериканский город (“хоть Вильяфлорес, хоть какаянибудь Мамантунга”) никогда не сможет конкурировать с
“многовековой, мой друг, культурой. И не толкуйте мне тут про
декадентство и упадок. Я знаю, что вы собираетесь сказать: Европа, мол, умирает, и мы ее счастливые наследники. Вы никогда не замечали, что происходит с наследниками? Они истребляют друг друга, и глядишь — уже и наследовать некому. Я не
принимаю заявлений, что какойнибудь обелиск Вильяфлореса1 затмит Пизанскую башню. Нет, господа. В Италии, по крайней мере, на свои памятники не клеят объявлений. Хотите еще
карамельку?”
Дожидаясь своего чемодана в толпе прочих пассажиров с
отекшими лицами и несвежим дыханием, дрожа от холода,
несмотря на предусмотрительно взятое с собой демисезонное пальто, плохо соображая изза смены часового пояса,
Фабрис боролся с соблазном сесть на ближайший обратный
рейс. “Неделя пройдет быстро”, — не слишком убедительно
успокоил он себя. Его чемодан выгрузили последним, и к этому времени на таможне выстроилась такая длинная очередь,
что Фабрис снова пал духом. Вдобавок побаливала голова и,
он предчувствовал, должна была вотвот закружиться. Уши заложило, глаза с трудом переносили слепящее освещение.
“Полеты на самолетах мне явно не на пользу”, — подумал он.
Очередь, казалось, не убывала. “Придется простоять не
меньше часа, — прикинул он. — Надо бы умыться холодной водой”. Туалет заслоняла желтая перегородка с грозными объявлениями, наглядно иллюстрирующими последствия попыток
ввезти в страну фрукты, наркотики, похищенных детей и шкуры рептилий. Уборщица в клетчатом фартуке, с тугими буклями на ушах энергично терла тряпкой раковину. Когда Фабрис
вошел, она прервала свое занятие, выпрямилась и, не глядя на

[ 16 ]
ИЛ 10/2018

него, нетерпеливым жестом откинула за спину косы, прежде
чем вернуться к своему занятию. Фабрис успел заметить в зеркале бледное, беззубое лицо в обрамлении длинных буклей.
— Закрыто, — не оборачиваясь, торжествующе объявила она.
— Я подожду, — ответил Фабрис.
— Ждите снаружи, — сказала уборщица, распрямляя плечи
словно для того, чтобы казаться выше.
Не имея сил спорить, Фабрис с чемоданом в руках встал возле суровых плакатов. Дурнота не отпускала — наоборот, накатывала все сильней. Глаза с трудом различали отдельные предметы.
Он убедился, что очередь, хоть и слегка затуманенная, оставалась такой же длинной и неподвижной. Фабрис посмотрел на часы. “Эта ведьма нарочно тянет время”, — подумал он с досадой.
Наконец уборщица появилась на пороге с ведром и щеткой, и
Фабрис приготовился войти, стараясь избегать ее взгляда. Но
она преградила ему путь и уперлась рукой в лацкан его пальто.
— Не сердитесь на меня, красавец. Вот вам подарок, — и
Фабрис увидел в ее грязных пальцах чтото вроде дешевого
украшения или веточки из тех, что раздают члены благотворительных ассоциаций. Он оттолкнул уборщицу в сторону и
вошел в туалет.
Умыв лицо, Фабрис почувствовал себя немного лучше, но
подумал, что не помешает посидеть минутку и отдохнуть, пусть
даже на унитазе. Он толкнул дверцу одной из кабинок, опустил
(ногой, чтобы не касаться рукой) крышку, сел на нее и, положив чемодан на колени, а голову на чемодан, закрыл глаза. Сотни сверкающих огней зажглись под его веками, “словно праздничный зал с золотой мебелью”, почемуто подумал он.
Когда Фабрис снова открыл глаза, зрение вроде бы немного прояснилось. Он рассмотрел на стенах кабинки инициалы, тексты и стихи. Прочитал (и одновременно вспомнил,
что когдато давно уже это читал) загадочные стихи, начинавшиеся словами:
В этом священном месте,
Куда является столько людей...

Он взял чемодан и вышел. Одинокая овчарка, обученная
искать запрещенные вещества, подошла его обнюхать. Фабрис
с рассеянным видом выронил из кармана карамельку толстяка.
Собака с удовольствием ее проглотила и, облизнувшись, растянулась у дверей туалета, напоминая лохматый коврик.
В зале уже почти никого не было. Когда на паспортном контроле он протянул свой итальянский паспорт, пограничник,
прежде чем поставить печать и вернуть документ, оглядел его

1. “Но бежит между тем… бежит невозвратное время” (Вергилий. Георгики.
III:284. Перевод С. Шервинского).

[ 17 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

с ног до головы. “Извольте. Приятного пребывания. — И, к
удивлению Фабриса, добавил: — Tempos fugit, друг мой, tempos
fugit”1.
Дверей перед таможней было, как обычно, две, обе крашеные. Левая, когдато красная, со временем приобрела переливчатый оттенок, и надпись на ней с ободранной буквой О теперь
гласила: КРАСНЫЙ К РИДОР. Небольшая толпа собралась перед правой, яркозеленой дверью, с надписью ЗЕЛЕНЫЙ КОРИДОР, сделанной большими буквами цвета слоновой кости.
Фабрис вез в подарок молодоженам один из лучших коньяков, и,
решив, что, раз он вернулся, надо поступать, как подобает честному гражданину, выбрал левую дверь. Его никто не остановил.
Подопечный Фабриса (в последнюю минуту он сообщил
по телефону, что не сможет приехать в аэропорт, так как
именно в это утро должен оформлять документы на дом) посоветовал ему не брать машину на выходе из таможни. “Остерегайтесь, здесь запросто похищают людей. Идите на официальную стоянку. Так надежнее”.
На улице Фабрис несколько раз глубоко вдохнул холодный воздух. Вывески “Такси” нигде не было. Темнокожий,
низкорослый носильщик (за носильщика он принял его изза
фуражки с козырьком) стоял у края тротуара. Фабрис решился спросить: “Извините, вы не знаете, где здесь стоянка такси? Я имею в виду, официальная стоянка”.
Негр оглядел его с недоверием:
— А у вас есть чем платить?
— Конечно, — обиделся Фабрис. — Вы что воображаете?
Что я собираюсь ехать даром?
— Всегда лучше уточнить, — сказал негр. — Если так, там
есть одна машина.
И он указал Фабрису тонким, как карандаш, пальцем на
желтый “фалькон”, ожидавший у дальнего конца тротуара.
— Это точно официальное такси? — спросил Фабрис, забеспокоившись теперь, что носильщик и таксист могут оказаться членами одной банды и грабить доверчивых туристов,
признавшихся, что у них есть деньги.
— Официальное. И вам повезло, оно последнее. Отнести
ваш чемодан?
— Нет, спасибо, — суетливо ответил Фабрис. — Он легкий.
Я сам. Вот, возьмите. Он вытащил из кармана мелочь.
Негр взглянул на деньги, но к ним не прикоснулся. “Это
вы таксисту отдадите. — И добавил: — Всего доброго”.

[ 18 ]
ИЛ 10/2018

“Какой славный человек, — подумал, уходя, Фабрис. — Зря я
такой подозрительный. Он, верно, принял меня за грубияна”.
Фабрис разглядел только лысину шофера, гладкую и полированную, как яйцо нанду, — тот сидел за рулем и курил. Фабрис попробовал открыть дверь, но не смог.
— Заклинило. Садитесь с другой стороны, — скомандовал
шофер, не поворачивая головы.
— А чемодан? — спросил Фабрис, снова начиная нервничать.
— Положите просто на сиденье, багажник заперт.
Фабрис обошел машину, открыл другую дверь и как можно
удобнее расположился со своим чемоданом.
— В гостиницу “Карлтон”, пожалуйста, — сказал он, стараясь придать голосу солидность. — В ту, что в центре.
— Все гостиницы в центре. Вы уверены, что вам нужен
“Карлтон”?
— Да. “Карлтон”. Именно “Карлтон”. Я дорогу знаю, — соврал он.
Они удивительно резво помчались по автостраде, которую Фабрис почти не помнил за исключением нескольких необычных мест: террасы из бревен с рекламой грильбара, нескольких цветущих сейб (“Как странно! — подумал он. —
Посреди зимы!”) и линялого плаката, задним числом хвастливо объявлявшего, что авиакомпания “Пан Ам” совершает кругосветные путешествия. По обе стороны шоссе тянулись бесконечные вереницы хибар из картона и жести, населенные,
судя по всему, тощими желтыми собаками и ватагами босых
детишек в майках.
— Я думал, тут, наконец, построили стену, чтобы закрыть
эти трущобы, — прокомментировал Фабрис, отчасти желая
показать шоферу, что он здесь не иностранец, а отчасти —
чтобы прогнать сон, но не получил никакого ответа. Яйцо
нанду, казалось, прилипло к спинке кресла и не поворачивалось ни влево, ни вправо. “Наверно, ему надоело день и ночь
слушать всякие банальности, — сочувственно подумал Фабрис. — Чудовищно скучно, наверно, таскаться взадвперед по
одной и той же дороге”.
Они уже въезжали в город. Фабрис с удивлением заметил,
что потихоньку размножавшиеся моноблочные дома ничем
не отличаются от тех, что он видел, прогуливаясь по улицам
Трастевере, по мадридской ГранВиа или по двадцатому
arrondissement1 — теперь они вытягивались в одну линию,

1. Округ (франц.) Парижа.

[ 19 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

как на киноэкране. “И, тем не менее, для меня самыми первыми были эти, — подумал Фабрис. — Когда я вижу их в Европе,
они кажутся мне претенциозной имитацией”.
Водитель свернул в узкую улицу с недавно посаженными
деревьями. Вокруг сигналили машины, и Фабрис понял, что
они стоят в огромной пробке. “Так всегда? — спросил он, чтобы чтонибудь спросить.
— Часпик, — ответил шофер без дополнительных комментариев.
Фабрис откинулся на обтянутую дерматином спинку сиденья. Задержка его не волновала. Он собирался звонить своему
подопечному не раньше, чем после обеда. В гостинице он примет горячий душ и хорошенько поспит. И будет ли это сейчас
или через двадцать минут — уже не важно. Он закрыл глаза.
Его резко разбудил раздраженный голос шофера: “Вы слышите или нет? Я говорю, мы приехали. Вот гостиница”.
Изо всех сил стараясь стряхнуть с себя сон, Фабрис спросил: “Сколько я должен?”
— Сколько на счетчике, — ответил шофер и впервые обернулся. Если сзади он смахивал на яйцо, то спереди — на птицу,
сидящую в неряшливом гнезде. Из невидимого подбородка росла длинная, спутанная борода, а острый нос и красноватые глазки сильно напоминали хищную птицу.
Фабрис порылся в кармане и протянул таксисту купюру.
Потом открыл дверь, вышел на тротуар и вытащил за собой
чемодан. “И это все?” — услышал он за спиной крик шофера,
но сил спорить по поводу чаевых уже не было, и он вошел в
гостиницу. За его спиной раздалось еще несколько гудков и
злобный рев сорвавшегося с места такси. Фабрис с облегчением вздохнул и погрузился в уютную, благоговейную атмосферу мягких ковров, обшитых полосатым шелком кресел и
блестевших галунами униформ. Высокий, тощий портье стоял за стойкой и смотрел на него глазами мертвеца.
— На мое имя зарезервирован номер. Н. А. Фабрис.
— Секунду, пожалуйста.
Меланхоличный портье медленно склонился над картотекой, словно боясь резким движением сломать себе позвоночник.
— Сожалею, но я не вижу, — сказал, почти всхлипнул он. —
Впрочем, это не важно, места есть. Не угодно ли заполнить
формуляр... — Он придвинул Фабрису ручку и бумагу. — Комната еще не готова, сеньор Фабрис, но, если желаете, можете
оставить чемодан. Я отдам вам ключ в двенадцать.
Фабрис посмотрел на висевшие на задней стене часы. Едва пробило восемь. Четыре часа ожидания.

[ 20 ]
ИЛ 10/2018

— Если хотите, можете позавтракать в столовой, это включено.
— Спасибо, я пройдусь. Подышу воздухом. Не хочу опять
сидеть. Тринадцать часов в самолете.
Видимо, ни одна из причин не показалась портье убедительной, потому что он пожал плечами и, как тень, скользнул
в боковую дверь.
Швейцар уже укладывал его чемодан на тележку. Фабрис
толкнул дверь и вышел на улицу. И вдруг остановился. Большие буквы на бронзовой вывеске у входа гласили: “ГОСТИНИЦА КЛАРИДЖ****”. Сбитый с толку, Фабрис обернулся к швейцару, уже занявшему свой пост на тротуаре.
— Извините, разве это не “Карлтон”?
Швейцар пристально на него посмотрел и ответил, как отвечают дефективному ребенку: “Нет, ‘Кларидж’. Как написано на табличке. ‘Карлтона’ я не знаю”.
— Это новая гостиница. У меня там зарезервирован номер.
— Кто вам его резервировал?
Невозможно объяснить швейцару (в конце концов — всего
лишь безымянному служащему в псевдовоенной форме), что
подопечный Фабриса зарезервировал ему номер несколько
недель назад, добавив, что “Карлтон” — одна из лучших гостиниц в городе, “недавно открывшаяся с льготными тарифами”.
Идти обратно, препираться с меланхоличным портье, забирать чемодан, снова садиться с такси, повторять диалог у другой стойки показалось ему совершенно непосильной задачей.
— Не важно, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошел направо в сторону пешеходной улицы. Его подхватила человеческая река. Фабрис позволил ей себя подхватить. Ему было
удивительно уютно и спокойно в этой толпе, окрашенной в
осенние цвета и с необъяснимой прытью спешившей к неизвестной цели. “Гуще, чем листопад, — подумал он. — Я не припомню, чтобы улицы были такими людными”.
Фабрис незаметно повернул голову и, словно находясь в
поезде, оглядел своих попутчиков. Похожая на важную матрону дама, напомаженные господа в костюмах, наверняка занимавшие высокие посты в какомнибудь министерстве,
крепкие юноши, безбородые мальчики и улыбающиеся сеньориты мчались кудато по обе стороны от него с решимостью
перелетных птиц. Справа шагал черноусый сеньор в ворсистой шляпе и сером пальто, издавая запах одеколона. “Лосьон после бритья ‘Вильямс’!”, — вспомнил вдруг Фабрис. —
Сколько лет я не вдыхал этот запах!” Слева пробиралась вперед хмурая сеньора в шерстяном пальто, используя в качестве тарана свою рабочую сумку. Почувствовав, что Фабрис на

[ 21 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

нее пристально смотрит, она смерила его презрительным
взглядом, немедленно отвернулась и стала смотреть вперед,
игнорируя его особенно подчеркнуто.
По берегам толпы Фабрис различал вывески магазинов и
учреждений и развлекал себя тем, что читал надписи на эмблемах и рекламных щитах. Ему было приятно, что он вспомнил большинство из них (“Как лица на большом семейном
сборе”, — подумал он), и почти вслух проговорил каждое название ради удовольствия вновь обрести нечто такое, что
прежде казалось неважным и утерянным навсегда. ГРИМОЛЬДИ. ЛА БАСКОНГАДА. КОНДИТЕРСКАЯ ЖОКЕЙКЛУБ. ФРАНЦУЗСКОАНГЛИЙСКОЕ КАФЕ. МАГАЗИН
КОНФЕТ КОРСЕГА. ГАЛЕРЕЯ ВАН РИЕЛЬ.
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН АРИСТОТЕЛЬ — прочитал он
вдруг и с теми же усилиями, какие тратит пловец, чтобы преодолеть течение, по диагонали выбрался на правый тротуар.
Витрина книжного магазина представляла собой мозаику из
плотно утрамбованных томов. “Ну вот, — подумал Фабрис, — не
успел вернуться, и сразу за старые привычки. Наверно, ни разу
в жизни я здесь не прошел, чтобы не остановиться и не взглянуть на книги. Как же звали этого старикапродавца, неисправимого ворчуна, который всегда советовал своих любимых авторов?” Фабрис позволил себе некоторое время разглядывать
обложки. Он с удовольствием узнал несколько названий и подумал, что нужно коечто из этого купить и увезти домой — не
только из ностальгии, но и ради удовольствия снова прочесть
вещи, которых в Риме не найдешь. Вдруг он заметил в стекле отражение женщины, на секунду остановившейся рядом с ним перед книгами. Он обернулся, чтобы ее разглядеть, но она уже пошла дальше и почти затерялась в бесконечной массе прохожих.
— Лилиана, — крикнул он. — Лилиана! Это ты? — Женщина
остановилась и повернула голову. — Лилиана! Не узнаешь?
Нестор. Нестор Фабрис. Неужели я так постарел?
Женщина, улыбаясь, подошла и поцеловала его в щеку.
“Правда, я тебя не узнала. Не имела понятия, что ты здесь”.
— Я приехал сегодня утром. Наверно, жутко выгляжу, но
меня еще не пустили в номер, и я не смог побриться. Сколько
же лет прошло! Пойдем, выпьем чегонибудь.
Они вошли в узкое, как коридор, кафе с выложенными белой плиткой стенами и сели за столик в глубине зала. “Знаешь, мне это кафе знакомо. Я иногда приходил сюда с Тонио
и с этим, другим, как его звали?”
— Палито.
— Палито. Смотрика, ты помнишь! Ты восхитительна.
Ничуть не постарела.

[ 22 ]
ИЛ 10/2018

Лилиана смотрела на него с той же улыбкой, что и при
встрече. Фабрис удивительно отчетливо вспомнил, как жарким январским днем видел ее в последний раз на выходе из
учреждения, с кипой документов в руках, в голубом платье, с
такой же улыбкой, с такой же персиковой кожей. Тогда, много лет назад, ктото сказал ему, что ее забрали и где она — неизвестно, как и другие, которых никто больше никогда не
увидел. Чтобы скрыть свою радость, он стал смотреть на руки
Лилианы, изящно сложенные одна поверх другой. “Ты восхитительна”, — повторил он и посмотрел на свои собственные
потрескавшиеся руки, покрытые пятнышками горчичного
цвета.
Худой сутулый официант в довольно замызганном фартуке подошел и принял у них заказ: два кортадо.
Фабрис понизил голос. “Официант все тот же, клянусь.
Ему уже тогда было лет сто. Сколько же теперь? Обычно он
без умолку говорил. Мы прозвали его Немой”.
— Выглядишь превосходно, — сказала Лилиана. — Ты доволен?
Чтобы не задавать неудобных вопросов, Фабрис начал
рассказывать о своей жизни. Что делает сейчас, что делал, когда уехал, где живет и где жил прежде. “Пересказываю свою
биографию”, — подумал он, пока говорил. Он называл имена,
даты. Пару раз поправил себя и вернулся к началу. Ему казалось, что он слышит со стороны свой голос, как будто говорит в пустом зале, и эхо повторяет последние слоги его слов.
Он говорил о себе, но все его внимание было сосредоточено
на Лилиане, на ее улыбке, на ее длинных, тонких пальцах.
Лилиана слушала его, не шевелясь. Вдруг она на секунду
подняла правую руку, чтобы отбросить упавший на глаза локон, и Фабрис с ужасом увидел, что на ее левой кисти не хватает двух пальцев. Он попытался продолжить рассказ, но не
смог. Подняв голову, он поискал глазами официанта.
— Где же кофе? — почти крикнул он. Из глубины зала, опираясь на пустой прилавок, смотрел на него официант. Фабрис изобразил жестом, что берет чашку и пьет, но официант
не шевельнулся. “Пойду спрошу, где наш заказ, — сказал он,
испытывая облегчение от того, что нашел себе дело. — Умираю, как хочется чегонибудь горячего”.
Он встал и направился вглубь кафе, но, когда почти дошел
до официанта, тот выпрямился и исчез за дверью кухни.
— Послушайте! — позвал его изумленный Фабрис, но дверь
уже закрылась. Какоето мгновение Фабрис чувствовал себя,
эквилибристом на середине натянутого каната. На одном
конце была неподвижная Лилиана, ее словно высеченная из

[ 23 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

камня улыбка, на другом — закрытая дверь, за которой скрылся официант.
“Пойду за ним, — подумал Фабрис. — Не могу же я оставить
Лилиану без кофе”. И двумя руками толкнул дверь.
В кухне никого не было. Дветри кастрюли кипели на огне,
на столе ктото горкой свалил несколько дюжин маленьких
булочек. “Наверно, он ушел на задний двор, — подумал Фабрис. — Скорее всего, собирается закрывать кафе. Мог ведь
сказать, и мы выпили бы кофе в другом месте”.
Задняя дверь выходила в коридор из серого кирпича. Фабрис повернул налево и сразу оказался на пешеходной улице.
“Лучше вернусь и предложу Лилиане пойти в другое место.
Мне хочется с ней поговорить, узнать, что стряслось с бедняжкой. Я только сейчас понял, насколько ее люблю”. И он
двинулся вперед против людского потока. Главный вход в кафе должен был находиться гдето в двух шагах, поскольку,
пройдя через кухню и коридор, он, скорее всего, просто обогнул здание. Фабрис проталкивался сквозь толпу почти три
квартала, внимательно разглядывая все заведения по левую
сторону от тротуара, но так и не увидел ни вывески, ни входа.
Казалось, безрадостное кафе не позволяет себя заметить.
“Оно не может быть далеко, — подумал Фабрис. — Наверно, я
ошибся улицей. Кажется, на этой меньше народу. Скорее всего, мне нужна следующая”. На углу он свернул направо и пошел по параллельной улице в обратную сторону, выискивая
взглядом чтонибудь знакомое. Все выглядело примерно одинаково: фасады, витрины, угловые балконы, но ничто не внушало уверенности, что именно на этой улице он встретил Лилиану. “Спрошу про книжный магазин, — подумал он. — Если
я до него дойду, то кафе рядом”.
Он выбрал в толпе человека в маленьких очках с гитлеровскими усиками.
— Извините, сеньор. Я ищу книжный магазин “Аристотель”. Вы не знаете, где он?
Человек остановился и с досадой посмотрел на Фабриса.
“Аристотель” закрылся много лет назад. Вы, наверно, имеете
в виду “Архимед”. Это в глубине квартала. Идите по той улице, потом поверните направо. Не промахнетесь”. И он продолжил свой путь.
“Лилиана наверняка уже недоумевает, куда я подевался, —
подумал Фабрис. — Надеюсь, она не подумала, что меня напугала ее рука. Мне обязательно надо вернуться”.
Вдоль тротуаров росли высокие фиалковые деревья, ронявшие синие цветы в просторные уличные лужи. В конце
улицы возвышался уродливый монумент, именно таким и

[ 24 ]
ИЛ 10/2018

помнил его Фабрис. “Некоторые вещи не может скрасить даже ностальгия”, — подумал он. Неожиданно (когда он уже хотел было возвращаться) ему попался на глаза книжный магазин. На вертикальной вывеске на фоне смутно проступавших
контуров греческой скульптуры было написано: “Архимед”.
Витрина была та же самая: в том же порядке стояли те же книги: “Голоса” Антонио Поркья, “Полная благодать” Хосе Педрони, “Уасипунго” Хорхе Икасы, “Человек сумерек” Эстелы
Канто, “Последний из индейцев она” Хуана Карлоса Мартини, “Рассказы для разочарованной англичанки” Эдуардо
Мальеа, “Красный ковер” Марты Линч. Дюжина произведений классиков, опубликованных в университетском издательстве, стопкой высилась у задней перегородки. В центре витрины несколько номеров “Эль Тони”1 объявляли о выходе в
свет полной серии “Покорителя вечности”2 Эктора Г. Оэстерхельда с рисунками Солано Лопеса. “Наверно, магазин
букинистический, — подумал Фабрис, — а я и не заметил”. И с
грустью мысленно добавил: “Почти все эти книги у меня были. Боже мой. Сейчас, наверно, я не смог бы их читать. И
всетаки, как жаль, что пришлось их бросить, когда уезжал”.
Он вошел в магазин. После яркого уличного света помещение казалось таким сумрачным, что невозможно было разглядеть названия расставленных по стеллажам томов. Несколько заваленных книгами столов преграждали путь к
прилавку в глубине магазина. Понемногу глаза Фабриса привыкли к полумраку, и он сумел различить сидящего на высоком табурете книготорговца.
— Брайловски! Вы? Не могу поверить. Столько лет. Вы меня, конечно, не помните, но я часто приходил в ваш магазин,
когда был мальчишкой.
— А почему перестали? — произнес тот же голос, каким его
помнил Фабрис, с теми же несмешливыми нотками, всегда
нагонявшими на него страх.
— Я уехал. В Европу. Работаю там.
— Все туда едут, — сказал букинист. — Мнят, что окажутся
на Елисейских Полях, а оказываются в комнате прислуги. А
потом я вижу, как они тут слоняются, оплакивая потерянные
царства.
— Мне там хорошо. Хотя, конечно, не так, как здесь.
— Такая смена декораций всего лишь повод не работать. А
теперь что? Вы пришли купить у меня книгу или отнимать у
меня время?
1. Детский журнал.
2. Научнофантастический комикс (испанское название “El Eternauta”).

[ 25 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

— Я пришел спросить, где находится магазин “Аристотель”. Я оставил в соседнем кафе приятельницу, а теперь не
могу его найти. — И, чтобы скрыть смущение, добавил: — Я
только с самолета. До сих пор не получил ключ от гостиничного номера.
— Вы чтото путаете. “Аристотель” закрыли сто лет назад.
Именно тогда я решил открыть эту лавку. В любом случае, он
находился не здесь, а на пешеходной улице. На три квартала
ближе к реке. Разве вы не помните?
Фабрису казалось, что помнит, но он уже ни в чем не был
уверен. Он взял с ближайшего стола какуюто книгу, не глядя
на название. “Я куплю вот эту, и буду вспоминать ваш магазин
в Риме. Сколько с меня?”
— Дарю. Пусть принесет вам счастье.
На улице Фабрис посмотрел на обложку: “Прошлое” Норберто Гроссмана. “Надо же! — подумал Фабрис. — Наш профессор Гроссман! Я прекрасно помню его лекции по античной истории! Вот бы рассказать ему, что я, сам того не
ожидая, пошел по его стопам. Даже както внес правку в работу одного румына, определившего происхождение греческой
монеты, поскольку в голове всплыло коечто из усвоенного у
профессора Гроссмана. Ну и дела”.
Фабрис отчетливо помнил эти лекции, аудиторию песочного цвета в преддверии экзаменов, полузакрытые жалюзи,
через которые струился теплый воздух, неудобные лавки и
профессора Гроссмана, вещавшего с кафедры о греках, троянцах, финикийцах и кельтах, вандалах, римлянах и бедных
карфагенянах. Он вспомнил, как Гроссман умело сплетал мифологию и магию с данными археологии и датами сражений,
имена богов и имена воинов, которые жили на одной и той
же земле в очень далеком прошлом и, конечно, ничего не знали о жизни Фабриса и его приятелей здесь и сейчас. “Вернее,
там и тогда”, — подумал Фабрис.
Воодушевленный воспоминаниями, приободренный, он
дошел до угла и повернул налево. И увидел впереди ничуть,
похоже, не поредевший людской поток. Фабрис подошел к
нему вплотную и остановился, словно готовясь шагнуть на коверсамолет. Между двумя мальчишками в школьной форме и
толстым рыжим сеньором образовался просвет, и Фабрис
воспользовался им, чтобы влиться в поток. “Буду смотреть
внимательно, это должно быть здесь, — подумал он. — Бедная
Лилиана. Наверно, гадает, что со мной случилось”.
Справа от него какаято дама с черными вьющимися волосами пыталась пройти вперед, но у нее ничего не получалось,
потому что ни рыжий толстяк, ни почтенный старичок в се-

[ 26 ]
ИЛ 10/2018

рой шляпе, шедшие рядом, не уступали ей дорогу. Фабрис
улыбнулся даме, предлагая пройти перед ним, но она испуганно вскинула брови, отступила назад, и больше на него не глядела. Мальчики обернулись, чтобы получше его рассмотреть,
и начали хихикать. “Дурачье”, — подумал Фабрис.
Вдруг он заметил, что почти проскочил кафе, в котором
оставил Лилиану. Бормоча извинения и прокладывая путь
локтями, он с большим трудом выбрался на тротуар. В кафе
не было никого, кроме давешнего официанта.
— А сеньорита, которая была со мной? — спросил Фабрис.
Официант пожал плечами.
— Мы заказали два кортадо, а вы, не знаю почему, вместо
того чтобы нас обслужить, ушли в заднюю дверь.
На этот раз официант не удосужился ответить даже жестом. Он поднял прилавок и зашел за стойку. Ковыряясь в кофейной машине, он сказал: “Хотите, приготовлю сейчас”.
— Нет, не надо ничего готовить. — Фабрис стукнул книжкой по прилавку. — Я хочу, чтобы вы сказали, ушла ли сеньорита, которая была здесь со мной.
— Здесь никого нет, — ответил официант, выключая кофейную машину. — Не знаю, о чем вы толкуете.
— Фабрис? — услышал он за спиной.
Фабрис обернулся. Высокий, близорукий парень смотрел
на него сквозь толстые линзы очков.
— Тонио! Ты!
— Кто ж еще, зазнайка! А ты все такой же. Зачем стращаешь Чавеса? Чавес, вы с ним поосторожнее: стоит вам зазеваться, он тут же вас взгреет.
— Тонио! Вот радость! Представь, какое совпадение: всего
несколько часов, как я прилетел, и сразу встретил Лилиану. А
теперь тебя.
— Пошли, балбес, проводи меня и поболтаем.
Вдруг Фабрис вспомнил, что незадолго до его отъезда в
Рим Тонио нашел место в маленьком, окололитературном издательстве.
— Работаешь все там же? Ктото мне рассказывал, уже давно, о какойто бомбе, разворотившей весь этаж...
— Ты ведь всегда интересовался книгами. Что читаешь теперь? Гроссмановское старье? Расскажика, что читают
итальянцы?
Они вышли на улицу. Фабрис заметил, что официант смотрит ему вслед с жутковатой улыбкой. Сделав вид, что не замечает этой явной насмешки, Фабрис взглянул на Тони: “У тебя есть
время чтонибудь выпить? В другом месте, конечно. Я до сих
пор не завтракал. То, что подают в самолете, отвратительно”.

[ 27 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

Тонио не ответил, взял Фабриса под руку, и тот (уже в четвертый раз) почувствовал, что его повлекла за собой толпа.
— Народищу полно, как всегда. Все попрежнему, — прокомментировал Фабрис.
— Даже больше, — сказал Тонио. — С каждым часом все
больше.
— Расскажи мне про остальных, — попросил Фабрис, уворачиваясь от одной из двух здоровенных холщовых сумок, которые тащил идущий перед ним парень. — Я уже тебе говорил, что видел Лилиану, но мы совсем не успели пообщаться.
Ты не знаешь, что с ней случилось? Я заметил, что она попала в аварию, но спрашивать не стал, неудобно было.
Они переходили поперечную улицу, на которой по обеим
сторонам стояли машины, безуспешно пытавшиеся прорваться
сквозь сплошной людской поток в хоре криков, гудков и выхлопов угарного газа. “Как коровы в паводок”, — подумал Фабрис и
вспомнил лето с проливными дождями и какоето поместье, название которого теперь забыл, куда его пригласила Марта, его
одного, и где они, он и Марта, наблюдали из большого окна гостиной, как поток, еще несколько дней назад бежавший тоненьким ручейком, тащил деревья, изгороди, цинковые листы и скот
и как несколько дней спустя вздувшиеся трупы герефордских коров и большие голые корни эвкалиптов гнили на солнце, ожидая, пока их уберут пеоны.
Когда они переходили поперечную улицу, Фабрис узнал среди разгоряченных шоферов, старавшихся проехать между пешеходами, огромную лысину и отвратительную бороду аэропортовского таксиста. В ту же минуту и тот узнал Фабриса, с гневным
воплем распахнул дверцу и направился к бывшему пассажиру.
— Тонио, за мной, — крикнул Фабрис, на этот раз сам схватив друга за руку. Расталкивая и обегая людей, когото сшибая,
они помчались на противоположную сторону улицы. Фабрис
оглянулся и увидел, что таксист (его дикая борода придавала
ему устрашающий вид) безуспешно пытается обойти какуюто
великаншу в шубе, а та, словно гигантская вращающаяся дверь,
ворсистая и неустойчивая, крутится во все стороны, мешая ему
пройти.
Держа Тонио за руку и не очень хорошо представляя себе,
где они находятся, Фабрис взбежал по ступенькам к двери какогото заведения, напоминавшего сумрачную торговую галерею, — покупателей здесь было мало, а света еще меньше. С
единственным желанием удрать от таксиста Фабрис тащил
своего друга по крытому переходу с крошечными, запертыми
магазинчиками. Они почти ощупью пробирались в пустынной темноте среди неясных предметов. Через несколько ми-

[ 28 ]
ИЛ 10/2018

нут они вышли по одному из коридоров в большую ротонду с
грязной застекленной крышей, по которой летали едва различимые, пастельных тонов ангелы и пегасы.
— Прости, но мне не хотелось ввязываться в драку с разъяренным стариком, — сказал, немного отдышавшись, Фабрис. — Когда я с ним расплачивался, то, видимо, недодал чаевых, и он разозлился. Наверняка итальянец, — добавил он,
стараясь показать, что воспринял все это как шутку.
— Ты, как всегда, довольно импульсивен, — засмеялся Тонио, поправляя чуть не свалившиеся во время бега очки. — В
любом случае, реагируешь попрежнему шустро. Когда на нас
обрушились дубинки, тебе одному удалось сбежать.
Фабрис вспомнил ту историю. Протесты перед дверями
факультета (причину он забыл), друзей с плакатами в руках,
скандирующих чтото, университетское руководство, пытавшееся говорить, но заглушаемое криками и свистом, и
вдруг — атака конной милиции, слезоточивый газ и удары дубинок. Фабрис хотел схватить Марту за руку и бежать, но между ними вклинились шестьсемь студентов, а потом, в дыму
и слезах он потерял ее из виду. Фабрис побежал вместе с несколькими своими товарищами, не разбирая дороги, а когда
через какоето время заскочил в кондитерскую, чтобы промыть в туалете глаза, то обнаружил, что он один, и выстрелы
и сирены звучат уже гдето далеко. Через два дня по настоянию родителей Фабрис сбежал в Рим. Марту он больше не видел. Через долгое время ктото ему рассказал, что она сошлась с одним приятелем, что у нее родился сын (который
много лет спустя сообщил Фабрису, что тот является его опекуном), что ее увезли на юг и что с юга никто не возвращался.
— Атараксия, старик. Так называется это твое свойство.
Атараксия.
В одном из сегментов ротонды располагался чайный салон с затемненными бархатом окнами. “Давай посидим, — решительно предложил Фабрис. — Потом я вернусь в гостиницу. Номер, наверно, уже готов, а я просто засыпаю на ходу.
Смена времени, сам понимаешь, — добавил он, чтобы Тонио
не подумал, будто он ищет повод от него отвязаться.
— Как скажешь, — ответил Тонио. — Командуешь ты.
В салоне почти ничего не было видно. Бледные язычки пламени пытались осветить небольшие столы, но им удавалось
лишь оставить на скатерти дрожащий круг. Тонио и Фабрис сели напротив друг друга, протиснувшись на узкие скамейки, обитые настоящим темнокрасным бархатом, и стали ждать. Топили здесь, видимо, на полную катушку, потому что жарко было до
невыносимости. Распаренный Фабрис снял пальто и пиджак и

[ 29 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

повесил на спинку скамьи. Книгу он положил рядом на стол. В
темной глубине зала не наблюдалось никакого движения.
— Что произошло со здешними официантами, почему они
никогда не подходят? — раздраженно спросил Фабрис. Его мучила жажда, головная боль не проходила. Большими пальцами он сильно надавил себе на виски.
— Ты помнишь это место? — спросил Тонио. — Гамберу,
Мастерсона, Итурральде? Лопеса, Канагрильи, Бульосу?
И тут же с фотографической отчетливостью Фабрис увидел их всех, одного за другим, увидел их чистые юные лица.
— И остальных, — ответил он, оживляясь. — Бусатти, Веинштейна. И этого носатого коротышку, как его звали, по кличке Землеройка... И Лилиана тоже приходила, да? Здесь она
познакомилась с тем парнем, который первым вступил в партию — как бишь его звали? Мне кажется, с ним чтото случилось, и довольно быстро, если я не ошибаюсь. Люди болтают
столько вздора.
— О да, — сказал Тони. — А потом каждый сочиняет себе
свою собственную историю.
— Как же я сразу не заметил! А ведь точно! Мы входили сюда с цокольного этажа. Только я не помню, чтобы здесь было
так темно. Или я просто забыл?
— И Марта приходила.
Теперь Фабрис хотел знать все. Если у Тонио есть новости
обо всех, пусть расскажет, пусть выложит все до мельчайших
подробностей, и не важно, если Фабрису станет не по себе,
поскольку за эти долгие годы до него доходило столько печальных слухов, что пусть уж он теперь узнает, как все было
на самом деле, и впредь не выдумывает всяких зверств и жутких историй. Кто из них жив? Кто умер? Кто, как и он, уехал
в изгнание или, лучше сказать, за границу, потому что изгнание, скорее всего, предполагает возвращение, а он, Фабрис,
знал, что возвращение исключено — стало быть, за границу,
придумывать себе новую жизнь и вспоминать, возможно, без
всякого сожаления, оставленный мир, эти места, сократившиеся до размеров почтовых открыток и блеклых фотографий, устаревших, выцветших телефонных книжек, списков
забытых имен всех тех, кто давнымдавно числился в друзьях,
вспоминать это иллюзорное прошлое, когда они были молоды и так явно отличались от себя повзрослевших, когда произносили речи, казавшиеся теперь, сто лет спустя, абсурдными, смехотворными и унылыми?
— Подожди, старик, — сказал Тонио, поднимая руку, — расскажи мне немного о своем житьебытье. Ведь я совсем ничего о тебе не знаю.

[ 30 ]
ИЛ 10/2018

Второй раз за утро Фабрис слушал в собственном исполнении хронику собственной жизни: приезд в Европу, трудности
начального периода, учеба у старого румынаантиквара, передавшего недавнему эмигранту из Южной Америки секреты
ремесла. Рассказал даже о Валерии, об их встрече в пригородной электричке, о совместной жизни в Трастевере, о расставании, случившемся так недавно, что иногда он о нем забывал и выходил из автобуса не на той остановке. Фабрис
почувствовал, что от усталости не может продолжать. К ним
попрежнему никто не подходил.
Вдруг он услышал у себя за спиной чьето шумное сопенье
и тяжелый храп. Обернувшись, Фабрис разглядел за соседним столиком, прежде показавшемся ему пустым, чтото вроде бесформенного тюка. “Тонио, — прошептал он, слегка испугавшись, — тут ктото есть, и, похоже, он спит”.
— А ты не помнишь, как мы иной раз устраивались тут прикорнуть после ночного загула или зубрежки? Это бархат. В сочетании с жарой он нагоняет сон.
Сопение участилось, стало громче и вдруг разом оборвалось. Чьято нечесаная кудлатая голова поднялась над тряпьем. “Если вас пробрал словесный понос, то не выпить ли вам
активированного угля? Поспать спокойно не дадут”.
— Палито, какой словесный понос, ведь тебя пушками не
разбудишь, — отозвался Тонио. — Как, брат, дела?
— Совершенно разбит, старик, совершенно. — И, обращаясь к Фабрису, добавил: — А ты как поживаешь, иностранец?
Сто лет тебя не видали.
— Хорошо, Палито, отлично, — воскликнул Фабрис, узнав
прыщавую, вечно улыбавшуюся физиономию. — Ужасно рад
тебя видеть. Я сегодня всех друзей встречаю. Нужно это отметить. Закажем шампанского, ведь сегодня такой радостный
день!
— В последний раз, когда мы с тобой виделись, ты и за газировку заплатить не мог. А теперь заказываешь шампанское?
Экую jailaif1 ты нам предлагаешь!
— Ты и представить себе не можешь, как я рад, Палито.
Мне рассказывали, что с тобой сотворили чтото страшное. Я
передать тебе не могу — что тебя схватили, не знаю где, вкололи, не знаю что, и сбросили в море с самолета2. Палито, до-

1. Искаженное high life (англ.) — аристократическая жизнь.
2. После военного переворота в Аргентине в 1976 г. от 10 000 до 30 000
человек подверглись репрессиям и пропали без вести. 5 000 были сброшены живьем с самолетов в море, как правило, со связанными руками и привязанными к ногам камнями. Среди них было много подростков.

1. Приятная усталость (итал.).

[ 31 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

рогой мой Палито, у меня сердце разрывалось, когда я думал
о тебе.
— Глянька, Тонио, каким сентиментальным вернулся к
нам Фабрис. Что ж, как видишь, я немного потрепан, но цел.
Трое суток в воде, старик, а на четвертые увидел берег какогото неведомого курорта. Ты ведь знаешь, я хороший пловец. И знаешь, что самое смешное? Волны мне не навредили,
а вот какието бугаи на берегу решили, что я — опасный преступник. В те дни, Фабрис, мы никому не доверяли. И теперь
я — развалина. Дай руку, встреча с другом придаст мне сил.
— Палито, брат. Ты увидишь, все наладится. Эти негодяи,
которые не хотели тебе помочь, на коленях приползут просить у тебя прощения. Мы построим тебе памятник на берегу
и назовем его “Башня Палито”, и тебя будут чествовать по
всей форме, как положено.
— Ты бредишь, Фабрис! — Палито помотал головой, распространяя при этом унылый, тяжелый запах. — Но мне нравятся твои бредни. Тонио, ты береги его, а то, не ровен час,
наш Фабрис и впрямь спятит.
— Послушайте, а что, официанты здесь никогда не подходят? Что нужно сделать, чтобы тебя обслужили? — начал
злиться Фабрис. — Тонио, мы должны выпить с нашим другом Палито. Такие встречи не каждый день бывают.
— Да брось, приятель, а то он явится и выгонит меня. Эти
гусаки не любят, когда здесь спят. Ты помнишь, что они нам
учиняли, когда мы в сессию устраивались тут всхрапнуть на
книжках?
— Вот и я ему говорю, — вступил в разговор Тонио. — Мы
дрыхли здесь на столах после праздников и зубрежки. Buona
stanchezza1, как говорила моя бедная покойная бабушка. Похоже, в молодости несчастная старушка хлебнула горя у себя
в Бари. Когда я уходил из дома, она всегда советовала мне наслаждаться жизнью, потому что время осторожничать еще
придет. Не знаю, была ли она права, потому что время осторожничать так и не пришло. Похож я на осторожного? А?
Пока Тонио говорил, Палито снова зарылся в одежду,
прилег и через несколько секунд захрапел, как старый, довольный жизнью пес. Поскольку храп заразителен не меньше, чем зевок, Фабрис почувствовал, что веки у него смыкаются.
— Послушай, Тонио, я падаю с ног от усталости, — сказал
он, прерывая поток реминисценций друга. — Извини, но я

[ 32 ]
ИЛ 10/2018

вернусь в гостиницу. Если хочешь, проводи меня немного.
Здесь, похоже, все повымерли.
Похлопав на прощанье книжкой Гроссмана по бесформенному тюку, Фабрис вышел в ротонду и вместе с наступающим ему на пятки Тонио свернул в один из боковых проходов. На улице он остановился.
— Представь, я толком не помню, где находится моя гостиница. Сначала я думал, что еду в “Карлтон”, но таксист привез
меня в “Кларидж”. Ты скажешь, что это глупость, но мне было все равно, и я оставил там чемодан. Ты адрес не знаешь?
— Разве я похож на туриста, старик? Я знаю только мотели, да и те в последнее время не знаю. Но это не может быть
далеко. Пойдем.
Фабрис подумал, что лучше было бы когонибудь спросить. Когда они дошли до угла, он увидел справа пешеходную
улицу с ее неизменным людским потоком, но не отважился
сворачивать в нее еще раз. “Дождемся, чтобы ктонибудь вышел из галереи”.
— Придется тебе выбирать, — заметил Тонио, поправляя
очки и кивая на группу женщин — они приближались по другой стороне улицы, разговаривая между собой. — Блондинку,
брюнетку, шатенку или рыжую.
— Извините, — сказал Фабрис, переходя улицу. Женщины
остановились, и Фабрис вдруг почувствовал ком в горле. —
Марта? — Брюнетка удивленно на него взглянула.
— Мы знакомы?
— Марта, я Нестор. Ничего не понимаю. Я приехал на
свадьбу твоего сына, мы с ним обо всем договорились, я собирался ему звонить после обеда, я думал, ты...
Фабрис говорил и одновременно сознавал: невозможно
объяснить Марте, что произошло, задать ей все громоздившиеся в голове вопросы, пересказать все свои ложные, как он
теперь понимал, предположения, изложить события в собственной интерпретации. Но если все так, как понимать приглашение ее сына, как понимать чудовищные слухи, доходившие
до Рима? И все пролетевшие годы — ни единого намека, ни единой весточки, ни единого привета. Окружавшие Марту дамы
воззрились на него с недоверием — рыжая с чудовищно размалеванными глазами, толстуха, увенчанная белым, похожим на
марлевую повязку тюрбаном, и третья, крашенная в блондинку
близорукая старуха с длинными приклеенными ресницами и
высоким воротником из псевдобретонских кружев.
— Нестор? Я не знаю никакого Нестора, — сердито ответила женщина, которую Фабрис назвал Мартой. — Вы ошибаетесь. — Опустив глаза, она поспешила прочь.

[ 33 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

— Марта, не уходи. Почему ты убегаешь? Неужели это последние слова, которые мы скажем друг другу?
Но она уже не слышала. Крашеная старуха на прощанье
бросила на Фабриса то ли зловещий, то ли кокетливый
взгляд, компания свернула за угол и исчезла. Тонио, смеясь,
заметил: “Ведь ты собирался спросить у них дорогу”.
— Тонио, это была Марта, я тебе клянусь, — горячо воскликнул Фабрис. — Я не мог ошибиться. Она не хотела со
мной разговаривать, это ясно. Она не простила меня даже через столько лет.
— Кто тебя точно не простит, так это я, старик, если ты не
найдешь свою гостиницу в ближайшие пять минут. Я иду на
обед с одной милашкой, и никакие непредвиденные обстоятельства не смогут этому помешать. А разве ты был без пальто?
Фабрис заметил, что идет в одной рубашке, и почувствовал холод. “Придется вернуться в чайный салон”, — сказал он.
— Послушай, Фабрисито, я с тобой не пойду, а то опоздаю.
Ведь ты найдешь дорогу? И поспеши, а то схватишь воспаление легких. Рад был тебя видеть, старик. Звони. — Тони обнял
его, похлопал пару раз по щеке и ушел, почти убежал в сторону пешеходной улицы.
— Куда звонитьто, — сказал себе Фабрис, — он забыл оставить мне телефон.
Фабрис снова вошел в галерею, боясь, что вотвот свалится с ног. Пришлось крепко стиснуть книгу, чтобы она не выскользнула из рук. Усталость, которую он ощущал, была такой
осязаемо плотной, словно он взвалил ее себе на спину. Фабрис не сомневался, что та девушка была Мартой, ошибиться
он не мог. В ящике письменного стола он хранил ее фотографию в рамке из слоновой кости — одной из первых вещиц, купленных им у румына. Он не держал фотографию на виду,
сначала — чтобы не обидеть Валерию, а после их расставания — чтобы избежать нескромных вопросов своей помощницы и приходящей уборщицы, настойчиво проявлявшей заботу о личной жизни dottore. Но сам он видел лицо Марты
ежедневно: каждый раз, когда доставал блокнот, каждый раз,
когда искал чековую книжку, каждый раз, когда требовался
какойнибудь штемпель. Даже не открыв ящика, он знал, что
Марта там: гладкие волосы, большие глаза, неизменная улыбка подтверждали его воспоминания. В голову лезли идиотские истории с двойниками, фантастическими галлюцинациями, таинственными совпадениями, но вся эта мистика
только усугубляла его недоумение и печаль.
Он прошел главный коридор галереи, не встретив ни души, и снова оказался в крытой ротонде. Сильный солнечный

[ 34 ]
ИЛ 10/2018

свет проникал через купол, и казалось, что кружившие по нему ангелы и пегасы сменили свою окраску. Портьеры салона
были задернуты, а на двери висела табличка: “Закрыто”. Фабрис несколько раз постучал в стекло, но, как и ожидал, не получил ответа. Ледяной ветерок вихрился по кругу, перегоняя
с места на место клочки бумаги и мертвые листья.
“Нужно собраться с мыслями, — сказал себе Фабрис. —
Иначе я так и буду бестолково топтаться на месте”. Он решил
определить свое местонахождение. Он заметил, что ротонда
располагалась в самом центре торговой галереи. От нее, как
колесные спицы, отходили четыре длинных прохода. Они с
Тонио вошли с пешеходной улицы через северный проход, а
вышли через западный, где встретили женщину, сказавшую,
что она не Марта.
Марта. Стоя под печально окрашенными сводами, трясясь
от холода в одной рубашке, мысленно рисуя себе план галереи
и ее лабиринтов, Фабрис удивительно отчетливо вспомнил то
бесконечно далекое лето в поместье, ураган и тишину после
него, Марту, испуганную и кокетливую, Марту, бесстрашную и
осторожную, вспомнил большие прохладные комнаты, пропахшие сыростью и “Флитом”1, широкую железную кровать с
бугристым матрасом и цветастое, в заплатках одеяло, гравюру
с изображением “Дифунта Корреа”2 и пучок пшеничных колосьев, заткнутый за раму, зеркало в уродливых пятнах, почти
черную деревянную мебель в гостиной с серыми кружевными
салфетками, газетную подставку, набитую номерами журналов
“Смотри и читай”, “Радиоландия” и “Жизнь поиспански”, вкус
горячих фугас3, хамона и мортаделы, маринованных баклажанов, десерта из батата “Джоконда”, печенья “Террабуси”, капли пота на верхней губе Марты, оттенявшие нежный пушок на
ее коже, серебряную сережку, которую он обнаружил, приподняв ее волосы, чтобы поцеловать в затылок, умело направлявшую его руку Марты.
Когда они последний раз виделись, обоим едва минуло двадцать лет — нынешний возраст его подопечного. “Мальчик
слишком молод, чтобы жениться, — подумал Фабрис, — но это,
в конце концов, его дело, главное, чтобы он был счастлив, а у
меня есть обязательство перед ней увидеться с ним, помочь
ему с женитьбой, исполнить роль опекуна, посодействовать

1. Марка инсектицида.
2. Difunta Correa (исп.) — досл. Усопшая Корреа. Героиня легенды.
Мемориал Дифунта Корреа — самый популярный объект паломничества в
Аргентине.
3. Луковый пирог.

[ 35 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

ему во всем, в чем могу”. Фабрис не знал друга Марты, а может
быть, знал, смутно припомнил он, возможно, они пару раз разговаривали на факультете, но он не был уверен, поскольку в те
времена ежедневно виделся с огромным количеством всякого
народа: друзьями своими и друзьями своих друзей, целыми
толпами знакомых, варившихся в общей непривередливой тусовке, приятелями и приятельницами, считавшими друг друга
родными людьми. Сначала он пытался ей писать, не очень хорошо представляя куда, ведь все казалось таким опасным, нельзя было никого скомпрометировать. Ему присылали письма
через “Американ Экспресс” на виа Аламейн, и туда он через
день ходил за квадратными конвертами с синей и белой каймой, которые как можно чаще старались присылать ему родные, а иногда — ктото из друзей, но только не она. За год Фабрис сменил несколько адресов, и письма стали приходить не
такие длинные, не так часто. Иногда до него доходили какието смутные, пугающие слухи, но все эти имена и лица, такие знакомые, такие привычные, такие любимые, становились для Фабриса чемто устаревшим, чемто архаичным.
“Не может такого быть — что дорогу в гостиницу трудно
отыскать, — подумал Фабрис. — Если я выйду на пешеходную
улицу, то нужно всего лишь вернуться по своим же следам.
Она ведь была гдето совсем рядом”. Решительно, хоть и зевая (“от голода, холода и усталости”, — подумал он), Фабрис
свернул в проход, предположительно ведущий на север.
“Я помню, как мы с Тонио здесь шли. Помню этот магазин
корсетов и ортопедических приспособлений, и вот этот, с коллекционными гравюрами. Ничего удивительного, что они закрыты. Кто теперь покупает корсеты? А это туристическое
агентство, предлагающее путешествия в Европу на корабле. Разве существует еще “Линия С”? Сомневаюсь. А вон там гастроном
с тоннелями из банок сельди и огурцов, из синих жестяных коробок печенья “Канале”. Как будто еще не изобретены супермаркеты! Тем не менее, странно, что все закрыто. Правда, может быть, сегодня праздничный день, просто я не знал”.
Тусклый, грязный проход казался невыносимо длинным и
пустым. Клочья мусора и пыли топорщились под порогами
магазинов, витрины туманила тусклая пелена. Светящиеся
трубчатые лампы неприятно моргали под открытым небом и,
вспыхивая, придавали галерее вид грязного притона. Выхода
нигде не было видно.
Фабрис не знал, сколько времени он уже брел по темному
проходу. Несколько раз он порывался повернуть назад, но все же
рассудил, что обратный путь не может быть короче того, что осталось пройти. Чтобы сконцентрироваться, он решил считать

[ 36 ]
ИЛ 10/2018

магазины женского белья, попадавшиеся, казалось, чаще других,
но, сосчитав до девяти, бросил, потому что не мог вспомнить,
досчитал ли уже до семи или только до восьми. Тогда он стал развлекаться тем, что разбирал поблекшие буквы на облезлых вывесках магазинов. Наконец, между мастерской по починке игрушек и витриной, заполненной курительными трубками и
коробками карандашей, он увидел металлическую дверь. Фабрис
толкнул ее. Холодный уличный воздух ударил ему в лицо.
Как ни странно, сразу рядом с выходом он увидел белый
фаянсовый фонтанчик с питьевой водой. Фабрис нажал
кнопку и, сунув книгу Гроссмана под мышку, свободной рукой
поднес к губам немного воды. Из осторожности он сплюнул,
помня, что в детстве его учили никогда не касаться губами
публичных кранов, если не хочет заработать сифилис (в те
времена это слово было ему незнакомо, но ассоциировалось
с жуткой рыбой или рептилией). Ему стало немного легче. Он
посмотрел в обе стороны, чтобы решить, куда идти дальше.
И тут он увидел, что к нему подъезжает гигантский автобус с аккуратными красными и желтыми полосами на боках,
похожий на слона из индуистского шествия, и останавливается как раз напротив. Дверь с визгом распахнулась и мрачный,
хорошо модулированный голос спросил: “Поедете?”
Фабрис взглянул вверх. На месте шофера, держа руки на
руле, сидел профессор Гроссман. “Поедете?” — повторил он.
Не очень понимая, зачем это делает, Фабрис вошел в автобус. С тем же визгом дверь закрылась, и профессор Гроссман
так резко рванул автобус с места, что Фабрис, уже терявший
равновесие, упал на поручень. Он осмотрелся. Кроме них в автобусе никого не было. Фабрис устроился на переднем сиденье.
— Профессор, почему вы водите автобус?
— Здесь всем нужны две работы, на преподавательскую
зарплату не проживешь. А вы кто будете?
— Фабрис, Нестор Андрес Фабрис. Я учился у вас — много
лет назад, конечно.
— Н. А. Фабрис. Ну да. Вы уехали в марте, если не ошибаюсь. Два курса подряд. Всегда вялый, как осенняя муха, не так
ли? Ни единого толком выполненного задания. Но я знал, что
еще увижу ваше лицо, молодой человек, услышу знакомые интонации вашего незабвенного голоса. Нетерпеливо считал
дни. Где вас носило, какие широкие моря вы пересекли, чтобы
меня увидеть? Какие опасности преодолели? Как вы вообще?
— Если бы вы не сидели за рулем, профессор, я бы вас обнял. Конкретно сейчас я в некоторой неопределенности.
Прилетел сегодня утром из Европы, но до сих пор не смог устроиться. И, говоря по правде, чертовски устал.

1. Конец века (франц.) — архитектурный стиль конца XIX в.
2. Мясные блюда.

[ 37 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

— Я вам никогда прежде не говорил? Вы родились уставшим. Хорош бы я был, если б жаловался на малейшее утомление.
Автобус свернул в Бахо, пробрался по лабиринту узких улиц
и плотно прилегающих друг к другу зданий findesifcle1, выехал
к воде и теперь на большой скорости несся по набережной, обрамленной большими деревьями с синими цветами. Иногда между ветвями мелькала топкая полоса, по краю которой вереница киосков предлагала прохожим чорисо и мольехас2. Фабрис
вспомнил, что очень давно не ел. “Нужно ему сказать, что мне
необходимо выйти. Тогда я смогу взять такси, вернуться в гостиницу и позавтракать. Или пообедать — ведь уже, наверно,
полдень”.
“Совершенно не представляю себе, где мы едем”, — подумал Фабрис.
— Профессор, — сказал он вслух, — можете меня здесь высадить?
— Этот автобус идет без остановок до конечной, — ответил
учитель. — Такие правила.
— Но мне нужно вернуться в свой номер. У меня там чемодан. И я обещал быть на свадьбе.
— Вы ведь говорили, что не смогли устроиться в гостинице? Что же делать? Отдохните немного, в этом у вас большой
опыт. Я скажу, когда приедем.
Набережная продолжалась и дальше вдоль почти прямой
береговой линии, но автобус неожиданно свернул налево и
по бетонному пандусу поднялся на широкое шоссе. Поскольку солнце било в глаза, Фабрис понял, что они едут на запад.
Профессор Гроссман надел темные очки, и они придали ему
слегка зловещий вид.
— Я говорил вам, что здесь у всех дветри работы, а то и
больше, — сказал он, возобновляя разговор после долгого
молчания. — У моего шурина их целых пять, по четыре часа
каждая. Так что на сон ему остается шестая часть суток. Не
скажу, что это легко, но ему, честно говоря, нравится. Как
будто пять раз в сутки превращаешься в другого человека, понимаете? С четырех до восьми он пекарь, с восьми до двенадцати дает уроки физики, с двенадцати до шестнадцати работает официантом в “Клубе басков”, с шестнадцати до
двадцати водит автобус, как я, а с двадцати до полуночи трудится диктором на радио. Потом хороший глоток джина, что-

[ 38 ]
ИЛ 10/2018

бы забыть дневную суету, и на боковую. Пифагорийский
день, говорю я ему обычно, пять реинкарнаций и одна короткая смерть. Занятно, правда?
Шоссе провело их под мостом, вокруг которого столпились безвкусные дома в дватри этажа и пыльная станция сервисного обслуживания. С другой стороны до самого горизонта простирался пустынный пейзаж. Автобус ускорил ход, но
дорога была настолько безликой, пейзаж настолько плоским,
что лишь мимолетное, случайное появление в окне какогонибудь серого деревца или обшарпанного домишки позволяло догадаться, что они движутся вперед. “И как я отсюда
выберусь?” — спрашивал себя Фабрис скорее покорно, чем испуганно. Он приготовился ждать, пока профессор не объявит, что они приехали. Огромное солнце абрикосового цвета
начало опускаться к краю равнины.
Вдруг слева он увидел какуюто громаду, чтото вроде развалин крепости. “Похоже на те сооружения, которые строят
из крашеного гипса в парках развлечений”, — подумал Фабрис. Автобус остановился. Фабрис увидел, что руины окружены какимто темным рвом и остатками тройной стены. Вход
защищали кованые железные ворота и сторожевая башня.
Дверь автобуса распахнулась. Со своего места Фабрис услышал металлический грохот, ржание, визг какогото механизма и шестерней, доносившийся, казалось, из самого центра
громады. В голове всплыли строчки военного стиха:
За стеною слышен глухо
1
Стук копыт и грохот стали .

— Не выходите, — сказал Гроссман, — мы еще не приехали.
Я показываю вам это место как туристическую достопримечательность. Здесь была знаменитая country2 для обеспеченных
людей. Сюда приезжали банкиры, военные, политики, великосветские проститутки, верховные судьи, иностранные послы, хозяева импортирующих компаний, профессора экономики. Вы себе не представляете, сколько здесь было
празднеств. Не знаю, по какой причине, но сейчас здесь проводят обширную реновацию — возможно, именно потому,
что потребности так велики. Как бы там ни было, но пока
всей опереточной публике пришлось отсюда переехать. Вы

1. Аргентинский военный марш “СанЛоренсо”, написанный на слова
Карлоса Хавьера Бениельи.
2. Местность, территория (англ.).

1. Римский император Август называл себя “главным служителем
Республики”.

[ 39 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

их увидите. Мы туда направляемся. — Он снова закрыл дверь,
и автобус тронулся с места.
— Говорят, там всякого хватало, — оживленно объяснял по
дороге Гроссман. — Один продал родину за пару золотых, второй за мизерные взятки писал и переписывал законы, третий, известный казанова, даже собственных дочерей таскал в
постель. Короче, обо всех не расскажешь, имей я хоть сто
языков и голосовые связки Карузо. А теперь они смешались
со всякой мелкой сошкой.
Фабрис уже не чувствовал ни холода, ни голода. Все тело
охватила приятная истома, покачивающийся автобус убаюкивал его, как гамак. Он закрыл глаза и уснул без снов. Когда он
проснулся, небо потемнело на три четверти, и широкая, розовая полоса ярко очерчивала контуры земли. “Как будто мы
на пупе вселенной”, — подумал Фабрис. За окном он увидел
россыпи вспыхнувших звезд и маленькую зеленоватую луну.
Землю устилал тонкий слой тумана.
Фабрис открыл книгу на первой попавшейся странице и,
чтобы убить время, прочел: По этой причине я говорю, что прошлое — это всего лишь выдумка воспоминаний, желающих оставаться неизменными, а мы по ошибке принимаем его за нечто непреложное. Для древних история Трои не меняется, меняется только
форма, в которой эту историю можно рассказывать. Следовательно, прошлое представляет собой творение тех, кто его излагает, хотя в какомто недостижимом моменте времени существует история из железа и алмаза, и она является для наших версий тем же,
чем Троя из глины и камней — для служителя Августа1 и для песен
слепого барда.
— Потерпите еще немного, скоро приедем, — услышал он
голос Гроссмана. — Удалось отдохнуть?
Шоссе кудато исчезло. Теперь автобус пробирался через
пастбище к высокому, сдвоенному факелу. Нигде не видно
было ни единого здания. Наконец автобус остановился, профессор Гроссман перекинул через руку клетчатый плед и
предложил Фабрису выйти. Сначала Фабрис не разглядел ничего, кроме пламени двух факелов, но постепенно его глаза
привыкли к тусклому свету. Профессор накинул ему на плечи
плед, взял под руку и решительно и энергично повел через
влажное поле. Туман на их пути редел, и теперь под стемневшим небосводом какоето все более интенсивное свечение
придавало предметам белесые очертания. Вдали свободно

[ 40 ]
ИЛ 10/2018

паслись разномастные кони. Небольшие компании мужчин,
женщин и детей слонялись, судя по всему, без дела, сидели в
кружок по четырепять человек, состязались в силе, бегали
наперегонки в мешках и разучивали акробатические танцы.
Ктото пел под скромный аккомпанемент гитары, и Фабрис
узнал какието знакомые мелодии своей юности. Недалеко бежал ручей с высокими, заросшими плакучей ивой берегами.
— Что это? — недоуменно спросил Фабрис. — Летний лагерь?
— Вроде того, — ответил профессор. — Сюда приезжают
все, а сейчас, когда закрыли country, здесь можно встретить
не только соседей и родственников — то есть приличный народ, но и прожигателей жизни из высшего света. Есть тут и
мыслители, и художники, и писатели, и балерины. Даже авторы комиксов. Вот этот вам знаком?
Профессор Гроссман большим пальцем указал на господина в темном костюме, с внушительным носом и седыми волосами, уложенными назад при помощи геля. Он двигался с
большим трудом, короткими, неуверенными шажками. Заметив их, он остановился. “Эктор, — приветствовал его Гроссман, — представляю вам новичка”.
Человек слегка прищурился, посмотрел на Фабриса и
улыбнулся. “Мое имя Эктор. Ваше не спрашиваю, потому что
все равно через секунду забуду. К моим нейронам, знаете ли,
уже ничего не прилипает. Но позвольте пожать вашу руку.
Поскольку я самый старый, у меня есть такое право, верно?”1
И он протянул костлявую, артритную руку, которую Фабрис
пожал с некоторой опаской.
— Здесь мы не заставляем себя запоминать имена. Ведь нас
так много! Ни у кого нет определенного пристанища. Мы живем в садах, по берегам водоемов и на пастбищах — как говорится, наслаждаемся природой. Нужно ведь подышать немного свежим воздухом после стольких лет, проведенных
между цементом и асфальтом, вам не кажется?
— Конечно, раз вы так считаете, — вежливо ответил Фабрис. — Честно говоря, сельская жизнь мне всегда нравилась,
но не было времени ею насладиться.
— Здесь времени предостаточно, — сказал человек по имени Эктор. — Я однажды придумал сюжет, в котором времени

1. Эктор Г. Оэстерхельд (1919—1978) — автор знаменитого комикса
“Покоритель вечности”, был похищен и убит хунтой. По рассказу одного из
выживших свидетелей, именно с этими словами он, едва живой от пыток,
пожал руку всем сокамерникам, когда на Рождество им разрешили на пять
минут снять капюшоны и поговорить друг с другом.

[ 41 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

приходит конец. Это история человека, на которого охотится
смерть. Или, если хотите, история Робинзона будущего, потерпевшего крушение в кругу семьи, друзей, взятого в плен не морем, а окончанием времени. Он не одинок: если он спасется,
спасутся и остальные. Я всегда считал, что истинный герой —
это герой, так сказать, среди людей, а не геройодиночка.
— Знаете, — сказал Фабрис, плотнее запахиваясь в плед, —
я уверен, что читал вашу историю, но когдато давно и не помню подробностей. Расскажите, пожалуйста.
Но его собеседник явно не собирался продолжать. “Профессор, — сказал он Гроссману, — почему бы вам не представить нашего друга остальным? Чтобы он, так сказать, освоился. Не чувствовал себя таким потерянным.
— Вы знаете всех лучше меня, Эктор. Командуйте сами.
— Вы так считаете? Ладно, что же. Откуда начнем? Вон
там, справа, где пасутся две гнедые кобылы, высокий человек
с черными усами, видите? — Старик ткнул кривым указательным пальцем в одинокую фигуру, бродившую по кругу, словно в попытках припомнить стихотворение. — Его называют
Ножовщик. Он появился здесь недавно вместе с теми, кто
прибыл после закрытия country. Отставной военный, конечно. Это видно по его манере держать спину.
— Почему Ножовщик? — поинтересовался Фабрис.
— По очень занятной причине. Я вам расскажу. Видите ли,
он имел пристрастие во время дознания в качестве пролога к
каждому вопросу отпиливать заключенному палец. Он делал
это самолично великолепной ножовкой фирмы “Золинген” с
миртовой рукояткой. Судя по всему, человек он весьма педантичный. Начинал с мизинца, потом следовал вопрос, потом
безымянный палец, второй вопрос, и так до большого пальца. Иногда он удовлетворялся однимдвумя пальцами, иногда
ему и десяти не хватало. Очень эффективный военный. Так
говорят, я его в деле не видел.
Фабрис почувствовал, что в желудке у него все перевернулось. Он попробовал чтото сказать. “Но этого не может
быть, не может быть, — выговорил он наконец. — Какая дикость!”
— Может, — ответил сценарист. — Что не укладывается в
голове — это другое дело. И учтите: он действовал по всем
правилам, не сомневайтесь. Под медицинским присмотром, с
разрешения судьи. — Тем же костлявым пальцем старик указал налево: — Видите вон тех двух упитанных сеньоров, похожих друг на друга, как близнецы, — они катаются на карусели?
Фабрис с удивлением заметил горизонтально закрепленное
металлическое кольцо с дюжиной низко опущенных и вращав-

[ 42 ]
ИЛ 10/2018

шихся по кругу сидений. Карусель пустовала, если не считать
двух немолодых, сидевших рядом беседующих мужчин.
— Это дипломированные мужи Иксион и Сальмонео. Первый — хирург, второй — судья. Доктор Иксион — многоопытный врач, добросовестный, светило в своей области, преподавал во многих зарубежных университетах. Он вел надзор
над допросами. Говорят, человек он настолько уравновешенный, что однажды наблюдал за допросом собственного тестя,
русского, обвиненного в неуплате какогото долга, а в другой
раз — жены своего лучшего друга. И говорят, за все время допроса и бровью не повел — настоящий профессионал. В свою
очередь, судья Сальмонео славится такой беспристрастностью, что его называют (или он сам себя называет) Юпитером Правосудия. Вы еще застали его в зените славы, когда он,
высекая искры, подлетал к суду на белом лимузине с эскортом
переливающихся разноцветными огнями мотоциклистов.
Впечатляющая картина.
— Давно они здесь? — спросил Фабрис, чтобы чтонибудь
спросить и постараться за это время побороть дурноту.
— Нет, они из последней партии. Раньше здесь находился
только обычный народ. А теперь иногда кажется, что мы на
страницах журнала “Хенте”1. Конечно, никаких формальностей в одежде, никто и внимания не обратит, если вы без галстука или в джинсах.
Словно догадавшись, что разговор идет о них, обе пухленькие фигурки подняли руки и приветливо помахали Фабрису.
— Например, вон те, что забрались на деревья, там, вдалеке, видите? — продолжал сценарист. — Одеты в стиле
“мнедолампочки”. Бриджи, линялые незастегнутые рубашки,
сапоги или альпаргаты... Почти все эти юнцы, действуя из самых лучших побуждений (по крайней мере, большинство из
них), выпустили пулю в какогонибудь кассира или ликвидировали какогонибудь похищенного босса. Сами знаете, с молодыми такое случается. Человек замечает, что кругом нужда,
чувствует, что ситуацию надо менять, начинает говорить и
спорить, спорить и говорить и вдруг неожиданно оказывается
в центре гангстерского фильма с автоматами, полицией и прочими пирогами. Одним словом, “arma secuti impia”2. Им лучше
много вопросов не задавать. Кто знает, какое преступление
или рок их гнетет!

1. От исп. “Gente” (“Люди”) — аргентинский журнал о жизни высшего общества.
2. “Затевает нечестивую бойню” (лат.) — Вергилий “Энеида”, песнь VI.

1. Высокое положение обязывает (франц.).
2. Юридическое понятие, предполагающее, что задержанный имеет право
незамедлительно быть доставленным в суд для доказательства законности
его задержания (лат.).

[ 43 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

В стороне под деревьями в золотистых шезлонгах сидели
вокруг скатерти с едой и шампанским какието люди. Они
разговаривали, и временами их беседу прерывал смех одной
из дам, похожий на птичий крик. Это подобие аристократического пикника напомнило Фабрису о голоде и жажде, хотя
он их, откровенно говоря, уже не испытывал. “Хорошо проводят время”, — заметил Фабрис.
— Не сказать чтоб хорошо, — ответил сценарист. — Этот
имперского блеска банкет — одна видимость. Есть и пить никто не смеет, noblesse oblige1. Если ктонибудь попробует
съесть хоть крошку, вон та тощая, уродливая старуха в одежде медсестры отвесит виновному такую оплеуху, что он еще
долго будет слезами давиться. Но на это никто не решается.
Для благополучных людей дело чести — изображать, что ничего не происходит, всего избегать и включать телевизор погромче, когда в соседней квартире взывают о помощи.
Вдруг у края воды Фабрис увидел несколько полуголых
мужчин и женщин, азартно погонявших своих гнедых коней.
“А это кто? — поинтересовался он. — Похоже, этих вообще не
интересует, во что они одеты”.
— Современные нувориши, — с энтузиазмом экскурсовода
вклинился в разговор профессор Гроссман. — Те, кто нажился на имуществе жертв, кто скупал его на торгах по смехотворным ценам, кто брал взятки, обещая посодействовать в
рассмотрении дел, которые так никогда и не рассматривались, или в получении habeas corpus2 для заключенных, которых уже не было в живых. Там, в country, они организовали
эксклюзивный, полунудистский клуб. Даже передать вам не
могу, какие пиры они там закатывали. По крайней мере, люди говорят. Сам я туда не ходил. Я легко простужаюсь.
Кутаясь в плед, Фабрис прикинул, сколько часов прошло с
тех пор, как они приехали, но ни темный, усыпанный звездами небосвод, ни розоватое круговое свечение за это время не
изменились. Наоборот, среди просторных декораций равнинного пейзажа и лошади, и люди стали чемто удивительно
постоянным. Он мог различить бесконечное множество деталей: разноцветные ленточки в гривах чьихто коней, едва уловимую гримасу боли или досады на чьемто лице, амулет от

[ 44 ]
ИЛ 10/2018

сглаза или изящный браслет с брелоками. Спектакль медленно разворачивался перед глазами Фабриса.
— Удивительно, — сказал сценарист. — Даже в таком месте
люди не меняют своих привычек. Продолжают делать то же,
что всегда. Так же одеваются, так же разговаривают, так же
врут и тем же интересуются. Иногда у меня создается впечатление, что они бегут и бегут, но только для того, чтобы не
сдвинуться с места.
— Нечто похожее вы говорите в своей книге, профессор, — сказал Фабрис, желая показать, что ее прочел.
— Это потому, что мы с вами, Эктор, две старые развалюхи, — ответил профессор Гроссман, игнорируя замечание Фабриса; он положил левую руку на плечи сценариста и повел его
дальше. — Для нас время — это кратчайший, только что прожитый миг, вчера. А для мальчишек, к которым я причисляю и вас,
бывший студент, — правой рукой профессор обнял Фабриса, —
время — это то, чему суждено еще длиться, то, что кажется им довольно продолжительной затеей. Мыто с Эктором знаем, что
все пролетает мгновенно; а вы еще верите в трансформации, радикальные изменения, глубокие метаморфозы. И это очень хорошо. Ваши души оживляет стремление к славе, которой вы однажды утром добьетесь, к войнам, которые в какойто день
покажутся вам неизбежными, к трудам, которые в один прекрасный вечер вы предпримите или отвергнете. Конечно, так и
должно быть. Но мы с Эктором ни во что это уже не верим.
Почти того не сознавая, профессор привел их к плакучим
ивам, и Фабрис разглядел за унылыми ветвями группу женщин. Он сразу же заметил Марту, как в новолуние замечаешь
или думаешь, что заметил между туч луну, подумал он, сам
плохо себя понимая. Марту сопровождала прежняя троица
гарпий: рыжая с намалеванными глазами, кубышка в тюрбане
и крашенная в блондинку старуха. К ним присоединилась пятая спутница — Лилиана. Все пять женщин одновременно
обернулись и, не обращая внимания на двух старших мужчин,
смотрели на Фабриса.
— Похоже, знакомить никого не нужно, — заметил сценарист.
— Мы знакомы, — сказала Лилиана и, отделившись от группы, поцеловала Фабриса в щеку. — Настоящего кабальеро всегда отличает умение облапошить даму.
Фабрис понимал, что не сможет объяснить Лилиане случившееся. С одной стороны, все казалось неправдоподобным, а с другой — он и сам не смог бы восстановить все перипетии этого дня. “Пожалуйста, не думай, что я тебя бросил. Я
заблудился, только и всего”.

[ 45 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

Фальшивая блондинка подошла к Фабрису и положила
морщинистую, унизанную кольцами руку на плед. Стоя к ней
так близко, Фабрис заметил темную поросль на ее подбородке и массивное адамово яблоко, выпиравшее из высокого кружевного воротника.
— Вот мы вас и встретили, мой дорогой, — сказала она хриплым, вибрирующим голосом. — Именно это имеет значение,
если думать о будущем. Проделки судьбы. Мне кажется, нас не
представили. Меня зовут сеньора Слив, как в сантехнике. А
вы, vox pоpuli, сеньор Фабрис, Н. А. Фабрис. Очень приятно.
Бедняжку Лилиану вы, конечно, знаете. Это, — она показала
рукой на толстуху в тюрбане, — наша дражайшая Эвелина,
вдова Капанео.
Толстуха изобразила подобие реверанса, склонив тюрбан
до земли. Не дожидаясь, пока она разогнется, сеньора Слив
продолжала. “Это Эрфила, — она протянула руку в сторону
рыжей. — Наша Эрфилита так сильно красится, чтобы
скрыть материнскую скорбь. Ее предал собственный сын, можете себе представить?”
Фабрис постарался замаскировать отвращение к подобным откровениям легким наклоном головы — старуха ответила ему точно таким же жестом.
— А теперь та, которую вы, если не ошибаюсь, назвали
Мартой. Иди сюда, чернявая, поприветствуй нашего друга,
не будь невежей. — Подойдя к женщине, оставшейся стоять
под ивой, сеньора Слив похлопала ее по спине, как бы подталкивая вперед. Женщина не двинулась с места.
— Предлагаю дипломатический жест, — провозгласил профессор Гроссман после долгой минуты, в течение которой
никто ничего не говорил. — Мы все прогуляемся, все, кроме
нашего друга Фабриса и сеньориты. А через десять минут вернемся. — И, словно провожая стадо овец, он погнал четырех
женщин в сторону пастбищ. Сценарист следовал за ними своей шаткой походкой, усмехаясь себе под нос.
Прежде чем заговорить, Фабрис дождался, пока все уйдут.
“Марта. Я не смогу тебе объяснить, что произошло, ни тогда,
ни теперь. Последний раз, когда мы виделись, я хотел защитить тебя, но потерял из виду, мы потеряли друг друга. Люди
бежали во всех направлениях, ничего не было видно, за спиной слышался храп лошадей, удары дубинок, крики тех, кто
падал. Потом я искал тебя, но никто не знал, что с тобой стало. К некоторым людям нельзя было обращаться, это было
слишком опасно для них, для их друзей. Я не знал, что делать,
куда идти. Ктото рассказал мне, что тебя увезли на юг, что
там ты полюбила какогото знакомого. Мои родители отпра-

[ 46 ]
ИЛ 10/2018

вили меня в Рим. Я годами ничего о тебе не знал. И, наконец,
однажды получил от тебя письмо, где ты писала, что хочешь
назначить меня опекуном своего сына. Я получил это письмо
через много месяцев после того, как ты его писала, не знаю,
какими путями, через кого оно до меня дошло. Бумага была
старая, выцветшая, конверт грязный и мятый. Письмо показалось мне чемто уникальным, неповторимым, как тот антиквариат, которым я торгую в Риме, как все эти очень личные вещи, которые извлекают на свет и выставляют на
всеобщее обозрение без стеснения, без стыда, не заботясь о
том, к кому и когда они имели отношение. Я читал это письмо, пока не выучил наизусть, я бережно его хранил, потому
что это было единственное, что у меня осталось от тебя.
Позднее я не пытался узнать, что с тобой стало, возможно, из
страха, что мне расскажут”.
Когда Марта заговорила тихим, почти неслышным голосом, Фабрису пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, тонувшие в шорохе подметавших землю ветвей.
— Ты хотел скрыть свое бегство, уехать, ничего не сказав.
Задолго до того, всю ту зиму ты планировал свой отъезд. Хотел удрать? Тебе было безразлично, что оставляешь меня в
прошлом, нарушаешь данные нами обещания, отказываешься от радости, которую ты, по твоим словам, испытывал при
виде меня? За то, что я встречалась с тобой, однокурсники меня презирали, считали врагом. На кого ты меня бросал, на кого, когда я умирала?
— Я не хотел, чтобы так вышло, не я решил, что уеду, не я
решил, что останусь в Риме. Ты должна мне поверить, — сказал Фабрис.
— Ложь. Когда мы познакомились, ты напоминал потерпевшего кораблекрушение, потерянную душу, и я предложила тебе присоединиться к нам, к нашей группе. Потом, узнав,
что ты уехал, я стала просить судьбу только об одном: чтобы
тебе, оставшись одному, всегда приходилось в отчаянии повторять мое имя, где бы ты ни был. Чтобы воспоминания обо
мне преследовали тебя, как бы далеко ты ни уехал. Чтобы моя
тень шла за тобой даже тогда, когда тебя подкараулит смерть.
И чтобы, когда я умру, история твоей бездарной жизни добралась до глубин моей могилы, и я смогла бы ее услышать.
— Марта, я не знал.
— Как плохо ты меня знал. Как плохо ты меня знаешь.
Фабрис вспомнил один давний эпизод, случившийся вскоре
после их знакомства. Однажды вечером он поднялся на последний этаж небоскреба недалеко от музея изобразительных искусств, чтобы то ли взять, то ли отдать книгу. Из больших окон

[ 47 ]
ИЛ 10/2018

Альберто Мангель. Возвращение

квартиры в свете дня можно было разглядеть весь город до западной оконечности, где сейчас угадывалась россыпь огней, а с
восточной стороны — всю реку в широкой пелене тумана, иной
раз пронзаемого судовыми огнями. И тогда Фабрис отчетливо
ощутил, что его собственная персона, тот, кем он себя считал,
на этой высоте и в этот миг составляет лишь видимую верхушку чегото огромного, что спускается через десятки этажей небоскреба вниз, до самой мостовой, бурлит над деревьями парка, пускает корни на улицах и в воде, достигает горизонта
равнины с одной стороны и горизонта противоположного берега с другой, чегото темного, необъятного, глубокого и невидимого, и из всего этого многообразия ему знакома только банальная малость, отражавшаяся по утрам в зеркале, и он понял,
что после того, как этот пустяк прекратит свое существование,
все прочее останется, огромное, незнакомое, полное предвкушаемой жизни, длящееся в разных существованиях, с другими
людьми, которые уже не будут Фабрисом и в то же время будут.
“Как мало я себя знаю”, — подумал тогда Фабрис.
— Перемирие, перемирие! — раздался ненавистный голос
стремительно приближавшейся сеньоры Слив. — Нужно вести себя, как цивилизованные люди. Профессор Гроссман, вы
в таких делах дока, поддержите меня.
— Я его увожу, — сказал профессор и взял Фабриса под руку. — Дамы и господа, разрешите откланяться.
Уходя с профессором, Фабрис в последний раз обернулся
и увидел, что Марта — та, которую он называл Мартой, — садится рядом с другими под ивой, а сценарист, разувшись,
спускается к воде, видимо, чтобы ополоснуть ноги.
Они молча шли среди людей и лошадей. Эти последние в
основном отдыхали. Какойто першерон с шикарной белой
гривой лягал ногой воздух. “Наверно, ему снится, что он бежит”, — подумал Фабрис. Дорога обратно показалась ему более длинной. Незадолго до того, как они дошли до автобуса,
оставленного поблизости от факелов, Фабрису показалось,
что он заметил в праздничной толпе Тонио и Палито, но он
не стал останавливаться и проверять. Наконец профессор
вынул из кармана ключи.
— Пришло время возвращаться. Веточка у вас есть?
— Какая веточка?
— Вам разве не дали утром, в аэропорту?
Фабрис вспомнил украшение в виде лавровой ветки, которое совала ему уборщица и которое он отверг. “Не может же
речь идти об этом, — подумал он. — То было совершенно не
официально, никто мне не сказал, что ее надо хранить”.
— Нет, — соврал Фабрис.

[ 48 ]
ИЛ 10/2018

— Как жаль, — сказал профессор. — В таком случае я не
смогу вас отсюда увезти. Ее требуют на выезде. И очень строго.
Фабрис хотел чтото сказать, но не нашел нужных слов.
Он почувствовал, что на него снова наваливается усталость,
хотя раньше казалось, что он ее поборол. Он снял с себя плед.
“Спасибо, профессор”.
— Не за что, друг мой. Я не хотел, чтобы вы схватили воспаление легких, гуляя по такому сырому лугу. — Он взял плед,
тщательно его сложил и, похлопав Фабриса по щеке, сел в автобус.
— Приятно было снова вас видеть, — сказал профессор
Гроссман в окно. — Мне всегда приятно видеть моих мальчиков из прошлого. Стариковские штучки. Что тут поделаешь.
Автобус яростно взревел, резко развернулся и укатил в
сторону шоссе. Пока он медленно растворялся вдали, Фабрис
заметил четыре луча света, приближавшихся в обратном направлении. Через несколько секунд два таких же больших и
таких же раскрашенных автобуса остановились поблизости
друг от друга.
“Новичков привезли, — подумал Фабрис. — Наверно, так
же растеряны, как я, когда сюда попал. Нужно им представиться. Может, я смогу немного побыть их гидом”. Решительным шагом, не обращая внимания на холодный ветер, надувавший рубашку, он подошел к первому автобусу — там как раз
открывалась дверь.
Мондион, 17 августа 2004 года

Хендрик Рост
[ 49 ]
ИЛ 10/2018

Стихи из книги
“В ритме дыхания пассажира”
Перевод с немецкого и вступление Ала Пантелята

Впервые я познакомился с текстами Роста в самолете Берлин—Киев. Я
провел в Берлине неделю в рамках “Летней академии литературного перевода”, в ходе которой мне надарили два десятка книг современных немецкоязычных авторов. Поэтому пришлось купить отдельный чемодан исключительно для, казалось бы, нематериального багажа. Единственная книга,
взятая мной в самолет, была сборником под названием “Громкие стихи”
(“Laute Verse”), врученная мне куратором программы во время прощальной
вечеринки. В сборник входили разные авторы, кого-то из них, как выяснилось, я переводил раньше. Там же был и Хендрик Рост, который покорил
меня сразу. Его стихи были совсем негромкими.
В его текстах сочеталось то, что я очень ценю в поэзии — скромность
и в то же время уверенность в своем высказывании. Как будто к тебе подсаживаются на соседнее кресло в общественном транспорте (в моем случае в самолете), какое-то время молчат, а затем говорят что-то вроде “Вы
не возражаете, если я вам кое-что расскажу?”. Ты не возражаешь и начинаешь слушать неторопливый, ненавязчивый и не слишком длинный монолог. Ты прекрасно понимаешь, что на твоем месте мог бы оказаться кто

© Hendrik Rost, 2006
© Ал Пантелят. Перевод, вступление, 2018
Редакция выражает благодарность автору за любезное разрешение безвозмездно опубликовать его стихи на страницах журнала.

[ 50 ]
ИЛ 10/2018

угодно, но тебе приятно, что выбрали именно тебя. Кто-то другой в конце
концов мог бы просто надеть наушники.
Я думаю, сравнение с беседой в общественном транспорте не случайно, как и не случайно название сборника Хендрика Роста — “В ритме дыхания пассажира” (“Im Atemweg des Passagiers”). Многие тексты из этого
сборника являются своего рода полароидными снимками того или иного
мгновения между “до” и “после”, когда ты еще не знаешь, что тебя ждет в
точке назначения, а точка невозврата уже пройдена. И остается только затаить дыхание и проживать каждой клеткой это экзистенциальное состояние имаго. И, разумеется, речь здесь далеко не только о физическом перемещении.
То, что делает Хендрик Рост, как мне кажется, чем-то близко классическому восточному подходу к поэзии. В ней нет ни словесноавангардной игры, ни подчеркнуто будничных наблюдений. Вернее, вся его поэзия, это в
первую очередь наблюдения — но не за игрой футболистов на поле, а за
сорокой, случайно попавшей в объектив камеры спортивного оператора.
Более того — в его поэзии очень мало автора. Ровно столько, чтобы правильно выбрать ракурс и нажать на спусковую кнопку. Остальное предназначено читателю или, в данном случае, наверное, скорее созерцателю. Соседнее место свободно, принимаете приглашение?

Сливы
Прости меня.
У. К. Уильямс

Снова пришел домой поздно, ты уже спишь,
твое тело соблазнительно проступает сквозь одеяло.
Ночь сегодня ясная, и оттого в квартире стало
очень холодно. У меня заледенели руки и ноги,
и я не могу позволить себе взять и лечь рядом с
тобой,
резко прервать твой сон запахом дешевого алкоголя.
Свет из холодильника будто согревает при этой
погоде,
и я набрасываюсь на оставленное тобой бессловесное
послание.
Тарелку со сливами. Каждая из них спелая и очень
сочная —
будто мне подарили прощение за поступок,
вину за который я вдруг остро почувствовал.

Имаго
Вот что понастоящему прекрасно —
остаться на несколько дней дома одному.
Лето подходит к концу,
и я смотрю, как какаято птица
застыла рядом с лилией, будто колибри.
К вечеру влажный воздух нависает
над этим хрупким соседством, которое
даже моя тень может нарушить.
В электрическом свете поблескивает
крыло стрекозы,
а то, что было ее тельцем, все еще качается на стебле
у воды. Это дом прежних стихов и дом новых
стихов, еще только нарождающихся.

[ 51 ]
ИЛ 10/2018

Беренис
Они дают своим лодкам имена
непослушных дочерей, и те рвутся с привязи,
чтобы поскорее пуститься в танец с ветром.

ни одного дня. Там, на берегу, отдыхающие ждут,
справится ли он.

Транзит
Берег постепенно отдаляется от нас
но и горизонт ближе не становится.
Когда отдали швартовы,
я вдруг осознаю:
воду невозможно охватить взглядом.
В баре околачиваются
пассажиры из Винеты.
Если маршрут не имеет значения,

Хендрик Рост. Стихи из книги “В ритме дыхания пассажира”

Говорят, надвигается буря,
это предвещал еще вчерашний день,
горизонт был чистым, но теперь он кудато пропал,
как и мое неутоленное любопытство —
рыбак вычерпывает воду с днища
пробитой лодки, чтобы не пропало

то жизнь превращается в сплошной транзит.
Когото начинает тошнить от качки,
и он бежит к поручням.

[ 52 ]
ИЛ 10/2018

Тело теряет устойчивость,
все смыслы уходят на дно.
От избытка старого устаешь,
да и новое не радует.
А ктото продолжает кормить чаек,
когда мы уже подходим к берегу.
Хочется, чтобы горизонт приблизился тоже.

Задание
Когда будешь уходить, не забудь
выключить свет и все электроприборы,
в первую очередь на кухне, а
все остальное обязательно
переключи в режим ожидания —
на приборах должен загореться
красный огонек. Даже если ты
и не будешь отсутствовать целую вечность,
не забудь разомкнуть контакт.

Миккель Бюгге
[ 53 ]
ИЛ 10/2018

Художниктоталист в
норвежской глубинке
Рассказ
Перевод с норвежского Александры Ливановой

ОГДА утром в понедельник Пернилла Дальгрен за завтраком объявила, что собирается устроить выставку, в
голове у Бернта Бирмана, на несколько сантиметров
вглубь, если считать от глаз, мгновенно образовался хаос. Он
два года ждал, когда же она расскажет, над чем она изо дня в день
трудится в гараже. Но сейчас он как раз читал статью, в которой
речь шла об одном его знакомом, оказавшемся замешанным в дело о налоговых махинациях; параллельно Бернт ломал голову,
где добыть проектор для предстоящего визита кинематографиста из города Мушёэн; эти два вида мысленной активности задействовали столь значительную часть его когнитивного аппарата, что ни для чего другого места не оставалось. Усилием воли
он заставил себя отодвинуть в сторонку оранжевую чашку эгерсуннского фаянса с недопитым кофе, сложить региональную газету ”Ависа Нурланд“, поставить локти домиком на пластиковой
столешнице узкого столика и выговорить ”поздравляю“: единст-

К

© Mikkel Bugge
First published by Forlaget Oktober AS, 2014
Published in agreement with Oslo Literary Agency
© Александра Ливанова. Перевод, 2018

[ 54 ]
ИЛ 10/2018

венное, что ему в тот момент представилось уместным, хотя
прозвучало пошловато даже на его собственный слух. Он вспомнил, как всякий раз, проходя мимо гаража, едва удерживался,
чтобы не сунуть туда нос и не подсмотреть, что там делается, но
уважение ли, боязнь или трусоватость помешали.
Что скрывается за лоскутными ковриками, которыми она
заделала окошки, он всякий раз представлял себе иначе. Он
знал, что по всей очевидности она создает там произведения
искусства, но какого рода искусства? Может, она там сооружает фаллическую скульптуру, подумал Бернт Бирман както ближе к вечеру, когда, стоя на четвереньках, дергал сорняки на маленькой картофельной делянке возле гаража. А не пишет ли
она концептуальный роман, который откроет новые горизонты в литературе, мелькнуло у него в голове, когда она выскользнула из гаража и с улыбкой двинулась ему навстречу. Не может
ведь быть, что она простонапросто пишет портреты, засомневался он одной бессонной ночью. И вот теперь, когда он сидел
и завтракал, все эти гаражные догадки вспомнились ему. Наконецто он узнает правду. Но для начала интересно, где выставка будет проходить. С тех самых пор, как Пернилла Дальгрен
переехала к нему, целый ряд европейских галерей, шведских
музеев и кураторов, обосновавшихся в Осло, пытались заполучить ее следующую выставку. Но она всякий раз отказывала.
— И где же ты будешь выставляться? — спросил он.
Она отпила глоток из оранжевой чайной чашки в цветочек, поставила ее на блюдце и ответила:
— Я обратилась в “Галерею Странд”, маленькая такая галерея в районе Стейген, у самой воды; они мне предоставляют
целиком бывшее здание амбара.
— “Галерея Странд”? — сосредоточенно размышлял Бернт
Бирман. — Не знаю такой. Они недавно открылись?
— Как я поняла, всегда там были.
— И что ты собираешься выставлять? — спросил он.
— Но ты же понимаешь, что я не могу тебе этого сказать, —
ответила она.
— Но сказать, по крайней мере, как выставка будет называться, ты можешь?
Пернилла Дальгрен глубоко вдохнула и выдохнула. Посмотрела на него както неуверенно, словно сознавая, что
раскрывает больше, чем хотелось бы. Потом собралась с духом и сказала: ДОКУМ.
Он смотрел на ее рот, на узкие губы, острый подбородок,
на веснушки по щекам. Ровно так он на нее смотрел, когда два
года тому назад они впервые встретились в Стокгольме. Он тогда приехал на конференцию по вопросам культуры, но с само-

[ 55 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

го начала планировал поселиться не в гостинице авиакомпании САС возле центрального вокзала, где будут жить остальные участники, а в другой, чтобы иметь возможность получше
узнать город. Он почти ни с кем на конференции знаком не
был, участвовали в ней главным образом плотные пожилые
женщины, умеющие слушать, да коротко стриженные мужчины. Но во время его выступления, после перерыва на обед,
коечто произошло. Начиная с самой первой, по большей части выдуманной истории из собственной жизни, взрыхлившей
почву для благосклонного внимания публики ко всему его докладу, который он с неохотой озаглавил “Популяризация искусства и культуры в свете северного сияния”, Бернта не оставляло ощущение, что его ктото передразнивает. Стоило ему
произнести предложение, как, казалось, его сильно уменьшенный, однако значительно растолстевший двойник гдето в паре метров слева от него на сцене повторял это предложение
искаженным голосом, в котором карикатурно проступал его на
самом деле почти полностью изжитый немецкий акцент, изза
чего сам он представал чуть ли не комическим персонажем.
Этот корпулентный мужлан растягивал гласные, коверкал по
своей сути вполне элементарные словосочетания и злорадствовал, видя, как это нервирует Бернта Бирмана. Бернт узнавал
этот голос с детства, он снова и снова слышался ему. Однажды
этот голос застал его врасплох, когда он пытался познакомиться с девочкой из параллельного класса. Голос подсел за их столик в кафе и выкрикивал каждое произнесенное Бернтом Бирманом слово так громко, что Бернту не слышно было, что
девочка говорит ему в ответ. Пятнадцатью годами позже, когда
Бернт Бирман хотел устроиться на работу и пришел на собеседование, этот голос раскурочил его речь: попереставлял слова,
настолько нарушив смысловые связи в высказываниях, что собеседование пришлось прервать.
Немало времени ушло у Бернта Бирмана на выработку стратегии, которая позволила бы ему справляться с этим голосом.
Долгое время он надеялся, что если делать вид, будто никакого голоса нет, голос действительно исчезнет, но этого не случилось. Самым эффективным оказалось просто пережидать.
Если ему удавалось какоето время выдерживать испытание голосом, по возможности не реагируя на него и не придавая ему
большого значения, тот затухал сам по себе. Вот и теперь
Бернт продолжил выступление, но ему пришлось взять несколько пауз, поскольку его мучитель не унимался до конца. Заключительную часть доклада Бернт посвятил школьникусааму, заворожившему учеников своей салтстраумской школы
волшебной игрой на мандалине. В завершение мальчик, пере-

[ 56 ]
ИЛ 10/2018

биравший струны с улыбкой на лице, был показан в коротком
сюжете на Ютюбе. Это явно произвело неизгладимое впечатление на присутствовавших в зале дам, потому что по окончании доклада они обрушили на Бернта Бирмана шквал оваций,
не шедших ни в какое сравнение с теми привычно вежливыми
аплодисментами, которые достались на долю большинства
прочих выступавших. И когда Бернт Бирман благодарил аудиторию за внимание, голос исчез. Потом многим захотелось высказаться по поводу доклада Бернта, и еще ему пришлось ответить на несколько вопросов консультанта по вопросам
культуры из Сконе; того особенно интересовала региональная
культурная программа для младших школьников. Исчерпывающие разъяснения Бернта были со вниманием выслушаны;
на трибуну поднялся, наконец, следующий оратор, и Бернт
смог незаметно выскользнуть из зала.
Выбравшись после доклада на поноябрьски холодные улицы Стокгольма и почувствовав себя абсолютно свободным,
Бернт Бирман испытал большое облегчение. Он впервые оказался в столице Швеции и едва не заблудился по пути с конференции, проходившей в районе Кунгсхольмен, в гостиницу,
расположенную в Сёдермальме возле Слюссен. Он разгуливал
по Старому городу с маленьким рюкзачком за спиной и бумажным стаканчиком с кофе в руке; разглядывая каждый дом и забредая в узкие переулочки, он вышел к Немецкой кирхе, потом
оказался сначала на одной, потом на другой маленькой площади, где ему попадались другие туристы, мечущиеся по городу в
поисках местечка, где бы поесть, и в страхе, как бы не упустить
какойнибудь достопримечательности. А смотреть было на
что: от всего окружающего веяло историей, но в конце концов
он выбрался из Старого города и, сверяясь с картой, направился на Сёдермальм, где прямо у набережной располагался отель
“Анно 1647”, в котором он собирался остановиться. Шагая по
мосту, он обратил внимание на вздымающееся непривычно
высоко в небо здание, похожее на башенный кран.
Бар на вершине башни назывался ”Гондола“; оттуда был виден практически весь город. Бернт оставил рюкзак и куртку в
гардеробе и ступил в отделанный тиком бар, а там так и замер
перед широким подоконником, оглядывая только что проделанный маршрут от отеля, в котором проходила конференция,
через Старый город, мимо остроконечного шпиля Немецкой
кирхи, до того моста, по которому он только что перешел на эту
сторону. Благодаря теперешнему его расположению на высоте
птичьего полета перед ним открылся во всей красе превосходный обзорный вид на город, чего ему раньше и недоставало.

— Меня зовут Бернт Бирман, — сказал он, протягивая ей руку.
Женщина внимательнейшим образом изучала его; Бернту показалось, что она видит его насквозь. Время тянулось бесконечно медленно или, наоборот, ужасно быстро, и он перевел
глаза на далекий Кунгсхольмен; там располагался отель, где
проходила конференция и где жили остальные ее участники.
Сейчас они готовились к ужину, и некоторые, может быть, недоумевали, куда же подевался полноватый культурный координатор из Северной Норвегии; но тут сидящая рядом с ним женщина пожала протянутую им руку и отчетливо произнесла:

[ 57 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

Обернувшись, он увидел, что возле барной стойки появилась
женщина. Должно быть, она только что вошла, потому что он
не заметил ее, поднявшись сюда, а она была не из тех, кого не
замечают. Она сидела за стойкой, перекинув ногу на ногу и распустив по плечам белокурые волосы. На ней было короткое
красное платье с голой спиной и низким декольте, при этом ноги у нее были обуты в огроменные рантовые сапоги с въевшейся в них засохшей грязью. Именно это разительное несоответствие между более чем сексапильным красным платьем и
рантовыми сапогами придало Бернту Бирману смелости подойти и пристроиться рядом с ней у барной стойки, однако теперь
он не мог взять в голову, что бы такое сказать. Может, спросить, не хочет ли она выпить? Не слишком ли это поамерикански, не слишком трафаретно? Но о чем же еще спрашивать?
Бернту хотелось завязать с ней беседу, но он спохватился, что,
если он попробует выдавить из себя парочку предложений, наверняка тут как тут окажется и голос, и поэтому он помалкивал
до того самого момента, как у него на глазах соседка медленно
развернулась к нему и спросила пошведски:
— Вы ведь из Норвегии?
— Дa, а как вы узнали? — отвечал Бернт Бирман, ощутивший мгновенное облегчение изза того, что наконецто завязалась беседа.
— Да очень уж норвежский у вас был вид, когда вы стояли
у окна, озирая окрестности, — сказала она.
— Вы совершенно правы, мой осмотр окрестностей носил
определенно норвежский характер, не приходится сомневаться; я и не скрываю, что я такой вот осмотрительный норвежец, — ответил он с улыбкой. За стойкой к этому времени появился официант; он стоял перед ними, ожидая заказа.
— Два джина с тоником, — не раздумывая произнес Бернт
Бирман, но вдруг смутился и покосился на сидящую рядом
женщину, она кивнула, улыбнулась, и официант принялся
смешивать напитки.

[ 58 ]
ИЛ 10/2018

— Пернилла Дальгрен.
Он спросил, чем она занимается.
— Искусством, — ответила Пернилла Дальгрен. — Я работник искусства.
Бернт Бирман поведал, что и он трудится в области искусства или, точнее, — в области культуры, но поскольку искусство и культура представляют собой две стороны одного дела,
то это почти одно и то же. Очевидно, этот поучительный лепет об искусстве и культуре не впечатлил Перниллу Дальгрен.
Потому что пока перед ними ставили заказанные напитки,
она заявила:
— Искусство — это не культура. Искусство — это антикультура. Люди думают, что искусство научит быть толерантными с
иммигрантами, привьет детям приличные манеры или поможет развивать регионы, но искусство никогда не сможет совершить ничего подобного. Как только искусство начинает заниматься педагогикой, распространением информации и
популяризацией знаний, оно перестает быть искусством, оно
превращается в культуру, — сказала она, выплюнув слово “культура” как косточку от маслины из блюдца на барной стойке.
Эта тирада вполне могла положить конец знакомству Перниллы Дальгрен с Бернтом Бирманом, как часто бывает, когда
два совершенно непохожих человека у стойки этого ли бара,
других ли баров силятся найти хоть чтото общее, но на сей раз
получилось иначе. Через полчаса, спускаясь из “Гондолы” на
лифте, они обменялись первым поцелуем, а после этого Пернилла Дальгрен проследовала с ним в отель “Анно 1647”, улеглась с ним на скрипучую узкую кровать и отдалась ему. И лежа
там с закрытыми глазами, тесно к ней прижавшись, он думал,
что это, должно быть, ему снится. Должно быть, он глубоко погрузился в фантастическое видение, но, вновь открыв глаза,
увидел в мягком свете, просачивающемся сквозь гардины, ее
светлые волосы, очертания подбородка и шеи. Никогда не
пользовался он успехом у дам, и теперь не мог взять в толк, каким чудом очутился в этой весьма продвинутой сексуальной
позиции, отчасти на постели и отчасти на полу, а сверху на него навалилась всем своим весом Пернилла Дальгрен.
Приподнимая ее и переворачивая с надеждой, что она сочтет его манеру решительной и уверенной, он гадал: не в том
ли причина происходящего, что он находится в Швеции, где
все норвежское и, вероятно, в особенности северонорвежское представляется привлекательным. К тому же он молодец,
только что прочитал прекрасный доклад, думал он, ощущая,
как она перетягивает его с кровати на потертое кожаное кресло в углу номера, возле окна, где она вскарабкалась на него

[ 59 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

словно на среднего размера парнокопытное животное. И, наверное, этим одним вечером все и ограничится, заключил он.
По его представлениям Пернилла Дальгрен должна была,
как только они закончат, собрать свою одежду и, не говоря
ни слова, удалиться. Но он сумел выкинуть эту мысль из головы и сосредоточился на том, что происходит с ними двоими
сейчас — все это под вопли какогото парнишки несколькими
этажами ниже, не переставая звавшего Амелию.
Они улеглись в обнимку на постели и попытались заснуть.
Но через несколько минут Пернилла Дальгрен кашлянула.
Сначала Бернт Бирман подумал, что это она всхрапнула со сна,
но тут она кашлянула повторно, и он посмотрел ей в лицо.
— Мне кажется, что, возможно, у нас тут коечто вырисовывается, — сказала она.
Он не вполне понял, что она имеет в виду, и промолчал в
ответ, она же развила свою мысль.
— Я сейчас хотела бы заложить основы, — сказала она.
— Какие основы? — вякнул Бернт Бирман.
— Основы ДальгренскоБирманского союза.
Бернт Бирман подумал, что, вероятно, ослышался. Что же
это, женщина, весьма решительно и неожиданно уложившая
его в постель, собирается еще и выйти за него замуж?! И каковы будут последствия?
— Где ты живешь, там много места?
— Дa, у меня свой дом.
— Ну да, а в этом доме место у тебя найдется?
— Да места полно, — отвечал Бернт Бирман, — мне столько
и не надо, могу просто часть барахла убрать в гараж.
— Так у тебя есть гараж? — спросила Пернилла Дальгрен,
приподнявшись на крепком локотке.
— Дa, дa, места сколько угодно, — продолжал он.
Пернилла Дальгрен хотела выйти за него замуж, переехать к нему в Северную Норвегию, но она требовала, и тут
она была непреклонна, как художник она требовала абсолютной свободы действия и творчества. Ни при каких обстоятельствах ему нельзя будет посмотреть, над чем она работает
в данный момент. Она взглянула на него. На улице бухала музыка из увеселительного заведения. Какаято девочка плакала
навзрыд, а парнишка продолжал звать Амелию. Бернт Бирман едва сдерживал ликование: он скоро сорвет выгодный
куш; надо сказать, он ничуть не сомневался, что Пернилла
Дальгрен действительно представляет собой колоссальное
приобретение, и не закончила она еще с закладкой основ, как
Бернт Бирман уже был готов подписать все, что бы ему не было предложено. И на узкой гостиничной койке они скрепили

[ 60 ]
ИЛ 10/2018

свой договор, не обращая внимания на итальянских туристов
в соседнем номере, несколько раз громко стучавших в стену,
чтобы угомонить их.
Несколько раз за ночь Бернт Бирман просыпался с мыслью, что ничего этого не было. В голове у него моментально
возникало такое же ощущение нереальности происходящего,
как когда он несколькими часами ранее возлежал с Перниллой Дальгрен, и не хотело его отпускать. Голос повторял все,
что было Бернтом сказано Пернилле Дальгрен с самого начала их знакомства: голос вел себя безжалостно, он растягивал
и переиначивал именно те слова и выражения, которых
Бернт Бирман явным образом стыдился. Он понимал, что голос прорывается из какихто глубин в нем самом, над которыми он не властен, но не препятствовал голосу бубнить у себя
в голове, закрывал глаза и засыпал вновь.
Чуть позже девяти на следующее утро Пернилла Дальгрен с
Бернтом Бирманом вышли из отеля. В 09.13 они прошествовали через вестибюль станции метро “Слюссен”, где их зафиксировала видеокамера наблюдения. Затем сели на электропоезд
до аэропорта Арланда и вместе долетели до Ослo, где на втором этаже ресторана ”Злюка“ в терминале внутренних рейсов
за восемьсот крон перекусили шестнадцатью пересушенными
и остывшими тако. Пережевывая чоризо промышленного производства, Пернилла Дальгрен расспрашивала о Северной
Норвегии, а в особенности — о родном поселке Бернта Бирмана, Тверланде. Она никогда не бывала в Норвегии, тем более в
Северной Норвегии, и ее многое интересовало.
Она полюбопытствовала, не напоминает ли Тверланд
шведский городишко Эверкаликс, в котором ей довелось побывать несколько лет тому назад. Об этом Бернт Бирман не
имел ни малейшего представления, но постарался описать
свой поселок как можно лучше.
— Тверланд располагается в самой вершине фьорда, оттуда открывается прекрасный вид на горы и море. У нас есть
магазины, парикмахерская, школа и заправка, а лучше всего,
что рукой подать до города Будё, самого большого и самого
важного в области Нурланд, и благодаря этому Тверланд
один из его наиболее популярных пригородов.
— А художники в Тверланде есть? — спросила Пернилла
Дальгрен, когда они шли на посадку в воздушный лайнер компании САС.
— Не твоего масштаба, — ответил Бернт Бирман. — Есть
пара любителей писать пейзажи акварелью на мысу Лёдингнесет, когда полуночное солнце пленительно высвечивает да-

[ 61 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

лекие горы. И, естественно, всегда находятся желающие установить фотокамеру на штатив и ждать северного сияния. Немало энтузиастов народных промыслов: вяжут традиционные мариусовские свитера и чуни.
— А что такое мариусовские свитера и чуни? — спросила
Пернилла Дальгрен.
— У мариусовских свитеров особый узор, а чуни, ну, это такие очень толстые носки, в которых можно даже выходить из
дома, если снег сухой, — ответил Бернт Бирман и обернулся посмотреть, идет ли все еще по проходу самолета позади него
Пернилла Дальгрен. Он думал, что она в любой момент может
развернуться и двинуть назад, или сознаться, что все это просто шутка. Багажа у нее с собой не было. А когда они уселись на
свои места, он набрался смелости и заговорил; говорил он
очень тихо, чтобы не слышно было оказавшемуся на соседнем
месте политику из местного законодательного собрания, но не
сумел полностью справиться с голосом, осведомляясь у нее, ясно ли она осознает, что значит переселиться в Северную Норвегию. Ведь они едва знакомы друг с другом. Чего она этим
добьется? Чего хочет? Хорошо ли она подумала?
— Мне нужно место для работы, — отвечала Пернилла
Дальгрен, — и, судя по тому, что ты рассказываешь, это место
идеально подходит для выполнения того типа работы, какой я
собираюсь заниматься. Для меня решающим обстоятельством
является возможность отгородиться от внешнего мира. Я много где жила, но это были почти исключительно полуджентрифицированные постиндустриальные городские кварталы в
Центральной и Восточной Европе, а также на Американском
континенте. Теперь мне требуется нечто совершенно иное.
Мне необходима стабильность, и, мне кажется, здесь я могу ее
найти.
— И что же это за проект, над которым ты работаешь? —
спросил Бернт Бирман. Она посмотрела на него так, будто он
сказал нечто абсолютно неподобающее. И выговорила, делая
ударение на каждом слоге: — Вот это единственный вопрос, который ты должен пообещать мне никогда больше не задавать.
Ко времени приземления в Будё Бернт Бирман разнервничался. Оставшееся время полета между ними чувствовалась напряженность, и он все время беспокоился, как бы снова не перейти рамки дозволенного. Ему ужасно хотелось,
чтобы их общение вернулось к тому доверительному тону, в
каком оно происходило, пока она на него не цыкнула. Может,
зря они затеяли этот переезд, думал он, стоя рядом с ней на
ступеньках эскалатора, плавно опускавшего их на нижний
уровень аэропорта. Свой маленький черный “опелькорсу” он

[ 62 ]
ИЛ 10/2018

оставил на стоянке в двух шагах от входа. Было темно, холодно и сыро, и Бернт Бирман уже открыл рот, чтобы предложить ей подождать в зале прибытия, пока он сходит за машиной, как она воскликнула:
— Да это же настоящая глухомань! — Обвив руками шею
Бернта Бирмана, она влепила ему поцелуй прямо в губы, и
этот поцелуй развеял его беспокойство и вселил в него уверенность, что все идет путем. Им не потребовалось и получаса, чтобы доехать до Тверланда; по пути он рассказывал ей о
местах, которыми они ехали, и коечто показывал из окна.
Наконец они свернули к скромному дому № 6, в свое время
построенному на улице Шюрвейен в рамках государственной
жилищной программы, и припарковались у входа. Возясь с
замком, Бернт Бирман пытался вспомнить, сколько уже времени у него на Шюрвейен не бывало дам. Он не успел убраться до отъезда в Стокгольм и знал, что грязи по углам немеренно. Пернилла Дальгрен, однако, не выказала ни малейшей
озабоченности ни изза разбросанной одежды, ни изза пыли
на полу. Ей не терпелось все осмотреть. Она с интересом слушала рассказ Бернта Бирмана об истории дома и его пояснения, что и как тут делается. Затопив печку, он откупорил бутылку вина, и они уселись на диван.
— За нас, — сказала Пернилла Дальгрен.
— За нас, — повторил Бернт Бирман, пригубив вино. Ощутив на языке вкус полусладкого вина “Ж. П. Шене”, которое
он сам часто называл вином с кривым горлышком, хотя покупал его в картонной упаковке, у которой, конечно, никакого
горлышка не было, тем более кривого, а только изображение
бутылки с кривым горлышком на боку, он почувствовал, как
по всему его телу распространяется бесконечное облегчение.
— Значит, ты уверена, что хочешь остаться жить здесь? —
спросил он.
— Дa, конечно, — отвечала она.
— Да нет, я просто подумал, что мы могли бы и в город переехать, там больше всякого происходит, а здесь не очень
много чего.
Но именно отсутствие деловой активности и привлекало
Перниллу Дальгрен. А когда Бернт Бирман сказал, что он, разумеется, готов чтото сменить из обстановки, лишь бы она
чувствовала себя как дома, это ее не вдохновило. В намерения Перниллы Дальгрен не входило лишить жилище на улице Шюрвейен, 6 холостяцкого ореола, скорее наоборот. Она
настоятельно просила по возможности обойтись минимальными изменениями. Единственное, что ей было необходимо,
это рабочее место. Сначала он показал ей свободную спальню

Каждое утро Бернт Бирман садился в свой “опелькорсу”, подъезжал к зданию областной администрации и поднимался к себе в кабинет на третьем этаже. Там он занимался организацией выступлений писателей, кинематографистов и других
приезжавших в город деятелей искусств перед школьниками.
По завершении работы он ехал домой в Тверланд по петлявшей между гор дороге. Поначалу его несколько беспокоило, каково ему будет возвращаться домой к этой даме, которая довольно внезапно стала его женой. Церемония состоялась в
ратуше через неделю после их приезда и была недолгой, свидетелями Бернт Бирман пригласил одного своего близкого друга
и еще одного коллегу. После праздничной трапезы в ресторане ”Смак“ на улице Дроннингенсгате они проследовали пару
кварталов до Грандотеля, где их разместили в апартаментах
для молодоженов, хотя заказывали они обычный номер.
Когда он парковался возле дома 6 по улице Шюрвейен,
ему часто не сразу удавалось настроиться на то, что в доме
вместе с ним живет еще один человек. Не раз его охватывало
желание распахнуть ворота гаража и посмотреть, чем же это
она там занимается. Он медленно проходил мимо ворот гаража, отпирал входную дверь и относил продукты на кухню. Некоторое время они ужинали молча, а потом Бернт Бирман
рассказывал о чемнибудь, что случилось в этот день, или
Пернилла Дальгрен задавала ему какойнибудь вопрос практического характера или по поводу соседей. Если в этот вечер в городе проходило культурное мероприятие, Бернту
Бирману часто приходилось отправляться назад в город, что-

[ 63 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

на втором этаже, но она нашла ее слишком тесной. Потом
они осмотрели цокольный этаж, но он представлял собой одно большое помещение без перегородок и с лестницей посередине, так что Пернилла Дальгрен не чувствовала бы себя в
достаточной мере хозяйкой на своем рабочем месте, а это было ей необходимо. В конце концов она предложила сходить
посмотреть гараж. Бернту Бирману это предложение показалось странным. Он не занимался гаражом с самого своего переезда в этот дом, лишь стаскивал туда ненужное барахло, которое лень было выбросить, и состояние этого строения
оставляло желать лучшего. Но как только они открыли ворота гаража, Пернилла воскликнула:
— Вот где я хочу работать!
— Здесь? — спросил Бернт Бирман, окинув взглядом ржавую рухлядь, которой был заставлен гараж.
— Здесь! — ответила она. — Тепловентилятор и настольная
лампа, вот все, что мне надо.

[ 64 ]
ИЛ 10/2018

бы посетить какуюнибудь выставку или концерт. Например,
когда в город приезжал норвежский джазовый пианист, известный во всем мире записями в лучших студиях, культурная
элита и прочие представители среднего класса считали себя
обязанными появиться на его выступлении, даже если их не
особенно интересовали ни джаз, ни фортепиано, ни записи
современной музыки. Одной из важнейших задач интеллектуалов в Северной Норвегии является интересоваться культурой и посещать все происходящие в месте их проживания мероприятия. То есть служить живым свидетельством того, что
в этой части страны интерес к культуре высок и искренен.
Поэтому Бернту Бирману довелось побывать на молодежной
постановке “Пер Гюнта”, на выступлении камерного оркестра города Будё ”Синфоньетта“, предложившего вниманию
публики музыкальный номер ”Паратройка усатых господ“
композитора Сверре Йунера, и на церковном концерте, где
прозвучали грегорианские песнопения в исполнении трех
вокалисток.
Перниллу Дальгрен культура не интересовала ни в малейшей степени. Скорее наоборот. Она не особо жаловала большинство скандинавских деятелей искусств, что в подробностях и изложила Бернту Бирману примерно через полгода
после переезда, когда он потчевал ее обедом из первой нерестовой трески. После Нового года он на протяжении нескольких недель не раз наведывался в рыбную лавку БуфискНиколайсена на Ратушной улице, дабы осведомиться, не пошла ли
еще треска. Но в этом году нерест начался поздно, и Бернт
возвращался домой с пустыми руками до того самого дня, когда вдруг увидел, что рыбный фургончик на рынке рекламирует первую в этом году треску. Бернт с удовлетворением, не
скупясь, накупил рыбы и всего прочего. Оттуда он проехал к
магазину винной монополии, где обслуживающий персонал
помог ему подобрать хорошее “Бароло”, которое, по их словам, великолепно оттеняет вкус жирной трески. Это традиционное блюдо готовят из идущей на нерест трески, которую
томят в чугунке вместе с икрой. В другой кастрюльке он отварил отличного качества картошку и морковку, а еще в одной
кастрюльке у него булькала на слабом огне тресковая печень
с красным луком и розовым перцем. Тарелки он согрел в духовке, и, когда все было готово, через потрескивающий микрофон видеоняни, которую они установили для связи между
гаражом и кухней, позвал Перниллу Дальгрен к столу.
В кухонное окно он видел, как она вышла из гаража. Можно было подумать, что она несколько часов просидела без
движения, таким негнущимся и закостенелым казалось ее те-

[ 65 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

ло. Небось, сидела скрючившись, погрузившись в размышления, подумал Бернт Бирман. Когда она появилась на кухне,
он даже не успел объяснить ей, что им предстоит сейчас вкусить первый в этом году обед из трески, настоящее событие в
быту любой семьи на северонорвежском побережье, как Пернилла Дальгрен заявила, что она подготовила устное выступление и ей бы хотелось, чтобы Бернт выслушал его, если он
не против. Он так и застыл с горячими тарелками в руках. Разумеется, он не был против. Он поставил еду на стол, предложил Пернилле сесть и разлил вино по бокалам.
— Мне, наверное, лучше постоять, так я чувствую себя свободнее в движениях, — сказала она. Сам он сел и не смог удержаться, скорее сунул в рот первый кусочек. Идеальная консистенция. Треска расслаивалась во рту на блестящие
прозрачные дольки, так и таявшие на языке.
— Может, поешь сначала? Нерестовую треску нужно есть
горячей, — сказал Бернт Бирман и отпил вина. Знатоком вин
он не был, но “Бароло” великолепно дополняло вкус тресковой печени. Пернилла Дальгрен, начавшая излагать свои соображения, мыслями была уже далеко:
— Особенно у нас, в Скандинавии, человек, который хочет
сегодня заниматься искусством, должен иметь смелость зайти в
самую тёмную, самую пустую комнату и самого себя поставить к
стенке, собраться с духом и головой биться об эту стену, снова
и снова, с каждым разом всё сильнее, пока не станет так больно,
как ты и представить себе не мог, что так бывает, когда только
и ждешь, что вотвот треснет или стена, или черепушка, и не
знаешь, то ли пробьешься в следующую комнату, то ли погубишь себя, пытаясь туда пробиться, но в любом случае нельзя
останавливаться, надо бить сильнее и сильнее, и будет страшно, конечно же, будет страшно, это же ужасно, это невыносимо, это простонапросто невозможно, но в конце концов стена
не выдержит, наступит день, и не выдержит, и оттуда хлынет, и
окатит тебя, или хлынет из тебя, этого тебе не дано узнать, но
ты не должен сдерживать этот поток, вот именно в этот момент
ты должен позволить обдать себя и окатить, и слиться воедино
с искусством, и вот именно тогда, когда ты осознаешь, что ты
не погубил себя в этой попытке или, может быть, особенно если ты все же погубил себя, но ты все там же, так сказать, заново
рожденный, и перед тобой новая комната, и ты понятия не
имеешь, что в ней находится, и ты теперь можешь вступить в
нее, вооруженный совершенно иными качествами, и в когнитивном и в физическом отношении, и ты должен туда войти и
там присутствовать, потому что это мгновение не будет длиться, тебе дается всего какаято секунда, и все закончится, и если

[ 66 ]
ИЛ 10/2018

ты еще там, то ты должен двигаться дальше в следующую темную комнату, еще более темную, чем предыдущая, она еще теснее, и стены в ней еще толще, ты это знаешь, но ты всетаки
всем своим существом рвешься туда и знаешь, что поступаешь
абсолютно правильно, — проговорила она.
Бернт Бирман подобрал остатки трескового деликатеса со
дна тарелки. Пернилла Дальгрен к еде так и не притронулась.
Рыба остыла. Печенка выглядела неприглядно. Нужно было
чтото делать. Но он не шевелился.
А она продолжала:
— При этом у большинства современных норвежских художников жизнь складывается совершенно не так. Вместо того чтобы стремиться войти в самую темную, самую пустую комнату и биться головой о стену, да больше того, о самую
последнюю из стен, они знай себе сидят, развалившись, на эргономических креслах в своих мастерских, предоставленных
им на государственные средства, и грызут ногти. Обрывают
маленькие клочочки кожи и обкусывают чешуйки ногтя, пытаясь убедить себя, что они мыслят и творят, но они не мыслят,
они не творят: они высчитывают, как долго им удастся прожить на свои гранты, или придумывают, как бы им описать на
искусствоведческом новоязе какиенибудь квазифилософские,
полурелигиозные, псевдосоциокритические аспекты того искусства, которое, как им кажется, они создают, в этих мастерских реальной работой мысли и не пахнет, это сплошь подсчеты и попытки занять место получше в рыночной экономике, и
ногти отрастут, это все быстро заживающие царапины, а все,
кто на самом деле занимаются искусством, знают, что настоящее искусство можно создать, только не боясь причинить себе
настоящую боль, нанести незаживающие раны, иначе ничего
не выйдет. Вот поэтому так важно вырваться из искусства, чтобы заниматься искусством. В искусстве нет места искусству, и
тем более нет ему места в культуре. Для искусства место есть
только вовне, на самой далекой окраине самой отдаленной глухомани, и это единственное место, в котором может процветать искусство, — закончила Пернилла Дальгрен. Бернт Бирман не знал, что и сказать, и процедил первые два слова,
пришедшие ему в голову:
— Паразиты привилегированные.
На это Пернилла Дальгрен только улыбнулась, что Бернт
Бирман истолковал как знак, что ее устное выступление следует считать не приглашением к дискуссии, но самодостаточным высказыванием.
Она села, пригубила вина и приготовилась уже взять себе
кусочек рыбы, но тут Бернт Бирман вскочил с места, выхва-

Они открыли общий счет в региональном банке Нурланда, и
каждый месяц она переводила на этот счет такую же сумму,
что и он, но говорить, откуда берутся эти деньги, она не хотела. Как же она финансирует свою работу? Иногда она уезжала. Вечером в пятницу она могла сообщить, что на следующей
неделе ее не будет, а утром в понедельник оказывалось, что ее
не надо везти ни в аэропорт, ни на вокзал. Он уезжал на работу, и она махала ему на прощанье из кухонного окошка, а когда вечером возвращался, и в доме, и в гараже было темно. В
особенности в такие периоды одиночества Бернту Бирману
приходилось крепко цеплять себя за шкирку, чтобы не надеть
пару поношенных рабочих ботинок да не выйти во двор, распахнуть ворота гаража и посмотреть, чем же она там занимается. Но он ни разу не поддался такому порыву.
Както вечером за просмотром новостей он попытался выведать у нее, что она делает в гараже, но она напоминала ему
об их договоренности: не лезть в ее дела. Он подумывал было
настоять на своем, но тут его взгляд упал на разошедшуюся на
ее груди блузку. Не отрывая от нее жадного взора, он отставил чашку с кофе, вернулся к Пернилле на диван и принялся
целовать ее в губы, подбородок и шейку, потом в нежную кожу век и ушек. Пернилла Дальгрен легким толчком опрокинула его на спину и оседлала.
Потом они лежали на диване в обнимку, он снизу на спине,
она сверху, опершись головой о ладошку, и разговаривали.
Никогда раньше никто так искренне не интересовался
жизнью Бернта Бирмана, как лежащая сейчас на нем Пернилла Дальгрен.
Он даже подумал, не слишком ли много внимания ему уделяется, не слишком ли много места ему отведено в их браке,
но она отмела эти предположения. Он был ей интересен, она
жаждала узнать о нем все, обо всех самых потаенных его мыслях, которыми он больше ни с кем не собирался делиться, которыми он, возможно, вообще ни с кем никогда раньше не делился, всё это она хотела знать, хотела, чтобы он все это ей
рассказал, подробно, начиная с самых ранних его детских
воспоминаний о родном городке в Германии, например, как
он сидел за рулем отцовского грузовика по пути домой из детского сада и переехал дворняжку, в эту историю она сначала

[ 67 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

тил у нее из рук тарелку и положил в нее из кастрюльки рыбы, которая была уже не столь идеальной консистенции, но
по меньшей мере не остыла.
— Изумительно, — сказала Пернилла Дальгрен, попробовав рыбу. К икре и картошке она, однако, не притронулась.

[ 68 ]
ИЛ 10/2018

никак не хотела верить, но постепенно, по мере того как он
описывал подробности, картина происшедшего все отчетливее представала перед ее мысленным взором.
Бернт Бирман рассказал, как однажды он пришел домой
из школы, а было ему тогда семь лет, и увидел, что мать сидит
на лестнице, а вокруг нее стоят все их чемоданы, которые
обычно хранились на чердаке. Она обняла его и не отпускала
так долго, что он вспотел и в конце концов вырвался. Он не
спросил, куда она собралась, потому что проголодался и хотел посмотреть телевизор. Через несколько часов вернулся
отец, он слишком засиделся за кухонным столом, и Бернт понял, что жизнь изменилась и мать не вернется.
Месяцем позже его разбудила тряска в автомобиле. Они с
отцом спускались по самой узкой и тесной дороге, какую он
только видел в своей жизни. Отвесная скала вздымалась так высоко, что ему не было видно, где она кончается, как он не прижимал голову к оконному стеклу. С другой стороны под ними
бушевали волны, ударяясь о громадные валуны и разлетаясь белыми брызгами. Он попробовал снова зажмурить глаза, но долго с закрытыми глазами не продержался. Еще через несколько
минут они миновали мол и подкатили к кучке развалюх на самом краю земли. Ни в одном из домишек не горел свет. Бернту
подумалось, что домики больше всего напоминают городпризрак. Они проехали еще один мол и остановились возле какихто ржавых и разбитых автомобильных остовов. Отец открыл дверцу. Бернт сделал то же самое. После пяти дней
поездки на машине они добрались, наконец, до Нюксунда.
Дом в Карлсруэ отец продал сразу же, как мать Бернта покинула их. Поддавшись минутному порыву, он купил пристань
в покинутом жителями норвежском рыбацком поселке. От знакомых он узнал, что такой шанс легко упустить, если не действовать незамедлительно, ведь едва ли у побережья Норвегии
еще остался островок, на котором не поселился уже бельгийский архитектор, уставший от городской скученности, или залив во фьорде, где не обосновалась уже коммуна голландских
художников или веганский коллектив из Восточной Пруссии.
Каждое богом забытое местечко, которое норвежцы покинули
и оставили в распоряжение природы, оккупировано и оприходовано поздними хиппи в жилых фургончиках самодельной
конструкции, рассказал этот приятель. Но это было неправдой. В то время вторжение центральноевропейских романтиков, обожающих природу, едва начиналось, вовсю они хлынут
как минимум десятилетием позже.
Однако у отца имелись друзья, которые провели отпуск на
Лофотенах, и они готовы были поклясться, что нигде не сы-

[ 69 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

щешь такой красоты, как на Лофотенах этих, так что, когда
ему подвернулось объявление о том, что на Лофотенах продается пристань, он не стал медлить. Рассчет был, что денег от
продажи дома хватит, по крайней мере, на два года в Норвегии, но отец думал так лишь до тех пор, пока не пересек границу и не увидел здешний уровень цен. Теперь он ломал голову, удастся ли им прокормиться; но он тут же забыл об этом,
когда перед ними открылся окутанный сумерками рыбачий
поселок. Это место оказалось еще более нетронутым, диким
и пустынным, чем он себе представлял.
Йозеф Бирман зашагал к тому, что, судя по карте, являлось
купленной им пристанью. Йозеф и Бернт Бирманы единственные жили круглогодично в окраинном рыбачем поселке муниципалитета Экснес. Десятилетием ранее муниципалитет более
или менее насильственно переселил остатки местного населения ближе к центру округа, чтобы сэкономить на вложении
средств, необходимых для поддержания в этой глуши базовых
услуг, как то: почты, соцработников и детского сада. Бернта
пришлось ежедневно возить в школу и назад. Дома ему нечем
было заняться, и получилось, что он то помогал отцу ремонтировать пристань, то они вместе выходили в море наловить рыбы к обеду. Отец показал ему, как чистят и разделывают рыбу,
и в конце концов это стало у Бернта ловко получаться.
Йозеф устроился на неполную ставку смотрителем маяка,
вкупе с должностью ему полагалась большая лодка, на ней он по
выходным объезжал маяки и проверял, все ли с ними в порядке. Бернта укачивало даже при небольших волнах, поэтому часто он оставался дома в здании пристани, которое они со временем неплохо обустроили, читал, слушал радио, смотрел
телевизор. Но они были не единственными, кому приглянулся
Нюксунд. Постепенно в заброшенной рыбацкой деревушке
появились и другие люди. Родственники насильственно переселенных постоянных жителей начали приводить домишки в порядок и использовать их летом как дачи. В жилых фургончиках
или на арендованных в аэропорту Эвенес автомобилях потянулись туристы. Но заезжий люд оставался ненадолго и почти никак не мешал привычному ходу обыденной жизни Бернта с отцом. Иное дело хиппи, которые както в среду через пару лет
запарковали свою машину на молу напротив дома Бирманов.
Хиппи вывалились из машины со всем своим скарбом и, радостно улыбаясь, помахали рукой Бернту и его отцу. Бернт полагал, что через несколько деньков они двинутся дальше, но они
остались надолго. Хиппи были представлены дамочкой лет за
тридцать с растафарскими дредами, лысым мужиком постарше, а также их дочерью того же возраста, что и Бернт, и младен-

[ 70 ]
ИЛ 10/2018

цем. Но в противоположность соседям из Германии, хиппи
свою пристань ремонтировать не стали. Они предоставили развалюхам разваливаться дальше и поселились в сарае на задах:
он еще както держался. Именно то, что происходило с Бернтом Бирманом в период сосуществования с хиппи, в особенности интересовало Перниллу Дальгрен. Само собой, они с хиппи
коечего накуролесили, о чем он никому не рассказывал. Но после совокуплений с Перниллой, на диване или в постели, он
расслаблялся и рассказывал ей о своих стараниях всячески отравить жизнь хиппи, поселившихся по другую сторону мола; он
и сам не до конца понимал, зачем он это делал. Забавы ради?
Или он их попросту ненавидел? Он не знал. Однажды он попытался столкнуть с причала в воду коляску со спящим младенцем,
но одно колесо застряло в прогнивших досках, и коляска не упала в воду, но завалилась на бок, младенец выкатился из нее, да
так и валялся, надрываясь от плача, пока за ним не прибежала
мать; Бернт к тому времени уже спрятался. Бернт рассказал
Пернилле о девчонкехиппи, с которой у них завязалась своего
рода дружба, хотя дружба это не совсем то слово. Они уходили
в горы и вели там долгие разговоры. Ему удавалось уговаривать
ее делать вещи, которые она делать не хотела, например: вымазать родительскую постель экскрементами младенца, не разговаривать с ними по несколько дней кряду, баловаться со спичками под диваном или долго не возвращаться домой после
наступления темноты. Он вынуждал ее делать то, чего она больше всего боялась, а всякий раз, как она рассказывала ему о
чемнибудь, он использовал рассказанное против нее, и всетаки она каждый день снова уходила с ним в горы. Бернт стыдился того, как он с ней тогда обращался, и не мог объяснить, почему он так поступал, но теперь чувствовал некоторое
облегчение, рассказывая об этом человеку, который не осуждал
его, не критиковал и который, похоже, не только не был потрясен, шокирован или разочарован, а скорее совсем даже наоборот; Пернилла Дальгрен поощрительно ему улыбалась.
В конце концов Бернт с отцом переехали в Тверланд.
Официальная версия гласила, что отцу необходимо найти работу, но Бернт Бирман догадывался, что тот хочет увезти его
подальше от девчонкихиппи. Сначалато он думал, что отец
не замечает происходящего между ним и девочкой. Отец ничего не говорил, и у Бернта Бирмана не возникало никаких
подозрений, что отец обращает на них внимание; но однажды отец подсел к кухонному столу, за которым Бернт делал
домашнее задание по математике, и посмотрел Бернту в глаза. Бернт спросил, в чем дело, но на это отец ответить не захотел. Просто сидел и смотрел на него, не отводя взгляда.

Тверландские соседи радовались, что Бернт Бирман наконецто нашел себе пару. Большинство тверландских женщин
были домохозяйками, и их всегда радовало появление в поселке новых людей, с которыми можно почесать язык за чашечкой кофе или встретившись на прогулке. Но Пернилла Дальгрен держалась особняком. Она не заходила к беременной
соседке с подарком: детским одеяльцем или замороженной
рыбной запеканкой, которую можно хранить в холодильнике
до появления ребеночка на свет. Вот почему две соседки взяли
дело в свои руки и сами заявились к Пернилле в гости, чтобы
разузнать, в чем тут дело. Они постучались в дверь, а не получив никакого ответа, вошли в прихожую и несколько раз крикнули “алло, алло”; убедившись, что дома никого нет, они отправились восвояси. Проходя на обратном пути через двор, они
увидели свет, пробивающийся из окошка гаража сквозь щелочку между тряпичными ковриками, и более решительная из дам
распахнула гаражные ворота, даже не постучавшись.
Пернилла Дальгрен вскинулась и завопила, чтобы они выметались. Они отскочили на несколько метров, что предоставило ей необходимый простор, чтобы выскочить наружу и
как можно скорее захлопнуть за собой дверь.
— Что вы видели? — заорала она. — Говорите, что вы видели!
Но соседки настолько перепугались, что были не в состоянии говорить связно; опасливо оглядываясь, они потрусили
восвояси.
Изза этой истории в сочетании с абсолютной нелюдимостью Перниллы Дальгрен восхищение односельчан шведской
художницей несколько поугасло. О ней пошла слава как о фригидной, лабильной и депрессивной. Беседы между соседками в
значительной степени крутились вокруг того, что с ней не так. В
Тверланде наблюдается самая высокая по стране заболеваемость синдромом диффузных мышечных болей — фибромиалгией. Ею страдают и по причине заболевания живут на пособие
по инвалидности, полной или частичной, более семнадцати
процентов жительниц Тверланда. Представитель местной прес-

[ 71 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

Всякий раз, как Бернт делал попытку подняться, отец удерживал его. Они просидели так несколько часов, пока отец вдруг
не вышел из комнаты, оставив Бернта одного.
В Тверланде им повезло поселиться в дешевом доме, построенном в свое время по госпрограмме; отец нашел работу
в центре Будё, Бернт же пошел в седьмой класс тверландской
школы. И отца, и сына приняли в поселке хорошо. Пристань
в Нюксунде осталась за ними, и когда отец вышел на пенсию,
то вернулся жить туда.

[ 72 ]
ИЛ 10/2018

сы, бывший рокмузыкант, публиковал единственный на всю
Норвегию журнал для фибромиалгиков “Фибролюди”. В этом
издании, насчитывавшем в масштабе страны более 330 подписчиков, он печатал портретные зарисовки женщин, несмотря на
свой диагноз, умудрявшихся связать шерстяной плед для преждевременно рожденных детей из Танзании или напечь профитролей из заварного теста для ежегодной лотереи в доме престарелых. Встречаясь друг у друга дома, соседки с жаром обсуждали
необходимость поставить этой так называемой художнице верный диагноз, чтобы она научилась держать себя в руках и вести
себя почеловечески. Возвращаясь с работы, Бернт Бирман каждый вечер видел неосвещенные окна дома и полоску света, пробивающуюся сквозь щелку в окне гаража. Его беспокоило, что
жена проводит в гараже дни напролет. Вряд ли полезно вести
такое замкнутое отшельническое существование. На работе он
встречал множество художников. Многие из них регулярно наведывались в Будё в ходе своих турне; так он с ними и знакомился, бывало, выпьет с ними бокальчик пива в Пабе или чашечку
кофе в Смаке. Когда Нико Видерберг собрался прочитать старшеклассникам лекцию “Роль фантазии в выборе цветовой палитры”, Бернт Бирман предложил Пернилле Дальгрен пойти
посидеть с ним в “Молочном баре”. На это она ответила:
— Я пару раз бывала в “Молочном баре” и думаю, что вряд
ли выберусь туда еще. От их двойного эспрессо у меня возникает острая потребность в испражнении. С тобой такого не
бывало?
— Нет, — отвечал он.
— Может быть, это они такие сорта кофе смешивают, а может, у них чтото с водопроводными трубами или с этой их громадной эспрессомашиной, но как бы то ни было, как только я
выпиваю их эспрессо, в животе у меня начинает крутить и урчать. И куда тогда бежать? Туалета в “Молочном баре” нет, это
выясняется тут же, как только обращаешься за помощью к их
нагловатому бариста, и приходится в поисках одного места выскакивать на пешеходную улицу, пусть закрытую стеклянным
колпаком, и нестись по ней во весь опор, потому что раз уж
острая потребность в испражнении возникла, тут не до того,
чтобы просить молодежь расступиться, приходится расталкивать народные массы, пробиваясь либо к туалету в кино, либо
еще дальше, в кафе “Бьёрк”, не обращая никакого внимания на
то, что народ кричит тебе вслед “Поосторожнее, вот чертова
баба!” или “Смотри куда прешь!” — ведь у тебя есть цель, и эта
цель туалет, — сказала Пернилла Дальгрен.
Ее ответ Бернт Бирман истолковал как отрицательный.
Она не была заинтересована во встрече с живописцем Нико

Видербергом, который, если верить не вполне серьезному
опросу, проведенному интернетизданием ”Будё сегодня“, является одним из семи величайших художников Норвегии.
***

[ 73 ]

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

ИЛ 10/2018

Через три недели после того разговора Бернт Бирман в одиночестве направлялся на своей машине в “Галерею Странд”,
расположенную на обращенной к морю стороне полуострова
Стейген; там его ждала Пернилла Дальгрен. Чем больше он
думал о выставке, тем сильнее возбуждался. Пернилла с самого начала говорила, что не хочет, чтобы в ее дела вмешивались, и Бернт с ней согласился; теперь он был не в силах сдерживать свою радость. Вскоре в газетах, на радио и в сетевых
СМИ появятся известия об открытии выставки, а значит, и о
его жене, если она согласится давать интервью. Выставка наверняка вызовет бурные дебаты, но и этого он ожидал в радостном предвкушении. Будут вести дискуссии о моей жене, думал он, проезжая мимо давно заброшенного магазина
потребкооперации, стоявшего на самом отшибе. За последние несколько недель Пернилла Дальгрен провела дома всего
один длинный уикэнд, и ее лицо показалось ему посеревшим
и осунувшимся. Он свернул на территорию галереи и поставил машину рядом с еще шестью автомобилями, успевшими
приехать раньше. Расположенный тут же рядом жилой дом
владельцев участка был с размахом надстроен в несколько
этапов, с террасами и с южной, и с западной стороны. Амбар
же он, напротив, поначалу и не разглядел. Бернт вышел из
машины и пошел по двору. И только миновав жилой дом, обнаружил амбар. Тот был както несуразно размещен на местности, у самой кромки воды, словно сарай для лодок. Никогда
ему не доводилось видеть амбара, припаркованного таким манером — прямо на прибрежных камнях, окатываемых волнами. Подойдя поближе, он обратил внимание на замечательную сохранность здания. Амбар был покрашен в красный
цвет и содержался, судя по виду, в прекрасном состоянии;
спереди ко входу вела наклонная рампа; высокая крыша, маленькие окошки. Он увидел кучку людей, толпившихся возле
рампы, и, только когда подошел к ним совсем близко, заметил среди них свою жену. Она выглядела не так, как обычно.
Одна половина ее лица перекосилась, будто в одном из магистральных сосудов мозга застрял тромб и вызвал геморрагический инсульт. Но нет. Когда он оказался совсем рядом с
ней, она напрягла мышцы щеки и прижалась к нему. И вдруг
шепнула ему в ухо:
— Удачи!

[ 74 ]
ИЛ 10/2018

Бернт Бирман понятия не имел, с чего бы это она пожелала ему удачи, это он должен был желать удачи ей, что он фактически уже несколько раз проделал раньше по телефону и
что собирался сделать и сейчас, но она его, таким образом,
опередила.
Он высвободился из ее объятий и двинулся по широкой
рампе к распахнутым дверям, но, перед тем как войти в них, успел еще раз подивиться необычному виду амбара, который она
сумела отыскать в самом дальнем закоулке этого прибрежного
поселения. Внутри сразу же за входом висели две плотные бордовые драпировки из мягкого бархата. Раздвинув их, он обнаружил, что прямо перед ним висят еще две драпировки, раздвинуть которые можно было, только выпустив из рук первые две,
так что на короткое время — пока он не раздвинул вторую пару
драпировок и не ступил в помещение, где стояла кромешная
тьма и передвигаться можно было только на ощупь, — он оказался внутри своего рода шлюза. Гдето вдалеке звучали голоса,
и он пошел на них. Оказалось, что голоса доносятся из звуковых куполов, и когда он встал под один из них, то услышал разговор двух человек о сточной трубе, которую пора чинить, и
один из беседующих, очевидно, был сантехником, а другой —
клиентом, которого не вполне устраивали предложенные расценки на замену сточной трубы. Внезапно он осознал, что один
из голосов принадлежит ему самому.
— Подразрывление, — сорвалось с его уст, притом что он
понятия не имел, что бы это значило.
Он зашел под другой звуковой купол, и там тоже услышал
собственный голос, правда, говорящий понемецки, а второй
голос принадлежал его отцу, Йозефу Бирману. Отец жаловался на простату, изза которой никак не пописать, на что голос
Бирмана сначала откликался сочувственными гм, гм, а потом
перебил отца, посоветовав ему еще раз сходить к участковому
района Мюре — пусть осмотрит его и выпишет, если надо,
другие лекарства; стоящий под куполом Бернт Бирман при
этом ощущал все возрастающее потрясение, по мере того как
звучащий изпод купола Бернт Бирман продолжал свою речь,
в которой слышалась откровенная беспомощность. Потом
снова послышался голос отца, жаловавшегося теперь на
мрачную, темную и суровую погоду; эта погода подтачивала
здоровье Йозефа Бирмана так же, как простата. Погода и
простата вместе мучили старое и немощное тело Йозефа в далеком Нюксунде на островах Вестероллен, это самый край
муниципалитета Экснес.
Придя в себя через несколько секунд, Бернт Бирман запутался в следующей драпировке, окутавшей его своей мягкой

[ 75 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

тканью, цеплявшейся за модную щетину у него на подбородке. У него создалось впечатление, что в просторах ткани копошились и другие тела, но прикосновений к ним он не почувствовал. Под первым звуковым куполом Бернт Бирман
представал отвратительным скрягой: он не переставал сокрушаться по поводу расценок на сточные трубы, демонстрируя
неуважение к сантехнику, который лишь назвал свою обычную цену. Под вторым Бернт выказал себя жалким слабаком,
который не способен помочь больному отцу, а только запинается и бестолково мычит гм да гм. Да что же это за ужас такой, думал Бернт Бирман, выпутываясь из тюля; выпутавшись, он попал в следующее помещение, которое оказалось
просторнее, чем он себе представлял — потолочный настил
снят и простор до самого конька крыши. На стенах увеличенные и освещенные спотлайтами электронные письма из
его переписки. Он не хотел видеть, что за письма она откопала, нет, у него не было на это ни духовных, ни физических
сил. Только теперь он заметил, что вокруг ходят и разглядывают световые планшеты и другие люди.
Они что, побывали и в первом помещении? Наверное, но
он полностью погрузился в ДОКУМ и не заметил их. Бернт
не выдержал чтения собственных электронных писем и поспешил в следующее помещение, где его встретили неприглядные цитаты с просмотренных им сайтов, вышитые в пастельных тонах на большом полотне, натянутом под
потолком. Сразу же направо от него располагалась дверь, которая, как он себе представлял, вела в свиной закут; она была
закрыта, но оттуда доносились громкие звуки, которые давали основание заподозрить, что там все еще держат свиней.
Через дверь просачивались хлюпающие, хрюкающие звуки,
сопровождающие случку. Он осторожно приоткрыл дверь и
обнаружил, что никаких свиней там нет. Зато там было установлено четыре монитора, и каждый из них показывал под
разным ракурсом Бернта Бирмана, онанирующего перед раковиной в ванной комнате дома по Шюрвейен, 6. Он не понимал, как ей удалось снять его на пленку, чтобы он этого не заметил, и только через несколько секунд до него дошло, что
съемка, должно быть, осуществлялась с обратной стороны
зеркала, поскольку на одном из экранов, онанируя, он пристально смотрел прямо в камеру. Второй экран показывал
крупным планом пенис Бернта Бирмана и его руку, осуществляющую быстрые равномерные движения. Он ожидал, что
им овладеет чувство бесконечного смущения, но вместо этого, оцепенело застыв среди свиного закута, он слушал и смотрел на себя, выставленного на всеобщее обозрение в самой

[ 76 ]
ИЛ 10/2018

что ни на есть интимной ситуации, в амбаре на самом краю
полуострова Стейген.
Затем он проследовал через свиной закут в конюшню, где
на одной из сложенных из камня стен демонстрировался
фильм. При помощи экшнкамеры GoPro, установленной на
спинке кровати, Пернилла Дальгрен сумела смонтировать на
пленке не только выражение его лица, но и все движения его
тела при выполнении различных половых актов с нею.
И только в этой единственной части выставки появлялась и
сама Пернилла Дальгрен, главным образом на заднем плане, изредка — в полный рост или полностью обнаженной. Бернт Бирман задумался о том, что в глазах других людей эти кадры выглядят как рутина — сплошные повторы и короткие акты. До этого
ему никогда не доводилось подобным образом видеть себя со
стороны, но вот теперь, стоя здесь рядом с двумя женщинами в
возрасте лет пятидесяти пяти, несколько раз вынужденными
отвести глаза от экрана, он обратил внимание, как торопливо
он срывает одежду с Перниллы Дальгрен в целях скорейшего
удовлетворения своих потребностей, а также для того, чтобы
ухватить ее за гениталии и чтобы она ухватила его за гениталии. Возможно, все соития со стороны выглядят так, откуда ему
знать, но, если послушать стоявших рядом с ним женщин, которые, как он полагал, не подозревали, что оказались рядом с тем
самым мужчиной, за которым они наблюдали на стене перед собой, в его поведении проступало нечто маниакальное. Свое половое сожительство с женой он всегда считал нормальным; все
пребывающие зрители, однако, сошлись во мнении, что Бернт
маниакально зациклен на гениталиях. Это глубоко огорчило
его: теперь изволь переоценивай весь свой сексуальный опыт,
а это непросто сделать за какието секунды, да еще в амбаре на
краю полуострова Стейген; для этого потребуется время, годы
терапии и посещения курсов. Но он вдруг усомнился в объективности выставленных на всеобщее обозрение проявлений
своей сексуальности, ведь Пернилла Дальгрен сама отрежиссировала съемки и смонтировала эти видео, сама выбрала освещение, точки обзора и ракурсы. Изза этого готовый фильм, на который теперь валом валит народ, боясь не успеть, возможно, не
достаточно адекватно передал картину сексуальности Бернта
Бирмана. Он помчался по амбару дальше, в сторону неосвещенной овчарни. Дух в этом помещении стоял тяжелый, и он опасался, как бы не наступить на спящего ягненка. Когда он выбрался приблизительно на середину комнаты, включился свет,
но в помещении оставалось всё так же темно. И внезапно он
увидел, что повсюду на стенах проступил текст, видимый благодаря какойто хитрой подсветке. Это были столбцы из слов и

Аллергии
Беспричинное нытьё
Волосяной покров
Единоличные решения
Едкий сарказм
Запор
Игра на деньги
Интим
Ковырянье в носу
Количество близких друзей
Конфликты на работе
Курение
Курсы лечения пенициллином
Кусание ногтей
Личная гигиена
Муки совести
Нападки
Невыразимая горечь
Непоседливость
Одиночество
Онанизм
Опоздания
Оральный секс
Отсутствующее присутствие
Пение
Подарки
Поездки
Приступы страха
Просмотр телевизионных программ
Проявления раскаяния
Пуканье
Рак
Родимые пятна
Романтические поступки
Сильное опьянение
Срывы
Сюрпризы
Уединение

[ 77 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

цифр, в которых он поначалу не разобрался, но постепенно
уяснил, что они представляют собой нечто вроде трехмерного
листа в формате Excel. Больше всего ему хотелось бежать, но он
был не в состоянии сдвинуться с места и зафиксировал взгляд
на тексте, расположенном ближе всего ко входу. Справа, начиная с потолка и до самого пола, шли колонкой заголовки.

[ 78 ]

Чтение книг
Шашни на стороне
Экзема
Юмор

ИЛ 10/2018

В следующем столбце указывались цифры, обозначающие, сколько раз регистрировались подобные вещи, а в последнем — период, в который над ним производились наблюдения. Под конец сообщались дополнительные сведения, и в
некоторых случаях рядом была вывешена визуальная документация. Отсутствие пояснений и расстроило, и восхитило
его. Совершенно непостижимо было, как она сумела вот так
выставить его на всеобщее обозрение, ничего ему не сказав,
ни словечком не намекнув. С педантичностью статистика она
распорядилась тем материалом, который являл собой Бернт
Бирман, представив его в виде доступных наблюдению фактов. Он открыл дверь, которая, как он полагал, вела наружу,
но попал в длинный коридор, по обеим сторонам которого, в
свою очередь, располагались еще двери. Он не мог больше
этого вынести и бросился вперед по коридору, ужасаясь тому, что может скрываться за каждой из этих дверей. В самом
конце коридора он открыл дверь в тесную комнатенку, по
стенам которой были развешены световые экраны. Распространяемый ими приглушенный свет создавал в комнатке
приятную атмосферу. Он различил какоето еле слышное
бормотание. На первых лайтбоксах демонстрировались изображения Нюксунда и людей, которых он сначала не узнал.
Он подошел поближе и обнаружил, что это те самые хиппи.
Здесь они были изображены возле своей пристани, в своем
автомобиле и в лодке, на заливе. Они улыбались в камеру и
выглядели так, будто каждое семейное событие, запечатленное на фотографиях, еще более сплотило их; казалось, фотограф довольно хорошо знает и эту семью, и обстоятельства
их жизни, и это вызвало любопытство Бернта Бирмана. Он
надел наушники, висевшие под изображением опустевшего в
дождь Нюксунда. И опять услышал свой голос. Пернилла
Дальгрен, лежа с ним вместе на диване, сделала аудиозапись
его рассказа о хиппи. Он слушал, каким смущенным, каким
жалким он был, откровенничая перед ней. Он ей все рассказал. А вот тут у него вроде даже голос сорвался? Он повесил
наушники на место и подошел к следующему экрану. На нем
он увидел своего отца, надел наушники и услышал, как отец
рассказывает о гадостях, которые Бернт Бирман вытворял с
этими хиппи, да в таких подробностях, что он не смог этого
слушать, и опять снял наушники и повесил на место. Это что

Народу перед ведущей в амбар рампой собралась тьматьмущая. Машины пришлось парковать даже с другой стороны от
жилого дома, они заняли всё место до старого колодца. Бернт
Бирман был ошарашен и измотан. Больше всего ему хотелось
побыть одному, но к нему многие подходили, люди, с которыми он познакомился по работе, или друзья и знакомые, вовсе
не имеющие отношения к так называемой сфере культуры, которая в эту субботу нашла дорогу к дальнему берегу Стейгена.
Было очевидно, что ДОКУМ пробудил любопытство не
только у просвещенной и интересующейся культурой части
населения региона, но и у тех, кто от нее находился на расстоянии световых лет — с обеих сторон, как со стороны узколобых спортивных кругов, отметил он, увидев, как в амбар
входит тренер по волейболу, так и со стороны консервативного торгового сословия, подумал он при виде известного
ресторатора. Бернта Бирмана расспрашивали о его мнении.
Но больше всего о его ощущениях. Разница между людьми, уже
побывавшими на выставке и увидевшими там все бирманское, и теми, кто еще только собирался туда зайти и не подоз-

[ 79 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

же, она съездила в Нюксунд и интервьюировала его отца, а
тот ему даже ничего не рассказал? В следующем боксе он увидел хиппимамашу. Надев наушники, он откудато с середины
услышал ее рассказ, как они приехали в Нюксунд, какими свободными себя чувствовали, какие возможности перед ними
раскрылись — как они думали.
— Но это до тех пор, пока мальчишка все не испортил, —
сказала она.
Дальше Бернт Бирман слушать не захотел и перешел к следующему изображению, на котором, как он догадался, показывали хиппимладенца, но уже выросшего во взрослую девушку, смотревшую прямо в камеру; видно было часть
обширной татуировки, начинавшейся у нее за ухом. Судя по
тому, что за спиной подросшего младенца виднелась замузюканная граффити стена, Пернилла ради этого интервью ездила в какойто большой город. Последний экран демонстрировал крупным планом прелестный портрет теперь уже
совершенно взрослой девчонкихиппи. Щеки ее были усыпаны веснушками, взгляд ясный и проницательный. Он взялся
было за наушники. Ощутил, как жесткая резина впивается в
кончики пальцев. Но тут же выпустил наушники из рук. Не осмелился. Не захотел. Что она скажет о нем? Что он натворил?
Он опустил глаза и обнаружил, что пол весь залит жидкой
грязью. Пройдя остававшиеся до двери несколько шагов, он
открыл ее и вышел на дневной свет.

[ 80 ]
ИЛ 10/2018

ревал о том, что их ждет, была разительной. Те, кто уже осмотрели выставку, испытывали определенные трудности в
общении с ним, выдавливали из себя бессвязные обрывки
фраз, короче говоря, они были шокированы до глубины души, им не терпелось поскорее сесть в машину и высказать
друг другу мнение о том, чему они явились свидетелями, и обсудить, каким человеком оказался этот Бернт Бирман. Многие сочли, что с его стороны было великодушным позволить
выставить себя напоказ таким образом. Одна учительница
французского языка высказала мнение, что эта выставка важна, потому что позволяет людям заглянуть в потаенные уголки души совершенно обычного человека, такого же, как они
сами. Только когда его в четвертый раз спросили, долго ли он
не давал согласия на этот эксперимент, он догадался, что выставку считают их совместном проектом. Все исходили из того, что оба проживающих по Шюрвейен, 6 заранее знали, что
там будет происходить, и одобряли идею бескомпромиссной
публичной демонстрации образа Бернта Бирмана во всей его
полноте. Потому что сделала она именно это, озарило его,
сумма всего, что совершалось в амбаре, представляла собой
образ Бернта Бирмана. Пернилла создала его неприкрашенный образ, warts and all1. И теперь все могли его видеть.
***

Пернилла Дальгрен вернулась домой лишь через пару дней
после вернисажа. Она заявилась в четверть шестого утра и
прошла прямо на кухню, приготовила себе овсянки и ела ее,
когда в дверях кухни показался Бернт Бирман. На нем был белый халат, с которым она, как ни старалась, никак не могла
свыкнуться.
— Где ты была? — спросил он, пытаясь не показать, что последние сутки почти не спал; но это ему плохо удавалось.
Она подняла на него глаза и, улыбаясь, раздумывала, стоит ли рассказать ему о своей поездке.
Едва вернисаж окончился, Пернилла сразу селу в свою машину. Почувствовала облегчение оттого, что все уже позади.
Сдвинула сиденье назад и вытянула ноги. Левую лодыжку за
время работы над ДОКУМом стало сводить. Несколько раз за
последние недели она затекала так, что нога превращалась в
какойто распухший чурбан; Пернилла Дальгрен ощущала в
ней покалывания, подергивания и зуд, и ей приходилось напрягать все силы, чтобы в одинокие ночные часы в амбаре от-

1. Во всей его неприглядности (англ.).

[ 81 ]
ИЛ 10/2018

Миккель Бюгге. Художник-тоталист в норвежской глубинке

рывать ногу от пола и волочить за собой. На финишном этапе
проектов у нее нередко образовывались на теле такие мертвые
точки. Раньше это случалось с коленкой, с бедром, а с локтем
так часто, что она даже не могла вспомнить, сколько раз.
Повернув ключ в замке зажигания, она на своем арендованном “фиате” вырулила между автомобилями и выехала с парковки. Она сама не знала, куда едет, ей необходимо было просто чувствовать, что колеса крутятся. Это помогает ей
заполнить пустоту в паузах между проектами. Она любит называть их межпроектными дырами. Если поехать на север, дорога скоро закончится. Поехать на юг, и она рискует в конце концов оказаться в какомнибудь цивилизованном населенном
пункте, и уж этого ей вовсе не хотелось. Вот она и стартовала
в свою тридцатидевятичасовую поездку по округе, двинувшись
сначала на юг в сторону Брённёйсунда, Му и Мушёэна, потом
на север, в направлении архипелага Вестеролен и Лофотенских островов. Поселки и дома повсюду были примерно одинаковыми. Пологие холмы на побережье Хельгеланда и по берегам Офотенских фьордов постепенно сменились отвесными
скалами Лофотенских островов. В Брейвике она съела чизбургер. В Сволвере — кебаб. Немного не доехав до деревеньки О,
Пернилла остановилась, обозрела горизонт и двинула домой,
в Тверланд. Потому что ни секунды она не усомнилась ни в
том, что вернется домой, ни в том, где же этот дом. Ни разу у
нее не возникло желания свернуть к аэропорту, зарегистрироваться на первый же рейс в Осло и дальше в Стокгольм. Теперь
она чувствовала себя здесь своей.
— Я каталась, — сказала она.
Он выдвинул стул и сел рядом с ней. Видно было, что ему
необходимо высказаться; он собрался с мыслями и вывалил
все без обиняков:
— Когда я позавчера вернулся домой, сначала никак не мог
уснуть, — сказал он. На это Пернилле Дальгрен было нечего
сказать, и она дала ему знак продолжать:
— Вчера я съездил в город и почувствовал огромное облегчение. Все теперь знают, что я скотина, мне больше не нужно
притворяться. Можно надеяться, они сознают, что и сами тоже скоты, хотя их скотство и не точно такое же, как мое; иначе можно сказать, что мы свое скотство творили в разном
дерьме, но оно от этого не перестает быть дерьмом, — сказал
он, улыбнувшись ей. Она накрыла своей ладонью его руку и
потянула было ее к себе, но он еще не договорил.
— Мои тайны перенесены из глубочайших глубин моего
существа в свежеокрашенный амбар, вокруг которого буйно
разрослись борщевик и лютики. Внутри меня осталось макси-

[ 82 ]
ИЛ 10/2018

мум четырепять гадких мерзостей, но в то же время паратройка чудесных воспоминаний. Все остальное выставлено на всеобщее обозрение в амбаре. Но теперь мне кажется,
будто я и есть амбар: возвышаюсь посреди участка, всматриваясь в дали Вестфьорда, вижу на горизонте острова Лаувёйвэр, Энгельвэр и Молёйвэр и чувствую, как ветер овевает мои
стены, как дождь сечет мою крышу из гофрированного железа, а вода просачивается в поры моего фундамента, — сказал
он, посмотрев на нее.
— Идем, — сказала она, вставая. Бернт Бирман вслед за ней
спустился по лестнице. Перед входной дверью он приостановился. На нем был один халат, но Пернилла вытащила его наружу. Дождь лил как из ведра.
Он пошел за ней через двор. Еще несколько шагов, и они
укрылись от дождя под козырьком гаражной крыши. Пернилла прижалась к нему потеснее и поцеловала его. Потом отвернулась, наклонилась, покрутила ключ в замке и распахнула ворота гаража во всю ширь.

Документальная проза

Кэтлин Джейми
Валсален
Из книги Линии видимости
Перевод Даши Сиротинской

Б

ЕРГЕНСКИЙ Музей естественной истории расположен
на вершине холма, прямо над университетом, и поэтому
из его величественных арочных окон открывается вид
практически на весь старый город. И наоборот: окна музея
видны почти отовсюду. Крутые улицы сбегают прямо к пристаням и рыбному рынку. Это здание середины XIX века, построенное в классическом стиле и окруженное полурегулярными
садами. Фасад его выкрашен в неяркий желтый цвет, рамы на
окнах — серые. Оно почти не изменилось ни внутри, ни снаружи с самого 1865 года — года своего открытия.
Однажды, пасмурным мартовским днем, когда в Бергене началась оттепель и на углу каждой улицы возвышались горы снега, смешанного с песком, я толкнула внушительную входную
дверь и начала подниматься по лестнице. Стены вокруг ощетинились подвешенными к ним оленьими рогами и черепами, а
человеческий скелет за стеклянной витриной встречал меня,
словно билетер в театре — но не спросил у меня билета. И вот
я брожу среди всенепременных птичьих чучел — этих оплотов
всех музеев XIX века: вот полярная сова, которая, конечно же,
кормит добычей своих пушистых птенцов; вот давнымдавно
испустившие дух вороны с тусклыми взглядами.
А вот и самая представительная комната — главный зал. Когда я прохожу через высокие двойные двери, она ошеломляет
меня. Архитектор, как видно, задумывал грандиозное помещение — достаточно большое, чтобы в нем можно было устроить
городское собрание или бал для множества гостей, — с крепкими деревянными полами и выкрашенными в кремовый
цвет колоннами, увенчанными замысловатыми капителями, с
арками и арочными окнами; впрочем, симметрии, к которой

© Kathleen Jamie
© Даша Сиротинская. Перевод, 2018

[ 83 ]
ИЛ 10/2018

[ 84 ]

Документальная проза

ИЛ 10/2018

он так стремился, все равно не получилось — изза китов. Изза
скелетов китов. Вы проходите в Китовый зал, и неожиданно
прямо у вас над головой, подобно двум исполинским волам,
что бок о бок тянут за собой чудовищный плуг, показываются
челюсти двух огромных усатых китов. Да не просто челюсти:
скелеты целиком, ребра, гигантские пластины лопаток и плавников по бокам, теряющиеся вдали горные цепи позвонков.
От времени кости приобрели коричневатый оттенок, и под
потолком собрались не один и не два китовых скелета, а двадцать четыре. Четыре и двадцать! Можно подумать, будто киты — это сардины! Одни глядят на восток, другие — на запад.
Есть здесь и дельфины, и устроенное на чемто вроде кроватного каркаса чучело гигантской акулы с ее ужасающими жабрами, и череп кашалота в углу — плотное, причудливое переплетение костей.
Валсален. Китовый зал. Как еще могло называться это место? Все они собрались здесь, все до единого по китовому
списку: усатые киты и китыгорбачи, сейвалы, финвалы, настоящие киты и полосатики, и даже синие киты, и даже зубатые, кашалоты, нарвалы и белуги, и ремнезуб Соверби, нос
которого так напоминает клюв, и размещенные вдоль стен
рядом с дельфинами, словно для наглядности сравнения, косатка и бутылконос.
Я никогда не видела таких костей, как те, что висели у меня над головой. Кругом были стеклянные витрины с разными
морскими созданиями: губками, крабами, звездами; но я едва
взглянула на них — настолько я была зачарована этими остовами под потолком, их невозмутимым величием.
Разумеется, синий кит был самым огромным. У меня появилась идея обойти его по всей длине и посчитать свои шаги.
Прежде всего, я прошла под плавным изгибом его челюсти и
увидела, как пожелтела небная кость, с которой некогда свисала пластина китового уса. Затем передо мной предстала мощная конструкция черепа; а вот грудная клетка: ребра, расходясь
от позвоночника, загибаются книзу, охватывая один только
воздух. Я продолжаю ходить и считать. Когда я прохожу мимо
гигантской акулы, то украдкой дотрагиваюсь до ее холодной
кожи, шероховатой, как наждачная бумага. Вот я миновала
дельфина, гибкого и маленького, и направилась к двери. А синий кит у меня над головой все не кончался. Над акулой была
подвешена огромная рыбасолнце, но это жутковатое создание, прицепленное к проволоке, больше напоминало черную
глазастую луну. А я все шла дальше и считала, до самого окончания позвоночника. Пятьдесят семь шагов. Не живое существо — целая история. Древнейший из мореплавателей.

[ 85 ]
ИЛ 10/2018

Кэтлин Джейми. Валсален

На центральной колонне, аккуратно выкрашенной в цвета
английского и норвежского флагов, значилось: “Не прикасайтесь к животным” — но слова эти несколько запоздали. Гарпуны
китобоев, это кромсающее железо, уже сделали свое дело. Откуда еще могли взяться здесь эти киты? Все они, повидимому,
приняли смерть изза человеческой жестокостьи в китобойные
времена. Здесь сошлись интересы двух весьма распространенных в XIX веке промыслов: китобойного и коллекционерского;
наверняка ктото рассылал капитанам китобойных судов заказы: привезитека мне синего! А мне белугу! А мне подайте на тарелочке голову кашалота! Был здесь даже настоящий кит — если только бывают на свете ненастоящие киты, — помещенный
в особую нишу, втиснутый в стекло, — прямо под просторными
изгибами окон. Как это обычно и бывает в музеях старого образца, нигде не было практически никакой информации об экспонатах, если не считать надписанных вручную бирок, привязанных прямо к скелетам: “Финвал, 1867. 15,7 м”, “Синий кит.
24 м, Финнмарк, 1879”.
Но, несмотря на всю тяжеловесность костей, эффект, производимый Китовым залом, был поистине неземным. Огромные остовы, казалось, не выражали ни малейшего упрека. Скорее напротив — они манили к себе. Целыми столетиями никто
не тревожил их покой, и вот они условились друг с другом основать здесь заповедник молчания и памяти. Стать немым исполинским высказыванием: “Киты — это то, чем мы были. Киты — это то, что мы есть. Пробудьте здесь совсем немного — и
вы тоже ощутите, каково это: быть огромным млекопитающим морских глубин, нуждаться в том, чтобы море поддерживало тебя, расти и становиться таким большим благодаря тому, что тебя хранит милостивый океан”.
На меня словно бы разом навалилась вся китовья тяжесть,
и я присела на широкий подоконник. Через маленькие арочные окна позади меня открывался вид на город, окутанный туманом. Настоящий кит покачивался под потолком. В зал до сих
пор никто не входил, и я попрежнему была совсем одна. Но
вот послышались веселые голоса школьников и быстрые шаги.
Я подумала было, что сейчас вся атмосфера будет разрушена —
но дети и их учителя отправились кудато еще; они прошли насквозь, словно торопливый пестрый косяк, устремившийся через Китовый зал.
Я вышла из музея через все ту же тяжелую дубовую дверь и
пересекла мощеный дворик. Какое странное место! Соседство скелетов всех этих китов друг с другом — как если бы все
эти кости оказались под моей собственной кожей — так подействовало на меня, что я замерла в какойто безразличной

[ 86 ]
ИЛ 10/2018

растерянности: что делать, куда идти теперь? Почемуто я оглянулась на здание музея. На первом этаже, за тремя центральными окнами, виднелась призрачная фигура — длинная
белая костяная конечность протянулась вдоль линии оконных стекол и была видна всему городу. Это был грудной плавник настоящего кита.
Я подумала: мое место рядом с ним; развернулась и пошла
назад.

Документальная проза

***

Видимо, немногие достаточно хорошо разбираются в китовых
скелетах, чтобы иметь желание о них говорить, поскольку только два экскурсовода согласились отвлечься от своих дел и пообщаться со мной. Или, может быть, у остальных были опасения,
что придется иметь дело с кемто оскорбленным или даже приведенным в ярость существованием Китового зала как такового. Так или иначе, мне навстречу вышел юноша по имени Терье
Лислеванд, орнитолог, стройный и сильный, какими выглядят
почти все молодые норвежцы. Дама, которую он сопровождал,
была старше его, — это была миниатюрная, темноволосая Анни
Карин Хафтхаммер, руководитель отделения остеологии. Это
был, можно сказать, ее Китовый зал. И она была остеологом даже в большей степени, чем вы можете себе вообразить.
Все вместе мы поднялись обратно в Китовый зал, и в течение последующего получаса я наслаждалась индивидуальной
экскурсией. Мы говорили о китах и об их останках. Они полагали, что в Бергене находится крупнейшая в мире коллекция китовых образцов, но этот факт известен недостаточно широко.
А ведь весь музей был выстроен на китах! Это означает, что
здешние образцы были получены из других стран — или, наоборот, посылались за рубеж — в ходе непрерывного обмена. Их
отправляли, например, в Швейцарию. Я забыла спросить, что
Швейцария предложила взамен и, когда перед сухопутными
швейцарцами предстало китовое ребро, имели ли они представление о том, на что именно смотрят. Быть может, они приняли его за лопату, как если бы оно было веслом Одиссея.
Они показали мне редкого нарвала“правшу”, чей бивень
развился из правого зуба, а не из левого. Показали китовые
тазовые кости, которые казались крохотными и хрупкими,
словно лодочки из бумаги, и были подвешены под гигантскими позвоночниками. Др Хафтхаммер пояснила, что эти кости представляют особый интерес для эволюционных биологов и что их образцы очень редки. Это все, что осталось от
тех времен, когда киты обитали на суше, миллионы лет назад,
на заре своей эволюции. Потом киты, или протокиты, пере-

[ 87 ]
ИЛ 10/2018

Кэтлин Джейми. Валсален

брались в океан, и тогда они лишились своих конечностей, а
их тазовые кости обрели современный вид.
Потом др Хафтхаммер остановилась у стеклянной витрины и спросила: “А это вы видели?” Под стеклом располагался
предмет сферической формы, два фута в поперечнике, непрозрачный, отвратительный на вид и похожий на огромный
опухший черный глаз. Это было сердце косатки. Темнокрасный, почти черный биологический двигатель с протянувшейся наружу веточкой аорты.
— Это не муляж?
— Нет, оно настоящее, но мы не имеем понятия, каким чудом оно сохранилось. И изза химикатов мы не можем достать его оттуда, чтобы разобраться, в чем тут дело.
Мне хотелось рассказать ей о том, что я видела стремительных косаток, которые плавали в волнах прибоя у берегов Шотландии, так что я могу представить себе, какой силой обладает
это громадное сердце, когда оно бьется. Мне хотелось рассказать
о формах человеческого тела, с которыми я познакомилась в медицинских музеях Эдинбурга, обо всех этих маленьких уродцах,
которых поместили в стеклянные банки вместе со всем тем, из
чего состояла их жизнь и чего нельзя было разглядеть через стекло. Я не знала, считается ли тема китобойного промысла неудобной для обсуждения. В Норвегии до сих пор охотятся на полосатиков, китовое мясо можно было хоть сейчас приобрести на
рыбном рынке, расположенном у подножия холма, — но здесь уж
ничего не поделаешь. Я коснулась этого вопроса, заметив:
— Видимо, все эти киты были убиты...
— Действительно в этом отношении Валсален — загадка. У
нас нет никаких записей о том, как они сюда попали... и о
том, как оказались внутри здания... и о том, как их превратили в экспонаты.
Мы уже двинулись к выходу и прошли под челюстью китагорбача, когда Терье спросил:
— Вам известно, что музей закрывается?
— Нет! Я понятия не имела... Закрывается навсегда?
— На четыре года. Все дело в ремонте и переэкспозиции.
Обновят здание, выставку — все. И всем нам придется выехать!
Спустя 130 лет все службы и лаборатории должны были собрать свои пожитки и покинуть музей, чтобы освободить место для новых экспонатов. Пройдет какоето время — и для публики будет открыт модернизированный, залитый светом
Музей естественной истории. Мне повезло, что я оказалась
здесь именно теперь. Рискуя показаться невежливой, я сказала:
— Вы знаете, я надеюсь, что этот Китовый зал не изменится. Здесь такая... атмосфера.

[ 88 ]

Документальная проза

ИЛ 10/2018

Метафизическая атмосфера, если хотите; атмосфера, которая помогает задуматься о том, как люди относятся к другим живым существам, об их боли и нашем коварстве и о причудливой красоте их тел. Во всяком случае, таково было мое
чувство, но мне не хотелось делиться им с двумя суровыми
норвежскими учеными. Мы только что познакомились, да и
потом, кто был здесь главным?
Впрочем, они начали обсуждать чтото друг с другом, и, хотя
разговор шел понорвежски, я смутно уловила, что будущее Китового зала было предметом какихто споров. Затем они засмеялись, и Анни обернулась ко мне с довольной улыбкой. Действительно Валсален оказался в центре дискуссии, и Анни одержала
в ней верх. Она одолела “минимализаторов”, как она сама их называла. Валсален должен был остаться неизменным.
— Отлично.
— Это будет новая старая выставка!
Однако, продолжала она, есть работа, которой никак не
избежать.
— Все они ужасно грязные. Это даже может оказаться
опасным — они могут рухнуть! Смотрите сами...
Она подвела меня к арочным окнам и указала на настоящего кита — того, которого я видела с улицы, того, который заставил меня вернуться сюда. Бедняжкинастоящие киты: от них
требовалось только худшее из всего, что у них было. Теперь,
посмотрев туда, куда она показывала, я заметила трещины в
ребрах, надломы, впадины от отвалившихся кусочков...
— Экспонату нанесен большой урон. Кроме того, взгляните сюда...
Теперь Анни показывала на последние несколько ярдов
сужающегося китового позвоночника. Позвонки становились темнее по мере того, как уменьшались их размеры, и последние были коричневыми, цвета жженого сахара, и казались липкими.
— Видите, вот здесь, этот коричневый цвет? Это жир.
Жир все еще выделяется, на жир налипает грязь...
Все еще?
Бедняжкикиты, неужели они не знают, когда остановиться? Это же тот самый жир, которым смазывали механизмы и
освещали улицы и гостиные, жир, из которого делали мыло и
маргарин. Все это она — ворвань! И вот они здесь, мертвые уже
на протяжении столетия — и все еще делятся этим жиром.
Так вот как это будет. Очень скоро двери Валсалена закроются для посетителей. Сюда пригласят команду специалистов по защите окружающей среды, вскорости они приедут и
на протяжении двух лет будут трудиться над китовыми грома-

дами. Грязь, жир, пыль — все, что накопилось за этот долгий
век, — будут старательно отчищены. Скелеты — заново собраны и подвешены в строгом соответствии с законами анатомии. Они воспользуются шансом и постараются изучить свои
экспонаты еще лучше. Все будет рассмотрено с великой тщательностью: не только кости сами по себе, но также цепи и
крепления, которые должны выдержать чудовищный вес,
чтобы китовая челюсть не рухнула комунибудь на голову.
— Вы спустите их вниз?
— Нет. Это невозможно. Тогда они рассыплются. Вместо
этого приглашенные специалисты подведут под них леса и
построят площадки, так что они смогут работать с китами непосредственно.
— Какой необычайный проект — чистка китов!
Терье сказал, что если через несколько месяцев, как раз
когда работа будет в самом разгаре, мне бы захотелось вернуться, то это было бы очень мило. Видимо, им простонапросто хотелось бы, чтобы ктото их навестил.

[ 89 ]
ИЛ 10/2018

Пять месяцев спустя, в конце августа, когда в бергенском воздухе уже появилось предчувствие осени, я открыла крышку люка, вылезла на фанерный настил — и обнаружила, что стою в
Валсалене, высоко, на уровне арочного окна, прямо напротив
недавно отмытого настоящего кита. Он был ослепителен — казалось, он даже излучает какойто плотный желтоватый свет.
На ум приходило слово “маслянистый”. И это притом, что
речь идет о костях!
— Даже глаза болят на него смотреть! — сказала я.
— Снизу он вообще стал белым — я думаю, его выбелил
свет, который отражался от снега. Но из него вышло два килограмма пыли, что верно, то верно. Вот в какое уныние мы
пришли — мы даже взвешивали эту пыль! Защита окружающей среды — раз уж ты ведешь протокол — это не более чем
окруженная ореолом славы работа домохозяйки.
Я подошла поближе. Какаято задумчивость, особая аура —
называйте как хотите — исходила от скелета, как будто кости
вспоминали живую плоть, с которой некогда были неразлучны. Можно было опуститься на колени и заглянуть в грудную
клетку, как в огромную треснувшую бочку; можно было сопровождать позвоночник, широкий, как ствол поваленного дерева, в его путешествии по залу, придерживаясь за него как раз
на уровне собственного плеча, переходя от позвонка к позвонку. Между каждыми двумя позвонками располагались костяные дуги, на месте которых при жизни кита были хрящи.

Кэтлин Джейми. Валсален

***

[ 90 ]
ИЛ 10/2018

— Какие невероятные формы, — сказала я, поглаживая колючий отросток. — Словно плюмажи на шлемах. Словно легион римлян, марширующих мимо нас.
— Не надо! — со смехом воскликнул Гордон. — А то я сейчас разойдусь! Я люблю кости.
Я задержала взгляд на скелете — и начала понимать, что,
если подойти к нему поближе, появляется какойто запах. Теплый и едва уловимый, отнюдь не отталкивающий, он словно
бы просачивался сквозь кости, как будто то, что их почистили, освободило его из долгого заточения. Это был запах чегото такого, чегото, что напоминало мне о далеком прошлом, о первых днях в начальной школе. Позвонки на ощупь
были шероховатыми, не совсем холодными и как будто сделанными из воска.
— Восковые карандаши! Вот что это за запах! Пухлые...
“обрубки” — вот как мы их называли.
— Вполне возможно, что они были из китового жира, — заметил Гордон. — Когдато почти все делалось из него.
Мы помолчали.
— Ты знаешь, почему их называют “настоящими китами”,
не так ли? — спросил он.
Я кивнула1. Скелет, казалось, источал свечение — отблеск
девятнадцатого столетия. Можно было представить себе, какого оттенка был свет наполненной китовым маслом лампы,
освещавшей угол какойнибудь викторианской улицы.
— Да, — сказал он, — миллионы китов превратились в дым
и копоть, и это все, что мы должны поведать о них миру.
***

Документальная проза

Гордон был йоркширец; он много времени провел в Норвегии, работал в службе охраны окружающей среды и увлекся
костями, о чем вскоре мне рассказал. Это была его специальность. Палеонтология. “Кость — моя страсть, это такой прекрасный материал, такой чудесный материал...”
Мы с ним были примерно одних лет — под пятьдесят; он
был одет во все черное: черные джинсы, черную футболку,
черную шапочку, защищавшую голову от грязи. Я не знала,
действительно ли он и его коллеги обрадовались посетитель1. Понятие “настоящий кит” не совсем корректно с точки зрения современной цитологии, поскольку под таким названием традиционно упоминаются сразу несколько видов китов. Тем не менее общей их чертой —
определившей и название — является то, что именно они являются источником китового жира. Соображения выгоды становились мерилом “правильности”, “истинности” кита и превращали таких животных в желанную
добычу. (Здесь и далее — прим.перев.)

1. Консервация кита (норв.).

[ 91 ]
ИЛ 10/2018

Кэтлин Джейми. Валсален

нице, но работали они по графику и были так любезны, что
приняли меня на пару дней в свой круг.
Мы оставили настоящего кита висеть в его освещенной
солнцем нише и спустились вниз. Пространство рядом с окном было разделено на секции и временно превращено в мастерскую, лабораторию “Hval Konservering”1, через которую
мы прошли, прежде чем оказаться в самом Валсалене.
Лишенный естественного освещения, осажденный командой защитников окружающей среды, зал казался еще более
мрачным и таинственным, чем раньше. В нем ощущалась мимолетность, какая исходит от театральных декораций. Стеклянные витрины были закрыты листами фанеры, свет ламп под
сводчатыми потолками рассеивался, скользя по перекладинам
строительных лесов и превращая китов в пугающие тени на
стенах. На высоте примерно пятнадцати футов от пола находилась металлическая платформа, подведенная под первые три
скелета. Оттуда раздавались голоса, музыка, гудение пылесоса,
который то включали, то выключали.
Мы прошли мимо гигантской акулы: она была завернута в
чехол и втиснута в какоето углубление, так что напоминала ракету в пусковой установке. Потом Гордон подвел меня к другой
лестнице, по которой можно было через люк выбраться на
верхнюю платформу. Платформа была сделана из металлических панелей и проходила под тремя самыми крупными усатыми китами, теми, что поближе ко входу, затем вплотную к сейвалу и горбачу и, наконец, подбиралась к гигантским челюстям
самого синего кита, слегка задевая их краем. И вокруг была
еще целая толпа тех, до кого дело пока не дошло. В свое время,
по мере продвижения работ, платформа будет перемещаться в
западном направлении, и неспешный прибой чистоты омоет и
пропитает насквозь прочих китов.
Настоящий кит в своей нише воплощал собой сияющий
пункт назначения, ослепительное “после” в колоссальном “до и
после”ребусе. Пока же подняться по этой лестнице — означало
забраться на чудной склад тряпья и костей, вскарабкаться по
бобовому стеблю в царство грязи. С пола не было видно, насколько много пыли и жира скопилось на верхних частях костей. За тем, что снизу представлялось китовой мощью, оказывается, скрывалась бесконечная усталость. Но они работали над
этим. Зина Филь и Мариэль Берг, молодые женщины из Дании
и Швеции, соответственно, стояли по обе стороны от грудной
клетки сейвала, точно грумы, ухаживающие за лошадью; у каж-

[ 92 ]
ИЛ 10/2018

дой был набор инструментов, а между ними стоял пылесос. Зина сняла маску, чтобы со мной поздороваться. Как и Мариэль,
она была в рабочей форме. Ее светлые волосы были собраны на
затылке, а из кармана комбинезона торчала зубная щетка, что
вызвало у меня улыбку.
— Только не говорите мне, что вы чистите кита зубной
щеткой...
— Это очень серьезный инструмент! — рассмеялась она.
— Зубная щетка!
— Зубочистка!
— Ватные палочки!
— Мы пробовали сухой лед и лазер, но все это не сработало, так что мы вернулись к бытовой химии. Аммиаку и этанолу, и щетке, и воде, и губке...

Документальная проза

***

У меня было два дня. Зина одолжила мне комбинезон со специальными мягкими коленками и предоставила возможность поползать среди китовых скелетов. Иногда мы болтали, пока они
работали, а иногда я бродила сама по себе в музейном полумраке. Время от времени они показывали мне разные интересные
вещи — например, когда разговор зашел о китовом усе, этом
средоточии жизненной силы усатых китов, Гордон спросил,
доводилось ли мне когданибудь видеть китовый ус. Если не
считать материала, из которого был сделан старинный корсет
моей бабушки, не доводилось — и тогда Гордон отправился на
склад и вернулся с чемто похожим на кусок покрышки, тот самый, который вы увидите на обочине магистрали, если у грузовика вдруг лопнет колесо. Этот кусок состоял из того же вещества, из которого состоят наши ногти, и был таким жестким,
что по нему можно было постучать, но, когда кит живой и его
пасть то и дело раскрывается в воде, ус — мягкий и потертый в
тех местах, где китовый язык его облизывает.
Если постоять вот так на площадке в компании всех этих
китов, то начинаешь подмечать различия в строении их тел,
чувствовать их сущность. Как если бы ты мог составить себе
представление — по одним только скелетам, свисающим на
цепях, — об особенностях характеров, которыми они обладали при жизни. Думаю, такие рассуждения — своего рода френология, и, быть может, в этом нет никакого смысла, но мне
кажется, что сейвал в своем кругу слыл натурой утонченной.
Женственный — назвала его Зина, проводя губкой по изящным продолговатым ребрам. Грациозный — это было определение Гордона. Ребра сейвала были тонкими, гораздо тоньше, чем ребра синего кита, и, конечно, в разы более

[ 93 ]
ИЛ 10/2018

Кэтлин Джейми. Валсален

стройными, чем ребра горбача. Нижние ребра были расставлены широко и, как бы странно это ни прозвучало, когда речь
идет о ките, выглядели както попаучьи: они будто колыхались на ветру, если ктонибудь проходил мимо.
Висевший рядом с сейвалом горбач был скорее воплощением веселости. Толстый — и грязный. В жизни горбачи обладают ярким характером. Они подплывают к поверхности воды и выныривают, чтобы пошпионить за тем, что делается в
верхнем мире, а потом встать в полный рост и поаплодировать плавниками, и для этого кости всегда должны быть готовы к огромной нагрузке, а особенно крепкими следует быть
лопаткам. Горбач выглядит особенно чумазым, но вот подходит его черед выкупаться. “О, это быстро, — говорят мне. — А
потом примемся за синего”. Пока горбач ждал своей очереди,
он стал весьма удобной “объездной дорогой”, если можно так
выразиться. Чтобы обойтись без надоедливых люков и лестниц, перебираясь с одной площадки на другую, работники
проползали между ребрами кита, чтобы попасть в его грудную клетку, а потом вылезали из живота и преспокойно шли
дальше.
Мне не раз приходилось слышать, что Валсален окружен
какойто тайной. Осталось очень мало записей (если вообще
остались) о том, как киты оказались в Бергене, или о том, какой обработке подверглись их кости, как были перенесены
по лестнице (видимо — по частям), если их и в самом деле тащили по ступенькам, или о том, как их подняли к потолку и
приковали цепями.
Загадка! Гордон поделился со мной одним своим умозаключением, с которым я неохотно, но согласилась. Это произошло как раз в ту минуту, когда я восхищалась, каким сияющим стал бедный настоящий кит. Он сказал:
— Я люблю кости, но знаешь, что еще я люблю? Вот эти самые цепи.
— В самом деле?
— Да. Мне нравится то, что сделано из металла. Ископаемый металл, особенно железо. И эти цепи — ты только взгляни на них! Они — часть целого, как будто киты — это скованные гиганты. Все это сделано вручную — выковано вручную!
Мы почти ничего не знаем о том, как появились здесь эти киты, но нам точно известно, что в этих местах жил превосходный кузнец. А гвозди видишь? Каждый гвоздик, который крепит кости друг к другу, тоже сделан вручную. Сейчас бы нам
это было не под силу. С моей точки зрения, Валсален — это
памятник китам, единственный памятник; но это также и завещание людей, которые трудились здесь в былые годы.

[ 94 ]

Документальная проза

ИЛ 10/2018

Я понимала, что Гордон имеет в виду: сейчас над экспонатами воцарилась тишина вечности, но каждый из них представлял собой итог колоссального труда, тоже полного опасностей, и некогда вокруг плясал огонь, клубился пар, лязгал
кузнечный молот. Валсален не был особенно большим. Втиснутый в него синий кит чемто напоминал корабль, который
в популярной головоломке невесть как оказывается в бутылке. И все же во всех этих гвоздях и болтах мне попрежнему
чудилось нечто франкенштейновское.
Что же касается того, как киты попали в музей, несмотря на
то что сведений об этом было очень мало, коекакие предположения сделать было можно. Терье говорил, что на бирках,
привязанных к одному или двум китам, значились 1867 и 1879
годы — страшные годы для китовых хроник, — и было указано
место, Финнмарк; даты совпадали со временем изобретения
гарпуна с взрывающимся наконечником и строительства в
этих местах китобойной станции. До того как был совершен
этот рывок в развитии человечества, финвалы были слишком
быстры, чтобы их можно было настигнуть. Прочие же могли
сами выброситься на берег. Такое тоже случается.
Были киты убиты охотниками или погибли по не зависящим от людей причинам, как бы то ни было, оставался другой
заковыристый вопрос: как и где они были выпотрошены, как
и где с костей было срезано мясо, так, чтобы киты превратились в скелеты. В нашем распоряжении была только одна фотография, на которой был запечатлен маленький кит, погруженный в повозку, которая стояла на улице перед музеем.
Скорее всего, это было там, в садах, которые окружают музей
и в которых есть такие прелестные пруды с кувшинками.
— Как бы ты с этим справился?
Мы стояли перед сейвалом, рассредоточившись по всей
его пятидесятиметровой длине, — трое служителей чистоты,
вооруженных швабрами и щетками и полностью сосредоточившихся на своей задаче. Гордон кивнул в сторону горбача.
— Что ж, вот в этом, мне кажется, есть нечто... археологическое. Я хочу сказать, что, помоему, он был выкопан из земли. Мы могли бы провести анализ; на нем должны быть остатки корней и почвы, следы бактерий. Что касается
остальных... Некоторых могли сварить.
— В огромном баке?
— Да, такой бак строился специально. Срежь большую
часть мяса, затем свари остальное. А там уж затаскивай
внутрь и неси прямо сюда.
Позже, за чаем, я спросила у них, как они воспринимают
китов, над которыми трудятся, — как живых существ или как

неживые объекты. Как живых существ, ответили они. Все
они разделяли это мнение. Время от времени до меня доносились слова “преступление”, “бойня”, и “холокост”, и “позор”.
***

[ 95 ]

***

На следующее утро я застала Гордона в мастерской, в лаборатории “Hval Konservering”. Он был занят тем, что растирал

Кэтлин Джейми. Валсален

ИЛ 10/2018

Конечно, называя себя “окруженными ореолом славы домохозяйками”, защитники окружающей среды кривили душой. Каково это? Каково на протяжении двадцати четырех часов чистить китовые скелеты, которые 130 лет висели под потолком?
Это будет похуже, чем генеральная уборка в ванной комнате.
“Сначала ты их оцениваешь. Смотришь, какие есть проблемы, повреждения — ищешь все, что требует ремонта. Изучаешь, что и как чинили до тебя, и прикидываешь, можно ли
сделать это более душевно. Полностью все отчищаешь. Опять
смотришь. Ремонтируешь все, что нуждается в починке”.
Их работа требует знаний по органической химии; например, они были уверены, что в прежние времена гипс нередко
покрывали краской, содержащей свинец, — соответственно,
они знали, что эту проблему нужно както решить. Еще она
требует такого чувства материала, каким обладают обычно
только ремесленники, и понимания того, какими свойствами
эти материалы обладают, как реагируют на различные условия, как разрушаются, как на них воздействует воздух и соседство друг с другом. Они употребляют слово “душевный” в сочетании со словом “ремонт”. Будущее беспокоит их с той
точки зрения, что их задача — доставить туда экспонаты в целости и сохранности. Душевность и забота о будущем — и все
это в окружении огромных мертвых китов.
Но в своей работе им доводится иметь дело не только с
костями. Както раз Зина отправилась в короткую командировку за пределы зала, чтобы дать какието рекомендации по
поводу начавшего крошиться каменного льва.
Мне понятно, в чем состоит прелесть такой работы. Почти как следователи, они должны в точности восстановить
прошлое — и при этом сделать это ради будущего. Наше право счесть те или иные вещи достойными того, чтобы их сохранить, как будто превращает нас в судий по отношению к
огромному множеству судеб. Сейчас в мире насчитывается
4000 живых китов. К тому времени, как в 1960 году был введен мораторий и киты стали неприкосновенными, на наших
руках уже была кровь 350ти тысяч.

[ 96 ]

Документальная проза

ИЛ 10/2018

кусок пробки напильником для металла. Затем пересыпал
пробочную пыль в небольшой котелок. На столе были разложены предметы, словно из набора для игры в “Зарницу”: компас, металлическая губка, линейка и разломанное на две части китовое ребро длиной примерно в четыре фута.
Он сказал:
— Я пытаюсь изготовить оптимальный состав, чтобы привести в порядок эту кость.
— Ты делаешь чтото вроде шпаклевки?
— Но шпаклевка здесь не годится: она содержит кальций,
и поэтому ее нельзя использовать в работе с костью. Тот, кто
будет заниматься этим ребром в будущем, должен иметь возможность на гистологическом уровне определить, где сама
кость, а где то, чем ее склеивали.
Затем он смешал в котелке приготовленную пробковую
пыль с клеем, который называется паралоид. Если клей окажется достаточно сильным и при этом достаточно жидким,
Гордон сделает его столько, чтобы можно было восстановить
ребро целиком.
— С этими костями ведется какаято научная работа, не так
ли? Др Хафтхаммер упоминала об этом.
Я заметила, что в челюсти сейвала недавно просверлили
отверстие, похожее на выемку, которая остается в почищенном яблоке.
— Наверное, они хотят извлечь образцы ДНК кита, жившего до “бутылочного горлышка”. Если они сравнят их с ДНК
современных китов, то смогут сделать выводы о том, насколько сократился генофонд.
“Бутылочное горлышко” — это биологический термин,
этот термин описывает ситуацию, при которой изза той или
иной катастрофы погибает так много представителей вида,
что вся надежда на существование его в будущем возлагается
лишь на несколько выживших пар, способных к размножению. Если они выжили вообще.
Он помешал свое зелье деревянной ложечкой.
— Ты думаешь, популяция китов когданибудь восстановится?
Может быть, это глупый вопрос. Ведь киты нуждаются в
чистом, спокойном, холодном океане, полном пищи, а не
только друг в друге. Но ведь надежда на глупые ответы умирает последней. Например, на такой: “Да, конечно, все с ними
будет хорошо. И вообще — все рано или поздно будет хорошо”.
— Что ж, может быть, это прозвучит нескромно, но не так
уж они нас и огорчают.

***

Я обнаружила, что если сидеть под громадной челюстью синего кита, как под навесом, то можно видеть все, что творится в зале, не трогаясь при этом с места. Но челюсть синего кита и его костяное нёбо обладали своим собственным
очарованием. Сколько же следов былых усовершенствований
и вмешательств хранил кров китовой пасти, побуревший от
времени и слишком высокий, чтобы до него можно было дотянуться! Целая батарея металлических кнопок, которыми
отмечено место, где располагался ус, — изначально ус имелся,
и эти самые кнопки удерживали его в нужном положении, но
потом в нем начали разводиться насекомые, и тогда его пришлось убрать. Проводки, стягивающие вместе обломки костей, гвоздики, мазки гипса, деревянные шины. Я попыталась
разделить восхищение, с которым Гордон говорил о ремесленниках, но ведь там, где при жизни располагались гибкие
сухожилия, мышцы и хрящи, теперь был металл; некогда принадлежавшая океану миссия удерживать на весу массу китового тела, теперь передоверена цепям и штангам. Никто не заходил так далеко, чтобы вырезать гденибудь свои инициалы,
но было такое чувство — обычно оно возникает при виде
очень старых деревьев, — что каждому, кто имел дело с этими
скелетами, был брошен вызов, и каждый должен был оставить после себя какойто знак.
Дважды или трижды за время своего пребывания я сидела
под челюстью синего кита и даже внутри его грудной клетки,
на толстых прутьях его ребер, которые опускались по бокам
от меня, как решетка. К таким размерам нужно привыкнуть,
хотя бы для того, чтобы просто откликаться на реплики окружающих. Сидеть внутри грудной клетки живого существа —
это словно оказаться в очень странном такси, застрявшем в
пробке. Но вы можете проделать нечто вроде мысленного
эксперимента. Сидя внутри синего кита, обернитесь назад и
проследуйте взглядом вдоль всего позвоночника, как бы прогуливаясь над залом и лишь слегка меняя траекторию движения, прохаживаясь между другими китами, на расстоянии нескольких ярдов друг от друга свисающими с потолка на своих
цепях и штангах, пока, наконец, не доберетесь до противоположного конца. Там, разумеется, наступит очередь хвоста,
чья ширина сравнима с шириной хвоста небольшого самоле-

[ 97 ]
ИЛ 10/2018

Кэтлин Джейми. Валсален

Гордон поставил перед собой свою смесь из пробки и
клея.
— Какого терпения требует эта работа...
— Как и все, что делается во имя сохранения.

[ 98 ]

Документальная проза

ИЛ 10/2018

та. Невзирая на размеры, вы можете запросто поднять себе
самооценку, вообразив, что это ваше собственное тело, и это
тело плывет по океану. И постепенно вы сможете представить себе, на что похоже это ощущение: быть синим китом.
Я сидела там, пока другие работали, и, по своему обыкновению, мечтала о том, что было бы, умей я рисовать. Я бы запечатлела величественные скульптурные формы и тени, что
склонялись надо мной и брали меня в кольцо, точеные очертания вершащегося кругом “кольцевания” позвонков. Мои рисунки были бы подобны картинам художниковбаталистов, в
особенности картинам Мьюирхеда Бона, чье имя так соответствует моему нынешнему окружению1: на них люди, вскарабкавшись на мостики, хлопочут вокруг фюзеляжей, которые во
много раз превосходят их размерами. Разумеется, здесь все это
имело меньший масштаб, но наблюдение за командой защитников среды, которые взбирались вверх или ползали на коленях, в спецодежде и масках, суетясь вокруг китовых остовов,
наводило на такие мысли.
В разгар второго дня я тоже притаилась в грудной клетке
синего кита. Мариэль и Зина были на своих местах, у сейвала,
когда Гордон, освободившийся после заседания, поднялся по
лестнице и направился мимо меня, — но тут чтото привлекло
его внимание.
— Смотри, тут трещина, — сказал он, зашел в китовое нутро и провел рукой по ребру с левой стороны. На две трети
своей длины от этого места ребро утолщалось, а внизу снова
становилось тонким. — Вот здесь оно сломалось, а потом
срослось.
— Интересно, изза чего так получилось?
— Кто знает. Может, у китов вышла ссора. Может, кит врезался в корабль.
— Ведь чтобы у кита сломалось ребро, нужен сильный
удар, верно? — спросила я. — Я имею в виду, под всем этим жиром.
— Да, чтото вроде взрывной волны. И потом, посмотри на
этот бок — видишь царапины на ребре? С этого кита срезали
жир...
***

Конечно, просто глазеть на других и задавать вопросы становилось нелепым. Работа по дому? Это мне по зубам! Голоса
Мариэль и Зины были приглушены масками — на них все еще

1. Имеется в виду английское слово “bone” — кость.

[ 99 ]
ИЛ 10/2018

Кэтлин Джейми. Валсален

была защитная одежда для работы с аммиаком, и они
попрежнему были заняты сейвалом. Я окликнула их.
— Могу чемнибудь помочь?
— Мы думали, ты никогда не спросишь! Давай бери маску!
Я проползла между ребрами горбача и застала Мариэль сидящей под позвоночником с ребром сейвала на коленях. Они
открутили какойто болт, чтобы было удобнее чистить. Другое ребро лежало здесь же в ожидании, когда им займутся.
Поэтому я уселась рядом, скрестив ноги и точно так же положив на колени сейвалье ребро — искривленный и отточенный фрагмент эволюционного процесса, с заостренным изгибом на одном конце и шишкастым уплотнением на другом.
Мариэль показала мне, что делать. “Прежде всего, вы опрыскиваете ребро аммиаком из пластиковой бутылки, затем берете щетку наподобие той, которую используете для мытья
посуды, и втираете аммиак в ребро, покрывая им всю поверхность. Затем проводите по ребру губкой, и в один миг темный
слой грязи исчезает. Приятное занятие”.
Мариэль, с собранными на затылке рыжими волосами, — с
одним ребром; я — с другим. Зина на другом конце кита то включает, то выключает пылесос и водит им вдоль позвоночника.
Наступило затишье середины дня. Говорили мы мало. Мариэль писала в университете магистерскую диссертацию об
этой коллекции. Она внимательно изучила старые музейные
архивы и журналы, пытаясь связать воедино факты об истории Валсалена. Днем она чистила кости, а по вечерам собирала сведения о том, как они здесь оказались.
— Они ведь на норвежском языке, эти записи?
— Да, но я могу прочесть все, кроме нескольких слов.
Ей доводилось работать в музеях Лондона, и она рассказала мне о работе своей мечты: отправиться в Арктику помогать следить за сохранностью хижины Скотта.
Я думаю, нас можно было принять за горничных, чистящих серебро в какомнибудь особняке, если бы мы не находились в окружении китов. Захватывающая работа! Мы работали над неподатливыми частями ребер и, действительно
использовали зубочистки, чтобы выскрести остатки затвердевших экскрементов грызунов. На очереди был горбач, а потом и синий кит. Синий кит в ожидании благосклонности зубочистки! Вот когда они получат все, что мы можем им дать.
Полный спектр оттенков человеческого внимания: от взрывающегося наконечника гарпуна и лопаты для срезания жира
до мягкой губки и зубочистки.
Гордон поднялся по лестнице и заявил, что доволен своим
воскрешающим пробочным клеем. Он достаточно сильный и

[100]
ИЛ 10/2018

достаточно жидкий, для того чтобы заполнить трещины в
сломанном китовом правом ребре.
Молодые женские голоса и чирканье щеток. Отстраненное соседство китов.
— Ты когданибудь видела кита? — спросила я у Мариэль. —
Живого?
— Нет! Никто из нас не видел. Мы недавно об этом говорили. А стоило бы, ведь здесь мы проводим с ними целые дни
напролет...
— У вас есть к ним какоето особое чувство? Вы их понимаете? Разные виды, разные характеры...
— Мне бы очень хотелось увидеть кита...
— Мы должны сделать это вместе! — воскликнула Зина. —
Это будет китовый тимбилдинг!
— Да, обязательно! — сказала я. — В самом деле, найдите
способ. Конечно, все, что вы видите, — это дыхало, спина,
плавник или хвост. Но ведь все это ради единого целого...
Я наблюдала за тем, как она переворачивает ребро рукой
в перчатке, оценивает его.
— А ведь и вправду здорово.
В том что происходит с отчищенными костями, есть какаято древняя магия, нечто старинное, сказочное. Быть может, даже нечто доисторическое. Все эти таинственные каменные пирамиды на вершинах курганов, сложенные из
белых костей.

Документальная проза

***

Конец ребра покоился на пенковой подушке, чтобы его не повредить. “Не прикасайтесь к животным!” Иногда мы противоречим сами себе.
Я нанесла на ребро еще немного аммиака и опять растерла его губкой. По всему залу целое сборище китов, огромных
и потусторонних, ожидали, когда им будет оказан должный
уход. Нет, не потусторонних. На самом деле, именно они и
были на этой стороне мира, задолго до того, как здесь появились мы.
Я перевернула ребро и снова провела по нему губкой.
Стыд и позор!
— Насколько чистым оно должно быть, Мариэль?
Совершенно непроизвольно я задала защитнику окружающей среды вопрос всех вопросов.
Она только улыбнулась в ответ.

Алистер Боннетт
Мальчишечий поселок

[101]
ИЛ 10/2018

Из книги За пределами карты
Перевод Даши Сиротинской

нечасто вижусь со своим старшим братом Полом — от
силы раза три в год. Живет он в Глинкоррвге — очень
бедном, некогда шахтерском городке, которым завершается длинная односторонняя дорога, пересекающая одну из
долин Южного Уэльса. В последний раз, когда я приезжал туда
на пару дней, — это было весной 2016го, — нас обоих охватило
чтото вроде тоски по прошлому. Изучая карту в поисках какогонибудь любопытного местечка, куда можно было бы съездить, мы наткнулись на интригующее название, буквы которого растянулись вдоль всего побережья, — БойсВиллидж.
БойсВиллидж — это заброшенный лагерь выходного дня, который был основан в 1925 году и предназначен для мальчиков из
шахтерских районов Уэльса. Построен он был на совесть. Несмотря на то что сейчас лагерь покинут и наполовину разрушен,
он все равно производит большое впечатление. Массивная церковь с башней и сводчатым залом окружена множеством других
построек: столовой, спортивной площадкой для баскетбола и
тенниса, пустым, заросшим сорняками бассейном и многочисленными жилыми блоками; из окон, давно оставшихся без стекол, открывается вид на мирные луга. Это место очень мало напоминает обычный участок земли, предназначенный для
недолгого досуга, — скорее оно похоже на крепость, возведенную
целым племенем любителей спорта, или на поселение, которое
постигла какаято нежданная напасть, заставившая его жителей
проснуться среди ночи и бросить все, спасаясь бегством.
Это место обладает очень мощной энергетикой — куда более сильной, чем во многих других заброшенных местах, где
мне довелось побывать. Все эти разрушенные больницы,
электростанции и шахты, конечно, волновали мое воображение — и все же это были рабочие помещения; люди приходили сюда не за тем, чтобы развлекаться, — здесь они чувствовали себя угнетенными, несвободными, чемто вроде винтиков

Я

© Alastair Bonnett
© Даша Сиротинская. Перевод, 2018

[102]
ИЛ 10/2018

в огромном механизме. Но этот забытый поселок — совсем
другое дело. Быть может, я выдаю желаемое за действительное, но у меня возникло ощущение, что когдато это было место, полное радости, гостеприимное и веселое. В одной из
спален, заваленных обломками мебели, я обратил внимание
на то, как колышутся на ветру отошедшие от стены куски обоев с необычным узором — в полоску яркооранжевого цвета.
Пускай потолок обвалился — но вы все еще можете слышать
возбужденные голоса мальчишек, выбегавших через ту самую
дверь, что теперь, никому не нужная, валяется на полу в углу
комнаты, и кубарем мчавшихся на пляж или в бассейн.
Самое большое открытое пространство в поселке, прямо
напротив церкви, — это главная площадь. Сейчас она выглядит
не так уж парадно и вся засыпана мусором, но каменный барельеф жертвам войны все так же властно приковывает к себе внимание. Как видно, некие жалкие остатки почтительности остановили вандалов: на нем нет ни одного граффити. Посвящение
я переписал:

Документальная проза

ПАМЯТИ
МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ ВСЕХ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ,
ОТДАВШИХ ЖИЗНИ ЗА ТО,
ЧТОБЫ ВОЙНА МОГЛА ЗАКОНЧИТЬСЯ.
ОТ МАЛЬЧИКОВ ЮЖНОГО УЭЛЬСА,
КОТОРЫЕ, СТОЯ У ЭТОГО КАМНЯ,
КЛЯНУТСЯ ДОВЕСТИ ДО КОНЦА ДЕЛО,
НАЧАЛО КОТОРОМУ БЫЛО ПОЛОЖЕНО
С ТАКИМ ДОСТОИНСТВОМ.
Каждый год в этих краях проводились выборы, на которых
один из старейших шахтеров становился лордмэром лагеря,
после чего ему и его супруге предоставлялся оплачиваемый
отпуск в одном из особых коттеджей. Вот их фотографии
в “СейнтАтан Кэмпер”, местном журнале: пожилые пары,
мужчины — в черных костюмах, женщины — в элегантных
длинных платьях. Как пристально смотрят они оттуда, из
навсегда исчезнувшего мира! Одно поколение детей сменялось другим, и мальчики становились друг другу отцами, дедами и прадедами. В миле отсюда по берегу располагался Бовертонский лагерь для девочек, устроенный по тому же
принципу и тоже предназначенный для того, чтобы дети из
шахтерских районов проводили здесь летние каникулы.
БойсВиллидж был восстановлен в 1962 году и заново открыт по приказу королевы, после чего здесь появился еще и
конференццентр.

[103]
ИЛ 10/2018

Алистер Боннетт. Мальчишечий поселок

В восьмидесятые уэльские шахты прекратили работу, а в
1990м по инициативе организации “Молодежь Уэльса” после
шестидесяти пяти лет существования закрылся и поселок. Мостин Дэвис, член комитета управления с 60х годов, является также и автором мемуаров. Я искренне надеюсь, что следующий
отрывок сможет показать его убежденность, что поселок был
создан в первую очередь ради самих отдыхающих — и их же силами. “У них на все были свои правила, у них даже было собственное правительство, если хотите, — говорит он, после чего
дает собственное объяснение случившемуся. — Поселок был построен в те времена, когда люди умели сами себя развлекать, —
рассказывает Дэвис. — Эпоха развлечений, которыми вас обеспечивают другие, наступила в 70—80е, и детям разонравились
такие места. С тех пор их начали куда больше привлекать поездки в Испанию с родителями, а вот таскаться в промозглый и
старомодный лагерь для мальчиков им расхотелось навсегда”.
Не знаю, может быть, и я тоже предпочел бы поехать в Испанию. Но это вовсе не история о том, как делать разумный выбор и принимать здравые решения. Здесь, в лагере, воцарилась
атмосфера потери; пробирающее до кончиков пальцев ощущение, что разрушен и позабыт был не просто лагерь — целое мировоззрение. БойсВиллидж был списан под снос, и с 1971 года
постоянно пребывает в тени отравляющей все вокруг угольной
электростанции Аберто, которая воровато горбится над тем,
что было когдато восхитительным побережьем. Историк здешних мест, Терри Бевертон, вспоминает, что “это был идиллический край дюн и песчаных заводей, которые оставались после
прилива”. Но прошлое, утверждает он, помнится все хуже и хуже, и нечто такое, что в былые времена обладало ценностью,
теперь потеряно навсегда. С горечью жалуется Бевертон на
другой прилив — нарастающую волну безразличия, которое
появилось в этой части Уэльса вместе с приезжими, что на каждом углу кричат: “Жить в Уэльсе стало просто невозможно”.
С самого своего закрытия БойсВиллидж постоянно подвергался вандализму, и почти каждая стена здесь покрыта надписями, которые перечеркивают друг друга и соперничают за право
недолговечного превосходства. Эти художества как будто отвратительны сами себе. Вот слова ВСЕ БЕЗ ТОЛКУ, написанные крупными черными буквами на аккуратной кирпичной
кладке, а вот другая стена, на которой значится: “Я не ощущаю
НИЧЕГО”. Я говорю себе, что это всего лишь бредни обколовшихся подростков, но я взвинчен; я чувствую себя так, как будто потревожил призраков. И точно: в ходе дальнейших расспросов коечто выяснилось. “В былые времена не все было
гладко, — уверяет одна из наиболее популярных интернетбаек

[104]

Документальная проза

ИЛ 10/2018

о поселке. — Потому и поползли слухи”. Поговаривают о побоях и даже убийствах в церкви, о пожарах, на которых погибли
гостившие здесь мальчики.
Я не нашел доказательств ни одного из этих утверждений,
но вера в худшее всегда как бы по умолчанию считается позицией наиболее безопасной. Такие настроения очень полезны
тем, кто желает, чтобы БойсВиллидж обрел дурную славу.
Чиновник из соседнего городка поясняет: “Времена изменились, и в подобных организациях больше нет необходимости. — А потом добавляет: — Он уже много лет стоит пустой, и
это провоцирует антиобщественное поведение. Лагерь привлекает всяких проходимцев”.
Мы с Полом разошлись в разные стороны. Мы выпустили
друг друга из виду. При ходьбе подошвы перемалывали битое
стекло и штукатурку, но вот я замер посреди пустой комнаты, и
единственное, что я слышал, было мое дыхание. И тут я обнаружил, что прислушиваюсь, пытаясь понять: куда подевался Пол,
далеко ли он от меня. Не все заброшенные места рассказывают
нам чтото о нашем прошлом — но здесь я услышал его голос, голос детства, о котором мы так часто болтали, вспоминая, как
обживали квартирку на СтейсиЛэйн, какими долгими казались
автомобильные поездки к бабушке Роу или бабушке Боннетт.
Но здесь слова были излишни, и наша ностальгия появилась в
молчании, которое говорило яснее слов. Нам с Полом уже по
пятьдесят, и кажется, будто прошлое стало совсем неосязаемым, почти стерлось. Я не ожидал, что зрелость принесет с собой такое одиночество, такое тяжкое чувство на сердце. Я зашагал к главной площади, надеясь застать там Пола.
Я сталкиваюсь с ним в двухэтажном жилом блоке и почти в
тот же момент налетаю на высокого чернокожего юношу, он
держит в руках камеру и штатив. Все мы, как по щелчку, переключаемся в режим диалога; впрочем, незнакомцу есть что сказать куда в большей степени, чем нам: “потрясающее место”,
“заходите на мой сайт”, “я постоянно сюда возвращаюсь”, “это
одна из моих любимых развалин”. Мы не расспрашиваем о
том, почему его приводят в такой восторг заброшенные места, — нам это и самим известно. Это так трудно объяснить — и
в то же время это остается очевидным: в них завораживает
чтото такое, чего больше нигде в мире не найдешь.
Он принимается деловито настраивать свою технику, а
мы с Полом направляемся обратно на улицу, в безмолвном согласии, что на сегодня, наверное, уже достаточно. Мы снова
погружаемся в добродушное молчание — невысказанную любовь двух начавших стареть братьев, — усаживаемся в машину
и пускаемся в длинный, извилистый путь через холмы.

Интервью

Что читают английские
писатели?
На вопросы Александра Ливерганта отвечают современные английские писатели Алистер Боннетт и Кэтлин
Джейми
Перевод Даши Сиротинской

Александр Ливергант. Каковы, на ваш взгляд, основные
тенденции в современной британской художественной литературе?
Алистер Боннетт. Границы между фантастикой и высокой художественной литературой становятся все менее отчетливыми, как мы видим на примере парадоксальных миров,
созданных Чайна Мьевилем, а также на примере последнего
романа Кадзуо Исигуро “Погребенный великан”. В то же время, как мне представляется, то, что среди крупных британских авторов, при всей многолюдности и разношерстности
этой компании, много женщин и все больше и больше писателей чернокожих и писателей — представителей этнических
меньшинств, заставляет меняться и аудиторию, и ее ожидания: Зэди Смит и Мэлори Блэкмен привнесли в романный
жанр новое видение, мультирасовое и зачастую пострасовое.
Кэтлин Джейми. Я поэт и писательдокументалист, а потому не могу утверждать, что хорошо разбираюсь в художественной литературе. Как шотландка я могла бы сказать, что
нет такого понятия, как “британская” литература. В Шотландии и Англии существуют и поддерживаются разные традиции. В последние годы в Шотландии можно наблюдать усиление социальнореалистической тенденции и увеличение
количества произведений, в которых находят свое выражение опыт и язык представителей рабочего класса; эти произведения выходят изпод пера таких авторов, как Джеймс Келман и Ирвин Уэлш. Также существует направление “тартан
нуар”, или шотландский триллер, и еще у нас хорошо развита
современная экологическая проза.

© Даша Сиротинская. Перевод, 2018

[105]
ИЛ 10/2018

[106]

Интервью

ИЛ 10/2018

А. Л. Кто из британских писателей XXI века, по вашему
мнению, оказывает наибольшее влияние на литературный
процесс?
А. Б. Почтительная основательность в подходе к писательскому мастерству, которую мы находим у Кадзуо Исигуро, делает его книги выдающимися и обеспечит им популярность среди читателей в будущем. “Погребенный великан” — довольно
странная смесь из Дж. К. Роулинг и Сэмюэла Беккета, не произведшая на меня большого впечатления, а вот “Безутешные” — очень забавное, знающее себе цену произведение, обладающее какойто особой прохладной интонацией, которой
какимто образом удается не переходить в надменность.
К. Д. Ваш вопрос опережает события!
А. Л. Можно ли сказать, что существует запрос на перевод
современной русской литературы на английский язык? Какова последняя прочитанная Вами книга современного российского автора?
А. Б. Мне пришлись очень по душе опубликованный издательством “Penguin Books” сборник рассказов Людмилы Петрушевской, который называется “Жилабыла женщина, которая пыталась убить ребенка своих соседей”, а также новый
перевод “Зависти” Юрия Олеши. Мне показалось, что обе
книги написаны очень хлестко, с большим юмором: вполне
вероятно, это именно то, что многие читатели ценят в русской литературе больше всего.
К. Д. Нет, к стыду своему, я должна признаться, что не читала ни одной книги современного российского автора.
А. Л. Любите ли вы стихи? Какая поэзия вам более близка — традиционная или авангардная, склонная к верлибрам,
которые в наши дни так популярны у поэтов?
А. Б. Мне очень нравится верлибр — например, стихи Беккета, которые никак не назовешь гладкими. Рифмованные
стихи ассоциируются у меня с бесконечными викторианскими поэмами, которые, боюсь, всегда меня подавляли. В школе
нам приходилось много читать Теда Хьюза — но я не помню,
чтобы ктото из нас на это жаловался; он так непосредственен — и я до сих пор люблю те его вещи, в которых ему удалось
обратиться к природе, избежав при этом сентиментальности.
К. Д. Я не просто люблю стихи — я сама увлеченный поэт.
Как и большинство поэтов, я могу писать — и пишу — как традиционные стихи, так и верлибры. Мы не обязаны выбирать
чтото одно.
А. Л. Можно ли сказать, что вы — увлеченный путешественник? Пишете ли вы путевые очерки? Собираетесь ли по
возвращении в Британию описать свои впечатления от визи-

Публикация эссе Кэтлин Джейми
и Алистера Боннетта на русском
языке, а также интервью с авторами подготовлены при поддержке Отдела образования и культуры Посольства Великобритании
в Москве в рамках их визита в
Россию в 2017 году.

[107]
ИЛ 10/2018

Что читают английские писатели?

та в Москву в декабре 2017 года в эссе или той или иной повествовательной форме?
А. Б. Я не большой любитель писать о писательстве или о
событиях в литературном мире; самому мне никогда не нравилось читать о подобных вещах. Может быть, это прозвучит
странно и даже провокационно, но о чем я действительно с
удовольствием рассказал бы в связи со своим пребыванием в
Москве — так это о том, что хорошо знакомо почти каждому человеку — о “неместах” города, задушенного транспортом. Я
много писал о своих путешествиях на разного рода “острова в
море дорожного движения” и об им подобных забытых, но всегда остающихся на виду городских ландшафтах. Они обладают
для меня какимто печальным очарованием; это чтото затерянное и бесконечно отстраненное, но при этом всегда остающееся у нас перед глазами. Тот, кто посещает такие неместа,
словно бы создает их для человечества заново. Мне бы хотелось заняться этим в Москве. Хотя для этого и следовало бы
признать, что еще один город вотвот падет жертвой транспортного рока.
К. Д. Я — автор травелогов. В 1990х, до того, как у меня
появились дети, в связи с чем количество поездок несколько
сократилось, я провела много времени в северном Пакистане
и написала книгу “Среди мусульман”, которая до сих пор переиздается, потому что немногие путешественники побывали в
этих краях. Я писала путевые очерки о Гренландии, Аляске —
но главным образом — о местах, которые находятся недалеко
от дома, в особенности о наиболее труднодоступных и наименее заселенных из Шотландских островов. Об островах
СентКилды, например, куда сложнее добраться, чем до Торонто. Мне интересно описывать то, что меня окружает.
В Москве — в центре Москвы — я провела четыре дня. Нечего и мечтать написать чтолибо после столь непродолжительного знакомства!

Снэпчат пригодится
[108]
ИЛ 10/2018

С Иэном Макьюэном беседует Лукаш Гжимиславский
Перевод с польского Анастасии Векшиной

Интервью

Иэн Макьюэн: При всем моем уважении к Бергману, я считаю, что только
литература дает возможность проникнуть в чужое сознание. Поэтому
роман как жанр не умирает.
“С пенисом Клода, приставленным к виску”, — в таких обстоятельствах
растет герой этого романа. Мы знакомимся с ним за пару недель до его рождения, а он уже тогда уверен, что его мать со своим любовником, его дядей, планируют убийство его отца.
Можно подумать, что это очередная часть нашумевшего проекта, которым мы чествуем Шекспира: популярные писатели переписывают великие
пьесы Барда, а Макьюэну достался “Гамлет”.
Но это была его собственная инициатива — он утверждает, что не получал подобных предложений, хотя и так бы их отклонил, ценя ту независимость, которую выработал себе шестнадцатью романами и целым ворохом премий, полученных за них. Автор “Искупления” и “Амстердама”
принадлежит к избранному кругу писателей, которые могут себе позволить
любую экстравагантность. И умеют ее осуществить.
Когда говорят о “литературе середины”, такой, которая, не отказываясь
от амбиций, пользуется жанровыми схемами, часто называют его фамилию.
Несмотря на то что начинал Макьюэн с рассказов с готической атмосферой,
которые в 70-е годы возмущали английскую публику.
“Тогда меня называли ‘диким зверем’”, — вспоминает писатель, хотя
сегодня, когда ему почти семьдесят, он выглядит, скорее, как скрипичных
дел мастер, который со знанием дела спокойно вытачивает очередной инструмент в своей мастерской. Зэди Смит считает, что открыть любую из его
книг — значит отдать себя в надежные руки, которые гарантируют защиту
от дурного вкуса, “воды”, хаоса, скуки и утраты веры в роман.
Аутсайдер во многих смыслах, Макьюэн вырос не в Англии, а в Сингапуре и Ливии, где служил его отец офицер, который пошел в армию в 30-е
годы, чтобы сбежать от безработицы в Глазго. Происхождение не открывало ему дверей в лондонские салоны, но он, тем не менее, стал их завсегдатаем еще до своего тридцатилетия. Наряду с Мартином Эмисом, Джулианом
Барнсом и Салманом Рушди Макьюэн стал лицом золотого поколения английских романистов. На полке в его доме в Блумсбери стоят “Коричные
лавки” Бруно Шульца. Он заваривает чай и выглядит самым расслабленным человеком из всех, кого мне доводилось встречать.

© Анастасия Векшина. Перевод, 2018

[109]
ИЛ 10/2018

Снэпчат пригодится

Иэн Макьюэн. Так вы все еще издаете журнал о книгах?
Лукаш Гжимиславский. Раз в квартал.
И. М. Моя жена когдато работала в “Гардиан ревью”; когда они начинали, то каждую субботу давали 40 страниц о книгах, а сегодня дают 10, потому что всегда нужно место для чегонибудь другого — спорт, дизайн интерьеров, лайфстайл.
Royal Society of Literature только что провело исследование
читательского спроса...
Л. Г. И что здесь читают, кроме Шекспира?
И. М. На втором месте Джоан Роулинг, они вдвоем играют в первой лиге. Потом большой разрыв, и за ним идут писатели, которых назвали от восьми до двадцати человек из
более чем тысячной репрезентативной группы. Даниэла
Стил, Ли Чайльд и еще несколько в таком духе. Была также
категория имен, названных один раз на тысячу, такие, как
Мильтон или Китс.
Л. Г. А ваше имя?
И. М. Четыре раза. Но большинство из моих коллег — максимум два. Теперь они считают, что в два раза ближе к Китсу,
чем я. Но каждый пятый британец не в состоянии назвать ни
одного писателя.
Л. Г. Вы знакомы с Роулинг?
И. М. Нет, но уважаю ее. Я видел запись ее встречи с
3000ми детей в Альбертхолле. Десятилетняя девочка спросила ее, верит ли она в магию. “Нет”, — ответила Роулинг.
Пронесся общий вздох, как во время неудачного броска в
тайбрейке в Уимблдоне. Это было трогательно. Она сказала
также: “Я верю, что наука — лучший способ познания мира, а
книги упражняют воображение”.
Л. Г. Она совершила небывалую вещь — воспитала целое
поколение читателей, которые росли вместе с ее книгами.
И. М. Более того. Несколько лет назад, на пике поттеромании, заведующий детским отделом большого издательства говорил мне с ужасом: “Рынок не хочет больше книг с картинками!”.
Многие родители детей, которые читали 500страничные
тома Роулинг, никогда не держали в руках таких больших
книг. Но, с другой стороны, чтобы не впадать в соблазнительный пессимизм, если подумать обо всех этих литературных
фестивалях и встречах с авторами, на которые дождливым утром среды приходит по 2000 человек, — всетаки какойто голод в этом смысле все еще есть. Я думаю, дело еще и в некоторой усталости от интернета, в потребности в контакте без
его ведома и посредничества. Кстати, раз уж мы заговорили
об этом: вы слышали, что в первый день участия в торгах на
ньюйоркской бирже стоимость Снэпчата выросла почти

[110]

Интервью

ИЛ 10/2018

вполовину и составляет сейчас 28 миллиардов долларов? А
его хозяину 26 лет, и он придумал это приложение, когда ему
было 21, будучи студентом Стэнфорда, который после этого
сразу же и бросил. Стоит задуматься...
Л. Г. Вы пользуетесь социальными сетями?
И. М. Нет, издатель ведет мою официальную страничку,
сам я ничего на ней не размещаю. В Англии есть такой портал — Mumsnet, он начинал с советов мамам, а сейчас у него 8
миллионов посетителей в день, в том числе в чатах. Однажды
я провел на нем 90 минут за клавиатурой, отвечая на вопросы, — это была самая тяжелая работа в моей жизни. Должно
быть, я напечатал 10 000 слов — для меня это целый роман.
Л. Г. Вам это не доставило удовольствия?
И. М. Я был на грани паники, слова вылетали из головы и
устремлялись в пропасть, без всякого контроля. Конечно, это
было в своем роде удовольствие, но из разряда прыжков с парашютом — один раз достаточно. Из новинок у меня есть
WhatsApp, чтобы смотреть на внуков, но это группа из 6 человек — поэтому не в счет. А этот Снэпчат стоит 28 миллиардов,
хотя сам не произвел еще ни цента. Я только вчера узнал, что
сообщения в нем исчезают.
Л. Г. Вы работаете дома?
И. М. Нет, я сильно связан с Лондоном, но живу в деревне, в 100 милях отсюда. Здесь я не пишу.
Л. Г. Пятнадцать слов в день, каждый день, — это правда?
И. М. Не знаю, откуда пошел этот слух. Выходило бы около 100 слов в неделю — даже поэты вымучивают больше. Что
уж говорить обо мне, если я за счет этого живу. 600800 — это
минимум. Когда роман уже пишется, процесс пошел, писать
меньше было бы даже болезненно.
Л. Г. А ваш скрупулезный подход к предварительному исследованию — это тоже легенда?
И. М. Начнем с того, что как раз роман “В скорлупе” не
требовал никакого исследования, и отчасти поэтому я довел
эту идею до конца. Это был шанс с самого начала отправиться в плавание к более диким берегам. В последнее время я
слишком засиделся в реализме, и мне нужны были каникулы.
А здесь я как будто вернулся к моим первым книгам.
Л. Г. К рассказам “Первая любовь, последнее помазание”
и “Цементный сад”, за которые вас прозвали Иэн Макабр?
И. М. Я скажу так: тут пригодился бы какойнибудь Снэпчат, чтобы удалить определения, неподходящие уже в момент
создания, а уж тем более 40 лет спустя. Смерть — не всегда макабр, так же как и рождение не всегда несет с собой большие
надежды.

1. Игрой ума (франц.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[111]
ИЛ 10/2018

Снэпчат пригодится

Л. Г. Об этом знает зародыш, герой вашего романа.
И. М. Это пока что самый молодой из моих героев. Запись
его монолога была чистой jeu d’esprit1, игрой, правила которой придумываются на ходу. Пока что я не очень следил за рецепцией этой книги, меня увлекло кино.
Л. Г. Что вы смотрите с таким увлечением?
И. М. Я езжу на съемочные площадки. На две, потому что одновременно снимаются две экранизации моих романов — “На
берегу” и “Закон о детях”. Оба фильма должны выйти осенью.
Л. Г. Кто во втором фильме играет судью, которая решит,
будут ли лечить несовершеннолетнего свидетеля Иеговы вопреки воле родителей и религиозным предписаниям, но во
имя спасения его жизни?
И. М. Эмма Томпсон. Она прекрасно передает качества
этой героини и ее реакцию на то давление, которое на нее
оказывают.
Л. Г. Вы сами пишете сценарии по мотивам своих романов?
И. М. На этот раз да, и утверждаю изменения. Например,
Эмме я дописал другого мужа — американца. Пришлось с ним
повозиться, потому что поначалу он выглядел еще несимпатичнее, чем в книге, это уже граничило с жестокостью.
Или, к примеру, возьмем эпизод, когда он высказывает жене претензию, что они не занимались любовью 11 недель. Но
режиссер решил, что его измену лучше объяснят 11 месяцев.
Я сказал ему, что каждый судит по себе, но лично я не стал бы
ждать почти год, чтобы затронуть такую тему.
Л. Г. Чтото изменилось в вашей жизни, с тех пор как “Искупление” получило “Оскара”?
И. М. Это был “Оскар” за музыку, а сценарий писал не я,
так что не стоит преувеличивать. Но я увидел собственными
глазами машину кампании “Оскара” — кому, где и когда надо
показать фильм, чтобы он попал в списки. С кем надо съесть
ланч, а кого пригласить на обед.
Л. Г. Кино сильно отличается от литературы?
И. М. Сейчас я переделываю сценарий “Сластены”, полудетективной love story времен холодной войны, и уже знаю,
что фильм, в котором главный герой появляется в каждой
сцене, становится скучным. Когда я пишу роман, такой проблемы никогда не возникает. Кроме того, при всем моем уважении к Бергману, я считаю, что только литература дает воз-

[112]

Интервью

ИЛ 10/2018

можность проникнуть в чужое сознание. В кино мы смотрим
на героев с дистанции. Поэтому роман как жанр не умирает.
Л. Г. А рассказы? Почему вы их больше не пишете?
И. М. В прошлом году я написал один. Знакомый попросил написать короткий текст в каталог выставки, которая называлась “Кража без вины”. Мне был дан роскошно долгий
срок; за неделю до его окончания, не сделав ничего, я свалился с гриппом. И лежа с температурой я почти что услышал,
как ктото диктует мне 5000 слов.
Л. Г. Где его можно прочесть?
И. М. В “НьюЙоркере”, в прошлом мартовском номере.
Л. Г. “Мой пурпурный благоухающий роман” — о писателенеудачнике, который крадет роман у гениального друга, но
так, что тот не замечает? Вы пишете там примерно так: не
знаю, что подбросило мне эту идею, может быть, “Информация” Эмиса; впрочем, из достоверных источников я знаю,
что сам Эмис в этом романе использовал фрагмент обильно
сдобренной алкоголем беседы с другим писателем с шотландской фамилией, но с английским нравом. Вы публикуете в вашем журнале рассказы? Можете взять этот.
И. М. Будь то роман или рассказ — идея должна быть одинаково хороша. А хорошая идея — это ценный товар, и, если
я его быстро израсходую, это будет смахивать на разбазаривание. А я и так пишу короткие романы, на тричетыре часа чтения. Может быть, если бы у меня чаще бывала температура, я
замахнулся бы на чтонибудь эпическое.
Л. Г. Вы часто обращаетесь к мотиву заимствования или
плагиата.
И. М. Мы любим — по крайней мере со времен Возрождения — верить в то, что исключительность художника или ученого состоит в его оригинальности. “Идеально незаимствованное”, — говорил Кольридж о поэзии Вордсворта, и это
должно было звучать как наивысший комплемент. Произведение или открытие как акт божественного творения, из ничего. Но ведь это невозможно. Сначала нужно впитать чужие
идеи и таланты прошлого. И использовать контекст и дух своей эпохи. Дарвин еще до окончания своего знаменитого в будущем труда “О происхождении видов” получил письмо от некоего Уоллеса из Восточной Индии. Уоллес жил благодаря
тому, что поставлял экземпляры флоры и фауны лондонским
ученым, а заодно записал несколько собственных соображений по поводу эволюции.
Если вы читали, например, мой “Цементный сад”, то что
вы там нашли?

[113]
ИЛ 10/2018

Снэпчат пригодится

Л. Г. Ну конечно, и “Повелителя мух” Голдинга, и “Случай
Портного” Рота...
И. М. Плюс “Остров сокровищ”, а также парочку французов, и даже, хотя это прозвучит странно, — немного Томаса
Манна. Все мы стоим на плечах гигантов.
Л. Г. Возвращаясь еще к рассказам: вы иногда пишете короткую прозу для детей. Это проще или, наоборот, сложнее?
И. М. Вещей, о которых нельзя поговорить с десятилеткой, немного. В сущности, здесь правила просты: ни слова о
налогах, никаких эротических сцен и как можно меньше пастырской морали. Хорошо вводить элементы из того, что окружает тебя самого, особенно если, как я, пишешь в первую
очередь для собственных детей. В моих сказках на ночь появлялся соседский кот, огромный ящик буфета со всякой всячиной на нашей кухне и тому подобное.
Л. Г. Я слышал, что, по крайней мере, двое английских
писателей — Джон Бэнвилл и Ханиф Курейши — уже рассказывали о потенциале волны иммигрантов из Польши в литературном смысле. Вы не думали на эту тему?
И. М. Думал, но дальше мыслей я не продвинусь. Понимаете, поляки быстро проникают в нашу страну, ассимилируются, и это само по себе могло бы стать темой, но, полагаю,
вы не об этом спрашиваете. Если бы я взялся, то написал бы
об английском священнике, который годами служил во все
больше и больше пустеющем костеле, а теперь вдруг у него на
каждой мессе церковь полна. И это не было бы преувеличением — я знаю ксендза в ирландской провинции, который когдато служил для горстки пенсионеров, а теперь каждое воскресенье читает проповеди для двухсот прихожан в расцвете
сил. С детьми!
Л. Г. Это наша исходная ситуация, а сюжет?
И. М.Бог всетаки существует — доказательства налицо.
Л. Г. А есть среди них такие, которые вас убеждают?
И. М. Нет. Чем дольше я живу, чем ближе к концу жизни,
тем их меньше. Более того, я устал от этой темы, устал вещать
направо и налево, что Бога нет. Меня это больше не интересует. Я становлюсь таким, как мои тридцатилетние дети — для
них этой темы никогда не существовало. У моего поколения,
наоборот, была сильная потребность в том, чтобы провозглашать весть, обращать в безбожие.
Л. Г. Это может служить источником вдохновения и развития риторики.
И. М. До какойто степени, потому это уже просто утомительная трата ценного времени. Впрочем, на моем этапе само
слово “атеизм” тоже кажется пустым и несносным. Паскаль

[114]

Интервью

ИЛ 10/2018

любил дискутировать на эту тему, но его в моем возрасте давно не было в живых. Полезнее сосредоточиться на жизни, потому что честная, хорошая, смелая жизнь без навязанных
правил возможна, хотя и требует труда.
Л. Г. Эссе вашего хорошего знакомого Джулиана Барнса о
смерти имеет оригинальное название, двусмысленность которого теряется в переводе — “Nothing To Be Frightened of” —
“Нечего бояться” или “Ничто, которого следует бояться”.
И. М. Он тоже считает, что Бога нет, но хотел бы, чтобы
было иначе. Я же предпочитаю так, как есть.
Л. Г. Я уже понял, почему книга “Бог не велик” Кристофера Хитченса посвящена вам.
И. М. Его не хватает. Мне кажется, что сейчас он даже
нужнее, чем был при жизни. Это был стойкий полемист и авторитет. Может быть, будь он жив, не случилось бы Брексита, кто знает. 17 миллионов проголосовало за выход из Евросоюза, а 16 миллионов — против. И все равно мы все
погружаемся в безумие, слушая, как политики объясняют
свои действия волей народа. Грусть усугубляет бездействие.
Л. Г. Чем это закончится?
И. М. Мы станем налоговым раем для избранных, нас захлестнет дешевая африканская еда, биржа будет процветать,
богатые будут богатеть, бедные станут еще беднее, а политики заявят об успехе. Думая о них, я почти жалею, что ада тоже не существует. Грубо говоря, проблема политики Запада в
том, что она систематически понижает планку. После инаугурационного выступления Трампа, в котором он, как обычно,
использовал лексикон из 200 слов, звучали определения типа
“более зрелый”, “сдержанный”, “порой толковый”, “никого
не обидел”, в общем — чувствовалось облегчение. Лидер свободного мира...
Л. Г. В этом свободном мире заметен отказ от политкорректности, и извечная, в последнее время долго подавляемая
неприязнь ко всему, что немного отличается от нормы, начинает играть решающую роль.
И. М. Что делать, укрепление политкорректности хорошо во времена бесконечного процветания и общественного
спокойствия. Сейчас, когда вновь разгулялся обыкновенный
фашизм, придется заняться просто политикой. Ликвидация
независимых судов и разделения властей, снятие ограничений по разрушению окружающей среды и экспансии корпораций — таковы будут сейчас основные поля битвы, а такие
вопросы, как и кто может заходить в какой туалет, придется
пока отложить. Зато для романиста момент хороший.
Л. Г. Почему?

[115]
ИЛ 10/2018

Снэпчат пригодится

И. М. Старое китайское проклятие — “чтоб тебе жить в
интересные времена” — оправдывается: “НьюЙорк таймс”
увеличил тираж почти в два раза. “Вашингтон пост” снова использует “глубокое горло”. Мы узнаем еще много интересного. И пожалеем, что это не fake news. Накопилось много гнева. На эмиграцию, на автоматизацию труда, на изоляцию
власти. Гнев растет и ищет выхода, а такие дельты — всегда
благодатная почва для литературы.
Л. Г. А на растущее неравенство?
И. М. Я думаю, что это главное. Никто в этой стране не
расплатился за крах, а сегодня среднегодовая зарплата шефа
фирмы с лондонской биржи — 4,5 млн. фунтов. Хотя люди говорят вовсе не об этом, они все же предпочитают клеймить
мигрантов. Поучительно было наблюдать корреляцию между
урапатриотической риторикой Брексита и ростом ксенофобии — сработал механизм позволения сверху. Конечно, пока
речь еще идет о сравнительно небольших масштабах — несколько сотен расистских инцидентов в год в 70миллионной
стране, кроме того, волна достигла пика после референдума
и ослабла. Как будто не только политики поняли, что если
эти три миллиона мигрантов из Евросоюза вдруг уедут, то
страна рухнет. Больницы, стройки, сфера услуг — все. Меня
это, впрочем, удивляет, если учитывать то, что я помню по
своим поездкам за железный занавес. Там ничего не работало, ни одна инициатива не была эффективной, всего не хватало. А сейчас поляки своими способностями завоевывают
британский рынок труда.
Л. Г. Тут нет секрета — в ПНР постоянно приходилось воплощать в жизнь панковский девиз “do it yourself”.
И. М. Мой брат — строитель, у него небольшая фирма, и
он жалуется, что не может конкурировать с поляками. Он голосовал за Брексит. Его чаша терпения переполнилась, когда
тендеры начали объявлять попольски.
Л. Г. Вы не похожи на человека, которого легко вывести
из себя.
И. М. А ведь когда я начинал издаваться в 70е годы, меня
называли “диким зверем”! И мне это нравилось, хотя я отлично знал, что для меня это слишком лестный отзыв. Тех, кто
знает Селина или Берроуза, того я уже не мог ничем особенным удивить. Но сам я такой “литературой внутренностей” не
мог бы заниматься всю жизнь.
Л. Г. Этому вас учил на курсах творческого письма Малькольм Брэдбери
И. М. И снова Снэпчат: это был курс сравнительной литературы, на который я был единственным желающим, а роль

[116]

Интервью

ИЛ 10/2018

Брэдбери состояла, в основном, в составлении списка чтения. Мы встретились тогда несколько раз, в пабе или мельком в коридоре. Он никогда не давал никаких советов, но это
он подсунул мне “Голый завтрак”.
По сравнению с Берроузом мои достижения в области макабра мизерны. Например, тропический паук, после укуса которого в джунглях нужно в течение 30 секунд достичь оргазма, иначе умрешь? Я обычно стараюсь держать себя в рамках
правдоподобия, но представляете, как трудно успеть добиться оргазма перед лицом смерти, в джунглях, за 30 секунд?
Л. Г. Доктор Бенвей у Берроуза успел, насколько я помню.
И. М. Я считал, что в английской литературе нет таких экзотических цветов, но потом оказалось, что ошибался. Они
были, просто не на виду. Взять хотя бы Дж. Г. Болларда.
Л. Г. Зэди Смит, которая вами восхищается, сказала, что в
Вашей прозе нет того, что называется “осуждающим сознанием”, в то время как англичане привыкли, что им хотя бы указывают на то, что им следует осудить.
И. М. Я всегда любил фразу Флобера: “Я хотел бы написать роман ни о чем, который держится только силой своего
стиля, как Земля, подвешенная в пустоте, не требует никакой
опоры”1.
Л. Г. Вы предпочли бы не иметь всего этого багажа английской литературы? Вы когдато сказали, что отсутствие финала было поначалу вашей силой.
И. М. Моей силой было скорее то, что я пришел в литературный мирок аутсайдером, потому что традицию я даже
слишком осознавал; если посмотреть на “Искупление”, то
оно все сшито из аллюзий на английские прозаические шедевры. Я был уверен, что надо быть прилежным читателем,
чтобы стать хорошим писателем. А сейчас я знаю также, что
литература — это как общий стол для всех поколений, за которым все болтают без умолку и за который каждый может подсесть и в любой момент взять голос. Когдато давно я преподавал письмо в Worker’s Educational Association2 на вечерних
курсах. Ездил в Норидж на два часа занятий. Меня тогда поразило, насколько способ рассказывать зависит от того, в какие
времена мы живем: эти люди не знали главных авторов своей
эпохи, авторов, которые задавали тон и, несмотря на это, пи-

1. “…что я хотел бы сделать — это книгу ни о чем, книгу без внешней привязи, которая держалась бы сама собой, внутренней силой своего стиля,
как земля, ничем не поддерживаемая, держится в воздухе”. Андре Моруа.
Литературные портреты. Перевод Л. Зониной.
2. Ассоциация образования для рабочих (англ.).

1. “ А вот и я, вверх ногами в женщине” (англ.).

[117]
ИЛ 10/2018

Снэпчат пригодится

сали, как они. А идеи, которые они считали своими, были сюжетами, заимствованными массовой культурой. Другой вопрос, что ничто не учит писать лучше, чем подражание... Тот
же механизм касается и писателей. Есть авторы такой силы,
что от их влияния невозможно уберечься. Фрейд, Кафка...
Знаете ли вы, что Шекспир создал около 5 тысяч поговорок,
которые до сих пор функционируют в английском языке?
Л. Г. Если бы вам пришлось выбирать, на чем построить
роман, что бы вы предпочли — иронию или эмпатию?
И. М. Меня сразу тянет сказать — иронию.
Эмпатией как инструментом сегодня страшно злоупотребляют. Есть у нас, например, такая институция, которую иронически называют NICE — National Institution of Care
Excellence, она решает, какие лекарства будут доступны в
больницах. Иногда доза лекарства за 100 тысяч фунтов в месяц помогает одному пациенту, но за эти деньги можно было
бы спасти двадцать других людей. Постоянный прием английских таблоидов — найти одного пациента и шантажировать его эмпатией.
С другой стороны — разве не тем же зачастую занимается
роман?
Всетаки, с эстетической точки зрения, ирония более привлекательна. Ирония очень вкусна. Особенно здесь, на островах, где уже Джейн Остин начала превращать ее в искусство.
Ее использование отличает нас от американцев. И не только
оно — “Нас разделяет общий язык”, — говаривал Черчилль.
Может быть, только Дилан Томас понимал, что такое ирония, но недолго, пока не впал в набожность.
Л. Г. Вы говорили, что американцы открывали вам глаза...
И. М. И открывают! Вчера я читал “Дар Гумбольдта” Беллоу. Вау. Кажется, я когдато писал на него рецензию для “Обзервер”, а сейчас восхищаюсь им еще больше. Там не много
иронии, зато столько витального юмора, сколько во всех моих книгах вместе взятых. И зачем мне читать новые романы,
которые мне присылают по 20 штук в неделю, в том числе и
неплохие?
Л. Г. “Here I am, upside down in a woman”1. Первое предложение нового романа. Так обычно начинается?
И. М. Нет, это была исключительная ситуация, предложение, которое уже готовым пришло мне в голову. Остальное я
дописывал год.

[118]

Интервью

ИЛ 10/2018

Л. Г. Этот плод так красиво говорит о политике, о которой слышит по радио, о винах, которые пьет вместе с матерью. Это ваши вкусы и взгляды?
И. М. Конечно. А если бы я писал это на год позже, то таких вещей было бы значительно больше. Уже после референдума, Трампа и русских хакеров. Даже жалко...
Мне нравится, что в этом предложении есть все, чего
можно ожидать дальше. Если ктото ухватит эту идею вначале, то дальше она сработает.
Л. Г. Базовая единица письма для вас — это абзац или
предложение?
И. М. Пространство между предложениями. Логика последовательности. От нее — пружинистость романа. Ну и не
стоит забывать, что если проговорено слишком многое, то
все становится скучным, а если недоговорено — появляется
раздражение. Я не ценю недоговоренности в романе, предпочитаю точность и ясность. Тут я, наверное, все еще нахожусь
под влиянием Кундеры.
Л. Г. Вы были с ним знакомы?
И. М. В 80е я брал у него интервью для журнала “Grant” в
Париже, это длилось три дня. Я люблю его обязательный список для чтения. Он очень среднеевропейский.
Он неплохо писал о сексе. Хуже Апдайка, но все же. Возникает вопрос — зачем о нем писать, если им можно заниматься. Но количество недоразумений между любовниками,
противоположных, невысказанных или неосуществимых
ожиданий и амбиций — ведь это портрет общества в миниатюре.
Я бывал в Чехословакии, когда Кундера уже становился
богатым и знаменитым на Западе. Коллеги на родине его за
это возненавидели — не за политику.
Л. Г. Кстати, о коллегах. Вы были частью выдающейся неформальной литературной группы — Эмис, Хитченс, Барнс,
Рушди, Фентон. Это был стимулирующий вызов или бремя?
И. М. Ночные поездки в кабриолете по мосту Ватерлоо?
Хитченс говаривал, что главное удовольствие на земле — не
считая секса, кокаина и лыж — это возможность пахать целый
день, зная, что вечер проведешь в интересном обществе. Я
долгое время считал неудачей ночь, проведенную в одиночестве. Но это закончилось. Мы уже не можем пить, как раньше, не каждый день.
При этом мы никогда не говорили о наших книгах. Это
было неписаное, но железное правило. О чужих — о да. А когда бывал Хитч, то о политике. Разве что он был в лирическом настроении — а он знал наизусть всю английскую по-

эзию и немало фрагментов прозы. Эмис считает, что через 50
лет из всего, что написал Хитч, будут читать только его эссе о
литературе.
Я иногда говорил ему назло, что Троцкий, когда был у власти, убивал людей, как мух, и что если бы остался наверху он,
а не Сталин, то жертв было бы еще больше. Но в этом вопросе он был как человек, воспитанный в монастыре: от определенных догматов не отказывался. Даже когда он торчал в
Штатах среди неоконсерваторов и поддержал их войну в
Ираке, он остался троцкистом.
Л. Г. В ваших романах мы часто смотрим на взрослых глазами детей.
И. М. Потому что я люблю дистанцию, которую создает
детский взгляд. И меня привлекает концепция о том, что люди постоянно хотят стать кемто другим, не тем, чем были
сначала, а введение детской перспективы это подчеркивает.
Но тема, за которую только предстоит взяться всерьез, —
это отцовство и материнство. Потому что мало кто оказывается готов к тому шквалу любви, а потом к удару, когда ребенок вырастает и отдаляется.
Л. Г. Вы скучаете по детству?
И. М. Ларкин писал, что когда был ребенком, то не любил
людей, а когда поступил в университет, то понял, что просто
не любит детей. Лучше всего быть взрослым.

[119]
ИЛ 10/2018

Литературный гид Добрая старая Англия

Лоренс Стерн
[120]
ИЛ 10/2018

Левит и его наложница
Перевод и вступление Ксении Атаровой

Журнал “Иностранная литература” в связи с юбилейной датой — 250-летием с года смерти Лоренса Стерна (1713—1768) — продолжает знакомить читателей с малоизвестной в нашей стране сферой творчества клас1
сика английской литературы — его проповедями .
Эти проповеди составили семь томов в творческом наследии писателя:
первые четыре (том 1—2 — 1760 год и том 3—4 — 1766 год) были подготовлены и отредактированы самим автором, следующие три тома были изданы посмертно дочерью Стерна. Публикуемая здесь проповедь входит в третий том.
Избрав темой проповеди драматичный эпизод, изложенный в 19—21
главах Книги Судей Израилевых, Стерн, однако, оставил без внимания самую
чудовищную, кровавую часть библейского сюжета. “Нет нужды продолжать
рассказ далее, — замечает он как бы в оправдание, — катастрофа ужасна и
уведет нас в сторону от цели, ради которой я все сие подробно излагал...”
Зато он детальнейшим образом, со всеми нюансами повествует о душевной
борьбе левита, от которого ушла наложница (борьбе, кстати сказать, очень
напоминающей душевные колебания Йорика в “Сентиментальном путешест-

© Ксения Атарова. Перевод, вступление, 2018
1. Впервые одна из проповедей Стерна в русском переводе была опубликована в № 8 за 2013 г., с. 271—278.

вии”, когда тот решает, предложить ли незнакомой даме место в своей карете). И это притом, что о внутреннем мире левита нет ни слова в Библии.
Стерн творит как художник, для которого материалом стали не знакомые ему жители провинциальной Англии, а библейские персонажи. Тот же
подход, тот же глубинный интерес к человеческой природе находим и в
других проповедях, будь то анализ поведения блудного сына, доброго самаритянина или описание характера Ирода.
Стерн учит размышлению и милосердию, которые не исключают и сомнение, отвергающее поспешный, самонадеянный ригоризм.

[121]
ИЛ 10/2018

— НАЛОЖНИЦУ! — но в Писании сказано: в те дни не было царя
в Израиле, и левит, скажете вы, подобно любому жителю страны, поступал согласно собственным представлениям о том, что
правильно, — и точно так, могли бы вы добавить, поступала его
наложница, ибо обошлась она с ним, как блудница, и ушла прочь.
— Значит, стыд и печаль сопровождают ее, и где бы ни станет искать она крова, и да захлопнет длань справедливости
пред нею двери. —
Нет, не так, ибо пошла она в дом родителя своего в Вифлееме Иудейском и оставалась с оным полных четыре месяца. — Благословенное время для размышлений как над бренностию и суетностию мира сего, так и над его радостями! Я
вижу святого мужа коленопреклоненным — руки его прижаты
к груди, глаза устремлены ввысь, он благодарит небеса за то,
что та, кто столь долго делила с ним ложе, покинула его. —
В Писании сие изображено поиному: ибо он поднялся и, прихватив с собою слугу и пару ослов, пошел за нею, дабы побеседовать дружески и вернуть ее обратно; и она ввела его в отчий дом; и отец молодой женщины, увидев его, возрадовался и радушно встретил его. —
Какая сентиментальная сцена! — скажете вы, и сие действительно так, добрые мои толкователи, но свет обо всем судачит —
дайте лишь общие очертания рассказа, позвольте Злобе и Ханжеству схватиться за кисть, — и они завершат сию сцену столь грубыми мазками и столь грязными красками, что Непорочность и Об-

1. Библейские цитаты даются в переводе К. Атаровой, так как Стерн цитирует Библию (Книга Судей. 19:1, 2, 3) по стандартному для его времени
переводу короля Якова, который в данном случае плохо ложится на канонический русский перевод. (Здесь и далее — прим. перев.)

Лоренс Стерн. Левит и его наложница

И случилось сие в те дни, когда не было царя в Израиле, и жил там
один левит на склоне горы Ефремовой, и взял он себе наложницу1. —

[122]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

ходительность в муках лишатся чувств, взглянув на нее. — Нежные
добродетельные души! Вы, кому неведомо суровое осуждение
(разве что собственных своих слабостей), к вам обращаюсь я,
бескорыстные защитники поступков заблуждающихся людей, —
зачем свет не столь ревностно прислушивается к вашему заступничеству? Сколь часто приходится вам повторять: то, что некий
человек поступил такто, еще не достаточное основание выносить обвинительный приговор; что действия наши окружены
тысячью обстоятельств, кои не видны с первого взгляда; что изначальные пружины и мотивы, движущие несчастным, лежат все
же глубже и что из миллионов ежечасно привлеченных к ответу
тысячи совершали ошибки всего лишь по недомыслию и были,
по существу, обманом вовлечены в злое дело; а ежели и по велению сердца — то трудности и искушения, под влиянием чего они
действовали, — сила страстей, — привлекательность соблазнов и
жесточайшая душевная борьба, предшествовавшая падению... —
да будет все это призывами к правосудию проявить милосердие.
А коли так, давайте прервемся здесь на минуту и еще раз послушаем историю левита и его наложницы: подобно всем прочим историям, тут многое зависит от того, как рассказать ее; и
так как в Писании нет никаких разъяснений, то перед нами история, о коей сердце вправе сказать, что захочет, а воображение — предполагать все что угодно, опасность лишь в том, что
люди могут сказать много лишнего.
И случилось сие в те дни, когда не было царя в Израиле, и жил там
один левит на склоне горы Ефремовой, и взял он себе наложницу. —
О Авраам, о отец истинно верующих! Ежели сие дурно, зачем же подал ты столь опасный пример для всех своих потомков? И зачем Бог Авраама, Бог Исаака и Иакова столь часто
благословляет семя таких соитий и обещает плодовитость и
процветание зачатым от оных?
Бог вправе руководствоваться собственными законами; и,
соответственно, мы находим святейших из патриархов и некоторых других персонажей Писания, чьи сердца, проникнутые
Богом, приспособились, насколько сие возможно, к свободе от
обязательств: а по сему у Авраама была Агарь; Иаков, помимо
двух жен, Рахили и Лии, взял себе еще Зелфу и Валу, и от них
произошло много племен; Давид имел семь жен и десять наложниц, Ровоам — шестьдесят, и во всех этих случаях укоризны заслуживал не сам поступок, а жестокое обращение с женщинами;
замечательно, что Соломон, чья невоздержанность оскорбляет
род человеческий, с тою же любовью к роскоши, изза коей держал он сорок тысяч конюшен, столь же ошибочно оценивал и
другие свои нужды, вследствие чего держал семьсот жен и триста наложниц. —

1. Бытие. 2:18. Эту же библейскую цитату примерно в таком же контексте
использовал Стерн позднее в “Сентиментальном путешествии” (Главка
“Муж. Париж”).

[123]
ИЛ 10/2018

Лоренс Стерн. Левит и его наложница

Мудрый — но заблуждающийся человек! Кабы не загладил
ты в какойто мере сей дурной поступок своими прекрасными
проповедями, что бы с тобою сталось! — три сотни... но, умоляю вас, давайте отворотим взор свой от столь прискорбно
оступающегося недоумка.
У левита наложница была всего лишь одна. На иврите слово
сие означает женщинуналожницу либо женуналожницу, дабы
отличить ее от более бесстыжих особ, кои беззастенчиво приходят под кров законных. Наши толкователи утверждают, что в израильском экономическом укладе наложница мало отличается
от жены: коли не считать некоторых официальных церемоний
и условностей, она согласуется с нею во всем самом существенном в супружестве и полностью отдается мужу (ибо так его называет) с обещанием верности, нежности и любви.
С таковоюто наложницей и хотел левит разделить свое одиночество и заполнить тоскливую пустоту сердца, ибо, несмотря
на все то, что мы встречаем в книгах, где во многих из них, без сомнения, говорится немало хорошего о сладости уединения и прочая, и прочая, все же нехорошо человеку быть одному...1, и какими бы
доводами на сию тему бездушный педант ни оглушал наши уши,
едва ли он когдалибо даст внятный нам удовлетворительный ответ. Несмотря на самые громкие восхваления философов, Природа будет стремиться к общению и дружбе; доброе сердце всегда
будет нуждаться в комлибо, на кого можно излить доброту свою —
и все лучшее в нашем сердце, и самое чистое в нашем разуме будет
более всего страдать от невозможности сделать это.
Пусть же унылый монах ищет свой путь к Царствию небесному в безрадостном одиночестве — да поможет ему Господь! Что
же до меня, боюсь, я никогда не пойду по сему пути: даруй мне
радость и веру — но дай мне быть Мужчиной. И куда бы Божественное проведение ни занесло меня, какую бы ни избрал я дорогу к Тебе — даруй мне спутницу в моем путешествии, пусть лишь
для того, чтобы могла она сказать: “Как удлинились наши тени к
закату дня”, — а я бы ответил: “Как посвежел лик Природы! Как
прекрасны полевые цветы! Как великолепны сии плоды!”.
Увы! С горькими травами, как на Песах, вкушал их левит:
ибо, хоть шли они вместе по дороге жизни, она, обуянная похотью, повернулась к другому и покинула левита.
Именно тихая, спокойная часть света обычно подвергается поруганию со стороны другой его части; но в этом есть и
преимущество: каково бы ни было понимание нанесенного

[124]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

ей ущерба, гордыня не стоит бдительным стражем над готовностью прощать, как стоит она в сердцах свирепых и своенравных; я полагаю, всем нам следует быть более склонными
к милосердию — только бы свет позволил нам быть таковыми;
но он склонен вмешиваться со своими дурными услугами,
особенно в отпущении такого рода грехов: дело в том, что законы света не всегда согласуются с велениями сердца; и действуют, подобно бесчувственной машине, во всех ситуациях
без исключения, так что требуется вся твердость неколебимого человеколюбия, дабы противостоять им.
Много горьких споров пришлось претерпеть левиту в борьбе с самим собою изза наложницы: чувства его племени в связи
с нанесенным ему уроном — многое взывало к заступничеству, — немало и приводящих в смущение мнений со всех сторон.
За четыре полных месяца все страсти поочередно брали верх;
и во время отливов и приливов менее дружественных чувств
Жалость находила момент вставить словечко, Религия и та не оставалась безмолвной, Милосердие было очень красноречиво — и
таким образом настроенный, созерцал он окрестности горы
Ефремовой, где каждый грот, каждая рощица, мимо коих он
проходил, взывали к былой доброте и побуждали заступиться
за молодую женщину сильнее, чем все остальное.
“Я признаю — признаю все, — восклицал он. — Сие мерзко!
Сие вероломно! — но почему врата милосердия должны навек
для нее закрыться? И почему именно сие печальное преступление потерпевший не может простить, а разум и воображение
миновать его так, чтоб оно не оставило глубокой раны? — Разве
оно самое черное? В каком перечне людских проступков считается оно таковым? Или изо всех возможных ударов именно его
тяжелее всего перенесть? Сердце восклицает: да, именно так.
Но дайте мне вопросить себя самого: каковы страсти, сообщившие остроту и силу сему поразившему меня оружию? И не моя
ли это гордыня в той же мере, как и моя добродетель, составляет в сей момент большую часть той непереносимой боли в ране,
вину за кою возлагаю я на нее? Но, милосердное небо! Да будет
иначе. Почему несчастное создание Твое должно преследоваться мною с тою жестокой враждебностию и мстительной злобою, кои я испытывал вначале? Разве грехи не могут быть прощены, хотя бы частично? Не говорит ли в ее пользу то, что,
совершив прегрешение, она покинула виновника своего падения и убежала прямо в дом родителя своего? И разве нет разницы между тем, кто, по собственной склонности сбившись с дороги, продолжает безвольно идти по ней, и несчастным путником,
введенным в заблуждение и поспешно отступившим назад? Как
прекрасен скорбный вид совершившего проступок, ежели он

1. Книга Судей. 19:6.

[125]
ИЛ 10/2018

Лоренс Стерн. Левит и его наложница

всем сердцем намерен никогда боле не повторять его! — Лишь
на сей алтарь могу я возносить молитвы о собственных грехах.
А жестокое наказание, кое бесхитростный ум готов наложить на
себя в раскаянии от столь тяжкого прегрешения супротив меня — ежели оно не уравновесит все сказанное, — праведный Боже! Разреши мне простить все остальное. Милосердие пребывает в сердцах всех чад Твоих — но боле всего в сердце слуги
Твоего, левита, кто по стольку раз на дню возносит Тебе молитвы за грехи народаТвоего”. —
“ — Но не много пользы, — мог бы он добавить, — в моем
служении пред алтарем Твоим, где делом моим было молить
о милосердии, кабы я не научился сам проявлять его”.
Да будет мир и счастие в голове и сердце каждого, кто способен так мыслить!
И вот он поднялся и пошел за нею, дабы побеседовать дружески —
в оригинале сказано “поговорить с нею по душам” и воззвать
к их былой привязанности — и спросить, как могла она быть
столь жестока к нему и, главное, столь жестока по отношению к себе самой? —
От спокойных и мягких людей даже укоризны могут быть
сладостны, в отличие от нападок яростных и неумолимых, кои
кусают и истребляют все, что препятствует им на пути. Мог ли
человек, так умолявший молодую женщину, не вернуть ее назад? И мог ли ее родитель в этой сцене открыть сердце свое для
какихлибо иных чувств, кроме тех, о коих говорится в Писании? И когда он узрел его, он возрадовался сей встрече; и день за днем
настойчиво приглашал его: Дай отдых сердцу своему, задержись
еще на одну ночь и пусть повеселится сердце твое1.
Ежели Милосердие и Истина встретились таким образом
для изложения сего рассказа, то и Любовь, разумеется, не
могла остаться в стороне: велика — о, как велика сила ее в
скреплении того, что было разбито, и в стирании даже из памяти дурных поступков — и так оно и было, ибо левит поднялся, а с ним и его наложница и слуга его, и они ушли.
Нет нужды продолжать рассказ далее; катастрофа ужасна
и уведет нас в сторону от цели, ради коей я все сие подробно
излагал, а именно: осудить поспешное суждение и показать
при помощи манеры, в которой рассказал я сию драматическую историю, доброжелательность, на какую действующие лица любого другого сюжета имеют право рассчитывать.
Почти половина нашего времени уходит на выслушивание и
рассказывание друг о друге чеголибо неодобрительного, ка-

[126]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

койнибудь рыцарь злословия неизменно на сцене и ежечасно
готов предложить нечто странное и ужасное для беседы, дабы
удивить нас. “Как люди могут быть столь глупы!” — и хорошо
еще, ежели все ограничится сим комплиментом: поскольку нет
ни единой людской добродетели, в какой бы мы столь постоянно нуждались и которая, соответственно, столь же похвально
взращивалась бы, как та, что противится сему потоку недоброжелательства. Многочисленны и резвы струи, что питают сей
поток; разнообразны и внезапны, видит Бог, порывы ветра, кои
неосторожно разносят его на кратком пути нашей жизни. Так
давайте же сделаем насколько возможно полезным рассуждение
на тему сию, проследив основные причины возникновения чувства недоброжелательства вплоть до его истоков.
Вопервых, есть одна ничтожная щелка, и сквозь нее проникает зло сие, — тот случай, когда суждение опережает осведомленность; сие может проистекать, насколько я понимаю,
из нашей поспешности, когда с большим рвением, нежели
знанием, рассказываем мы о том или ином феномене прежде,
чем уверились в самом его существовании. — У римлян нет
обыкновения выдавать какогонибудь человека на смерть... тем более на мученичество, — говорит Фест1; Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает? —
восклицает Никодим2, и тот, кто выносит решение по делу до того, как он его выслушал, проявляет глупость — и позор ему.
Мы обычно так спешим вынести собственное решение, что
не задумываемся о его справедливости, и тогда ситуация настолько меняется, что только лишь наша глупость реальна, а
глупость обвиняемого — воображаема. Это происходит изза
чрезмерной поспешности; и тогда насмешка становится неуместной — или же мы насмехаемся над собственной тенью.
Второй случай, когда процесс идет правильнее и мы начинаем с получения сведений, однако получаем их из тех сомнительных источников, против коих Спаситель предупреждал,
когда просил нас — не судите по внешности3; правда находится
гдето внутри, и действительно большинство вещей, что мешают людям здраво судить, кроются за внешними причинами, и, наоборот, существует множество вещей, кои лишь
мнятся таковыми, но ими не являются: Христос пришел, ел и
пил, — вот ведь пьяница! — Он сидел с грешниками — Он был их другом4; во многих такого рода случаях Правда, как скромная ма-

1. Деяния. 25:16.
2. Иоанн. 7:5.
3. Иоанн. 7:24.
4. Лука. 7:34.

1. Лука. 16:25.
2. Послание Иуды. 1:9.

[127]
ИЛ 10/2018

Лоренс Стерн. Левит и его наложница

трона, презирает ухищрения и считает ниже своего достоинства вылезать вперед, в центр круга, дабы ее заметили; и сие
есть достаточное основание для Подозрительности, дабы
приклеить ярлык, для Злобы, дабы извращать, или для поспешного Суждения, выносящего окончательный приговор.
Третий случай, когда факты, указывающие на дурное поведение, не столь спорны, но сопровождены суровым осуждением, без чего обошелся бы гуманный и сострадательный
нрав. За подобную суровость справедливо заступается отвращение ко всему преступному, и внешне она выглядит как добродетель, так что в проповеди, посвященной поспешному
осуждению, говорить об этом представляется неуместным, и,
однако, я заявляю, что во всем потоке восклицаний, коего заслуживает обвиняемый, простой риторический вопрос “А
чем я отличаюсь? Не мог ли я быть на месте его?” тронул бы
сердце мое сильнее и боле убедил бы в искренности толкователя, нежели самое едкое замечание, кое вы могли бы добавить. Несчастному довольно и понесенного наказания, а ежели нет, то печально, когда язык христианина, чья религия —
самое доброта и учтивость, становится палачом. Мы видим,
что в разговоре Авраама с богачом, хотя один пребывает на
небесах, а другой — в аду, патриарх говорит ему все же в
очень мягких тонах: “— Сын! — Сын, вспомни, что ты в своей
земной жизни, и т. д., и т. п.”1. А про спор между Архангелом
и самим диаволом о теле Моисея святой Иуда говорит нам,
что не смел Михаил Архангел произнесть укоризненного суда2 — сие было бы недостойно его возвышенного характера и,
кроме сего, могло бы оказаться и неразумным, ибо поступи
он так, как отметил один из наших богословов, толкуя сей
эпизод, с диаволом по части насмешек было бы ему не справиться — ибо сие — оружие диавола, и низкие души, следуя его
примеру, — лучшие знатоки в делах оных.
Это подводит меня к высказыванию относительно четвертого, самого жестокого источника сего зла, а именно к желанию показаться умником и острословом и в тщетной надежде
соответствовать сему званию благодаря тонким саркастическим замечаниям обо всем на свете. Сие означает строить
собственную торговлю на потерях других людей — возможно,
на их несчастиях; так много ли хорошего в таких похвалах —
самое большее, полагаю, их будут хвалить, подобно тому, как
хвалим мы некоторые приправы со слезами на глазах. Такая

[128]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

коммерция — для самых скаредных, а так как не требует она
большого капитала, слишком многие прибегают к ней; и до
тех пор, покуда дурным страстям потворствуют, а дурные головы творят суд, до тех пор сие могут принимать за остроумие, подобно тому, как какогонибудь дурного родича, хоть и
стыдится вся семья, однако признает родство с ним даже в
высшем обществе. Какова бы ни была степень схожести, благодаря ей остроумие заслужило дурное имя, как ежели бы его
сутью была сатира. Разумеется, есть разница между язвительностью и остроумием (то есть между злословием и веселостию ума); первая — скорее, быстрота восприятия, в ней нет
гуманности — сие талант Диавола; второе от Отца Духов, оно
чисто, в нем нет ничего личного, оно сознательно никого не
задевает, а ежели иногда и граничит с неблагопристойностью, то делает сие с таким гениальным умением, кое сообщает новые краски нелепице и никого не обижает. — Оно способно с улыбкою взирать на обелиск, воздвигнутый во славу
другого; тогда как язвительный ум, не медля, сравняет обелиск с землею и построит на руинах памятник самому себе.
И что же, вы, о безрассудные хулители сего мира! Ужели
нет у вас иных дворцов для вашей веры, кроме тех, из коих изгнали вы законных владельцев? Ужели во всем свете нет места, где вы могли бы блистать и вам приходится спускаться в
темные бездны оскорблений и порицаний? Ужели не способны вы на иные подвиги, кроме как наносить оскорбления?
Ежели Благородство сбилось с дороги, а Добродетель в своей
необузданности слишком приблизилась к границам зла,
должны ли они за сие быть сброшены в пропасть? Должна ли
Красота быть втоптана в грязь за один — только один ложный
шаг? И ужели ни единая добродетель, ни единое доброе качество из тысячи, кои прекрасная грешница могла бы предъявить, не встанут на ее защиту? О, Боже правый! —
Но Ты милосерд, любвеобилен и справедлив, Ты взираешь с сокрушением на весь тот вред, что слуги Твои чинят
друг другу; молим Тебя, помилуй нас за сие и все прочие наши
прегрешения. Да не поминай нам, поскольку мы братья по
плоти, по чувствам, по слабостям. О Господи! Не заноси в
Твою книгу, поскольку сделал Ты нас милосердными по своему образу и подобию, поскольку дал нам религию, столь любезную, столь доброжелательную, что каждая ее заповедь
льет бальзам с целью излечить раздражительность натуры нашей и умягчить дух наш, дабы смогли мы в земном существовании жить в столь добрых отношениях, чтобы оказаться
достойными пребывать совместно в жизни вечной.

Уильям Моррис
[129]
ИЛ 10/2018

Лес за пределами мира
Роман-сказка
Перевод и вступление Дарьи Берёзко

Роман “Лес за пределами мира” (The Wood Beyond the World) считается одним из первых произведений, написанных в жанре фэнтези, а его автор,
Уильям Моррис, — одним из основоположников жанра. И до Морриса в литературе действовали фантастические силы и описывались фантастические события, однако Моррис стал одним из первых авторов, кто перенес
события в вымышленную эпоху вымышленного мира. Конечно, сам Моррис,
когда писал “Лес за пределами мира”, не предполагал, что создает канон
для нового жанра. Его целью была попытка воссоздать сказание эпохи
Средневековья, которым он, писатель, общественный деятель, художник,
близкий к прерафаэлитам, так восхищался.
Сюжет романа прост, в его основе — странствие идеального сказочного
героя, фабула отчасти повторяет фабулу рыцарского романа, отчасти — волшебной сказки. Основная идея произведения тоже проста и не выбивается
за рамки викторианской морали: добродетель побеждает, порок наказуем.
Однако самое интересное в романе — это его язык. Моррис стилизует его
под среднеанглийский, подражает стилю, в котором написан цикл рыцарских
романов “Смерть Артура” Томаса Мэлори. У Морриса длинные, иногда в целый абзац, витиеватые предложения, синтаксические конструкции нанизываются, как бусины на нитку. И грамматика, и лексика предельно архаизированы. Моррис использует архаичные формы глаголов, местоимений, союзов,
не говоря уже о средневековых эпитетах. Из синонимического ряда он все-

© Дарья Берёзко. Перевод, вступление, 2018

[130]
ИЛ 10/2018

гда выбирает наиболее устаревший, редкий, сложный для восприятия. Современному английскому читателю читать Морриса не так уж просто. Но
именно в этой сложности, витиеватости, искусственности, даже некоторой
громоздкости текста и кроется его красота. Когда погружаешься в его ритм,
роман начинает звучать удивительно плавно и поэтично, возникает иллюзия,
что ты действительно слушаешь старинную сказку, дошедшую до нас из незапамятных времен.
“Лес за пределами мира” был недавно переведен и издан на русском
языке. Переводчик, в ущерб передаче авторского стиля, стремится сделать
роман легким для чтения, он разбивает длинные витиеватые фразы оригинала и строит свои фразы максимально просто, избегая сложных конструкций.
В результате стирается ритм оригинального текста, его напевные интонации.
Стилизация под Средневековье, которая была так важна для Морриса, в переводе отсутствует. Переводчик пользуется современным языком, старательно избегая архаизмов, и вместо иллюзии будто перед ним поэтичная стародавняя повесть, которая возникает у читателя оригинала, русскоязычный
читатель получает современный пересказ этой повести, ее адаптацию. Это то
же самое, что читать романы о рыцарях Круглого стола в детском изложении.
Приведу пример:
At last when he had wellnigh come back again to the Katherine, he saw there
a tall ship, which he had scarce noted before, a ship all boun, which had her boats
out, and men sitting to the oars thereof ready to tow her outwards when the hawser
should be cast off, and by seeming her mariners were but abiding for some one or
other to come aboard.

Литературный гид Добрая старая Англия

Вот как этот отрывок звучит в опубликованном переводе:
Наконец, уже решив возвратиться на борт “Катерины”, он увидел стоящий
на якоре парусник, который ранее не привлекал его внимания. Этот корабль
полностью был готов к отплытию: в лодках, спущенных на воду, гребцы только
и ждали сигнала, чтобы принять канат и отбуксировать судно в открытое море,
но, вероятно, кто то из путников или команды еще не поднялся на борт, и отплытие откладывали.

В таком переводе действительно легче воспринимается смысл текста,
но Моррис-то писал иначе, он не стремился, чтобы чтение его произведений давалось легко. Перевод не передает ни особенности его синтаксиса,
ни лексики, всего того, из чего складывается стиль автора. Более того, в переводе встречаются слова, для Морриса чужие, противоречащие авторскому стилю: “отбуксировать”.
Или другой пример:
Last of the three was a lady, tall and stately, so radiant of visage and glorious
of raiment, that it were hard to say what like she was; for scarce might the eye gaze

steady upon her exceeding beauty; yet must every son of Adam who found himself
anigh her, lift up his eyes again after he had dropped them, and look again on her,
and yet again and yet again.

Перевод:

[131]
ИЛ 10/2018

Последней из трех незнакомцев шла высокая величественная дама с таким
ослепительным видом и в таких великолепных одеждах, что трудно было придумать, с чем сравнить ее красоту. Редкий человек мог остаться равнодушным
к ее облику, и каждый из сыновей Адамовых, близ кого она проходила, опускал
глаза, но лишь затем, чтобы поднять их вновь и посмотреть ей вслед.

Здесь, вдобавок, присутствует и смысловая погрешность. Тем, кто видел “даму” не просто “трудно было придумать, с чем сравнить ее красоту”,
им вообще было трудно описать, как она выглядит, ибо была она так ослепительно хороша, что смотреть на нее было мучительно, и в то же время так
прекрасна, что невозможно было оторваться от созерцания, — вот почему
видевшие ее опускали глаза. Подобных погрешностей в переводе немало.
Предлагаем читателю “ИЛ” новый перевод “Леса за пределами мира” —
тот далеко не частый случай, когда переперевод более чем оправдан.

Глава I. О Блестящем Уолтере и
его отце

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Д

АВНЫМДАВНО в славном приморском городе под
названием Лэнгтоннаострове жил один юноша. От
роду ему было годов не более двадцати пяти, и был он
хорош лицом, златовлас, высок и силен, скорее мудрее, чем
глупее многих в его возрасте, а еще добр, отважен, говорил
мало, но всегда обходительно, не кутил и не чванился, но всегда оставался миролюбивым и сдержанным, в бою нагонял
страх на врагов и воодушевлял соратников. Отец его, с которым он жил, когда начиналась эта история, был важным купцом, богаче даже вельмож той земли, главой Голдингов — одного из славнейших родов в Лэнгтоне — и начальником
порта; в народе прозвали его Бартоломью Блестящим, а его
сына — Блестящим Уолтером.
Неудивительно, что юноша, наделенный такими достоинствами, слыл среди соотечественников счастливцем, у которого есть все, однако и ему выпал горький жребий, когда попал он в любовные сети к женщине неописуемо прекрасной,
и женился на ней с ее, как казалось, добровольного согласия.

[132]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Но едва минуло полгода после свадьбы, как открылись ему явные знаки, что достоинства его не оченьто много для нее значат и что ее влечет к другому, во всем ему уступающему, и оттого он лишился покоя, возненавидел ее за ложь и за
ненависть к нему, и все же, когда ее голос звучал в доме, его
сердце замирало, вид ее пробуждал в нем желание, и он жаждал ее ласки и готов был простить ей за доброе слово все свои
обиды. Но каждый раз при взгляде на него ее лицо менялось,
она уже не скрывала ненависти, и как бы приветливо ни держалась с другими, с ним становилась она суровой и угрюмой.
Так все это продолжалось до тех пор, пока отцовский дом
и самые улицы родного города ему не опостылели, и тогда
пришло ему на ум, что мир велик, а он еще молод. И вот
както днем пришел он к отцу, сел рядом с ним и молвил:
— Ходил я сегодня на берег, батюшка, смотрел, как корабли готовятся к отплытию, и видел знак твой на самом высоком корабле, который, сдается мне, уже почти готов. Долго
ли он еще будет ждать?
— Недолго, — ответил отец. — Тот корабль, имя ему “Катерина”, отчалит через два дня. Но почему спрашиваешь ты?
— Долгие разговоры, батюшка, ни к чему, поэтому скажу
просто: я бы желал отправиться на сем корабле в чужие края.
— Да куда же, сын мой? — спросил купец.
— Туда, куда он поплывет, — молвил Уолтер. — Ибо тошно
мне стало дома, как то тебе, батюшка, известно.
Некоторое время купец хранил молчание и пристально
смотрел на сына, ибо сильную любовь питали они друг к другу, и, наконец, сказал:
— Что же, сын мой, быть может, это для тебя к лучшему,
но быть может и так, что уж больше мы не свидимся.
— Но коли нам все же суждено свидеться, батюшка, к тому
времени я стану иным человеком.
— Ну что ж, — молвил Бартоломью. — По крайней мере,
мне ясно, кого винить в сей утрате, и, когда ты уйдешь — а неволить тебя я не буду, — она в моем доме не останется. И даже
хуже поступил бы я с ней, ежели не началась бы тогда вражда
между ее родичами и нашими.
Ответил Уолтер:
— Молю, не срами ее больше, чем должно, иначе тем самым посрамишь и меня, и себя заодно.
И снова Бартоломью некоторое время хранил молчание,
затем вымолвил:
— Правда ли, что носит она дитя под сердцем, сын мой?
Уолтер покраснел и ответил:
— То мне неведомо, и от кого сие дитя — тоже.

Потом они оба сидели молча, пока Бартоломью не произнес:
— Скажу напоследок, сын мой, что сегодня понедельник и в
среду до рассвета ты сядешь на корабль, а я тем временем позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждался; капитан “Катерины” — человек честный и верный и хорошо знает море; мой
слуга, Роберт Низкорожденный, который следит за грузом, надежен и мудр и не хуже меня разбирается во всех торговых делах. “Катерина” — судно новое и крепкое и должно быть удачливым, ибо названо в честь святой покровительницы церкви,
где тебя крестили и меня до тебя и где, как ты ведаешь, покоится твоя мать и мои отец с матерью вместе с ней.
Засим поднялся старец и отправился по своим делам, и больше ничего не было сказано между ними по поводу отплытия.

[133]
ИЛ 10/2018

На следующее утро, когда Уолтер заглянул на “Катерину”, он
встретил капитана Джеффри, который принял его почтительно, ободрил, показал ему его каюту и множество всякого добра,
которое по велению отца уже привезли для него, хотя совсем
немного прошло времени. Уолтер мысленно возблагодарил родителя за любовь, однако дела занимали его мало, и он стал коротать время на берегу, безучастно разглядывая корабли, разгружающиеся или готовящиеся к отплытию, да моряков и
негоциантов, снующих тудасюда — и все это казалось ему забавными сценками на гобелене.
Наконец, когда повернул он назад, в глаза ему бросился
большой корабль, которого он раньше не приметил, корабль,
готовый к отплытию: уже были спущены на воду шлюпки, и
гребцы уже заняли свои места у весел, дабы вывести его в открытое море, едва отдадут швартовы, — казалось, моряки
ждут лишь, когда некто взойдет на борт.
И вот стоял Уолтер, лениво рассматривая оное судно, как
вдруг мимо него к трапу прошли какието люди. Трое их было, первый — карлик, темнокожий и безобразный, с длинными руками, огромными ушами и собачьими клыками, торчавшими у него изо рта, точно у дикого зверя. Был он облачен в
богатое платье из желтого шелка, в руке держал изогнутый
лук, а на поясе у него висел короткий меч с широким лезвием.
За ним шла юная девица, едва ли старше двадцати; стройна телом, лицом прекрасна, как цветок; глаза серые, волосы

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава II. Блестящий Уолтер садится на
корабль и отплывает в море

[134]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

каштановые, губы пухлые и пунцовые. Ее наряд был незатейлив: узкое зеленое платье, открывавшее ноги, дабы на правой
лодыжке всякий мог ясно увидеть железное кольцо.
Последней из трех была леди в великолепном одеянии,
высокая и статная, столь ослепительная всем своим обликом,
что сложно было описать, как она выглядит, ибо едва ли мог
взгляд смертного выдержать лицезрение сей несравненной
красоты, и все же каждый сын Адамов, очутившийся пред
ней, едва опустив глаза, раз за разом поднимал их, дабы взглянуть на нее снова и снова. То же случилось и с Уолтером, и,
пока троица шествовала мимо, ему показалось, будто все вокруг исчезли, и он остался один на берегу, и некому было
смотреть на них, кроме него одного. Вот они поднялись по
трапу на корабль, и он видел, как они идут по палубе, а потом
все трое зашли в кормовую рубку и скрылись с глаз.
Так и стоял он в оцепенении, пока малопомалу не стал
вновь различать людей, снующих вокруг; затем он увидел, как
отдали швартовы и лодки потащили корабль к выходу из гавани под веселые возгласы гребцов. Потом матросы подняли
парус, и попутный ветер наполнил его, когда нос корабля разрезал первую синюю волну открытого моря. Тотчас же развернулся флаг, изображавший восстающего волка и деву на
зеленом поле, и так пошел корабль своим путем.
Долго стоял Уолтер, глядя туда, где раньше было судно, а
теперь играли волны, потом посмотрел на “Катерину”; сначала намеревался он спросить капитана Джеффри, не знает ли
тот чего об упомянутом корабле и чужеземцах на борту, но затем подумал, что все это ему лишь пригрезилось и лучше никому о том не рассказывать. Поэтому он покинул берег и побрел по лабиринту улиц к родительскому дому, но уже когда
подходил он и увидел перед собой дверь, почудилось ему, будто выходит оттуда и спускается по ступенькам та троица: карлик, девица и величавая леди, — однако, пока он стоял и смотрел на них, ожидая их приближения — глядь! — все исчезло,
остались лишь прекрасный дом Бартоломью Блестящего,
детвора, игравшая возле крыльца с дворовой псиной, да с
полдюжины прохожих, идущих мимо по своим делам. Тогда
Уолтер совсем растерялся и больше не знал, что и думать,
считать ли тех, кто взошел на борт корабля, детьми Адамовыми из плоти и крови или всего лишь порождением мечты.
Как бы то ни было, он вошел в дом и, найдя отца в его покоях, заговорил с ним о делах насущных; однако при всем том, что
Уолтер любил отца и благоговел пред ним, как пред человеком
мудрым и доблестным, едва ли отцовы слова доходили до его
ушей в ту минуту, так сильно завладел его разумом образ той

троицы, и все время стояли они у него перед глазами, как будто
написанные на стене искуснейшим художником. Особенно занимали мысли Уолтера загадочные женщины, и он не порицал
себя за то, что предался желанию. Ибо он сказал себе, что желание его не в том, чтобы заполучить одну или другую, — не смог
бы он определить, которая из них сильнее поразила его воображение, девица или же величавая королева, — а в том, чтобы увидеть их обеих снова, узнать, кто они и откуда.
Так тянулись часы до тех пор, пока не наступило утро среды, когда Уолтеру следовало попрощаться с отцом и покинуть
родной дом; но отец проводил его на берег и взошел с ним на
борт “Катерины”, где они обнялись, не без слез и тревожных
предчувствий, коими полнилось сердце Уолтера. Вскоре после
того старец вернулся на сушу, а затем трап был убран, швартовы — отданы, лодки потянули корабль, взбивая веслами темную воду, парус поймал попутный ветер, и вот “Катерина”, перекатываясь на серых волнах, устремилась в туманную даль
под флагом Бартоломью Блестящего: буквы Б и Б справа и слева, а над ними — крест и треугольник посредине.

[135]
ИЛ 10/2018

Весело шла “Катерина” по морям, и за то время ничего не
приключилось, о чем стоило бы рассказать, ни с кораблем,
ни с людьми на борту. Сначала в одном порту остановились
они, потом в другом, а затем и в третьем, в четвертом; и везде они покупали и продавали по обычаям торгового люда, и
Уолтер не только взирал на работу отцовых слуг, но и сам помогал, сколь мог, во всех делах: что в моряцких, что в купеческих. И чем дальше они плыли, чем больше времени шло, тем
меньше терзали его мысли о жене и ее измене.
Что же до второй причины его терзаний, до охоты вновь
повстречать тех троих — то не совсем она оставила его; и
хоть не видел он их боле, как прохожих на улице, до которых
можно при желании дотронуться, их образы все еще стояли у
него перед глазами, однако с течением времени уже не так
часто, не так неотступно; и воистину казался он самому себе
и его окружающим человеком, исцелившимся от печалей.
И вот путешественники покинули четвертый город и вышли в море, и прибыли в пятый, большой и прекрасный; более семи месяцев минуло с их отплытия из Лэнгтонанаострове, и к этому времени Уолтер уже находил удовольствие в

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава III. Уолтер получает вести
о смерти отца

[136]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

красотах большого города, такого далекого от его родины, и
особенно любовался он женщинами, и желал их, и восхищался ими, по обыкновению молодых людей, но в меру.
Была та страна последней, куда предстояло зайти “Катерине”, поэтому провели они здесь месяцев десять в торгах и
увеселениях, услаждая взор заморскими редкостями и пируя
вместе с купцами, горожанами и селянами изза городских
стен, и Уолтер снова стал деятельным и веселым, как и положено молодому сильному юноше в его возрасте, и вел себя,
как человек, который охотно пользуется заслуженным уважением своих людей.
Но к концу этого срока случилось так, что однажды, когда
он выходил с постоялого двора, направляясь по делам своим
на базар, и уже закрывал дверь, перед ним предстали три моряка в облачении, принятом у него на родине, и с ними некто
по виду писец, в котором Уолтер узнал отцовского служащего, Арнольдом Скорописцем прозываемого, и лишь только
Уолтер увидал его, сердце в нем дрогнуло, и он воскликнул:
— Арнольд, какие вести? Все ли ладно дома в Лэнгтоне?
Ответствовал Арнольд:
— Дурные вести привез я с собой, не все ладно в твоем доме, ибо должен поведать, что отец твой, Бартоломью Блестящий, мертв, упокой Господь его душу.
От слов сих стало Уолтеру так тяжко, словно все терзания,
отпустившие его было, вернулись с новой силой и словно беззаботной жизни последних нескольких месяцев не существовало вовсе; и мнилось ему, будто зрит он отца, лежащим замертво на ложе, и слышит плач в их доме. Некоторое время
он безмолвствовал, а потом воскликнул, точно в сердцах:
— Что ты такое говоришь, Арнольд? Умер ли он в постели и
от чего? Ибо когда мы прощались, не был он ни стар, ни болен.
Ответствовал Арнольд:
— Через несколько дней после того как ты покинул нас,
отец твой отослал жену твою обратно к ее родичам Реддингам без почета, но и без поругания, каково могло бы быть, без
упрека тем из нас, кто знал вашу с ней историю, а это, упаси
Господь, пожалуй что весь город.
Тем не менее Реддинги восприняли это как оскорбление и
потребовали от нас, Голдингов, встретиться с ними, дабы
уладить дело. На беду свою согласились мы ради мира в городе. Что ж дальше? Мы встретились в здании нашей гильдии,
и там случился промеж нас разговор, и в разговоре том не
обошлось без некоторых слов, не слишком любезных и не
слишком робких. И едва прозвучали слова, как вслед за ними
зазвенела вострая сталь, и началась жестокая сеча! Двое на-

[137]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

ших пали там и четверо их, и много было ранено с обеих сторон. Один из них — твой отец, ибо, как тебе самому должно
быть ведомо, был он не в последних рядах среди сражающихся; но, несмотря на ранения — два в бок и одно в руку, — дошел
он до дому на своих ногах, и мы уж было чаяли, что худшее позади. Увы нам! Жестокой была та победа, ведь через десять
дней он скончался от ран. Упокой Боже его душу! Теперь, господин, ты, верно, догадываешься, что прибыл я не только поведать тебе об этом, но и передать послание от твоих родичей, дабы ты немедля возвращался со мной на быстром судне,
доставившем сюда меня и мои вести; будь покоен, хоть быстрое оно и легкое, однако выдержит любую непогоду.
Тогда молвил Уолтер:
— Сия просьба ведет к войне. Вернусь я, и Реддингам тотчас станет известно о моем возвращении. Все ли готово к отплытию?
— Да, — ответил Арнольд. — Мы можем поднять якорь сегодня же или завтрашним утром — самое позднее. Но что гнетет
тебя, господин, что глядишь ты так пристально мне за плечо?
Молю тебя, не принимай все так близко к сердцу! Испокон века удел отцов — покидать сей бренный мир прежде их сыновей.
Но гневный румянец на лице Уолтера сменился бледностью, и он указал в ту сторону, куда смотрел, и воскликнул:
— Гляди! Ты видишь?
— Вижу что, господин? — спросил Арнольд. — Вот чудеса! Да
это же обезьяна в ярком наряде, вроде тех, что водит жонглер.
Нет, клянусь Богом! Это человек, хоть и уродливый, как сам
дьявол. Да, а за ним прелестная девица, идет, как будто она его
прислужница, и — глянька! — прекраснейшая и благороднейшая леди! Да, вижу я; и, несомненно, она их хозяйка и принадлежит высочайшему роду в сем славном городе, ибо на лодыжке девицы заметил я железное кольцо — знак рабства у местного
народа. Ох, глядите, господин, глядите!
— Что, что такое? — спросил Уолтер.
— Ах, господин, не должны они были так скоро скрыться с
глаз, но вот их нет. Что сталось с ними, неужто сквозь землю
провалились?
— Вздор! — воскликнул Уолтер, попрежнему глядя мимо
Арнольда. — Они зашли в какойто дом, покуда отвел ты от
них свой взгляд на мгновение.
— Нет, господин, — отвечал Арнольд. — Ни на единый миг
не сводил я с них глаз.
— Что ж, — промолвил Уолтер с непонятным раздражением. — Они ушли, да и что нам за дело до подобных забав, нам,
с нашей скорбью и распрей, в которую вовлечены мы?

[138]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Засим вернулся он в дом, а остальные отправились своей
дорогой, но Уолтер долго сидел один в своих покоях, размышляя над случившимся. Порою решался он больше не
вспоминать о той троице, но возвратиться в Лэнгтон, вступить в усобицу и положить ей конец или умереть самому. Но
всякий раз, когда готов он был с твердостию принять сей
жребий и на сердце его становилось легко, он вдруг ловил себя на том, что больше не думает о Реддингах и о вражде с ними, словно это дела минувшие и законченные, а думает он
вместо того и пытается изобрести способ, как бы ему узнать,
в какой земле обитают те трое. А потом снова гнал он прочь
мысли сии, говоря себе, что то, что видел он, есть не более
чем плод больного воображения мечтателя. Но далее он думал: “Да, а разве Арнольд, который тоже их видел, мечтатель?
Ведь он ничуть к тому не склонен. — Затем думал он так: — И
все же я весьма доволен, что это он заговорил со мной об их
наружности, а не я с ним, ибо так я хотя бы знаю, что узрел
нечто, не выросшее из одного лишь моего воображения. Однако ж зачем мне следовать за ними, и чего достигну я этим,
и, воистину, как мне приступить к этому?”
Таким образом, обдумывал он сей вопрос снова и снова,
пока наконец, видя, что, хоть и не отдаляется от ответа, но и
не приближается к нему, не почувствовал усталость, и тогда
он поднялся, велел собрать свои пожитки и подготовить все
к отплытию, и так минул день и минула ночь, а на заре явился Арнольд, дабы отвести его к их судну, “Бартоломью” называвшемуся. Не мешкая нимало и попрощавшись лишь с немногими, взошел Уолтер на борт, и через час они уже были в
открытом море, развернув корабль к Лэнгтонунаострове.

Глава IV. “Бартоломью” попадает
в бурю и сбивается с пути
И вот почти месяц резво шел “Бартоломью” на северозапад с
попутным ветром, и все было хорошо и с кораблем, и с людьми
на борту. Потом както вечером ветер стих, и судно едва ли двигалось вперед, хоть и качалось на волнах столь огромных, что
казалось, будто сам океан колеблется из стороны в сторону. Более того, на западе повисла в мареве исполинская туча, хотя
все прошедшие двадцать дней небо было чисто и лишь редкие
белые облачка проплывали по ветру. И вот капитан, человек
искусный в своем ремесле, долго вглядывался в море и небо, а
потом повернулся и велел морякам убрать паруса и быть наче-

[139]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

ку. И когда Уолтер спросил его, что он там высматривал и по
какой причине не говорит ему, тот отвечал сердито:
— Зачем мне говорить тебе, если всякому дураку без слов
ясно, что погода портится?
И так они стали ждать того, что должно было последовать,
и Уолтер ушел в каюту, дабы забыться сном на это неспокойное время, ибо наступала ночь; и более он ничего не видел и не
слышал, пока не разбудили его звон людских голосов, свист
хлещущих веревок, оглушительное хлопанье парусов и к тому
же сильная качка. Но, будучи юношей стойким, он остался лежать в каюте, отчасти потому, что жизнь провел на суше и не
хотел путаться под ногами у моряков и мешать им, и вдобавок
он сказал себе: “Какая разница, отправлюсь я на дно морское
или вернусь в Лэнгтон, коль в любом случае и жизнь, и смерть
мои препятствуют исполнению моего желания? Все же вышло
бы славно, кабы ветер переменился, ибо тогда нас отнесло бы
к иным землям, и нам пришлось бы, по меньшей мере, задержаться на пути домой, а за это время мало ли что могло бы случиться. Так что пусть все будет как будет”.
Поэтому вскорости, невзирая на качку и на буйство волн и
ветра, он вновь заснул и боле не просыпался, покуда не занялся день и капитан не предстал перед ним в дверях каюты, мокрый с головы до ног. Молвил он Уолтеру:
— Доброго тебе утра, юный господин! Ибо благосклонностью судьбы пережили мы ночь. Теперь скажу я тебе, что мы отчаянно пытались плыть против ветра, дабы не сбиться с пути,
но все усилия были напрасны, и потому последние три часа ветер гонит нас; однако ж, милостивый государь, так свирепо бушевали волны, что, если бы не прочность нашего корабля и не
сноровка наших людей, нам всем пришлось бы познакомиться с
подводным царством. Хвала святому Николаю и угодникам! Ибо
хоть нам и предстоит узреть новое море и, быть может, новую
землю в придачу, все же это лучше, чем взирать на морское дно.
И Уолтер облачился в одежды для непогоды, и поднялся
на шканцы, и увидал, что дни поистине переменились, ибо
море было темно и вздымалось горой, с которой низвергались белые барашки пены, и над всем этим низко летели тучи, тянувшие за собой пелену дождя, и корабль, хоть и под одним лишь обрывком паруса, несся по ветру, кренясь с борта
на борт на могучих волнах.
Так стоял и смотрел на все это Уолтер некоторое время,
держась за канат, и говорил себе, что это хорошо, что они
плывут столь быстро навстречу неизвестности.
Потом подошел к нему капитан и, хлопнув по плечу, промолвил:

[140]
ИЛ 10/2018

— Ну, друже, взбодрись! Возвращайся теперь вниз, съешь
мяса и распей со мной чашу вина.
И Уолтер спустился, и ел, и пил, и на сердце у него было легче, чем когда бы то ни было, с тех пор как услыхал он о смерти
отца и об усобице, ждавшей его дома, которую он поистине полагал преградой его странствиям на долгое время, а, стало
быть, и его мечтам. Но теперь ему казалось, будто должен он
странствовать, хочет того или нет, и даже эта мысль питала в
нем надежду: так отчаянно цеплялось его сердце за желание
найти обиталище тех троих, что словно бы призывали его.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава V. И вот они пристают к земле
неведомой
Три дня шел корабль по ветру, а на четвертый тучи рассеялись, выглянуло солнце и море присмирело; но ветер все еще
дул, хоть и тише, и к тому же встречный, если плыть на Лэнгтон. И тогда капитан возвестил, что раз они заблудились и ветер не в их сторону, то лучше будет идти, как шли, дабы посмотреть, не встретится ли им какая земля и не удастся ли
узнать, где они, от местных жителей. И добавил, что, по его
суждению, земля уже недалече.
И так минуло три дня, а в канун четвертого человек на
мачте закричал, что зрит впереди землю; и, прежде чем село
солнце, они все ее узрели, хоть и казалась она лишь далеким
облачком с ладонь.
Когда наступила ночь, не стали они спускать паруса, но
плыли вперед прямо и быстро, ибо стояло раннее лето, и ночи не были ни темны, ни долги.
При свете дня предстала их взору земля — длинная полоса
гор и более ничего, насколько хватало глаз. Тем не менее, пока они с течением дня подплывали все ближе, горы отступили от берега и теперь выглядывали изза стены отвесных утесов, а приблизившись еще, увидали они зеленую равнину,
поднимавшуюся пологими, покрытыми травой склонами к
подножию той стены.
Ни города, ни гавани они не приметили, даже когда подошли совсем близко; но поскольку истосковались они по тверди
земной под ногами после всех качек и волнения морского и не
сомневались, что найдут на равнине у подножия, по меньшей
мере, свежую пресную воду, а может, и что иное, чем поживиться, то плыли вперед не без веселости, и вот к ночи был брошен
якорь на глубине пяти морских саженей у самого берега.

[141]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

На следующее утро они обнаружили, что стоят неподалеку от устья небольшой реки; тогда спустили они лодки и на
лодках ввели корабль в оную реку, и, когда поднялись они с
милю вверх по течению, нашли воду уже пресной, ибо слабые
были приливы и отливы на том побережье. Река стала глубокой и чистой и потекла меж ровных травянистых лугов. Еще
увидали они по левому борту, как три коровы пасутся, словно
на какомнибудь выгоне у них на родине, да стадо овец; а позже, на расстоянии полета стрелы от берега, увидали они деревянный домик с соломенной крышей, окруженный плодовыми деревьями, у подножия лесистого холма. Не слишком
подивились они тому, ибо не ведали причины, по которой
земля сия не должна быть заселена, хоть и находилась она
вдали от остального мира. Однако ж они подтянули корабль
к берегу с намерением отыскать здесь пристанище хотя бы на
какоето время, разузнать вести да отдохнуть на зеленой равнине, столь прелестной и приятной взору.
Но пока они были тем заняты, из дома показался человек
и стал спускаться к реке, дабы их встретить, и тогда увидали
они, что он высок и стар, с седыми волосами и бородой и облачен в звериные шкуры.
Он приблизился безо всякого недоверия и боязни, а приблизившись, обратился к ним с приветствием добрым голосом. Капитан поприветствовал его в ответ, а затем спросил:
— Не король ли ты сей страны, старче?
Засмеялся старец и молвил:
— Король, ибо нет здесь другого сына Адамова, чтобы возразить мне.
— Ужель один ты живешь? — спросил капитан.
— Да, — ответствовал старец. — Помимо меня тут лишь полевое и лесное зверье, да ползучие гады, да птица. А потому
сладко мне слышать ваши голоса.
Спросил капитан:
— Где найти нам город?
Снова засмеялся старец. Молвил:
— Когда я сказал, один я, то подразумевал, что я один во
всей земле, а не только в сем хозяйстве. Не найдете вы жилья,
кроме этого, от моря и до медвежьих селений, что лежат далеко за вон теми утесами.
— Разве медведи твоей страны так похожи на людей, что обитают, как люди, в жилищах? — вопрошал капитан, ухмыляясь.
Старец покачал головой.
— Сэр, — молвил он, — что до телесного их строения, то оно
всецело человеческое, только выше они и крупнее, чем большинство. Ибо медведи они лишь по прозванию, а на самом де-

[142]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

ле — целый народ полудикарей, ибо, как они мне сами рассказывали, их много больше, чем то племя, что я видел, и за теми горами повсюду с востока до запада их поселения. Что же до их
душ и воззрений, сэр, то это для меня потемки, ибо язычники
те медведи, не верующие ни в Господа, ни в святых, хоть слыхал я от них, будто они истово поклоняются одной женщине.
Порой их люди приходят сюда и берут, что я могу отдать: теленка иль двух, либо полдюжины ягнят да молодых барашков,
либо мех вина или сидра моего собственного изготовления, а
взамен приносят мне разные нужные вещи: медвежьи, заячьи
или иные шкуры, ибо стар я стал и с трудом могу охотиться.
Иногда приносят они еще кусочки чистой меди и приносили
бы мне и золото тоже, но от него мало проку в сей одинокой
земле. Хотя, по правде, со мной они никогда не вели себя ни
высокомерно, ни грубо, все же рад я, что были они здесь недавно и вряд ли вернутся в скором времени, ибо нрав их ужасен,
и, так как вы чужеземцы, маловероятно, что они приняли бы
вас с миром, тем более вы владеете оружием и другими предметами, которые возжелали бы они забрать себе.
Спросил капитан:
— Раз уж торгуешь ты с сим диким народом, не сторгуешься ли и с нами? Ибо проделали мы долгий путь и стосковались
по свежей пище, а у нас, в свою очередь, на борту есть вещи,
которые тебе пригодятся.
Отвечал на то старец:
— Все, что имею я, — ваше, оставьте лишь мне на прокорм
до следующего сбора; вина и сидра, какого ни есть, у меня вдоволь, можете пить, пока не закончится, коль пожелаете; есть
зерно и мука, но немного, однако вы ешьте покойно, ибо на
пашне уже отцвели новые колосья и в кладовой хранятся другие припасы. Сыры есть и сушеная рыба, возьмите, сколько потребуется. Что же до коров моих и овец, то коли у вас сильная
нужда в них, берите, я не осмелюсь сказать вам нет, однако молю, коль можете обойтись без них, оставьте мне моих дойных
коров и их приплод, ибо, как я уже говорил, медведи были
здесь совсем недавно и унесли с собой все, что я мог отдать, но
позвольте сказать, ежели изволите вы мяса, то здесь на равнине и в рощах у подножия тех утесов водятся олени и лани, почти непуганы они, ибо раз я не в силах поймать их, то им нестрашен, а других охотников они здесь не видали, потому как
медведи приходят прямо к моему дому и возвращаются назад,
не останавливаясь. Но вас я отведу к ближайшему месту, где
легче всего добыть оленины. Что ж до вещей с вашего корабля, то коль дадите мне что, я приму с благодарностью, в особенности ежели найдется у вас крепкий нож либо свиток льна,

что было бы мне приятной обновой. Но в любом случае вы
вольны брать, что пожелаете, из моего добра безвозмездно.
Засмеявшись, промолвил капитан:
— Друже, горячо благодарны мы тебе за все, что нам предлагаешь. И знай, мы не какиенибудь морские разбойники и
не станем отбирать у тебя насущное. Завтра, ежели соблаговолишь, мы отправимся с тобой и поднимем дичь, а пока же
сойдем на берег, прогуляемся по зеленой траве да нагрузим
корабль свежей пресной водой.
И старый муж возвратился в дом, дабы собрать им, каких
мог, кушаний, а путники — двадцать один их было общим числом, с моряками, Арнольдом и слугами Уолтера — сошли на берег, все, кроме двух, кого оставили сторожить корабль и дожидаться своей очереди. Оружие свое они взяли с собой, ибо и
капитан, и Уолтер почитали мудрым держаться осмотрительно
на случай, ежели все окажется не так хорошо, как выглядело на
первый взгляд. Еще взяли они с собой на берег паруса и натянули их на лугу между кораблем и жилищем, и старец принес им
подкрепиться свежих плодов, и сыров, и молока, и вина, и сидру, и меду, и стали они пировать да веселиться.

[143]
ИЛ 10/2018

Но когда все наелись и напились, капитан с моряками отправились пополнять запасы питьевой воды, а остальные разбрелись кто куда по лугу, и потому остался Уолтер наедине со
старцем, и заговорил он с ним, и молвил:
— Мнится мне, отец, будто странную историю мог бы ты поведать, а все ж не спрашивали мы тебя ни о чем, кроме пищи для
наших животов; коль теперь я спрошу о жизни твоей и о том,
как пришел ты сюда и как поселился здесь, расскажешь ли мне?
Улыбнулся ему старый муж и ответствовал:
— Сынок, длинна моя история, и память моя уже не та, что
прежде, и есть скорбь в ней, которую не желал бы тревожить,
но все же, коли хочешь ты знать, отвечу я, как смогу, и скажу
одну лишь правду.
Спросил Уолтер:
— Давно ль ты уж здесь?
— О да, — отвечал старец, — с самой юности, когда был я
доблестным рыцарем.
Спросил Уолтер:

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава VI. Старец рассказывает Уолтеру
свою историю; Уолтер видит расщелину
в утесах

[144]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— А сей дом, ты ли построил его, и засеял пашню, и насадил плодовые деревья да лозу, и собрал коров да овец, или
ктото другой — для тебя?
Отвечал муж:
— Не моих рук это дело, жил здесь один до меня, и я унаследовал за ним сие хозяйство, словно благородное поместье
с замком и полными складами припасов.
Спросил Уолтер:
— Застал ли ты своего предшественника в живых, когда
появился здесь?
— Да, — отвечал старец, — но недолго он прожил, с тех пор
как пришел я сюда, — помолчал он немного, а затем вымолвил. —
Убил я его, он меня вынудил, хоть и желал я ему лучшей доли.
Спросил Уолтер:
— По своей ли воле пришел ты?
— Может статься, — отвечал муж. — Кто знает? Нет у меня
больше воли делать то или иное. Живу лишь по обыкновению.
Спросил Уолтер:
— Скажи, за что убил ты того человека? Навредил ли он тебе чем?
Отвечал старец:
— Когда убивал его, верил, будто наносит он мне тяжкий
вред, однако сейчас знаю, что был неправ. Так это вышло: нужда мне была попасть в одно место, где он побывал меня прежде, а он стоял на пути, и я поверг его, и пошел дальше.
— И что случилось потом? — спросил Уолтер.
— Худое случилось, — отвечал муж.
Тогда Уолтер погрузился в молчание, и старец тоже ничего не говорил, только показалась на его губах улыбка, одновременно хитрая и печальная. Уолтер посмотрел на него и
промолвил:
— Отсюда ль ты начал свой путь?
— Да, — отвечал старец.
Спросил Уолтер:
— Не поведаешь ли мне, какова из себя та дорога, откуда начинается и куда ведет, по которой идти тебе столь сильная нужда
была, хоть и первым шагом своим преступил ты чрез мертвого?
— Не скажу то тебе, — отвечал муж.
Затем они оба умолкли, а потом перешли к разговору о вещах незначительных.
И так тянулся день, покуда не наступила ночь, которую
провели они в мирном сне, а наутро, после трапезы, решило
большинство из них отправиться со старцем на охоту, и тогда
пошли они, все вместе, к зарослям терновника и орешника,
среди которых то тут, то там вставали дубы да клены, у подно-

[145]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

жия утесов в трех часах ходьбы от дома, где, по словам старца, водилось больше всего оленей с нежнейшим мясом.
Об охоте той нет нужды рассказывать, кроме того, что старый муж, после того как показал охотникам олений след и рассказал, что делать, повернул обратно вместе с Уолтером, у которого душа сейчас лежала не к ловле зверя, а к тому, чтобы
побеседовать еще с тем старцем. Тот, в свою очередь, казался
склонен к беседе и повел Уолтера на взгорок посреди равнины,
откуда видны были все окрестности, кроме участков, покрытых
лесом, но не было лесов между взгорком, где они легли на траву, и утесами, один лишь низкий кустарник, и Уолтер заметил,
что повсюду, кроме того места, что было прямо перед их глазами, утесы казались почти или совсем отвесными, или даже нависали над равниной, а в упомянутом месте они как будто просели и расступились, и оттуда спускался к равнине пологий
каменистый склон. Так долго и пристально смотрел туда Уолтер, погрузившись в молчание, что старец воскликнул:
— Да ты, сдается, нашел нечто, завладевшее твоим вниманием. Что там такое?
Откликнулся Уолтер:
— Может показаться, что там, где утесы ниже и спускаются полого, находится проход на ту сторону.
Улыбнувшись, молвил муж:
— Верно тебе кажется, сынок, ибо там лежит перевал в
страну медведей, откуда те людиисполины приходят торговать со мной.
— Ясно, — ответствовал Уолтер, и вслед за тем, повернувшись, стал исследовать каменную стену и заметил, что за несколько миль от перевала она круто поворачивает к морю, сужая равнину, и образует излучину, смотревшую почти на
север, а не на запад, как остальные утесы. И там, посреди сей
на север глядевшей излучины, было темное пятно, которое
Уолтер счел расщелиной. Ибо в целом стена была серой и голой, и мало на ней было складок.
И тогда молвил Уолтер:
— Гляди, старый друг, вон там снова место, похожее на
проход; куда ведет он?
И он указал в ту сторону, однако старец, вместо того чтобы проследить за его указующим перстом, опустил взор долу
и отвечал смущенно:
— Может статься, и проход, о том не ведаю. Думается мне,
он тоже ведет в страну медведей, но кружным путем. В дальние края ведет он.
Ничего не сказал на то Уолтер, ибо чудная закралась ему в
голову мысль, будто старец знает гораздо больше, чем готов

[146]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

поведать, о той расщелине, и будто ему, Уолтеру, самому нужно пройти по ней, дабы найти загадочную троицу. Дыхание
его участилось, и сердце заколотилось о ребра, но он хранил
молчание, а когда наконец заговорил, голос его был столь
сдавлен, что он едва узнал его:
— Заклинаю тебя Господом Богом и всеми святыми, скажи, отец, в той ли расщелине лежит дорога, по которой первым шагом своим должен был ты преступить чрез мертвого?
Поначалу старец безмолвствовал, а потом поднял голову,
посмотрел прямо в глаза Уолтеру и отвечал ровным голосом:
— Нет, не в той.
И после того сидели они, глядя друг на друга, пока Уолтер
не отворотил взгляд свой, но больше не ведал он, ни что перед ним, ни где он, но пребывал, словно в забытьи. Ибо знал
он точно: лжет ему старый муж и мог бы ответить “да” вместо
“нет” и сказать, что сие есть та самая расщелина, где он преступил чрез мертвого. Тем не менее Уолтер взял себя в руки
и сделал вид, сколь было ему по силам, что верит, и заговорил
об иных вещах, не касающихся тайн сей земли. Но какоето
время спустя молвил он вдруг:
— Господин мой, есть у меня одна дума.
— Да, и какая же? — спросил муж.
— А вот какая, — отвечал Уолтер. — Полна сия земля чудных
приключений, и ежели мы, и я в особенности, повернемся к ним
спиной и поплывем на родину, жалеть о том мы будем все отпущенные нам дни, ибо жизнь там сера и нет в ней места подвигу.
Думаю я, пошло бы нам на пользу пуститься в приключение.
— О каком приключении молвишь ты? — вопросил старец,
приподнявшись на локте и смерив его строгим взором.
Отвечал Уолтер:
— Отправиться через тот перевал на восток, в страну медведей, откуда приходят к тебе сии людиисполины.
Обратно лег муж, и улыбнулся, и молвил, покачав головой:
— Известно, что выйдет из такого приключения: смертью
закончится оно, сынок.
— И почему же? — спросил Уолтер.
— Схватят тебя медведи и принесут в жертву той женщине, своему идолищу. А ежели вы все отправитесь, то так поступят они со всеми вами.
Спросил Уолтер:
— Уверен ли ты?
— Бесконечно уверен, — отвечал муж.
— Откуда ведаешь? — спросил Уолтер.
— Был я там и сам, — отвечал муж.

— Да, но вернулся оттуда целым и невредимым, — молвил
Уолтер.
— А в том ты уверен? — спросил муж.
— Ты до сих пор жив, старче, — отвечал Уолтер. — Ибо видел я, как поглощаешь ты пищу, что призраки делать несклонны, — и он засмеялся.
Однако промолвил старец серьезно:
— Коли выжил я, то потому лишь, что спасла меня иная
женщина, а такое нечасто случается. И не остался я невредим, хоть тело мое воистину спасено. Но что с душой моей?
Что с моим сердцем и что с моей жизнью? Так тебе советую,
юноша, не пускайся в сие приключение, но ступай домой к
своим родичам, коли можешь. Тем более отправишься ли ты
в путь в одиночку? Остальные воспрепятствуют тебе.
Отвечал Уолтер:
— Я — хозяин; остальные сделают, как я велю; к тому же не
откажутся они разделить мое добро, коли дам им письмо, подтверждающее, что не свершали они ничего из того, что могут
поставить им в вину.
— Сынок! Сынок! — воскликнул старец. — Молю тебя, не
ходи навстречу смерти!
Уолтер выслушал его молча, но как человек, который не
намерен уступать, и тогда старец сдался и поведал все, что
знал о медведях и их обычаях, но Уолтер едва ли внимал его
словам, ибо верил он, что не придется ему иметь дело с сими
дикарями, и не осмеливался вновь спросить о земле, в которую ведет второй путь.

[147]
ИЛ 10/2018

И вот, беседуя так, услыхали они, как охотники все разом затрубили в рога, и тогда старец поднялся и произнес:
— Судя по звукам, охота завершена и теперь они созывают товарищей, рассыпавшихся по лесу. Уже должно быть пять часов
пополудни, вскоре люди твои вернутся с олениной и захотят отведать своей добычи, а потому поспешука я, разжечь огонь,
принести воду и подготовить все для стряпни. Пойдешь ли со
мной, юный господин, иль дождешься своих людей здесь?
Ответил Уолтер небрежно:
— Останусь я здесь и подожду их, коль никак не упустить
мне их из виду, когда пойдут они обратно к твоему дому. И хорошо, может статься, что буду я с ними, дабы усмирить их и
навести порядок, ибо грубоваты бывают они порой, а сейчас
к тому же разгорячены охотой и лесным воздухом.

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава VII. Уолтер идет к расщелине

[148]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Так говорил он, точно и не ждал ничего, кроме ужина и постели, а между тем в душе его боролись надежда со страхом, и
вновь его сердце билось столь сильно, что казалось ему, непременно должен старец услышать. Однако старый муж будто бы
не приметил, что скрывается под его внешним спокойствием,
и, кивнув, тихо побрел по направлению к дому.
Когда он отошел, Уолтер поднялся опасливо; была у него
при себе дорожная сумка с сыром и сушеной рыбой и фляга
вина, а еще короткий лук да колчан со стрелами, и висел на
поясе добрый меч да нож вдобавок. Оглядел он, все ли ладно
с его снаряжением, а затем стал быстро спускаться с пригорка и, спустившись, обнаружил, что тот укроет его от взора людей, выходивших из лесу, коли направится он прямиком к
расщелине в утесах, где лежал проход на ту сторону.
Тудато он и направился, и шел сторожко, на случай ежели
старец обернется и увидит его или ежели кто из его людей набредет на него, отбившись от остальных.
Ибо, правду говоря, Уолтер полагал, что, коли найдут его,
непременно попытаются отговорить от этой затеи. Он запомнил очертания утесов близ расщелины, и, покуда видно
ему было их вершины отовсюду, кроме как изпод сени деревьев, мог он идти, не опасаясь заблудиться.
И нечего рассказать о его пути, кроме того, что на закате достиг он расщелины и немедля вошел в нее. Была она всего лишь
разломом в скале, к которому вел не гладкий пологий склон, а каменистая круча; труден был подъем, но преодолим при должном
усилии, и, когда он вскарабкался и очутился в самом проходе,
счел его вполне сносным: казался он немногим хуже грубой тропы меж двух каменных стен, и посредине бежал ручеек. И двинулся Уолтер дальше, хотя наступала ночь, и шел еще долго, после того как стемнело. Ибо вскоре выглянула луна и осветила
дорогу. Но в конце концов проделал он такой длинный путь и
так утомился, что решил: мудрее будет отдохнуть до утра, и прилег на траву меж камней, поел немного да испил воды из ручья.
И ежели и тревожили его грядущие опасности, усталость взяла
свое и вскоре он заснул так же безмятежно, как и любой его земляк в Лэнгтоненаострове.

Глава VIII. Уолтер пересекает пустошь
Когда он проснулся, было раннее утро; не тратя времени даром, он нагнулся к ручью, дабы умыться и испить воды, а потом снова тронулся в путь. Стоял тихий погожий день, небо
было безоблачно, и он двигался прямиком на юг, сверяясь по

[149]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

солнцу. Так шел он до самой ночи и не видел никаких перемен
на могучем перевале, кроме того что дорога временами взбиралась положе, а временами круче. Незадолго до наступления
темноты встретилось ему озерцо ярдов в двадцать, и рассудил
он, разумнее будет остановиться здесь, где есть вода, хотя можно было бы еще пройти при тающем дневном свете.
Когда снова наступило утро, он проснулся, поднялся и, не
тратя много времени на завтрак, пустился дальше как можно
быстрее, и сказал себе, что какие бы опасности ни лежали у него на пути, теперь, по крайней мере, его не нагонят собственные люди.
Все это время не попадалось ему никакого четвероногого
зверья, разве что лиса, да один раз чужеземного вида заяц, и
из птиц дветри вороны, длиннокрылый сокол да дважды
орел в вышине.
И снова, уже третью ночь, провел Уолтер посреди каменистой пустоши, которая все поднималась и поднималась. Только к концу следующего дня ему почудилось, будто подъем стал
не таким крутым, в остальном же ничто не изменилось: повсюду, сколько хватало глаз, простирался бесконечный перевал, и
не видать было, что за его пределами. На эту четвертую ночь
не нашел он воды, подле которой мог бы остановиться, и потому проснулся с пересохшим горлом, едва лишь занялась заря.
Но на пятое утро земля почти совсем выровнялась, и, наконец, около полудня, когда он совсем обессилел от долгого пути
и от жажды, перед ним показался источник, бьющий изпод скалы, из которого мелким ручейком бежала вода. Так изнывал он
от жажды, что поначалу не видел ничего, кроме источника, однако когда напился вдоволь, то заметил ручей, берущий из него
начало, и тут издал возглас радости, ибо — о чудо! — ручей тек
на юг. И потому пошел он дальше с веселием на сердце и, пока
шел, встречал другие ручьи, все текущие в южную сторону. Он
припустил вперед, но, несмотря на спешку и на то, что земля теперь клонилась под ногами, ночь застала его все в той же пустоши. И вот когда вынужден был остановиться от усталости, он
улегся в неглубокой (как показалось ему при лунном свете) лощине с гребнем по южному краю.
Долго спал Уолтер, а когда проснулся, солнце стояло уже
высоко на небе, и не случалось еще на земле ярче и свежее утра, чем это. Он поднялся, и перекусил теми скудными запасами, что у него еще оставались, и испил воды из ручья, вдоль
которого шел накануне и у которого заснул, а затем снова тронулся в путь, не питая большой надежды, что сегодня многое
переменится. Однако когда он шел уже некоторое время, почудилось ему нечто новое в воздухе, был воздух мягок и полон

[150]
ИЛ 10/2018

сладких ароматов, тогда как ранее, особенно тричетыре дня
назад он был сух и лишен жизни, словно в пустыне.
И так шел он дальше, и, наконец, стал взбираться на упомянутый гребень, и, как часто случается с теми, кто карабкается
на крутизну, опустил глаза долу, пока не почувствовал, как добрался до вершины. Тогда остановился он перевести дух, и поднял голову, и взглянул, и — о чудо! — он стоял на самом краю исполинского перевала, и от него вниз уходили склоны, не
медленно и гладко, как те, по которым он взбирался несколько
дней, но быстро и круто, хоть и мало среди них было обрывов
да отвесных скал. А дальше, за пределами пустоши, лежала чудесная земля с лесистыми холмами, зелеными полями и ложбинами, тянувшимися без конца и без краю, а за всем этим голубые под снежнобелыми вершинами вставали горы.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава IX. Уолтер встречает первого из
той троицы
Преодолевая то одно препятствие на пути, то другое: или отвесный обрыв, который приходилось огибать, или склон, столь
крутой, что он не осмеливался по нему спускаться, или непроходимая топь — Уолтер лишь через три дня окончательно покинул каменистую пустошь, и к тому времени, хоть и не испытывал он недостатка в воде, скудные припасы его все вышли, как
ни старался он их беречь. Но это его мало тревожило, ибо полагал он найти внизу дикие плоды и подстрелить косулю, или
кролика, или зайца, а после какнибудь добычу приготовить, потому как были у него при себе и трут, и кремень. Более того, чем
дальше шел он, тем увереннее становился, что вскорости набредет на жилье: столь прекрасной и обильной казалась земля
впереди. Почти не ведал он страха, перед тем лишь только, что
повстречает людей, которые обратят его в рабство.
Но когда перешел он наконец границу, с которой начиналась
зелень, его охватила такая усталость, что он сказал себе: лучше
отдохнуть, чем искать пищу, ибо совсем мало довелось ему спать
последние три дня; и вот он лег у ручья под ясенем и, не посмотрев, сколько времени, сразу же заснул, и даже когда пробудился,
не хотелось ему вставать, и так он лежал меж сном и бодрствованием еще часа три, затем встал и пошел дальше вниз по зеленому
косогору, но медленно, ослабев от голода. И запахи той прекрасной земли казались ему ароматом одного огромного букета.
Наконец добрался Уолтер до равнины, где росло множество деревьев: дубы, и вязы, и грабы, и ясени, и рябины, и слад-

[151]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

кие каштаны — стояли они не тесно, как в лесу или в роще, но
так, словно высажены были в определенном поряде на усыпанном цветами лугу — так могли бы они расти в парке какогонибудь могущественного короля.
И вот остановился он у раскидистой черемухи, ветви которой клонились под тяжестью ягод, и возрадовался живот его
при виде их, и он пригнул ветку, и стал срывать ягоды и есть. И
тут вдруг услыхал он совсем близко от себя странный звук: то ли
рык, то ли ржание — негромкий, но свирепый и грозный, и не
походил сей звук на крик ни одного из известных Уолтеру животных. Как уже говорилось, трусом Уолтер не был, однако от
усталости ли после трудного пути или от голода, или от необычайности сего приключения и одиночества дух его дрогнул; колени затряслись, когда он повернулся, бросил взгляд в одну сторону, в другую, а потом издал дикий крик и упал в беспамятстве,
ибо совсем рядом с ним, у самых ног, стоял тот карлик, чей образ видел он прежде, облаченный в желтое платье, и на чудовищном волосатом лице его играла ухмылка.
Как долго лежал он замертво, того Уолтер не ведал, но, когда очнулся, карлик сидел на корточках подле него. И когда
он поднял голову, тот снова испустил свой страшный хриплый крик, однако на сей раз Уолтер разобрал слова и понял,
что существо заговорило с ним и молвило:
— Так, так! Ты что такое? Откуда родом? Чего хочешь?
Отвечал Уолтер, садясь:
— Я человек, зовусь Блестящим Уолтером, родом из Лэнгтона, и хочу есть.
Лицо карлика сморщилось, будто от смеха, засмеялся он и
промолвил:
— Все это мне ведомо, спросил лишь, чтобы услышать, какую ложь ты станешь говорить. Послан я тебе навстречу и
принес с собой тот мерзостной хлеб, которым вы, чужеземцы, питаетесь, на, возьми!
С этими словами он вынул из сумы буханку и сунул Уолтеру;
тот принял ее с некоторым сомнением, несмотря на голод.
Закричал на него карлик:
— Не привередлив ли ты, чужеземец? Мясо будешь? Что ж,
дай мне твой лук да пару стрел, раз уж сам ты так ленив, и я
добуду тебе зайца, иль кролика, иль, быть может, перепелку.
А, запамятовал я, ты ж привередливый и не станешь есть мясо, подобно мне, с кровью и прочим, тебе нужно наполовину
сжечь его в огне либо изгадить горячей водой, как, говорят,
и моя Леди делает и как та тварь, погань — знаю, ибо видел ее
за едой.
— Нет, — отвечал Уолтер. — Этого довольно.

[152]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

И принялся он за хлеб, и сладок был тот у него в устах.
Долго он ел, ибо голод понуждал его, а потом, когда насытился, произнес:
— Но кого зовешь ты тварью и поганью? И что за леди
твоя Леди?
Чудовище испустило еще один бессловесный рык, словно
в лютой ярости, и заговорило:
— Лицо у твари белое и румяное, точно твое, и руки белые,
точно твои, дада, только белее, и такая же она под одеждами,
но еще белее, ибо видел я ее, дада, я ее видел, о, дадада. Но
ты, глупец, сочтешь ее прекрасной, если попадешь к ней в сети, и, подобно мне, горько потом раскаешься. Однако спрашиваешь ты, что за Леди? О чужеземец, какая другая Леди может
быть здесь? И что сказать мне тебе о ней? Создан был я ею, и
народ медведей тоже. Но не создавала она твари, погани и ненавидит ее люто, как и я. И однажды придет день...
Тут он прервался и перешел к долгим бессловесным воплям, а после заговорил, тяжело дыша:
— Слишком многое я тебе поведал, о что, если моя Леди услышит? Теперь пора идти мне.
Засим достал он из сумы еще две буханки, швырнул их
Уолтеру, развернулся и отправился своей дорогой, шагая то
ровно, как когда привиделся Уолтеру на берегу в Лэнгтоне,
то подпрыгивая и подскакивая, словно шар, брошенный
мальчиком, а то перебегая на четвереньках, будто зверь лесной, и то и дело испуская хриплый, злобный крик.
Долго сидел Уолтер, после того как карлик скрылся из виду, пораженный таким ужасом, и отвращением, и страхом перед чемто непонятным ему, что не в силах был шевельнуться.
Затем скрепил он сердце, осмотрел оружие свое и положил
хлеб в сумку.
Потом поднялся он и пошел дальше, гадая и страшась того, какое создание попадется ему следующим. Ибо, правду
сказать, мнилось ему, что будет хуже смерти, ежели они все
такие, как сей карлик, и, коль так случится, придется ему
убить или быть убитым.

Глава X. Уолтер встречает другого
обитателя сей диковинной земли
Но пока шел он, отдохнувший и сытый, по сему восхитительному краю, согретому лучами яркого солнца, страх и отвращение покинули его, и теперь шагал он весело, и ничто не

[153]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

приключилось с ним до самой ночи, когда лег он под могучим
развесистым дубом с обнаженным мечом в руке, и мгновенно
заснул, и спал беспробудно, покуда солнце не взошло высоко.
Тогда Уолтер поднялся и двинулся дальше, и земля вокруг
была столь же прекрасна, как и вчера, а быть может, даже прекраснее: больше цветов на зеленых лугах, величественнее дубы и каштаны.
Так шел Уолтер некоторое время, покуда не приметил в ярком свете летнего утреннего солнца, немного впереди, серую
скалу, возвышающуюся в кольце дубов, и тогда направился он
прямиком к ней, ибо не попадалось ему до сих пор скал на сей
равнине, а приблизившись, разглядел, что у подножия скалы
бьет ключ и чистым прозрачным ручьем убегает вдаль. И вот когда скала, ключ и ручей виднелись уже отчетливо, узрел он
вдруг: сидит под сенью скалы у ключа дитя Адамово. Еще ближе
подошел он и тогда заметил, что то была женщина, облаченная
в зеленое, словно трава под ней. Она играла с бьющими изпод
земли водами, и рукава ее были закатаны до плеч, дабы могла
она окунуть свои нагие руки. Туфли из черной кожи лежали на
траве подле нее, а белые ноги сверкали на солнце, как и ручей.
Возможно, изза плеска и журчания воды не слышала она
его шагов, и потому был он уже совсем рядом, когда она подняла голову и узрела его, и он узрел ее и узнал, ибо была она
та самая девица, что трижды являлась ему со своими спутниками. Зарделась она, когда увидала его, и спешно прикрыла
ноги подолом, и опустила рукава, однако более не шелохнулась. Что до него, то он стоял неподвижно, силясь заговорить
с нею, но не мог произнести ни слова, и сердце его билось
часточасто.
Тогда молвила Девица голосом ясным и нежным, в котором не слышалось ни малейшего смятения:
— Ты, верно, чужестранец? Ибо прежде я тебя не встречала.
— Да, — ответил он, — чужестранец; приветишь ли меня?
Молвила она:
— Что ж не приветить? Испугалась я поначалу, ибо почудилось мне: то идет Королевич. Не думала я встретить никого
иного, ведь не было в сей земле других видных молодцев до
твоего появления — лишь он.
Спросил Уолтер:
— Ждала ли ты, что скоро явлюсь я?
— О нет, — отвечала она, — откуда ж мне было знать?
Молвил Уолтер:
— Того не ведаю, но вот другой человек будто бы ждал меня, и знал обо мне, и принес мне хлеб в пищу.
Она глянула на него тревожно и, побледнев, спросила:

[154]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Какой другой?
Меж тем Уолтер не знал, кем приходится ей карлик, сотоварищем или кемто другим, поэтому не стал выказывать свое
к нему отвращение и ответил благоразумно:
— Маленький человечек в желтом одеянии.
Но когда услышала она эти слова, вдруг вся побелела, и откинула голову, и замахала руками, а затем промолвила слабым
голосом:
— Молю тебя, не говори о нем при мне и даже не думай, если сможешь воздержаться.
Он промолчал, и через какоето время она пришла в себя,
тогда открыла она глаза, взглянула на Уолтера и улыбнулась
ему подоброму, словно прося прощения за то, что напугала
его. Потом Девица поднялась и стала напротив Уолтера, и
близко были они друг от друга, ибо неширокий разделял их
ручей.
Однако Уолтер все еще смотрел на нее с тревогой, и спросил он:
— Ужель обидел я тебя чем? Молю, прости меня.
Еще нежнее сделался ее взгляд, и она промолвила:
— О нет, как можешь ты меня обидеть!
Тут залилась она румянцем, и Уолтер тоже, но затем она
побледнела и прижала руку к груди, и он воскликнул:
— Снова нанес я тебе обиду! Что сделал я не так?
— Нет, нет, — отвечала она, — но я в смятении и не знаю
причины, гнетет меня какаято мысль, неведомая мне.
Румянец на ее щеках то сходил, то вспыхивал снова, и беспокойными пальцами теребила она складки платья. Наконец
она промолвила:
— Сначала скажу я вот что: хоть и часа не прошло, как увидал ты меня впервые, возжелал ты в сердце своем, чтобы стала я твоим задушевным другом и твоей возлюбленной. А ежели это не так, то тогда конец нашей беседе, да и всем моим
надеждам и чаяниям.
— О да! — воскликнул Уолтер. — Воистину это так, однако
как ты угадала, мне неведомо, ведь сейчас в первый раз я признаюсь, что ты поистине любовь моя.
— Тссс, — молвила она, — тише! И у деревьев есть уши, а
речь твоя громогласна; подожди, и я расскажу тебе, как угадала я. Переживет ли твоя любовь тот первый раз, когда прижмешь ты меня к своей груди, — то ни мне, ни тебе неведомо.
Но горячо надеюсь я, что так оно и будет, ибо я тоже, хоть
меньше часа знаю тебя, возжелала, чтобы стал ты мне другом
сердечным и моим милым. Вот как я угадала, что ты меня любишь, мой друг. Теперь сердце мое переполнено счастьем и

[155]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

радостью. Однако должна я поведать тебе о страшном зле, которое подстерегает нас.
Тогда Уолтер протянул к ней руки и воскликнул:
— Дада! Но какое бы зло ни опутывало нас, теперь мы знаем самое важное, что ты любишь меня, а я — тебя, так не придешь ли ты ко мне, дабы я мог заключить тебя в свои объятия
или поцеловать, — если не уста твои нежные и не ласковое лицо, то хотя бы твою драгоценную ручку, дабы я мог хоть
какнибудь дотронуться до тебя?
Она посмотрела на него внимательно и промолвила мягко:
— Нет, именно это более всего прочего нам нельзя делать, и
в том проявляется часть того зла, что опутывает нас. Но послушай, друг мой, предупреждаю еще раз, голос твой слишком громок для сей пустоши, где процветает зло. Поведала я тебе о том,
что воистину мы оба знаем, теперь же надобно мне рассказать,
что знаю я, но не ты. Однако было бы лучше, ежели бы ты дал
слово не касаться даже руки моей, и тогда мы смогли бы отойти
подальше от сих укромных камней и сесть на лугу, ибо здесь любой, кто желает подслушать, найдет прикрытие.
И вновь, пока говорила, сильно побледнела она, но Уолтер ответил:
— Коль так нужно, даю тебе слово и клянусь моей к тебе
любовью сдержать его.
И тогда опустилась она на колени, надела обувь свою и
легко перескочила через ручей, и пошли они бок о бок, и,
пройдя немного, сели под сенью стройной рябины, растущей
посреди луга, где поблизости не было ни кустов, ни зарослей.
И тогда заговорила Девица, со всей серьезностию молвила:
— Должна поведать я тебе теперь, что очутился ты в земле
гибельной для всех, кто чтит добро, и поистине желала бы я,
чтобы покинул ты землю сию невредимым, даже если бы пришлось мне умереть с тоски по тебе. Что до меня, то мне опасность грозит несколько меньшая, чем тебе, ежели подразумевать опасность смерти. Но гляди, сие железное кольцо у меня
на ноге есть знак того, что я невольница, а тебе известно, как
поступают с рабами, которые нарушили волю хозяина. О том
же, кто я такая и как попала сюда, не хватит мне времени сейчас рассказать, но, быть может, когданибудь в будущем тебе
поведаю. Служу я злой госпоже, о которой едва ли знаю, человек она или нет, но некоторые считают ее богиней и как богине поклоняются, и, без сомнения, не было в мире божества более холодного и жестокого, чем она. Меня она ненавидит
люто, однако даже если б она питала ко мне меньшую неприязнь или не питала вовсе, мало бы мне это помогло, коль доставляло бы ей удовольствие меня мучить. Но сейчас дела об-

[156]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

стоят так, что не удовольствием, а болью и потерей обернется
ей моя гибель, и поэтому, как я уже сказала, жизни моей не грозит с ее стороны опасность — ежели только не охватит ее внезапный порыв и она убьет меня и раскается после. Ибо хоть
взбалмошность и можно назвать наименьшим из ее пороков,
все же взбалмошна она до глубины души. Множество раз закидывала она сеть, дабы поймать какогонибудь пригожего
молодца, и последней ее жертвой (коли это не будешь ты) стал
юноша, которого я назвала, когда только увидала тебя, Королевичем. Он до сих пор с нами, и я страшусь его, ибо он уже устал
от нее, хоть и по праву ее можно назвать прекраснейшим из чудес света. Устал он от нее, говорю, и заприметил меня, и кабы
я не береглась, навлек бы он на меня величайший гнев моей
госпожи. Ибо надобно сказать о нем, что, хоть и видный он
молодец, и пал жертвой ее козней, чуждо его сердцу сострадание, подлец он, который ради краткого удовольствия меня погубит, а после будет стоять, с улыбкой принимая прощение госпожи, тогда как мне не достанется прощения. Видишь теперь,
каково мне меж двух этих жестокосердных негодяев? Есть и
другие, о которых не буду даже говорить тебе.
И с теми словами она скрыла лицо в ладонях, и зарыдала,
и пробормотала:
— О, кто вернет меня от этой муки смертной к жизни?
И Уолтер воскликнул:
— Для чего же еще прибыл я сюда?
И едва не заключил он ее в объятия, но вспомнил о данном слове и в ужасе отшатнулся, чувствуя, что догадывается,
почему запретила она ему это; и зарыдал он вместе с нею.
Но внезапно Девица успокоилась и сказала изменившимся
голосом:
— Милый друг, хоть и говоришь ты, что спасешь меня, скорее выйдет, что я спасу тебя. А теперь молю, прости за то, что
опечалила тебя своей печалью, особенно потому, что нельзя
тебе утешиться лаской и поцелуями, но так случилось, что поразила меня нежданно мысль о том, как несчастна я в здешнем краю и сколько радостей за его пределами.
Затем издала она полувздохполувсхлип, но сдержалась и
продолжала:
— А теперь, друг сердечный, слушай внимательно все, что
я скажу, ибо тебе надлежит поступать так, как научу тебя.
Вопервых, сдается мне, раз то чудовище встретило тебя и
подкрепило твои силы пищей, госпожа ожидает твоего прибытия; нет, само твое прибытие означает, что закинула она
сеть и поймала тебя. Не примечал ли ты ничего, что подтверждало бы сию догадку?

[157]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Отвечал Уолтер:
— Трижды средь бела дня видел я, как проходите мимо меня, словно во плоти, чудовище, ты и величавая леди.
И затем поведал он ей коротко, как это происходило с ним
с того дня на берегу в Лэнгтоне.
Промолвила Девица:
— Тогда не остается никаких сомнений, что ты ее последняя добыча, как я и полагала с самого начала, и в том, друг
мой, причина, по которой не позволила я тебе целовать и обнимать меня, хоть и желаю я того превелико. Ибо госпожа хочет тебя лишь для себя одной и потому только и заманила тебя сюда; сведуща она в колдовстве (хоть и я коечто умею), и,
коль коснешься ты рукой иль устами моей кожи, да даже моего одеяния, почует она дух твоей любви ко мне, и тогда тебято она, возможно, и пощадит, но мне пощады не будет.
Тут она ненадолго умолкла и, казалось, пала духом, и Уолтер тоже молчал, опечаленный, растерянный и смятенный,
ибо в колдовстве он ничего не смыслил.
Наконец Девица заговорила снова и молвила:
— Все ж есть для нас надежда. Знай, что ты теперь тот, кого она желает, а не Королевич, и тем сильнее желание, что не
видела она еще тебя. Помни это, какою бы она пред тобой ни
предстала. А значит, отныне Королевич волен, хоть сам он о
том пока не ведает, одарить своей любовью, кого пожелает, и
я тоже в некотором роде вольна ответить ему согласием. Однако, по правде, так полна она злобой и желчью, что даже
сейчас может передумать и наказать меня за то, что сама же
позволила. Теперь дайка поразмыслить.
Затем надолго погрузилась она в молчание и наконец сказала:
— Да, повсюду подстерегает гибель, и гибельна затея, что
пришла мне на ум, о которой не стану пока говорить тебе, поэтому не трать краткое время, отпущенное нам, на вопросы.
Ибо теперь, друг мой милый, среди прочих опасностей все
опаснее становится нам двоим быть вместе. Теперь тебе остается только идти прямо к Златому чертогу, что служит домом
моей госпоже; это единственное жилье в сей земле (кроме
тех, что, возможно, мне неизвестны), и лежит оно к югу неподалеку отсюда. Как поведет она себя с тобой, мне неведомо,
но все, что я рассказала о ней, и о тебе, и о Королевиче, чистая правда. А потому предупреждаю, будь осторожен и рассудителен в душе, каким бы ни казался внешне. Коли придется
тебе уступить ей, то уступи лучше позже, чем раньше, дабы
выгадать время. Но все же не слишком поздно, чтобы не выглядело, будто уступаешь ты, стыдясь того, из страха пред

[158]
ИЛ 10/2018

ней. Крепко держись за жизнь, милый друг, ибо, оберегая себя, убережешь тем самым меня от неисцелимой скорби. Увидишь ты меня вскоре, быть может, завтра, быть может, через
несколько дней. Но помни, делаю я что могу. Следи за тем
еще, что обращаешь на меня не больше внимания, а то и
меньше, чем ежели бы встретил какуюнибудь девушку низкого происхождения у себя на родине. О любовь моя! Сухо наше первое прощание, как и наша первая встреча, однако я
уверена, будут у нас новые встречи, лучше, чем первая, а последнее прощание еще далекодалеко впереди.
Засим она встала, и он без слов преклонил пред ней колена, а потом поднялся и отправился своим путем, но, отойдя,
обернулся и увидел, что она стоит на том же месте; помедлила мгновение, когда заметила, что он обернулся, а затем пошла прочь.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XI. Уолтер встречает госпожу
Было гдето после полудня, когда Уолтер расстался с Девицей; шел он теперь на юг по солнцу, как и велела она ему, и
шел быстро, ибо, точно доброму рыцарю, едущему на битву,
казалось ему, будто время тянется слишком медленно перед
встречей с врагом.
И вот за час до заката заметил он, как нечто белое и сверкающее виднеется за дубами, и вскоре предстал пред ним прекраснейший дом из белого мрамора, покрытый барельефом;
резные фигурки на нем выглядели как живые, и одежды, и кожа их, а жилища, в которых они стояли, выкрашены в светлые и золотистые тона. Весело блестели окна в доме, и высокой двери предшествовал портик с колоннами и со статуями
меж колонн как людей, так и зверья, а когда Уолтер глянул на
крышу, то увидал, что сияет она и искрится, ибо вся черепица на ней была сделана из желтого металла, который он счел
чистым золотом.
И вот прошел он сквозь портик и очутился в сводчатой зале со множеством колонн, со стенами, покрытыми золотой и
лазоревой краской, с темным полом, выложенным разноцветной плиткой, и с витражными окнами. Посредине бил
золотой фонтан, и текла вода из него по двум каналам, а через
них были перекинуты серебряные мостики. Длинной была
зала и сумрачной, а потому, лишь миновав фонтан, заметил
Уолтер, что в ней он не один: поднял он тогда глаза на возвышение, и почудилось ему, будто нестерпимое сияние разлива-

[159]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

ется оттуда и слепит ему взор, и, пройдя еще немного, он упал
на колени, ибо на возвышении сидела пред ним дивная леди,
чей облик, словно во плоти, трижды являлся ему раньше, и,
как тогда, золото и драгоценные каменья украшали наряд ее.
Но теперь она была не одна: подле нее сидел юноша, довольно пригожий, насколько разглядел Уолтер, и пышно разодетый, с мечом в усыпанных самоцветами ножнах и с венцом из
самоцветов на голове. Держались они за руки и казались погруженными в нежный разговор, но столь тихо они беседовали, что Уолтеру было не расслышать слов, покуда наконец
юноша не промолвил, обращаясь к Леди:
— Не видишь ли ты, человек в зале?
— Да, — отвечала она, — вижу, стоит он там на коленях, так
пусть же приблизится и поведает о себе.
Тогда Уолтер поднялся, и подошел ближе, и встал перед
ними, смущенный и растерянный, глядя на них и дивясь красотой Леди. Что же до юноши, который был черноволос и
строен, с правильными чертами лица, то, несмотря на всю
его пригожесть, Уолтер придал ему мало значения — никоим
образом не похож он на главного.
До сих пор не сказала Леди Уолтеру ни слова, однако юноша после недолгого молчания произнес:
— Почто не преклоняешь пред нами колен, как когда вошел?
Уолтер собрался уж было дать ему дерзкий ответ, но тут
Леди заговорила и молвила:
— Неважно, друг мой, стоит он прямо иль на коленях, но
пусть ответит, коль изволит, для чего пришел и что надобно
ему от меня.
Тогда отвечал Уолтер, охваченный стыдом и гневом:
— Сбившись с пути, попал я в сей край, Леди, и набрел на
твое, как полагаю, обиталище, и коли нежеланен я здесь, то
уйду прямо сейчас и покину твою землю, ежели захочешь
прогнать меня из нее, как и из своего дома.
Услышав сии слова, Леди повернулась и посмотрела на него, и едва их взоры встретились, как смесь страха и влечения
пронзила ему сердце. На сей раз заговорила она, обращаясь к
нему, и холоден был ее голос, лишенный и гнева, и сочувствия.
— Чужеземец, — молвила она. — Не звала я тебя, однако можешь погостить у меня, коль пожелаешь, только имей в виду:
здесь не королевский двор. И правда, есть народ, что служит
мне (и не один, быть может), о котором тебе лучше ничего не
знать. Из прочих же слуг у меня лишь двое, ты их еще увидишь:
первый — диковинное создание, что охотно напугает тебя иль
искалечит, но не станет служить по доброй воле никому, кро-

[160]
ИЛ 10/2018

ме меня; вторая — женщина, обычная раба, принужденная мне
прислуживать, но которую никто больше принудить не может... Однако что тебе до всего этого и отчего мне все это тебе
рассказывать? Не стану я гнать тебя, но, если пребывание
здесь придется тебе не по нраву, не жалуйся, а уходи с миром.
Теперь пора закончить нам сей разговор, дабы мы с Королевичем могли продолжить беседу. Не королевич ли ты часом?
— Нет, Леди, — отвечал Уолтер, — я купеческого роду.
— Неважно, — сказала она, — ступай же теперь в покои, какие выберешь.
И сразу же после этого заговорила она с сидевшим подле
нее юношей о том, как утром пели птицы под ее окном и как
купалась она сегодня в лесном озерце, разгоряченная после
охоты, и так далее в том же духе, будто они с Королевичем
были одни в зале.
Уолтер же вышел, мучимый стыдом, словно бедняк, выставленный за дверь богатым родичем, и сказал себе, что женщина
эта злобна и недостойна любви и что слабое представляет она
для него искушение, несмотря на всю красоту ее тела.
Не видел он больше в доме ни души тем вечером, зато
ожидал его накрытый стол с яствами и напитками, а после
трапезы — мягкая кровать и все необходимое, но ни единое
дитя Адамово не явилось, дабы услужить ему, поприветствовать его или же предостеречь. И все же он поел, и выпил, и
лег спать, и отложил все мысли о происходящем до утра, тем
более что грела его надежда увидеть ласковую Девицу назавтра между рассветом и закатом.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XII. В Лесу за пределами мира
проходят четыре дня
Проснулся Уолтер рано, и не обнаружил рядом никого, кто
пожелал бы ему доброго утра, и не услышал ни шагов, ни голосов в доме, и тогда, позавтракав в одиночестве, он вышел и
стал блуждать среди деревьев, покуда не набрел на речку, где
можно было искупаться, затем же, смыв с себя сон, улегся под
деревом, но вскоре поднялся и направился обратно к дому,
дабы не упустить ненароком Девицу, коли придет она туда.
Следует пояснить, что с этой стороны дома (то есть к северу), на расстоянии в половину полета стрелы, рос орешник, а
вокруг — деревья более мелких пород, чем те, мимо которых
проходил он прежде: не дубы и каштаны, а березы, рябины и
молодые ясени с небольшим подлеском меж ними — поэтому

[161]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

теперь Уолтер пробирался через заросли и на опушке увидал
Леди с Королевичем, которые шли, держась за руки, как будто бы в любви и согласии.
Неподобающим показалось ему прятаться в кустах, и потому, не останавливаясь, прошествовал он мимо них к дому. Королевич нахмурился, когда он поравнялся с ними, однако Леди, на чьем прекрасном лице то и дело вспыхивала радостная
утренняя улыбка, даже не взглянула на него, как ежели бы он
был одним из деревьев. Но столь высокомерно и презрительно держалась она с ним накануне, что и не желал он ее внимания. Пошли они дальше вдвоем, огибая орешник, и против
воли обернулся Уолтер им вслед, так цепко приковывала его
взор красота Леди. И тут случилось еще коечто: ветви орешника за их спиной расступились, и показался то ли тот злобный карлик, то ли не сам он, а ктото из его сородичей, ибо
был он почти наг, и только грива желтобурых волос прикрывала его да кожаная повязка, на которой висел зловещий
обоюдоострый нож; выпрямился карлик, посмотрел на Уолтера и ухмыльнулся ему, но не как знакомому, и едва ли мог
Уолтер распознать, тот ли это, которого он встретил, или же
другой, а карлик меж тем пал на живот и пополз сквозь высокую траву, аки змей, за Леди и ее возлюбленным, и подумал
Уолтер с омерзением, глядя, как он ползет, что похоже сие
чудовище более на хорька, чем на человека. Удивительно резво полз он и вскорости скрылся из виду. Уолтер же еще долго
стоял и смотрел ему вслед, а потом лег под сенью деревьев,
откуда мог следить за домом и за входом в него, на случай ежели милая Девица придет успокоить его словечком иль двумя.
Но время шло, а она все не приходила, и лежал он на том же
месте, и думал о ней, и тосковал по ее доброте и мудрости, покуда, не в силах более сдерживать слезы, не разрыдался он,
оттого что нет ее рядом. Потом поднялся, и пошел обратно к
дому, и присел у двери, опечаленный.
Но пока сидел он там, вернулись Леди с Королевичем, который вел ее за руку, и, войдя под свод портика, прошли они так
близко от Уолтера, что пахнуло на него ароматом ее одеяний и
край гладкого подола едва не задел его, а потому не мог он не заметить, что наряд ее в беспорядке и что правой рукой (левую
же сжимал Королевич) придерживает она на груди платье, ибо
богатая ткань была сорвана с ее правого плеча. Когда они проходили мимо, Королевич снова нахмурился, молча, но еще свирепее прежнего, и опять не удостоила его вниманием Леди.
Спустя какоето время, после того как скрылись они в доме,
Уолтер вошел следом и обнаружил, что в зале ни души и ни звука, кроме журчания фонтана, но зато на столе ждала его снедь.

[162]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Поел он и выпил, дабы подкрепить силы, и вновь возвратился
в лес следить да тосковать дальше, и невыносимо медленно тянулось время для него без прекрасной Девицы.
Решил он остаться на ночь в лесу и лечь спать под сенью
деревьев. Однако вскоре после заката заметил, как ктото в
ярких одеждах движется между статуй портика: то был Королевич; подошел он к Уолтеру и молвил:
— Надлежит тебе сей же час возвратиться в дом, и пойти в
свои покои, и ни в коем случае не выходить между закатом и рассветом. Не желает моя Леди, чтобы ты рыскал по округе в ночи.
И с этими словами поворотился он и пошел обратно, и
Уолтер последовал за ним, напомнив себе благоразумно, что
Девица велела ему терпеть. И потому вернулся он в свои покои и лег спать.
Следующий день походил на предыдущий, и последующий
за ним тоже, с тем только различием, что грусть и тоска его
все усиливались, а надежда таяла. Четвертый день начался
ровно так же, однако после полудня спрятался Уолтер от жары в зарослях орешника, и столь истомила его печаль, что,
прилегши в тени возле полянки, он заснул. Тамто он и проснулся спустя какоето время, заслышав голоса, и тотчас же
понял, что это беседуют те двое.
Королевич только что закончил говорить, и настал черед
Леди, и промолвила она своим медовым голосом, низким и
глубоким, немножко даже хрипловатым:
— Запастись следует тебе терпением, Отто, покуда не разузнаем мы, что он за человек да откуда, а избавиться от него
мы всегда успеем, стоит лишь молвить слово нашему верному
Королю карликов, и все будет кончено за несколько минут.
— Терпением! — воскликнул Королевич сердито. — Не знаю,
откуда взять мне терпения, ибо вижу я, что он груб, твердолоб и
неотесан, да к тому же простолюдин. Хотя, правду сказать, для
меня у него нашлось достаточно терпения, когда намедни обошелся я с ним, как с собакой, коей он и является, а ему не хватило мужества ни слова сказать мне. И верно, было у меня на уме,
когда он шел за мной, развернуться и отвесить ему оплеуху, дабы
посмотреть, смогу ли я вызвать у него хоть одно гневное слово.
Засмеялась Леди и молвила:
— Ну не знаю, Отто, то, что мнишь ты в нем малодушием, может оказаться предусмотрительностью и мудростью, ибо он чужак здесь, вдали от друзей и среди врагов. Может статься, еще
испытаем мы, из какого он теста. А между тем советую тебе: воздержись от оплеух, ежели только не будет он при этом безоружен и связан, а иначе, сдается мне, недолгую радость принесет
тебе твой удар.

[163]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

И когда заслышал Уолтер те слова и голос, которым они
были сказаны, поневоле сердце его всколыхнулось, и ему в
его одиночестве они показались дружескими.
Однако остался он лежать, не шелохнувшись, и услышал,
как Королевич отвечает Леди:
— Не знаю, какие чувства у тебя к этому бродяге, что дразнишь меня его доблестью, о которой тебе ничего неизвестно.
Коль мнишь меня недостойным себя, так отправь обратно в королевство моего отца, где, смею думать, пользуюсь я некоторым почетом, да и любовью прекрасных женщин к тому же.
Должно быть, протянул он тут руку к Леди, дабы приласкать ее, ибо она сказала:
— Нет, не клади руки мне на плечо, ибо движет ей сегодня
и сейчас не любовь, но гордость, и тщеславие, и охота показать свою власть. Нет, вставать и уходить тоже не надо, покуда гнев твой не смягчится и не станешь добрее ко мне.
На время повисла меж ними тишина, а затем заговорил
Королевич угодливо:
— Молю, прости меня, моя богиня! Но так ли неожиданно,
что я страшусь, как бы не устала ты от меня, и потому веду себя ревниво и капризно? Ты возвышаешься над всеми королевами мира, а я лишь бедный юноша, который без тебя ничто.
Промолчала она в ответ, и он продолжал:
— Ведь правильно подметил я, о богиня, что сей сын купеческого роду мало обратил внимания на тебя, красоту твою и
твое величие?
Засмеялась она и промолвила:
— Быть может, счел он, что не на что ему надеяться, раз ты
сидишь подле нас, да к тому же говорили мы с ним холодно, и
строго, и презрительно. И вдобавок ослеплен был бедный
юноша нашей красотой; ослеплен и смущен, что видно было
по его глазам и по лицу его.
И столь ласково и подоброму говорила она, что вновь
сердце Уолтера всколыхнулось, и подумал он: быть может, ей
известно, что он рядом и все слышит, и, быть может, слова
эти предназначены для него ровно так же, как и для Королевича, который ответил:
— Леди, ужель не видела ты в его глазах, что смотрели они
на другую прекрасную женщину? Коль спросишь меня, то кажется мне вполне вероятным: на пути к чертогу твоему повстречался он с Девицей.
Произнес то Королевич, запинаясь и будто съежившись
от страха перед бурей, которая может грянуть. И верно, когда
Леди заговорила, голос ее изменился: стал он одновременно
резок, холоден и напорист. Молвила она:

[164]
ИЛ 10/2018

— Да, мысль твоя разумна, однако не можем же мы постоянно думать о нашей рабыне. Коль все обстоит так, как ты
считаешь, мы непременно узнаем, когда в следующий раз увидим ее, и, ежели умалчивает она о чемто, тем дороже заплатит, ибо допросим мы ее у фонтана в зале о том, что случилось у источника под скалой.
Промолвил Королевич, еще сильнее запинаясь:
— А не лучше ли допросить молодца, Леди? Не из робких
Девица, сложно будет правду выпытать у нее, тогда как с ним,
уверен я, не возникнет трудностей.
— Нет, — отвечала Леди резко. — Не лучше. Скажу тебе вот
что: ведаю я твое сердце, ты же моего не ведаешь. Но будь покоен! Коль молил ты меня за эту женщину — нет, не словами,
знаю, но дрожащими руками своими, и встревоженными глазами, и нахмуренным челом, — коль молил ты меня за нее, избежит она на сей раз наказания. Но в том, поможет ли ей это
в будущем, сомневаюсь я. Смотри сам, Отто! Ты, кто так часто сжимал меня в объятиях. Теперь ступай, коли желаешь.
Показалось Уолтеру, что огорошен Королевич ее словами: ничего не ответил он и вскорости поднялся и побрел по
направлению к дому. Леди же осталась лежать на траве, а затем, через какоето время, тоже пошла своим путем, но повернула она не в сторону дома, а в сторону леса, откуда впервые
Уолтер пришел сюда.
Что до Уолтера, то разум его пребывал в растерянности, а
дух — в смятении, да к тому же почудилось ему, будто коварство
и жестокий умысел скрываются за словами тех двух, и это его
разгневало. Все ж он сказал себе, что ничего не может поделать,
ибо связан по рукам и ногам, покуда снова не увидит Девицу.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XIII. Охота начинается
Следующим утром поднялся Уолтер рано, и тяжело и печально
было у него на душе, ибо не ждал он от нового дня ничего, что
не случилось с ним за четыре прошедших. Однако вышло иначе:
когда спустился он в залу, сидела там в одиночестве на возвышении Леди, вся в белом, и повернула она голову, заслышав его шаги, и посмотрела на него, и поприветствовала, и молвила:
— Подойди, гость.
Приблизился он и встал пред нею, и она сказала:
— Хоть не видал ты еще здесь ни почета, ни радушия, все
ж не пожелал ты покинуть нас и в том, сказать по правде, поступил мудро, ибо не можешь ты ни сбежать от нас, ни уйти

[165]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

без нашего соизволения. Но за то мы тебя благодарим, что
покорился ты нашей воле, и перенес терпеливо четыре тяжелых дня, и ни разу не пожаловался. Притом не могу я счесть
тебя трусом, ведь так хорошо сложен ты, и прям твой взор, и
на лице видна отвага. И потому спрошу тебя: сослужишь ли
мне службу, дабы удостоиться моего гостеприимства?
Отвечал Уолтер, немного запинаясь поначалу, ибо так поразила его произошедшая в ней перемена, и воистину говорила она с ним дружески, но величаво, как стала бы говорить
благородная леди с юношей, готовым служить ей с честью.
Молвил он:
— Покорнейше благодарю тебя, Леди, за то, что велишь
службу сослужить тебе, ибо за прошедшие дни измучило меня
безделье, и ничего лучшего я и пожелать бы не смог, чем с честью исполнять повеления столь высочайшей госпожи.
Нахмурилась она отчегото и промолвила:
— Не зови меня госпожой, одно лишь существо меня так величает, и это моя рабыня, а ты не раб. Зови меня Леди; желаю я,
дабы послужил ты мне пажом, и первым твоим заданием будет
сопровождать меня на охоте. Теперь снаряжайся, возьми лук и
стрелы да не забудь подпоясаться мечом. Ибо в сей прекрасной
земле могут повстречаться звери куда гибельнее, чем олень или
кролик. Я же тоже пойду собираться, и отправимся мы, пока
день еще молод, дабы насладиться всей его летней прелестью.
Поклонился он ей, и тогда, поднявшись, ушла она в свои
покои, а Уолтер снарядился и стал ждать ее снаружи у дверей;
не прошло и часа, как она вернулась, и сердце Уолтера забилось быстрее, когда увидал он, что следует за ней по пятам Девица, и едва удалось ему смирить взор свой, дабы не смотрели жадно глаза его на милого друга. Одета она была, как и
прежде, и лицо ее не изменилось, лишь вспыхнула на нем любовь при виде его, и стоило ей многих усилий это скрыть, однако госпожа не заметила ее затруднений или сделала вид,
что не заметила, и вскоре черты Девицы вновь приобрели
обычное выражение.
Но показалось Уолтеру странным, что, после того презрения к рабскому положению Девицы, которое он слышал в голосе госпожи, и после всех угроз, стала вдруг госпожа ласковой и снисходительной к ней, как добрая леди к верной
служанке. Когда Уолтер преклонил пред ней колено, она повернулась к Девице и восклинула:
— Смотри, Девица, какой прекрасный новый паж мне достался! Несомненнно, проявит он доблесть в лесу! И смотри,
как славно он сложен. А ты, мой паж, взгляни на сию прекрасную стройную Девицу и скажи, разве не нравится она тебе,

[166]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

мог ли представить ты, что найдешь нечто столь прекрасное
в нашем захолустье?
Доброй и открытой была улыбка на ее ослепительном лице, и, казалось, не заметила она смятения во взгляде Уолтера
и того, как старался не смотреть он на Девицу. Что же до Девицы, то так хорошо овладела она выражением своего лица,
что изобразила на нем маску скромной, но счастливой служанки, и улыбалась, и краснела, опустив голову, будто смущалась молодого пригожего чужеземца.
Леди же посмотрела на нее ласково и молвила:
— Подойди, дитя, и не бойся сего честного вольного юноши, который, вероятно, сам боится тебя немножко и, несомненно, боится меня, но оттого только, что свойственно
страшиться женщин мужчинам.
И с этими словами взяла она Девицу за руку, и привлекла
к себе, и прижала к груди, и поцеловала ее в уста и в ланиты
и, развязав шнуровку на платье, обнажила ей плечо, и приподняла подол, оголив ноги, а затем повернулась к Уолтеру и
молвила:
— Гляди, паж! Разве не прелестное создание выросло среди наших грубых дубов! Что такое? Смотрешь ты на сие железное кольцо? Это мелочь, знак того только, что она моя и
никуда я ее от себя не отпущу.
Засим, взяв Девицу за плечи, развернула она ее, словно
шутя, и молвила:
— Ступай теперь и приведи моих добрых серых псов, ибо надобно нам сегодня принести в дом оленины, дабы не пришлось
нашему отважному воину питаться лишь хлебом да медом.
И пошла Девица исполнять поручение, стараясь, как показалось Уолтеру, не взглянуть на него ненароком. Он же остался
стоять в растерянности, смущенный добротой благородной Леди и лицезрением красоты его возлюбленной Девицы, и почти
уверился он, что все слышанное им, с тех пор как он впервые переступил порог дома, было не более чем кошмарным сном.
Но пока размышлял он о происходящем, глядя перед собой невидящим взором, расхохоталась Леди, и коснулась руки его, и молвила:
— В чем дело, паж, желаешь ты теперь, как увидал нашу Девицу, остаться и поговорить с нею? Но вспомни, ты дал мне
слово! Да к тому же скажу я тебе ради твоего же блага, пока
она нас не слышит, что превыше всего следует мне увести тебя сегодня отсюда, ибо есть и другая пара глаз, отнюдь не безобразных, что смотрит с восхищением на мою тонконогую
рабыню, и кто знает, не пойдут ли в дело мечи, коли не остерегусь я и дам тебе слишком много воли.

[167]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Произнося эти слова, прошла она немного вперед, и когда
повернулся он за ней, то увидел заросли орешника, и почудилось ему, будто снова выползает оттуда злобное желтобурое чудовище, а затем, встретившись с Леди взглядом, увидел он в ее
глазах иное выражение, не доброты и честности, но мгновенно
стал ее взгляд прежним, и молвила она весело и ласково:
— Тактак, сэр паж, коль ты очнулся, можешь теперь посмотреть и на меня немножко.
Тогда заставило его задуматься это выражение в глазах ее
о том, что может навлечь он на них с Девицей, коли не справится со своими чувствами или не сделает все, что в его силах, дабы их скрыть, и потому опустился он пред Леди на одно колено и заговорил смело, подражая ей:
— Нет, прекраснейшая из леди, ни за что не останусь я сегодня дома, когда сбираешься ты в поход. Но коль немногословен
я и глаза мои смотрят в сторону, так это оттого только, что ошеломлен мой разум твоей красотою и медом ласковых речей, что
течет из твоих уст.
От души рассмеялась она над сими словами, но не презрительно, и молвила:
— Складно сказано, паж мой, и именно так и должен отвечать верный паж своей леди, когда солнце высоко, и утро погоже, и она и весь мир пребывают в радости.
Стояла она совсем близко, произнося это, и держала руку на
его плече, а глаза ее сияли. И правду сказать, было оправдание его
рассеянности похоже на истину, ибо не встречалось еще на земле
создания прекраснее ее, одетой, словно языческая богиняохотница, в подпоясанном зеленом платье и в сандалиях, с луком в руках и колчаном за спиной; была она выше и статнее милой Девицы, и величавее, и кожа ее белее, и волосы ее ярче, точно
прекраснейший и самый благоуханный цветок из всех цветов.
Молвила она:
— Воистину славный из тебя паж, и коли будешь ты так же
хорош на охоте, останемся мы довольны и приветим гостя с
радушием. Но гляди! Вон идет наша Девица с добрыми серыми псами. Ступай встреть ее, и задержимся мы не дольше,
чем потребуется, дабы взять тебе повода в руки.
Оглянулся Уолтер и увидел Девицу с парой громадных
псов, которые, устремившись вперед, рвали из ее рук поводья. Побежал он ей навстречу, гадая, стоит ли обменяться с
ней беглым взглядом иль шепотом, но она передала ему белые ремни и прошла мимо все с той же смущенной полуулыбкой, застывшей на ее лице, и подошла к Леди, покачиваясь,
словно ивовая ветвь на ветру, и остановилась пред нею с опущенными руками. Тогда Леди повернулась к ней и молвила:

[168]
ИЛ 10/2018

— Блюди себя, Девица, в наше отсутствие. Сего прекрасного юноши страшиться тебе и правда нечего, ибо он добронравен и честен, однако что станешь делать с Королевичем, о
том не ведаю. Хоть и воистину пламенный он возлюбленный,
но человек тяжелого нрава, и жестоким становится порой, и
грозит опасностью нам обеим. И коль уступишь ты его желаниям, худо придется тебе, а коли нет, берегись его и позволь
мне, мне лишь одной встать между его гневом и тобой. Быть
может, смогу я чтонибудь для тебя сделать. Еще вчера только
требовал он, дабы подвергла я тебя наказанию, положенному
рабам, но я велела ему прекратить подобные речи и насмехалась над ним, покуда не ушел он прочь в злобе и ярости. Так
смотри ж, не попадись в западню его коварства.
Засим Девица бросилась в ноги Леди, и обняла их, и поцеловала, и, когда поднялась, положила Леди ей руку на голову благосклонно, а затем, повернувшись к Уолтеру, воскликнула:
— Теперь оставим же все невзгоды, и желания, и лукавые
умыслы позади, паж мой, и отправимся бродить по зеленому
лесу, словно язычники из древних времен!
И засим подоткнула она подол своего платья, открывая белоснежные колени, и помчалась в сторону зеленого леса, что
лежал к югу от дома, и Уолтер последовал за ней, дивясь ее
пригожести, и не осмелился он оглянуться на Девицу, ибо
знал, что желает она его и что лишь ей одной подвластно освободить его из сего дома, полного коварства и лжи.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XIV. Преследование добычи
Пока шли они, окрестности изменились: меньше стало вокруг могучих раскидистых деревьев и больше кустарника. В
таких зарослях подняли они оленя, и спустил Уолтер псов с
поводка, и помчались они с Леди за ними следом. Стремительна она была, словно поток, и неутомима, и, азартом погони не уступая псам, неслась она вперед сквозь колючки и
хлест веток. Но, несмотря на все усилия, никак не удавалось
им догнать зверя, и завело их преследование в дремучую чащу
с широким озерцом посредине. У них на глазах бросился
олень в воду и выбрался на берег с другой стороны, им же
изза густого подлеска никак не успеть было обойти вокруг
озера, пока плыл он, и потому остались охотники ни с чем.
Тогда кинулась Леди на траву у кромки воды, а Уолтер созвал собак и надел на них поводья, потом обернулся он к ней,
и — глядь! — рыдает она, оттого что упустили они добычу, и
вновь подивился Уолтер, что от сущей безделицы готова она

[169]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

удариться в слезы. Не осмелился он спросить, что печалит ее,
иль предложить утешение, однако не в силах был не любоваться ее прелестью.
Но вскорости приподнялась она, и посмотрела на Уолтера, и заговорила с ним сердито, и спросила:
— Что стоишь ты, паж, и глядишь на меня с дурацким видом?
— О Леди, — отвечал он, — твой вид лишает меня разума, и
ничего не могу я поделать, кроме как глядеть.
Молвила она капризным голосом:
— Слишком поздний час для любезных и учтивых речей, и
что хорошо было утром, паж, нехорошо теперь. К тому же
знаю я твое сердце лучше, чем тебе думается.
Покраснев, повесил Уолтер голову, и тогда лицо ее изменилось, улыбнулась она и промолвила на сей раз мягко:
— Слушай, паж, разгорячена я, устала и раздосадована, но
скоро мне станет легче, ибо колени мои говорят моим плечам,
что приятной покажется холодная вода в этом озерце сим летним днем и что позабуду я о своей неудаче, когда наслажусь ею.
А потому возьми собак и дожидайся меня в отдалении. И ни в коем случае не оборачивайся, уходя, иначе придется тебе худо, да
и не стану я долго томить тебя в одиночестве.
Поклонился он ей, развернулся и ушел подальше. И теперь,
когда очутился он на некотором расстоянии от нее, воистину стала она казаться ему самой дивной из женщин, и позабыл он все
сомнения свои и страхи касательно того, кто она: прекрасный
образ, созданный из лжи и обмана, или злобная тварь, принявшая личину красавицы. Ибо по правде, когда увидал он, как ласкает она милую добрую Девицу, ополчилось на нее его сердце, и,
несмотря на то что говорили ему глаза и уши, мнилась она ему
змеей, обвившейся вокруг той, простодушной, кого он любил.
Но теперь все изменилось, и он лежал на траве, алкая прихода Леди, которая задерживалась уже более часа. Наконец
явилась она, посвежевшая и веселая, с улыбкой на устах и с
опущенным подолом зеленого платья.
Вскочил он, дабы встретить ее, и она приблизилась, и заговорила, смеясь:
— Нет ли у тебя снеди в твоей сумке, паж? Ибо, помнится,
кормила я тебя, когда был ты голоден, теперь твоя очередь.
Улыбнулся он, и поклонился ей, и достал хлеб, мясо и вино, разложил все это на зеленой траве перед ней, а сам скромно встал рядом. Но она промолвила:
— Нет, паж мой, садись подле меня и поешь со мною, ибо
сегодня мы с тобой сотоварищи по охоте.
И тогда сел он возле нее, дрожа, но не от благоговения пред
ее величием и не от ужаса перед коварством ее и чарами.

[170]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Не сразу встали они, как поели, и принялась Леди расспрашивать Уолтера о местах, где побывал он, о нравах людских да о его путешествиях.
Наконец она промолвила:
— Многое поведал ты мне и отвечал на мои расспросы разумно и так, как следует моему верному пажу, чем я довольна.
Однако теперь расскажи мне о граде, где ты родился и вырос,
граде, о котором до сих пор не произнес ты ни слова.
— Леди, — отвечал он, — велик и прекрасен тот град, и многим приходится по нраву. Но покинул я его, и не к чему мне
возвращаться.
— Разве нет у тебя там родичей? — спросила она.
— Есть, — отвечал он, — но и враги тоже, и лживая женщина, что желает мне смерти.
— Кем она тебе приходится? — спросила Леди.
Отвечал Уолтер:
— Моей женой.
— Красива ль она? — спросила Леди.
Посмотрел на нее Уолтер пристально, а затем промолвил:
— Хотел сказать я, что почти столь же прекрасна она, как
и ты, но это была бы неправда. И все же она очень красива.
Но теперь, добрая и великодушная Леди, спрошу и я у тебя
коечто: чудно мне кажется, что задаешь ты столько вопросов
о Лэнгтоненаострове, где появился я на свет и где и поныне
живут мои родичи, ибо, сдается мне, тебе самой все это известно.
— Мне известно?! — удивилась Леди.
— А что, — воскликнул Уолтер, — неизвестно?
Заговорила Леди, и толика былого презрения звучала в ее
голосе:
— Думаешь ты, брожу я по свету и всяким там городишкам,
торгашам подобно? Нет, лишь в Лесу за пределами мира обитаю я и нигде больше. Что навело тебя на такую мысль?
Ответствовал он:
— Прости меня, Леди, коли нанес тебе оскорбление, но
вот как было дело: собственными глазами лицезрел я, как
идешь ты по берегу нашего города и садишься на корабль.
Шел впереди тебя диковинный карлик, которого я здесь уже
повстречал, за ним — твоя Девица, а после — твоя прекрасная
милостивая особа.
Изменилась в лице Леди, пока он говорил, сначала покраснела, потом побледнела и стиснула зубы, однако, взяв себя в руки, промолвила:
— Паж мой, вижу я, что ты не лжец и не слабоумен, поэтому верю, что воистину узрел ты мой образ, но никогда не бы-

Глава XV. Убийство
Шли они, крадучись, с полмили, и все время держала Леди
Уолтера подле себя, вместо того чтобы дать ему следовать позади, как положено пажу, и касалась она его порой, указывая
то на зверя, то на птицу, то на древо, и так пьянила его ее красота, что ни о чем другом не мог он думать.
И вот когда приблизились они к чаще, повернулась она к
нему и сказала:
— Слушай, паж, немало искусна я в делах охотничьих, а посему верь, не допущу я, дабы потерпели мы позорную неудачу

[171]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

вала я в Лэнгтоне, и не мыслила о том, и не ведала даже о его
существовании, покуда не рассказал ты мне сейчас. А посему,
полагаю, что враг мой явил тень мою в твоем городе.
— О Леди, — отвечал Уолтер, — и что это за враг, кто мог
бы сотворить такое?
Помедлила она с ответом, но затем молвила дрожащими
от гнева губами:
— Не знаешь ты разве, что враги человеку — домашние его?
Коли проведаю, кто сделал это, несладко придется злодею.
Вновь погрузилась она в молчание и со всех сил стиснула кулаки в приступе ярости, чем испугала Уолтера, и тогда вернулись к нему тревога и сомнения, и раскаялся он, что столь многое ей поведал. Вскоре, однако, гнев, казалось, покинул ее, и она
опять повеселела, и стала доброй и ласковой, и молвила ему:
— Но как бы там ни было, по правде, благодарна я тебе,
паж мой и друг, за то, что рассказал мне. И, конечно же, нет
за тобой никакой вины. Более того, разве не сие видение привело тебя сюда?
— Так и есть, Леди, — отвечал он.
— Тогда должны мы поблагодарить его за это, — сказала
Леди. — И рады мы видеть тебя у нас.
И засим протянула она ему руку, и, опустившись на колени, он поцеловал ее, и в тот же миг будто раскаленным железом пронзило ему сердце, и он, ослабев, склонил голову. Однако не выпустил он ее руки и покрыл множеством поцелуев,
и кисть, и запястье, и выше, и больше не ведал он, где он.
Но тут отстранилась она от него, поднялась и промолвила:
— Время уже позднее, а нам нужно вернуться домой с олениной, поэтому должны мы, не мешкая, приступить к работе.
Поднимайся, паж, возьми собак и ступай за мной, ибо есть неподалеку чаща, где находит приют множество оленей любых
видов. Так отправимся же в путь!

[172]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

во второй раз; наложи стрелу на тетиву, и жди здесь, и не шевелись, ибо войду я в чащу без собак и подниму для тебя зверя, а ты же будь проворен и меток, и тогда ждет тебя награда.
С этими словами вновь заткнула она подол за пояс, взяла
изогнутый лук свой, достала из колчана стрелу и углубилась в
чащу, оставив его тосковать по ее облику и прислушиваться к
шелесту сухих листьев под ее легкими стопами и веток,
сквозь которые пробиралась она.
Так стоял он некоторое время и вдруг услыхал, как бессловесный вопль ужаса, похожий на женский, исходит из чащи,
и, пока разум его силился осознать, что случилось, бросился
он туда стремительно, но проворно.
Недолго пришлось ему пробираться, когда увидел он Леди,
стоящую посреди небольшой прогалины, дрожа и покачиваясь,
с лицом белым, как смерть, и с подгибающимися коленями, руки ее безвольно висели по бокам, а лук со стрелой валялись на
земле; в десяти ярдах же от нее, подобравшись для прыжка,
медленно надвигался желтый зверь с огромной головой.
Замер Уолтер, одна стрела была уже на тетиве, вторую
держал он пальцами правой руки. Натянул он тетиву и спустил ее в мгновение ока, стрела пронеслась совсем близко от
Леди, и тотчас же лес огласил чудовищный рык, с которым
желтый лев повернул голову, пытаясь вцепиться зубами в
древко, что глубоко вонзилось ему в лопатку, словно поразившая его небесная молния. Не медля, выпустил еще одну стрелу Уолтер, а затем, отбросив лук, побежал к зверю с обнаженным мечом, блестевшим в его руке, тогда как лев бился на
земле в крови, не в силах подняться.
Приблизился к нему Уолтер и пронзил ему сердце, а потом отскочил на случай, ежели осталось в нем еще жизни, дабы ударить в ответ, но зверь затих, умолк его мощный голос,
и остался он лежать неподвижно у ног охотника.
Подождал Уолтер немного подле него, а потом повернулся
к Леди и увидал, что повалилась она на землю, и лежит теперь
безмолвно, сжавшись в комок. Тогда опустился он перед ней
на колени, приподнял ей голову и стал приговаривать, что
враг убит и она может подняться.
И тогда она встала, дрожа и бледнея, и молвила:
— Уйдем же из сего леса, ибо враг здесь таится.
И поспешила она прочь вперед него; вернулись они туда,
где оставили псов, которые беспокойно скулили, дожидаясь
их, и тогда Уолтер надел на них поводья, а Леди, не замедлив
шага, пошла дальше к дому, и он последовал за ней.
Но вот остановилась она и, обернувшись к Уолтеру, позвала:
— Подойди сюда, паж.

[173]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Он подошел, и она промолвила:
— Притомилась я снова, сядем же под сей рябиной и отдохнем.
И так опустились они на траву под деревом, и долго сидела она, устремив взор в колени, но наконец промолвила:
— Почто не забрал ты шкуру льва?
Отвечал он:
— Леди, вернусь я обратно, сниму с него шкуру и принесу
тебе.
И он уж было поднялся, но схватила она его за платье, и
потянула вниз, и молвила:
— Нет, не ходи, побудь со мной. Садись.
Он сел, и она сказала:
— Не оставляй меня, ибо мне страшно: не привыкла я
смотреть в лицо смерти.
Побледнела она, произнося эти слова, и прижала руку к
груди, и погрузилась в молчание. Потом посмотрела на него,
улыбаясь, и спросила:
— Как показался тебе мой облик, когда стояла я там перед
лицом врага?
— О милостивейшая Леди, — отвечал он, — была ты, как
всегда, обворожительна, но я страшился за тебя.
Положила она руку поверх его руки и промолвила:
— Добрый и верный паж, обещала я, прежде чем зайти в ту
чащу, что вознагражу тебя, коли убьешь ты зверя. И воистину
мертв он, хоть и не снял ты с него шкуру. Проси же у меня награды, но обдумай сначала, чего хочешь ты.
Теплой была ее рука на его руке, и сладок ее аромат, смешанный с запахами леса под жарким полуденным солнцем, и
затуманило его разум мужское желание. И едва не сорвалась с
его уст мольба о том, чтобы освободила она Девицу и позволила им вместе отправиться в иные земли, но, пока колебался он, Леди, смотревшая на него проницательным взором, убрала руку, и тотчас вновь сомнения и страх заполнили сердце
его, и ничего не сказал он.
Тогда засмеялась она весело и молвила:
— Смущен мой верный паж, страшится леди он сильнее,
чем льва. Сочтешь ли наградой, коль велю тебе поцеловать
меня в щеку?
Засим наклонилась она к нему, и он поцеловал ее не без
охоты, а потом стал глядеть на нее, гадая, что приключится с
ним наутро.
Поднялась она затем и сказала:
— Возвратимся же домой, паж, и не смущайся, будут и другие награды.

[174]
ИЛ 10/2018

И пошли они дальше, не спеша, и день уж приблизился к
закату, когда вошли они в дом. Огляделся Уолтер в поисках
Девицы, но не видать ее было, а Леди сказала ему:
— Ступай к себе, на сегодня служба твоя закончена.
И кивнув ему дружески, удалилась.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XVI. О Королевиче и о Девице
Уолтер, однако, снова вышел из дома и побрел среди деревьев,
пока опять не очутился среди зарослей, в которые полез он из
чистой прихоти или оттого, может статься, что хотелось ему
спрятаться в укромном месте, дабы подумать о происходящем.
Прилег он между густых ветвей, но мысли его разлетались, и
не мог он сосредоточиться на том, что ждать ему от дней грядущих, а образы двух женщин и чудища стояли пред глазами, и
разум его метался меж страхом, желанием и надеждой.
И вот пока лежал он так, послышались приближающиеся
шаги, и, выглянув изза ветвей, увидал он, хоть уже стемнело,
как проходят рядом неторопливо мужчина с женщиной и держатся за руки; поначалу решил он, что это Королевич и Леди,
но вскоре понял, что хоть поистине это Королевич, но за руку он держит Девицу. И видел он теперь, как горят желанием
глаза Королевича и как бледна Девица. Однако когда заговорила она, голос ее был ровен, и молвила она:
— Часто и жестоко угрожал ты мне, Королевич, и вновь
грозишь, все с той же жестокостью. Но теперь нет тебе в том
нужды, ибо госпоже моей, которая тебе прискучила, самой
наскучил ты, и, быть может, не станет она наказывать меня за
то, что привлекаю твой взор к себе, как сделала бы раньше,
до прихода сего чужеземца. Поэтому, коль я невольница, беспомощная и несчастная между двумя властными людьми, остается мне лишь уступить твоему желанию.
Держа такие речи, озиралась она по сторонам, словно
страх и тревога отвлекали ее. И Уолтер, охваченный печалью и гневом, едва не обнажил свой меч и не набросился на
Королевича. Лишь мысль о том, что, поступив так, бесповоротно погубит он и Девицу, и себя, хоть и с трудом, но удержала его.
Стояла теперь Девица совсем близко от того места, где лежал Уолтер, в какихнибудь пяти ярдах, и стал он сомневаться, так ли уж незрим он для нее. Что до Королевича, то столь
поглощен он был Девицей и столь жадно взирал на ее красоту, что вряд ли замечал чтолибо вокруг.

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Меж тем почудилось Уолтеру, будто видит он чтото в кустах, чтото желтобурое и уродливое, и коли не лесной хорек
это был, то уж, конечно, чудовищный карлик или один из его
сородичей, и побежали мурашки по телу Уолтера от ужаса пе[175]
ред ним. А Королевич сказал Девице:
ИЛ 10/2018
— Прелесть моя, возьму я тот дар, что предлагаешь мне, и
не стану грозить тебе боле, хоть и предлагаешь ты мне его не
слишком охотно и не слишком ласково. Однако скажи мне
еще раз, что не любишь ты того отвратительного чужеземца и
не видала его раньше, до сего утра, когда он был вместе с нашей Леди. Нет, поклянись лучше в том.
— Чем поклясться мне? — спросила она.
— Поклянись моим телом, — отвечал он и с этими словами
попытался обнять ее, однако отняла она у него руку и, положив ее ему на грудь, молвила:
— Клянусь твоим телом.
Улыбнулся он ей сластолюбиво и, взяв за плечи, покрыл ее
лицо множеством поцелуев, затем отстранился и промолвил:
— Вот и получил я задаток, теперь скажи, когда мне прийти к тебе?
Отвечала она ему ясно и отчетливо:
— Через три дня, самое позднее; точный день и час назначу я тебе завтра либо послезавтра.
Поцеловал он ее еще раз и промолвил:
— Не забудь, а то угроза останется в силе.
Засим развернулся он и направил стопы к дому, и увидал
Уолтер, как желтобурая тварь поползла за ним в сгущающихся сумерках.
Девица же долго стояла, не шелохнувшись, и глядела
вслед Королевичу и чудовищу, что кралось за ним. Потом раздвинула она осторожно ветви над тем местом, где лежал Уолтер, и он вскочил, и оказались они лицом к лицу. Молвила
она мягко, но серьезно:
— Милый друг, не касайся меня покуда!
Не ответил он, лишь взглянул на нее строго. Спросила она:
— Ты зол на меня?
Вновь ничего не сказал он, и тогда она промолвила:
— Остались ли чувства твои прежними? Ибо собираюсь я
поступить, как будто все между нами осталось попрежнему,
кто бы ни целовал мои неподатливые губы и кого бы твои губы ни целовали. Но коль ты переменился, и не готов больше дарить мне своей любви, и не алчешь моей, тогда ждет
сия сталь — и тут вытащила она нож изза пояса — того негодяя и труса, изза которого гневаешься ты на меня, милый
друг! Но коль не переменился ты и в силе наша клятва, тогда

[176]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

пройдет немного времени, и сможем мы оставить все зло, и
коварство, и печаль позади, и будет ждать нас великая радость, и долгая жизнь, и посмертные почести — сделай только то, что скажу тебе, о мой любимый, мой добрый друг и
единственный!
Взглянул он на нее, и столь сладка была ее нежная любовь,
что грудь его сдавило, изменился он в лице, глаза наполнились слезами, и зарыдал он, и протянул к ней руку.
Тогда молвила она с превеликой нежностью:
— Теперь воистину вижу я, что все хорошо меж нами. И суровая мука то для меня, что даже сейчас не могу я взять твоей
руки, не могу обнять тебя и поцеловать уста, что любят меня.
Но ничего не попишешь. Милый, хоть и рада была бы я постоять с тобой подольше, даже ежели не сказали бы мы друг другу
ни слова, но быть нам вместе опасно, ибо приставлен ко мне
злой соглядатай, который сейчас следует за Королевичем, однако вернется, едва проводит его до дома, и посему мы должны
распроститься. Но скажу тебе вот что: велики познания госпожи в чародействе, и все ж я тоже коечто в нем смыслю, и умею
я (чего ей не дано) столь преобразить облик человека, что станет он казаться кемто другим, дада, могу я сделать так, что
один сойдет за другого. Теперь следующее: что бы ни потребовала от тебя госпожа, отнекивайся не долее, чем будет ей то
приятно. И еще коечто: где бы ты меня ни встретил, не говори
со мной, не делай мне знаков, даже когда кажется, будто я одна,
покуда не наклонюсь и не дотронусь до кольца на лодыжке правой рукой, но коль увидишь то, не колеблись и подойди. И последнее, милый друг. Когда освободимся мы и узнаешь, что я сотворила, молю, не сочти меня злом и не гневайся на меня за
мои деяния, ведь хорошо тебе известно, что тяжелей мне пришлось, чем иным женщинам. Ну вот все и сказано, друг мой сердечный, теперь же прощай, прощай!
С этими словами повернулась она и побежала к дому, но
почемуто не прямо, а кружным путем. И когда скрылась она
из виду, опустился Уолтер на колени и поцеловал землю, которой касались ее ноги, а после поднялся и побрел к дому, но
медленно, часто останавливаясь по пути.

Глава XVII. О домике и о наслаждениях
в лесу
На следующее утро долго блуждал Уолтер вокруг дома без цели, покуда солнце не поднялось высоко, а засим, около полуд-

[177]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

ня, взял он лук да стрелы и направился в лес к северу добыть себе оленины. Довольно далеко забрел он, прежде чем удалось
ему подстрелить олененка, и тогда сел он передохнуть под сенью раскидистого каштана, ибо самая знойная дневная пора
еще не минула. Оттуда оглядел он окрестности и увидал внизу
маленькую ложбину, по которой бежала славная речка, и пришло ему на ум искупаться, и вот он спустился и сполна насладился водой да поросшим ивами берегом, ибо долго лежал он
обнаженным на траве у кромки воды, нежась в колеблющейся
тени и упиваясь легким ветерком, что гнал рябь по реке.
Затем надел он свое платье и стал было подниматься обратно, но едва ступил три шага, как увидал, что идет к нему вверх по
течению вдоль реки женщина. Сердце затрепетало у него в груди, когда узрел он ее, ибо она нагнулась и опустила руку, словно
хотела коснуться лодыжки, и оттого почудилось ему сперва, будто то была Девица, однако через мгновение понял он, что пред
ним Леди. Стояла она теперь неподвижно и глядела на него, и
потому решил он, что желает она, дабы он приблизился. Тогда
пошел он ей навстречу и, пока шел, стыдом преисполнился и
благоговением, ибо облачена она была в одно лишь одеяние из
шелковистой темносерой материи с вышитой примерно посередине гирляндой из цветов, и было сие одеяние столь тонким,
что, когда ветр раздувал его, скрывало оно ее (кроме расшитого
цветами места) не более, чем ежели бы то была струящаяся по ее
телу вода; довольством был полон ее улыбающийся лик и веселием, когда заговорила она с Уолтером ласково и молвила:
— Доброго дня желаю тебе, славный паж, и рада я нашей
встрече, — и протянула она ему руку. Опустился он пред ней
на колено, и поцеловал протянутую длань, и, так и стоя на одном колене, повесил голову.
Она же расхохоталась и нагнулась к нему, взяла его за руки, подняла и промолвила:
— В чем дело, паж мой, почто кланяешься ты предо мной,
словно пред идолом божества?
Отвечал он, запинаясь:
— Того не ведаю, может статься, ты и есть божество, и я
страшусь тебя.
— Неужто! — воскликнула она. — Более, чем вчера, когда
лицезрел ты, как страху поддалась я?
Ответствовал он:
— Да, ибо сейчас лицезрею я тело твое, и мнится мне, будто не было подобных тебе со времен древних язычников.
Засим серьезным стало улыбающееся лицо ее, и сама она
приняла вид одновременно величавый, милостивый и добрый, и взяла она его за руку, и молвила:

[178]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Быть может, мнишь ты покои мои в Златом чертоге Леса слишком царственными, ведь не привык ты повелевать. И
потому удачно выбрал ты место, где мы встретились сегодня,
ибо на том берегу реки, совсем неподалеку, находится мой
домик наслаждений, кой, по правде, не каждый, кто приходит в сей край, сумеет найти; и там стану я для тебя как будто
бы деревенской простушкой, и тебе не придется меня смущаться.
Незаметно приблизилась она к нему вплотную, пока говорила, и желал он того иль нет, но ее сладостный голос вызвал
дрожь наслаждения в глубинах души его, и она поглядела на
него искоса взором довольным и счастливым.
И вот перешли они речку вброд ниже того места, где купался Уолтер, и вскорости подошли к высокой плетеной изгороди с простыми воротами. Отворила Леди ворота, и очутились они в прекраснейшем из садов с розовыми кустами, да
жимолостью, да липой в цвету, да зеленой травой, разделяющей клумбы с лилиями, и гвоздиками, и другими прелестными цветами. И через сад оный пробегал ручей, впадающий в
речку, которую перешли они давеча, а посредине стоял деревянный домик с желтой, словно совсем недавно крытой, соломенной крышей.
Тогда огляделся Уолтер, и сперва подивился, и попытался
предугадать, что случится далее и чего ему следует ожидать,
но мысль его не в силах была задержаться ни на чем ином,
кроме красоты Леди посреди красот сада, и теперь, когда сделалась она такой доброй и ласковой и даже как будто робкой
с ним, едва ли сознавал он, чью руку держит и чьи благоуханные перси и тонкий стан подле него.
Так бродили они средь цветов, пока день шел на убыль, а
когда ступили наконец в прохладный сумрак дома, то предались любви и забавам, словно были двумя бесхитростными
влюбленными, которые не страшились утра и меж которых
не посеяны были зерна вражды и смерти.

Глава XVIII. Девица назначает Уолтеру
свидание
Наутро, пробудившись, обнаружил Уолтер, что лежит одинешенек и что час уже поздний, и потому поднялся он и прошелся по всему саду из конца в конец, но никого не нашел, и
хоть боялся он повстречаться с Леди, все же было у него печально на сердце и страх одолевал перед грядущим. Однако

[179]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

же обнаружил он ворота, чрез которые вошли они вчера, и
вернулся обратно в маленькую ложбину, но, сделав шаг или
два, оглянулся и не увидел ни сада, ни изгороди, ни единого
следа того, что являлось здесь его взору лишь малое время назад. Нахмурил он чело и стал неподвижно, размышляя над
этим, и на сердце у него становилось все тяжелее, но вскорости отправился он дальше своей дорогой и перешел речку,
однако едва поднялся на поросший травой склон на противоположном берегу, как увидал женщину, идущую ему навстречу, и поначалу, под впечатлением от событий вчерашнего и
чудесного сада, решил, что это Леди, но женщина остановилась, нагнулась и положила руку на лодыжку, и тогда узнал он,
что то была Девица. Он приблизился к ней и увидал, что облик ее отнюдь не печален, как в их последнюю встречу, а напротив, раскраснелась она и глаза ее сияют.
И пока шел он к ней, сделала она шага два ему навстречу,
простирая руки, но затем осадила себя и промолвила, улыбаясь:
— Ах, друг мой, быть может, в последний раз тебе скажу: нет,
не касайся меня, даже руки моей, даже подола моего одеяния.
Радостно стало на сердце его, и поглядел он на нее любовно, и молвил:
— А почему, что случилось?
— О друг мой, — начала она, — вот что случилось.
И увидал он, что внезапно померкла улыбка у нее на устах
и она смертельно побледнела, даже самые губы ее; глянула
она налево, где текла речка, и, когда проследил Уолтер за ее
взглядом, показалось ему на мгновение, будто увидал он, как
изза серого камня выглядывает безобразная желтая личина
карлика, но в следующий миг все пропало. Тогда Девица,
хоть и бледная как смерть, продолжала ясным, спокойным и
твердым голосом, в котором не было ни доброты, ни радости, повернувшись лицом к Уолтеру и спиной к реке:
— А то случилось, друг мой, что нет боле нужды нам сдерживать нашу любовь, и потому говорю тебе: приходи ко мне
в опочивальню (за красной дверью, что напротив твоей, хоть
ты доселе о том и не ведал) за час до грядущей полуночи, и тогда твоим и моим печалям подойдет конец, а теперь должна я
удалиться. Не ходи за мной, но помни!
И со словами сими она повернулась и умчалась, точно
ветр на реке.
А Уолтер стоял в растерянности, не зная, что и думать, к
добру или к худу были ее слова, ибо видел он, как она побледнела, как охватил ее ужас при появлении уродливой головы,
однако в то же время мнилось ему, будто сказала она именно
то, что намеревалась сказать. Но как бы там ни было, сказал

[180]
ИЛ 10/2018

он себе вслух: “Что бы ни принесло мне грядущее, явлюсь я
на свидание”.
Засим обнажил он свой меч и огляделся вокруг, как будто в
поисках той злобной твари, но глазам его не открылось ничего, кроме травы, да речки, да кустов в ложбине. Тогда, попрежнему держа в руке обнаженный меч, стал он взбираться вверх
по склону, ибо то был единственный известный ему путь ко
Златому чертогу, и, когда взобрался, и в лицо ему повеял летний ветерок, и взглянул он вниз на прекрасные зеленые луга,
усеянные величавыми дубами да каштанами, — тогда освежила
его животворная сила земли, и, сжимая добрый меч, ощутил
он, что есть в нем сила и страсть, и мир стал казаться открытым ему.
И тогда он улыбнулся, пусть и несколько мрачно, вложил
меч в ножны и направился к дому.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XIX. Уолтер отправляется за
львиной шкурой
Прошел он через портик в прохладный сумрак дома и, посмотрев в конец залы с колоннами, увидал, как за фонтаном
блеснуло золото, и, миновав фонтан оный, поднял взор на
возвышение, а там — глядь! — сидит Леди в своем царственном одеянии. Подозвала она его, и он приблизился; она его
поприветствовала и заговорила спокойно и милостиво, но
так, будто был он всего лишь верным слугой для нее, благородной Леди.
— Паж, — молвила она, — мним мы подобающим получить
шкуру вражьего слуги, того льва, коего убил ты накануне, для
ковра под наши стопы, а посему ступай, возьми нож и сними
со зверя шкуру да принеси мне. То будет вся твоя служба на сегодня, и потому можешь приступить к ней, когда сочтешь
нужным, и не утомлять себя. Да сопутствует тебе удача.
Преклонил он пред ней колено, и она улыбнулась ему милостиво, но не подала руки для поцелуя, и казалось, будто мало он ее заботил. И потому, против воли и даже ведая о ее коварстве, не мог он не дивиться, что то была та, кто давеча всю
ночь лежала в его объятиях.
Как бы там ни было, отправился он в чащу, где убил льва,
и добрался туда уже после полудня, в самую жаркую пору дня.
И вот приблизился он к тому самому месту, где лежала Леди,
павшая в ужасе предо львом, и трава там, где она лежала, была примята, словно на ней лежал заяц. Но когда подошел Уол-

[181]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

тер к тому месту, где убил могучего зверя, — глядь! — а тот исчез бесследно, и остались только отпечатки ног Уолтера и
два древка, которые он выпустил, одно — красное, а второе —
синее. Поначалу подумалось ему: “Верно, ктото был здесь и
унес тушу”. Но затем засмеялся он над этой мыслью и сказал
себе: “Не могло этого быть, ведь на земле нет ни следа того,
что по ней волокли такое исполинское тело, ни крови, ни
клочков шерсти, которые остались бы, кабы его взрезали, да
и трава не вытоптана, как ежели бы множество людей собралось, дабы совершить сие деяние”. Тогда охватил его стыд, и
снова посмеялся он презрительно над собой и подумал: “Поистине мнил я, что поступил мужественно, а теперь вижу, что
не подстрелил ничего и ничего не поразил меч сына моего
отца. И теперь мнится мне, что земля эта соткана из одной
лишь лжи и нет в ней ничего настоящего и живого, кроме меня. Да, и деревья с зеленой травой вскоре исчезнут и оставят
меня падать сквозь облака”.
И с такими мыслями отправился он прочь по дороге, что
вела к Златому чертогу, гадая, что приключится с ним далее, и
оттого шагая медленно, погрузившись в раздумья. Так добрался он до первой чащи, где упустили они добычу в озерце; вошел
он туда, размышлениями полон, искупался в том озерце, а после побродил еще немного, но не встретил ничего нового.
Тогда снова пустился он в обратный путь, а день тем временем шел на убыль, и уже почти на закате добрался он до дома, хотя все еще скрыт был дом невысокой грядой, что вырастала пред ним; там он остановился и огляделся.
И вот у него на глазах на гряде оной показалась женщина,
которая остановилась у края и осмотрелась, а затем прытко
сбежала вниз навстречу Уолтеру, который тотчас же узрел,
что то была Девица.
Не остановилась она, покуда не оказалась в трех шагах от
него, и тогда, нагнувшись, подала условленный знак, а затем
заговорила задыхающимся от бега голосом:
— Слушай! Но молчи, пока не закончу: назначила я тебе сегодня свидание, потому как видела, что поблизости тот, кого
надобно было мне обмануть. Но заклинаю тебя твоей клятвой, и любовью твоей, и всем, что ты есть: не ходи ко мне в
час ночной, который назначила. Когда же время подойдет к
полуночи, спрячься в зарослях орешника неподалеку от дома
и жди меня там. Услышал ли ты меня и исполнишь ли? Отвечай скорее “да” или “нет”, ибо ни на миг нельзя мне задерживаться. Кто знает, что у меня за спиной?
— Да, — поспешно отвечал Уолтер, — но друг мой и любимая...

[182]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Ни слова боле, — промолвила она, — надейся на лучшее.
И, отвернувшись от него, помчалась она прочь, но не туда,
откуда появилась, а в сторону, как будто желая достичь дома
кружным путем.
Уолтер же медленно побрел своей дорогой, думая про себя, что ничего ему ныне не остается, кроме как воздержаться
от действий и предоставить их другим, однако мало доблести
мнил он в том, чтобы быть пешкой на доске, движимой чужой волей.
Итак, поднялся он на вершину гряды, откуда виднелся лежащий внизу (едва ли далее, чем на расстоянии полета стрелы) Златой чертог, что искрился и пламенел в лучах заходящего солнца. И в это самое мгновение показался впереди
некто нарядный обликом, сверкающий златом, серебром и
сталью — то был Королевич. Вскорости встретились они, и
Королевич поворотился, дабы идти вместе с Уолтером, и
промолвил весело:
— Доброго вечера тебе желаю, паж моей Леди! Должен
оказать я тебе учтивость, ибо благодаря тебе будет мне сегодня счастье, и завтра, и многомного дней впереди, да и, правду сказать, не слишком учтиво вел я себя с тобою доселе.
Радостью дышало его лицо, и глаза сияли. Был он хорош
собою, но Уолтеру казался дурным, и так ненавидел его Уолтер, что тяжело ему было отвечать, но он сдержал себя и молвил:
— Благодарю тебя, Королевич, и приятно слышать, что
ктото счастлив в сей земле диковинной.
— Что ж, — молвил Королевич, — кто же несчастен, по
твоему разумению? — И посмотрел он на Уолтера проницательно.
Отвечал Уолтер медленно:
— Когда впервые увидал тебя, да и после, казался ты недовольным и мрачным.
Лицо Королевича посветлело при сих словах, и он промолвил:
— Да, так и было, и скажу я тебе, по каким двум причинам:
был я в неволе и посеял сокровенное желание сердца своего
туда, где оно не дало всходов. Но ныне вотвот наступит свобода и уж скоро желание мое расцветет. Однако же, паж, за
доброго почитаю я тебя молодца, хоть, быть может, и простофилю, а посему не стану боле говорить загадками. Дело вот в
чем: обещала мне Девица исполнить мою просьбу и теперь
принадлежит мне, а через дватри дня с ее помощью вновь
увижу я мир.
Спросил Уолтер, недоверчиво ему улыбаясь:

[183]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

— А Леди? Что она на это скажет?
Королевич зарделся, но выдавил неискреннюю улыбку и
промолвил:
— Сэр паж, знаешь ты достаточно, дабы не было тебе нужды сие спрашивать. Зачем говорить мне тебе, что мизинец
твой почитает она больше всего моего тела. Могу сказать я тебе о том спокойно, вопервых, потому, что освобождение мое
из рабства и исполнение моего желания в некотором роде
твоя заслуга. Ибо ты пришел мне на замену и занял мое место
подле сего прелестного тирана. За меня не страшись! Отпустит она меня. Страшись за себя! Но опять же, говорю тебе
сие, потому как легко и радостно у меня на сердце, и в том,
чтобы поведать тебе, для меня удовольствие, а вреда никакого. Ибо коль скажешь ты: “Что, ежели передам я речи сии моей Леди?”, отвечу я: того ты не сделаешь. Ибо ведомо мне, что
сердце твое в некоторой степени влечет к драгоценности, которой я владею, и знаешь ты прекрасно, на чью голову падет
гнев Леди, и будет та голова ни твоей, ни моей.
— Правду ты молвишь, — отвечал Уолтер. — К тому же не
доносчик я.
Так шли они молча какоето время, а потом Уолтер спросил:
— Но что, кабы Девица отказала тебе, что бы ты тогда сделал?
— Клянусь небесами! — яростно отвечал Королевич. — Дорого поплатилась бы она за свой отказ: я бы... — но тут он
осекся и молвил тихо, однако настойчиво: — Зачем говорить
о том, что могло бы быть? Дала она мне свое согласие ласково и с охотой.
Теперь Уолтер знал, что Королевич лжет, и посему сохранил спокойствие, но через какоето время спросил:
— Когда обретешь свободу, отправишься ты в родную землю?
— Да, — ответствовал Королевич. — Отведет она меня туда.
— А сделаешь ли ее своей леди и королевой, когда возвратишься в землю своего отца? — спросил Уолтер.
Нахмурился Королевич и молвил:
— Когда окажусь я в своей земле, волен буду поступить с
ней, как пожелаю, однако прослежу, дабы ни в чем она не знала нужды.
Засим разговор меж ними прервался, и Королевич, весело
напевая, повернул к лесу, а Уолтер в задумчивости пошел к
дому. По правде, был он не слишком опечален, ибо знал он,
что лживы слова Королевича, вдобавок казалось ему, будто за
сим двойным свиданием кроется нечто в его, Уолтера, пользу. И все же он был, ежели и не подавлен, то в смятении, и душа его металась меж надеждой и страхом.

Глава XX. Уолтеру назначают иное
свидание
[184]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Вошел он в залу с колоннами и увидал Леди, которая ходила
взадвперед по возвышению, и, когда он приблизился, повернулась она и промолвила голосом скорее напористым, чем
сердитым:
— Что совершил ты, паж? Зачем явился предо мною?
В смущении склонился перед нею Уолтер и ответствовал:
— О милостивая Леди, дала ты мне поручение, вот я и приступил к нему.
Отвечала она:
— Скажи мне тогда, скажи, что приключилось?
— Леди, — ответствовал он, — когда вошел я в ту чащу, где
лишилась ты чувств, не нашел я ни тела льва, ни следов того,
что ктото его уволок.
Посмотрела она в лицо ему пристально, а затем вернулась
к своему креслу, и опустилась на него, и некоторое время
спустя заговорила уже мягче:
— Разве не сказала я тебе, что то врага моего происки? А
теперь зришь ты это и сам.
Затем вновь умолкла она, нахмурив чело и стиснув зубы, а
после заговорила сурово и яростно:
— Но я возьму над ней верх и сделаю дни ее черными, но
не дам ей смерти, дабы умирала она множество раз и познала
муки души, когда враги близко, а друзья далеко и некому даровать избавление!
Глаза ее засверкали, лицо потемнело от гнева, но тут она
повернулась и увидала взгляд Уолтера, и строгость его лица,
и тотчас же смягчилась она и промолвила:
— Но тебя все это мало касается, и теперь к тебе я обращаюсь: грядет вечер, а за ним ночь. Ступай в свои покои, и там
найдешь одеяние, достойное тебя, и того, что ты есть, и того,
чем станешь; облачись в него, а засим возвращайся сюда и поешь да выпей со мною, а после ступай, куда пожелаешь, покуда ночь не дойдет до середины, а там приходи в мою опочивальню, куда попадешь чрез дверь из слоновой кости на
верхней галерее, и тогда скажу я тебе коечто, что нам с тобой
послужит во благо, но горем обернется для врага.
И со словами сими подала она ему руку, и он поцеловал ее,
и отбыл в свои покои, и там нашел одеяние, богатое сверх
всякой меры, и задумался, нет ли в том очередного подвоха,
однако, ежели и был он, не видел он способа избежать его, а
посему надел он приготовленные одежды и стал подобен ве-

[185]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

личайшему из королей, но прекраснее обликом, чем любой
король в мире.
Засим возвратился он в залу с колоннами, а за окнами уже
сгустилась ночь, и взошла луна, и деревья в лесу стояли недвижно, точно статуи. Но в зале ярко горело множество свечей, и в огнях их искрилась вода в фонтане, что, сладко журча, стекала в канал, и сверкали серебряные мостки, и сияли
колонны вокруг.
А там на возвышении был воздвигут стол, поистине покоролевски накрытый, и восседала Леди в самом великолепном
своем одеянии, а за ее спиной скромно стояла Девица, в затканном мерцающим золотом платье, но с босыми ногами, и
на ее лодыжке виднелось железное кольцо.
Подошел Уолтер к возвышению, и Леди поднялась, и поприветствовала его, и взяла его за руку, и облобызала в обе
щеки, и усадила подле себя. И приступили они к трапезе, а Девица им прислуживала, однако обращала на нее внимание Леди не более, чем на колонну, Уолтера же она то и дело ласкала нежными словами да касаниями руки и давала ему пить из
своего кубка и есть из своего блюда. Что до него, то казался
он смущенным, а на самом деле страшился; принимал он ласку Леди со всей учтивостью, на которую был способен, и не
осмеливался даже беглый взгляд кинуть на Девицу. Поистине
долгой казалась ему трапеза и еще дольше пришлось ему терпеть сие утомительное времяпрепровождение, любезничая с
врагом и держась холодно с другом, ибо после трапезы еще
сидели они некоторое время, и Леди расспрашивала Уолтера
о мирских обычаях, и он отвечал ей, сам же думал, как поступить с двумя назначенными ему свиданиями.
Наконец заговорила Леди и молвила:
— Теперь должна я покинуть тебя ненадолго, и тебе известны час и место нашей следующей встречи, а покуда располагай собою, как пожелаешь, так, чтобы не утомить себя,
ибо желаю я видеть тебя полным бодрости.
Засим поднялась она величаво, однако прежде чем удалиться, поцеловала Уолтера в уста. Девица последовала за
ней, но прямо перед тем, как выйти из залы, она нагнулась и
подала знак, а затем поглядела через плечо на Уолтера, словно бы вопрошая его, и страх, и тревога были в ее лице, но он
кивнул ей, подтверждая свидание в зарослях орешника, и в
мгновение ока она скрылась.
Уолтер пересек залу и вышел в раннюю ночь, однако в
портике столкнулся с Королевичем, который, поглядев, как
блестят в лунном свете каменья на его платье, засмеялся и
промолвил:

[186]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Как же ясно видно теперь, сколь возвысился ты надо
мною, ведь я всего лишь королевич, да и то из далекой страны,
тогда как ты король над королями иль будешь им сей ночью, о
да, королем той самой страны, где мы оба ныне пребываем.
Заметил Уолтер насмешку, что крылась за его словами, однако сдержал гнев свой и ответствовал:
— Благородный сэр, так же ли доволен ты своим жребием,
как и когда заходило солнце? Не появилось ли у тебя сомнений иль страхов? В самом ли деле сдержит Девица свое обещание, или ответила она тебе согласием, только чтобы выгадать время? И впрямь, не обратится ли она к Леди в поисках
защиты от тебя?
Едва только вымолвил слова он сии, как пожалел о том и
устрашился за себя и за Девицу, не зародил ли он ненароком
тревожных сомнений в неразумном сердце юноши. Однако
Королевич лишь засмеялся и пропустил мимо ушей слова
Уолтера, кроме последних, и молвил:
— Дада! Слова твои являют, как мало тебе ведомо о том,
что лежит между моей милой и твоей. Станет ли ягненок просить защиты от пастуха у волка? Так и Девица не станет просить защиты от меня у твоей Леди. Право! Спроси на досуге
свою Леди, каковы ее обыкновения с ее рабыней, — пусть тебе о том поведает. Но потому лишь невредима ныне моя Девица, что сведуща она в целительстве иль кое в чем еще. И,
повторюсь: придется оной Девице покориться моей воле,
ибо будь я хоть дном морским (а я столь дурно о себе не сужу),
госпожа же ее — сущий дьявол, и вскорости, быть может, ты
это и сам изведаешь. Да, счастье улыбается мне, и более чем.
И со словами сими он веселой походкой вошел в дом. А Уолтер отправился в ночь, побродил по округе с час или более, потом украдкой проник обратно в залу и оттуда — в свои покои.
Там снял он королевское облачение и надел собственное платье, подпоясался мечом да ножом, взял лук со стрелами и снова украдкой покинул дом. Потом добрался он до зарослей
орешника с севера, кружным путем, и спрятался, и лежал там в
ожидании, пока не показалось ему, что близится полночь.

Глава XXI. Уолтер и Девица бегут из
Златого чертога
И вот затаившись в орешнике, прислушивался он к малейшему шороху, но ничего не слыхал, окромя ночных голосов леса, как вдруг донесся до него со стороны дома пронзительный

[187]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

стенающий вопль. Сердце Уолтера встрепенулось, но не успел он ничего предпринять, ибо сразу же вслед за воплем послышались легкие приближающиеся шаги, ветви раздвинулись и показалась Девица в простом белом платье и с босыми
ногами. И тогда впервые ощутил он сладость прикосновения
ее плоти к его, ибо схватила она его за руку и, задыхаясь, вымолвила:
— Сейчас, сейчас! Быть может, есть еще время и, быть может, предостаточно. Не спрашивай меня ни о чем, дабы сберечь дыхание, но ступай за мной!
Не мешкая, последовал он за ней, и легок был шаг их обоих.
Отправились они тем же путем, на юг, куда ходил на охоту
он с Леди; порою бежали они, порою шли шагом, но столь быстро продвигались, что встретили серый рассвет недалеко от
львиной чащи, и все не останавливались, и мало говорила Девица, разве что словечко, дабы ободрить Уолтера, да иногда
робкое слово ласки. Наконец занялся новый день, и, взобравшись на вершину гряды, увидали они пред собою равнину, на
которой то здесь, то там росли деревья, а за равниной земля
поднималась зелеными холмами, а за оными холмами, вдали,
величественно вздымались голубые горы.
Засим заговорила Девица:
— В той стороне начинаются горы медведей, и пересечь
их должны мы на нашу погибель. Нет, друг мой, — молвила
она, когда схватил он меча своего рукоять. — Мудрость и терпение проведут нас там, а не бесполезный клинок одного человека, сколь бы ни был тот доблестен. Но гляди! Течет на
равнине внизу речка, и надобно нам дать отдохнуть телам нашим. Более того, должна я поведать тебе свою повесть, и это
гнетет мне душу, ибо, быть может, придется мне просить
твоего прощения, и оттого страшусь я тебя.
Спросил Уолтер:
— Как может так быть?
Промолчала она, но взяла его за руку и повела вниз по
склону. Однако он промолвил:
— Отдохнуть, говоришь ты, но разве не грозит нам погоня?
Отвечала она:
— Не могу того знать, пока не разведаю, что сталось с нею.
Коли не удалось ей послать за нами своих следопытов, то
вряд ли они нас теперь нагонят, — ежели только не он.
И она содрогнулась, и Уолтер почувствовал, как трепещет
рука, которую держал он.
Затем промолвила она:
— Но грозит нам опасность иль нет, все же надобно нам
отдохнуть, ибо, повторюсь, гнетет мне душу страх пред то-

[188]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

бою изза того, что я должна тебе поведать, и потому не в силах продолжать я путь, покуда не расскажу все.
Тогда молвил он:
— О королеве сей, могуществе ее и слугах мне ничего не
ведомо. Спрошу я о том после. Но разве нет еще Королевича,
что пылает к тебе недостойной любовью?
Она слегка побледнела и ответствовала:
— Что до него, то никогда не грозил он мне ничем, кроме
доноса, но отныне не сможет он меня боле ни любить, ни ненавидеть, ибо погиб он в полночь.
— И каким же образом?
— Позволь же поведать мне повесть мою с самого начала,
а иначе слишком сильно станешь ты меня винить. Но сперва
мы выкупаемся и устроим привал, какой сможем, и тогда, во
время привала, все будет рассказано.
В этот миг подошли они к речке, что текла веселыми ручейками, собиравшимися в заводи меж камней да песчаных
берегов. Промолвила Девица:
— Там, за сим серым камнем, моя купель, друг, а здесь —
твоя, и гляди! Солнце всходит!
И вот скрылась она за упомянутым камнем, а он искупался, смыл с себя тяготы ночи, и, когда вновь оделся, она вернулась, посвежевшая и цветущая от воды, неся в подоле ягоды с
диких кустов, что нависали над ее купелью. Сели они рядом
на зеленой траве над песчаным берегом и утолили утренний
голод свой дикими ягодами, и любовался Уолтер, созерцая
красоту ее и прелесть, однако были они оба несколько смущены и робки друг с другом, и оттого целовал он лишь руки ее,
и хотя не отстранялась она, но броситься в его объятия не осмеливалась.

Глава XXII. О карлике и прощении
Наконец начала Девица так:
— Друг мой, теперь поведаю тебе, что совершила я тебя и
себя ради, и коль станешь винить меня и наказать захочешь,
вспомни сперва, что совершила я то ради тебя и наших надежд на счастливую жизнь. Что ж, начну я вот с чего...
Но вдруг дар речи ее покинул, и, вскочив на ноги, она обернулась к гряде и указала пальцем, и была она при этом бледна
как смерть, и дрожала так, что едва стояла, и не могла вымолвить ни слова, и только бессвязный лепет срывался с ее уст.
Уолтер вскочил и, заключив ее в объятия, посмотрел, куда
она указывала, но поначалу ничего не увидел; потом — ничего,

[189]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

кроме желтобурого камня, катившегося по гряде, и тогда наконец узрел он, что это злобная тварь, кою он встретил, когда
только пришел в сию землю; теперь же выпрямилось существо, и стало видно, что облачено оно в платье из желтой парчи.
Тогда нагнулся Уолтер, поднял лук свой и, закрыв собой
Девицу, наложил стрелу на тетиву. Но чудовище приготовило
собственное оружие, еще когда Уолтер только нагнулся, и не
успел он выстрелить, как пропела тетива, полетело древко и
задело руку Девицы повыше локтя, так что побежала кровь, и
карлик издал ужасающий хриплый крик. Тогда полетела стрела Уолтера, и не промахнулся он, а попал точнехонько в грудь
чудовищу, но отскочила стрела, словно был тот сделан из камня. Засим вновь издало существо свой ужасный крик и выстрелило еще раз, и показалось Уолтеру, будто поразил карлик Девицу, ибо упала та наземь за его спиной. Тогда гневом
воспылал Уолтер, и, отбросив лук, обнажил свой меч, и шагнул к гряде, на которой стоял карлик. Но вновь зарычал тот,
и зазвучали слова в его рыке, и молвил он:
— Глупец! Сможешь уйти подобрупоздорову, коли отдашь
врага!
— И кто же, — спросил Уолтер, — сей враг?
Закричал карлик:
— Она, белорозовая тварь, что лежит там: она еще жива,
она лишь умирает от страха предо мною. Да, и есть у нее на то
причины! Мог бы я пустить стрелу ей в сердце с такой же легкостью, с какою в руку, но ее тело надобно мне живым, дабы
мог свершить я над ним свою месть.
— И что ты с ней сделаешь? — спросил Уолтер, ибо теперь,
когда услыхал он, что не убита Девица, вновь стал осторожен
и остановился, выжидая удобного случая.
Так страшно закричал карлик, заслышав слова его, что
сперва невозможно было разобрать речь в его крике, а потом
молвил:
— Что сделаю с нею? Отдай ее мне, а сам стой да смотри, и
тогда неслыханную повесть сможешь поведать, когда уйдешь
отсюда. Ибо отпущу я тебя на сей раз.
Вопросил Уолтер:
— Но какая нужда тебе мстить ей? Что она тебе сделала?
— Какая нужда! Нужда! — прорычал карлик. — Разве не сказал я тебе, что она есть враг? И теперь спрашиваешь ты, что
она сделала! Что сделала! Глупец, она убивица! Убила она Леди, что была нашей Леди и что сотворила нас, ту, которой поклонялись мы и которую чтили. О дерзкий глупец!
И со словами сими выпустил он новую стрелу, которая попала бы Уолтеру в лицо, кабы тот за мгновение до того не на-

[190]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

гнулся; засим с могучим криком взлетел Уолтер на гряду и,
подскочив к Карлику прежде, чем тот успел обнажить меч,
ударил клинком своим чудовище по темени, и такой силы
пришелся удар, что разрубил тому голову до самых зубов, и
упал тот замертво.
Постоял над ним Уолтер мгновение и, когда убедился, что
тот недвижим, медленно воротился к реке, возле которой,
все так же сжавшись и закрыв лицо руками, лежала дрожащая
Девица. Взял ее Уолтер за запястье и промолвил:
— Вставай, Девица, вставай! Да расскажи мне о сем убийстве.
Но та отпрянула и, поглядев на него диким взором, спросила:
— Что сделал ты с ним? Его больше нет?
— Мертв он, — отвечал Уолтер. — Убил я его, вон он лежит
на склоне с раскроенным черепом, ежели только, воистину,
не исчезнет он, как лев, коего я зарубил! Или же, быть может,
снова восстанет он к жизни! А ты не обман ли, остальным подобно? Поведай же мне о сем убийстве.
Поднялась она на ноги, и стала пред ним дрожа, и молвила:
— О, гневаешься ты на меня, и не вынести мне твоего гнева. Ах, что сделала я? Ты убил одного, а я, может статься, другую, и ни за что бы нам не сбежать, кабы не были эти двое
мертвы. Ах! Не ведаешь ты того! Не ведаешь! Ах, я несчастная! Что сделать мне, дабы тебя умилостивить!
Поглядел он на нее, и сердце его сжалось при мысли о разлуке с ней. И не отводил он от нее взора, покуда ее несчастное ласковое лицо не растопило ему сердце, и тогда отбросил
он свой меч, взял ее за плечи, облобызал ее лик и, прижав к
себе, сладость ощутил ее персей. Затем поднял он ее, словно
дитя, и усадил на зеленую траву, потом отошел к реке, наполнил водой свою шляпу и вернулся к ней; дал он ей напиться и
омыл лицо ее да руки, отчего вновь порозовели ее щеки и губы, и она улыбнулась ему, и поцеловала его длани, и молвила:
— О, теперь ты добр ко мне.
— Да, — отвечал он, — и правда то, что коли ты убила, то я
совершил не меньшее, и коли ты лгала, то и я поступал так
же, а ежели вела ты себя двулично, чему я не верю, то уж я
точно в том повинен. И посему прости меня и, когда дух твой
окрепнет, поведай мне свою повесть, как другу, и со всей добротой и любовью ее я выслушаю.
И со словами сими встал он пред ней на колени и поцеловал ее стопы. Но она промолвила:
— Дада, что желаешь ты, то я исполню. Но сперва ответь
мне. Схоронил ли ты чудище и спрятал ли его в земле?

Счел он, что страх помутил ее разум и едва сознает она,
как обстоят дела. Однако отвечал:
— Друг мой милый, того я еще не сделал, но сейчас сделаю,
коли мнишь ты это подобающим.
— Да, — отвечала она. — Но сперва отруби ему голову и, когда будет он в земле, положи ее у его ягодиц, иначе дурное
случится. Поверь мне, сие не пустая просьба.
— В том не сомневаюсь, — отвечал он. — Конечно, такую
злобу, что обитала в сем создании, тяжело убить.
И подобрав свой меч, повернулся он, дабы приступить к
деянию.
Но она промолвила:
— Должна пойти я с тобою: так сильно ужас овладел душой
моей, что не осмеливаюсь я остаться здесь без тебя.
Тогда пошли они вместе туда, где лежало существо. Девица
не осмелилась взглянуть на мертвое страшилище, но Уолтер
приметил, что было оно подпоясано грубым широким мечом с
коротким лезвием; вытащил Уолтер меч сей из ножен и отсек
ужасную голову твари ее же оружием. Тогда вдвоем стали рыть
они землю, она — мечом Уолтера, а он — уродливым клинком чудища, покуда не вырыли достаточно широкую и глубокую могилу, и, сбросив туда тварь, закопали ее вместе с оружием.

[191]
ИЛ 10/2018

После того перешли они через реку и отправились в путь, а
день меж тем был уже в разгаре. Но пройдя милю, сели они на
пригорке в тени большого тернового дерева с видом на горы.
Тогда промолвил Уолтер:
— Теперь вырежу я тебе башмаки из полы своего камзола,
что как раз сгодится для сей работы, а ты покуда поведай мне
свою повесть.
— Добр ты, — отвечала она, — но будь еще добрее и не торопи с рассказом, пока не завершили мы дневные труды наши. Ибо негоже нам здесь медлить, ведь, хотя и убил ты короля карликов, есть у него сородичи, коими кишат здешние
леса, как садок с кроликами. Правда и то, что неразумны они,
неразумнее, быть может, простого зверья, и, как я уже говорила, ежели не послать их по нашему следу, аки псов гончих,
не догадаются сами, где нас искать, однако можем мы столкнуться с ними из чистого невезения. И к тому же, друг мой, —
продолжала она, вспыхнув, — молю тебя о небольшой пере-

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава XXIII. О мирном окончании сего
неистового дня

[192]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

дышке, ибо, хотя и не боюсь я боле твоего гнева, когда ты так
добр ко мне, все же стыдно мне за то, что должна я тебе поведать. А посему, раз уж день далек до завершения, используем
же его, сколь можем, и, когда сделаешь мне мою новую обувку, отправимся дальше.
Поцеловал ее Уолтер ласково и ответил согласием; уже
приступил он к работе и через некоторое время соорудил ей
кожаные башмаки; тогда подвязала она их к ноге, поднялась,
улыбаясь, и молвила:
— Теперь вновь полна я сил: исцелили меня отдых и твоя
забота, и увидишь ты, с каким проворством покину я землю
сию, как бы прекрасна она ни была. Ибо воистину земля лжи
это и горе несет детям Адамовым.
И вот отправились они дальше, и поистине проворно
шли, и не останавливались, покуда не минуло часа три пополудни: тогда устроили они привал на опушке чащи, где во
множестве росла клубника; поели они той клубники, а затем
подстрелил Уолтер на ужин дикого голубя, что сидел на могучем дубу возле них, и потом второго, подвесил их к поясу, и с
тем пошли они дальше, и ничего не приключилось боле с ними, о чем стоило бы рассказывать, покуда не добрались они за
час до заката к берегам другой реки, не слишком большой, но
шире, чем предыдущая. И там опустилась Девица наземь и
вымолвила:
— Друг мой, давай остановимся на сегодня, ибо, правду сказать, идти дальше твой друг не в силах. Так поедим же сей дичи, и затем будет моя повесть рассказана, ибо не могу того доле откладывать, а потом, верю я, будет сон наш легок и сладок.
Говорила она теперь весело, как тот, кто ничего не страшится, и согрели Уолтера слова ее и голос, и развел он костер, и выкопал очаг в земле, а после ощипал птицу и запек ее
на манер охотников и древорубов. Поели они в любви да согласии и в довольстве жизнью, и зело подкрепил их сей ужин.
А когда закончили, заготовил Уолтер дров, дабы поддерживать огонь и против полуночной и предрассветной сырости,
и против диких зверей, и к этому времени наступила ночь да
взошла луна. Тогда села Девица поближе к огню, повернулась
к Уолтеру и заговорила.

Глава XXIV. Девица рассказывает, что
приключилось с ней
— Теперь, друг мой, поведаю, что сумею, и будут свидетелями
мне свет луны да огонь костра. Происхожу ли я из детей Адамо-

[193]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

вых, о том не ведаю, и не знаю, сколько мне минуло лет. Ибо
есть в моей жизни времена, о которых лишь немногое смутно
я помню и, несомненно, многое позабыла. Помню себя ребенком малым: счастлива была тогда и окружена людьми, коих любила и кои любили меня. Было то в иной земле, и все в ней было прекрасно: начало года, середина года, угасание года, конец
года и снова начало. Но все то прошло, и затем наступило время, о котором помню я не то что бы смутно, а вообще ничего,
кроме того, что я существовала. Дальше снова я помню: уже отроковица я, и коечто знаю, и жажду узнать больше. Вовсе я не
счастлива и нахожусь среди людей, что велят мне идти, и я иду,
велят сделать тото, и я делаю, никто не любит меня, никто и
не мучает, однако истомилось сердце мое в тоске, а по чему —
не ведаю. И опять я в иной земле, но земля эта не люба мне, и
в доме я, просторном и величественном, но отнюдь не прекрасном. Потом снова провал, а за ним все как в тумане: злые
то были времена, и я уже старше, почти взрослая женщина.
Множество людей вокруг меня, и они порочны, жадны и жестоки, и дух мой могуч, а тело слабо, и мною помыкают те, кто
не столь мудры, как я, и бьют те, кто меня трусливее, и познала я нужду, и плеть, и другие печали. Но все это, однако, видится мне смутно, кроме того только, что есть у меня один друг
среди недругов, старуха, что рассказывает мне чудесные повести об иной жизни, где все исполнено благородства или, по
меньшей мере, отваги, и сеет она надежду в моем сердце, и
учит меня, и чрез нее узнаю я многое... о многое... так что под
конец становлюсь премудрой и могу стать могущественной, коли осмелюсь. Но и то все было в иной земле; на сей раз, как кажется, в великом и порочном граде.
А затем как будто заснула я, и во сне моем нет ничего, кроме повторяющегося дикого видения, порою прекрасного, порою ужасающего, и в видении том появляется моя госпожа и
чудище, чью голову раскроил ты сегодня. Но когда пробудилась я, поистине оказалась в этой земле и собою, такою, какой
зришь ты меня ныне. И первое мое воспоминание о жизни
здесь таково: я в той зале с колоннами, полуодета и со связанными руками, и подводит меня карлик к Леди, и слышу я его
ужасное хриплое карканье, когда молвит он: “Сгодится ли эта,
Леди?”, и затем нежный голос Леди отвечает: “Сгодится, получишь ты свою награду; теперь же надень на нее знак”. Потом
помню, как тащит меня карлик прочь и сердце мое сжимается
в страхе пред ним, однако в тот раз не причинил он мне вреда
и лишь надел на ногу железное кольцо, кое ты на мне видишь.
И вот с той поры жила я в сей земле и была невольницей Леди, и помню я каждый день моей жизни здесь, и ни один из них

[194]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

не потускнел в моей памяти. Об этом поведаю тебе немногое, но
одно скажу: невзирая на долгий сон мой, а может статься, и благодаря ему, не утратила я премудрости, коей обучила меня старуха, и еще большей премудрости жаждала. Быть может, ныне послужит жажда эта к нашему счастью, но в прошедшие годы
принесла она мне горе. Ибо поначалу госпожа моя была со мной
поистине снисходительна, точно всякая знатная леди с купленною рабыней, и то ласкала меня, то бранила, как велело ей ее настроение, но не казалась она ни жестокой, ни таящей злобные
помыслы. Но так уж случилось (скорее исподволь, чем посредством нежданного моего разоблачения), что прознала она, что и
мне подвластна та мудрость, чрез которую вела она свою царственную жизнь. Два года спустя это было, после того как стала я
ее рабой, и еще два тягостных года минуло, прежде чем начала
она во мне видеть врага своих дней. Однако казалось, будто не к
добру ей будет (по какой уж причине, того не ведаю) убить меня
сразу или замучить до смерти, хотя ничто не удерживало ее от
того, чтобы взваливать горести и страдания мне на плечи. Наконец напустила она на меня слугу своего, карлика, того самого,
чью главу разрубил ты нынче. Многое претерпела я от него такого, о чем язык мой не повернется тебе поведать, но настала
пора, когда он преступил черту и не могла я боле терпеть; тогда
показала я ему сей вострый нож (коий вонзила бы я себе в сердце, кабы не простил ты меня давеча) и сказала, что, коли не оставит он меня в покое, я убью, но не его, а себя, а этого он допустить не мог, ибо приказала ему Леди во что бы то ни стало
хранить мне жизнь. Таким образом, страх несколько сдерживал
его с той поры. Однако потребовалась мне вся моя премудрость,
ибо все это только усилило ее ненависть и временами клокотала
та в ней столь яростно, что пересиливала страх, и в такую минуту убила бы она меня, кабы не спасали меня мои знания.
Теперь поведаю тебе о том, как чуть более года назад пришел в сей край Королевич, второй пригожий молодец (тогда
как ты третий), коего, с тех пор как я здесь поселилась, завлекли сюда ее чары. Воистину, когда появился он здесь, казался он нам, мне и более того моей Леди, прекрасным, словно
ангел, и страстно она любила его, а он — ее, на свой манер, но
был он ветренен и жестокосерд, и спустя какоето время обратил свой взор на меня, и предложил мне любовь свою, что
низменной оказалась и недоброй, ибо, когда отказала я ему,
чего, может статься, не сделала бы, кабы не страх перед Леди, не пожалел он меня, а подвел под ее гнев и оставил без помощи да без доброго слова. Однако, друг мой, вопреки всем
терзаниям, мудрость моя все росла, и я ждала дня своего избавления, и он настал, и ты пришел.

[195]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

И со словами сими взяла она руки Уолтера и поцеловала
их, а он облобызал ей лицо, и слезы ее омочили ему губы. Затем продолжила она:
— Но с той поры, несколько месяцев назад, Леди стала охладевать к этому негодяю, несмотря на всю его красу, и пришел твой черед попасть ей в сети; отчасти догадываюсь я,
каким образом. Ибо однажды средь бела дня, когда прислуживала я госпоже в зале, а злобная тварь, которой сегодня раскроил ты голову, лежала на пороге, охватило меня наваждение, как ни старалась я, страшась наказания, его отогнать:
зарябила зала с колоннами и исчезла, и под ногами моими
вместо чудесного мраморного пола оказалась грубая булыжная мостовая, и ноздрей моих коснулся запах соленого моря
и корабельных снастей, и позади меня появились высокие дома, а предо мной — те самые корабли с бьющими на ветру веревками, хлопающими парусами да колышущимися мачтами,
и уши мои наполнились гомоном моряков — все это видала и
слыхала я прежде, в туманную пору своей жизни.
И вот восхожу я вместе с карликом впереди меня и Леди
позади по трапу на борт большого корабля, который затем отчаливает и выходит из гавани, и вижу я, как моряки поднимают свой флаг.
Воскликнул Уолтер:
— Как! Видела ли ты восстающего волка и деву на нем? Это
вполне могла быть ты.
Отвечала она:
— Да, то самое на нем и было, но удержись от распросов,
дабы могла я закончить свою повесть! Море с кораблем исчезли, и вновь очутилась я в зале Златого чертога, а потом
опять перенеслись мы на улицы того града, коий только что
покинули, однако на сей раз видение было несколько смутным, и мало что разглядела я, окромя двери большого дома
предо мной, и быстро все рассеялось, и мы вернулись в залу с
колоннами, где явным сделалось мое рабство.
— Дева, — промолвил Уолтер, — один вопрос лишь задам тебе, а именно: не видала ли ты меня на берегу возле кораблей?
— Нет, — отвечала она, — много там было разного люда, но
все они были для меня лишь чужаками. Слушай же далее: три
месяца спустя, когда мы все трое находились в зале с колоннами, явилось мне новое видение, и было оно опять несколько
смутным. Вновь оказались мы на улицах оживленного града,
но совсем непохожего на предыдущий, и по правую руку от
нас стояли возле двери дома два мужа.
— Дада, — промолвил Уолтер, — и воистину один из них
был не кто иной, как я.

[196]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Дней через двадцать после сего последнего видения была я свободна от службы моей госпоже и потому пошла развеяться к источнику под дубом; сидела я там не с миром, но с
тревогой на сердце, ибо в последнее время Королевич настойчивее, чем когдалибо, требовал от меня уступить ему
мое тело, угрожая при отказе предать меня каждодневному
поруганию и самым страшным из пыток. Признаюсь: мужество меня покинуло, и близка я была к тому, чтобы подчиниться его желаниям, дабы отделаться малым злом и избегнуть
худшего. Но здесь должна я тебе сказать коечто, и молю: отнесись к моим словам со всей серьезностию. Более чем что
бы то ни было, придавало мне силы отказывать негодяю то,
что премудрость моя была и остается премудростью мудрой
девы, а не женщины, ибо силы своей могу лишиться я вместе
с девичеством. Худое подумаешь ты обо мне тогда, ибо столь
тяжким подверглась я испытаниям, что готова была от всего
отказаться — так малодушно сжималось сердце мое при мысли о гневе Леди.
Но вот когда сидела я там, размышляя над всем этим, показался вдали человек, и поначалу решила я, что то Королевич,
однако незнакомец приблизился, и узрела я золотые волосы
да серые глаза его, и затем услыхала голос его, и доброта в нем
пронзила мне сердце, и поняла я, что это друг нашел меня, и,
о друг мой, плачу я от радости, ибо сладок был тот час!
Отвечал Уолтер:
— И я, и я нашел друга. Понял я, о чем просишь, и буду послушен твоей воле, покуда не оставим мы сию пустошь и всех
злых тварей, что в ней обитают, позади, но ужель откажешь
мне даже в простой ласке?
Засмеялась она сквозь слезы и молвила:
— О нет, мой бедненький, коль будешь ты благоразумен.
И тогда нагнулась она к нему, и взяла его лицо в ладони, и
покрыла его поцелуями, и слезы выступили у него на глазах
от любви и жалости к ней.
Вздохнула она и продолжала:
— Теперь поведаю тебе вот что: до сего дня запрещала я тебе целовать и касаться меня, потому как знала, что госпожа,
несомненно, проведает, ежели мужчина, ежели ты, дотронется с любовью хотя бы до пальца моего, и в то утро перед охотой лобзала да обнимала она меня, покуда чуть не умерла я,
дабы испытать, и показала тебе мои ноги и мое плечо, дабы
испытать тебя, не сверкнет ли взор твой, не зарумянятся ли
ланиты, ибо поистине клокотала она от ревности. Далее, друг
мой, еще когда только беседовали мы у источника под скалой,
уже размышляла я, как спастись нам из сего царства лжи.

[197]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Быть может, скажешь ты: “Почто не взяла меня за руку и не
сбежали мы, как сделали это нынче?” Друг мой, истинная
правда в том, что, кабы не была она мертва, не удалось бы нам
уйти так далеко. Ибо пришли бы за нами ее следопыты, коих
натравила бы она, и привели нас назад к нашей злой участи.
А посему скажу я тебе, что с самого начала замышляла смерть
этих двух, карлика и госпожи. Ибо иначе не спастись было тебе и мне, не вернуться от смерти к жизни. А что до того негодяя, который рабскими муками мне грозил, то было мне все
едино, жив он или мертв, ибо не сомневалась я, что твой доблестный меч да даже твои голые руки легко его укротят. В то
самое мгновение, когда беседовали мы у реки, и я узрела, как
злобная тварь (чью главу разрубил ты намедни) следит за нами, мелькнула среди ужаса, который всегда охватывал мой разум при воспоминании о твари и более того при виде ее (ах!
он мертв нынче!), мысль, как сокрушить мне врага. И тогда
сделала я карлика своим посланцем к ней, пригласив тебя к
себе в опочивальню так, чтобы он услышал. Известно тебе,
как быстро передал он сии вести. Я же тем временем поспешила обмануть Королевича и тайком позвала к себе его, а не
тебя. А после, ожидая, и высматривая, и воспользовавшись
единственной возможностью, что мне представилась, сумела
я встретить тебя, когда возвращался ты из своего похода за
шкурой льва, коего никогда не существовало, и предостеречь, а иначе воистину пришел бы нам конец.
Спросил Уолтер:
— Так был тот лев ее рук делом или твоих?
Отвечала Девица:
— Ее, почто мне таким заниматься?
— Да, — ответствовал Уолтер, — но обморок ее был настоящим, и понастоящему разгневана она была происками врага.
Улыбнулась Девица и промолвила:
— Кабы ложь ее не столь походила на правду, не была бы
она той искусницей, какой я ее знаю: не только язык может
лгать, однако воистину гневалась она на врага непритворно,
ибо врагом тем была я, и последнее время гнев ее преследовал меня неотступно. Но продолжу свою повесть.
Верь, что, когда воротился ты вечор в залу, госпожа уже
знала о нашем мнимом свидании и готовила тебе не что иное,
как смерть, однако сперва желала она в последний раз заполучить тебя в свои объятия и потому так обхаживала тебя за
столом (а отчасти и, чтобы меня помучить), и потому назначила тебе свидание, и не сомневалась она, что не осмелишься
ты на него не явиться, даже ежели придется тебе идти ко мне
после.

[198]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Я же пригласила негодяя к себе в опочивальню, как тебе о
том поведала, но дала ему сонного зелья, дабы не мог он, когда возлягу с ним, ни шевельнуться, ни глаз открыть; сама же
опустилась на кровать подле него, дабы знала Леди, что мое
тело там побывало, ибо она проведала бы, кабы его там не было. Засим, лежа на кровати, придала я ему твой облик, дабы
всякий, кто взглянул, подумал бы, что это ты лежишь рядом
со мною, а после стала, содрогаясь, ждать, что последует. Так
минул час, когда должен был ты появиться в покоях госпожи,
и близился час, когда, как думала она, ты должен был прийти
в мои покои, а посему ждала я ее действий, и сердце во мне замирало от страха пред ее жестокостью.
Вскоре вслед за тем услыхала я движение в ее опочивальне
и, соскользнув с кровати, спряталась за гобеленом, готовая
умереть от страха пред нею, а тут и она зашла, крадучись, держа в одной руке светильник, в другой — нож. И скажу я тебе по
правде, что и у меня был вострый нож в руке, дабы защищать
свою жизнь, коль понадобится. Подняла она светильник над
головой, прежде чем приблизиться к кровати, и услыхала я ее
бормотание: “Она не здесь! Но ее поймают”. Затем она подошла, нагнулась над постелью и опустила длань на то место, где
я лежала, после чего взор ее упал на твоего двойника, и задрожала она, затряслась, упал светильник на землю и потух (но в
комнату проникал лунный свет, и мне попрежнему было все
видно). А она испустила вопль, словно дикого зверя утробное
рычанье, и увидала я, как взметнулась ее рука, сверкнула сталь,
и затем опустилась рука со сталью, и чуть было не лишилась я
чувств, представив на мгновение, что чарами моими двойник
твой превратился в тебя самого. Без стона погиб негодяй; почему должна я его оплакивать? Нет, не стану. Но Леди притянула его к себе, сорвала одежды с груди его и плеч и разразилась
рыданиями, по большей части бессвязными, но в которых иногда мелькали слова. Затем услыхала я, как она промолвила: “Я
забуду, забуду, и настанут новые дни”. Потом помолчала немного и вновь воскликнула страшным голосом: “О нет, нет, нет!
Не могу забыть, не могу забыть” — и, издав пронзительный стенающий вопль, что наполнил ночь ужасом (не слыхал ли ты?),
схватила она нож с постели и, вонзив себе в грудь, упала замертво на кровать и на тело мужчины, которого убила. А затем
подумала я о тебе, и радость пробилась сквозь мой страх, — как
могла сопротивляться я ей? И тогда поспешила я к тебе, и взяла твои руки в свои, твои драгоценные руки, и вместе мы бежали. Останемся ли мы вместе?
Заговорил Уолтер медленно, не касаясь Девицы, и выслушала она его не плача, но с тоской во взгляде. Молвил он:

— Думаю, что поведала ты мне все как есть, и твое ль коварство ее убило или собственное ее злое сердце, но убита
она, та, которую за день до того сжимал я в своих объятиях.
Дурно это было, и дурно поступил я, ибо любил не ее, а тебя
и желал ей смерти, дабы мог я быть с тобою. Знаешь ты это и
все равно любишь меня, хотя, быть может, и незаслужена
твоя любовь. Что сказать мне тогда? Коли виновна ты в коварстве, то и я был коварен, и коли виновна ты в убийстве, то
и я убил. Так скажем же друг другу и Господу со святыми: “Мы
оба замышляли убить женщину, что мучила одного из нас и
смерть готовила второму, и коли поступили мы неправедно,
то вместе нам нести наказание, ибо совершили мы это, как
единая душа и едина плоть”.
И со словами сими обнял он ее и поцеловал, но сдержанно, дружески, как ежели хотел утешить. А после сказал ей:
— Быть может, завтра, при свете дня, поведаешь мне о той
женщине, о том, чем была она на самом деле, пока же оставим ее. А тебя я прошу: ты сильно утомилась, поспи.
И вот собрал он большую кучу хвороста, и накрыл своим
плащом, и подвел Девицу к самодельному ложу, и она легла,
улыбнулась, скрестила руки на груди и вскоре заснула. Что до
него, то он нес дозор у костра, покуда не забрезжил рассвет,
и только тогда лег сам и заснул.

[199]
ИЛ 10/2018

Когда наступил день, поднялся Уолтер и встретил Девицу,
возвращавшуюся с реки, посвежевшую и разрумянившуюся
от воды. Побледнела она немножко, когда сошлись они лицом к лицу, и отстранилась от него застенчиво. Но он взял ее
руку и поцеловал, и были они веселы, и не было необходимости им говорить друг другу о своем счастье, хотя многое, казалось им, должны были бы они сказать, кабы могли найти
слова.
И вот воротились они к костру, сели да приступили к завтраку, и, прежде чем они закончили, молвила Девица:
— Господин мой, ты видишь, что почти мы у самых холмов, и сегодня на закате, вероятно, ступим на землю медведей, и верно это как то, что гибель нас поджидает, коль попадемся мы им, так и то, что едва ли возможно нам их
избегнуть. Однако верю я, что спасет нас от беды моя премудрость.

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава XXV. О блистательном летнем
убранстве Девицы

[200]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Какая гибель? — спросил Уолтер. — Что самое худшее
может приключиться?
Отвечала Девица:
— Принесут они нас в жертву своему божеству.
— Но ежели избегнем мы смерти от их рук, что тогда? —
спросил Уолтер.
— Одно из двух, — отвечала она. — Первое: примут они нас
в свое племя.
— Разлучат ли они нас в таком случае? — спросил Уолтер.
— Нет, — отвечала она.
Засмеялся Уолтер и промолвил:
— Не вижу тогда я в том вреда. Но что второе?
Отвечала она:
— Отпустят они нас подоброму, и мы воротимся к крещеным людям.
Молвил Уолтер:
— Не уверен я, что то наилучшая из двух возможностей,
хотя ты, как кажется, так и думаешь. Но скажи мне, каково из
себя их божество, которому должны они в жертву приносить
путников?
— Божество их — женщина, — отвечала Девица, — и мать,
породившая весь их народ и все племена (иль так они веруют) во дни, когда не появился еще первый вождь.
— Давно это было, — молвил Уолтер. — Как может она
быть до сих пор жива?
Отвечала Девица:
— Вне всяких сомнений, женщина та из незапамятных времен уже множество лет как мертва, однако они каждый раз берут новую женщину, одну за другой, дабы ктото всегда занимал место Прародительницы. И коль уж истину говорить, то
та, что лежит нынче мертвой во Златом чертоге, была последней из них, и теперь у медведей, хотя они сего еще не знают, нет божества. Об этом мы им и поведаем.
— Дада! — воскликнул Уолтер. — Хороший же прием окажут они нам, коли явимся к ним с руками, обагренными кровью их богини!
Улыбнулась она ему и промолвила:
— Коли явлюсь я к ним с вестью, что это я ее убила, и они
тому поверят, без всякого сомнения, сделают они меня своей
леди и богиней вместо нее.
— Сие странно, — отвечал Уолтер, — но ежели они так поступят, как поможет нам это вернуться в христианские земли
и к крещеным людям?
Расхохоталась она, ибо радостно ей сделалось от того, что
точно знала она: будет его жизнь отныне частью ее.

[201]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

— Друг мой милый, — отвечала она, — теперь вижу, что желаешь ты того же, что и я, однако в любом случае, ежели останемся с ними, будем мы жить, а не умрем, как ты сам о том
сказал. Но, поистине, не станут они препятствовать нашему
отбытию, коли сочтут меня своим божеством, ибо не стремятся они к тому и не желают того, дабы их божество обитало с ними. Не бойся, — засим снова она засмеялась и молвила: — Что! Смотришь ты на меня и думаешь, что лишь жалкое
подобие я богини в сем скудном наряде, с нагими руками да
босыми стопами! Но обожди! Знаю, как убрать себя, когда
придет время. Увидишь ты! А теперь, господин мой, не пора
ли нам пуститься в дорогу?
И вот они поднялись, и нашли брод, где вода достигала Девице лишь до колена, и пустились в путь по зеленым склонам,
на которых мало росло деревьев, по направлению к холмистой местности.
Наконец достигли они подножия холмов, в лощинах между которыми росли орехи и ягоды, а сочные зеленые луга вокруг усеяны были цветами.
Когда насытились они и отдохнули, поднялась Девица и
промолвила:
— Теперь надобно королеве убрать себя, дабы выглядеть,
как подобает богине.
Засим приступила она к работе, а Уолтер стал смотреть:
сперва сделала она себе венец из прекраснейшей дикой розы,
затем — пояс из разных летних цветов и повесила на него гирлянды, что спускались ей ниже колен; пучки цветов закрепила она на подоле и смастерила из них браслеты для рук и щиколоток да сандалии для своих стоп. Потом надела она венец
на голову Уолтеру, стала чуть поодаль от него и, сомкнув стопы и воздев руки, воскликнула:
— Гляди! Разве менее подобна я матери лета, как ежели
была бы одета в шелка и золото? Такою узрит меня и народ
медведей. Пойдем, увидишь ты, как хорошо все обернется.
Засмеялась она радостно, но едва ли мог он смеяться из
жалости к любимой. Затем снова пустились они в дорогу и
стали взбираться на холмы, и несколько часов прошло в приятной беседе, покуда, наконец, не взглянул Уолтер на Девицу,
не улыбнулся ей и не промолвил:
— Одно скажу тебе, мой нежный друг, а именно: будь ты
одета в шелка и золото, могли бы появиться пятна на твоем
величественном облачении, а то и прорехи койгде, однако
попрежнему казалось бы оно величественным, когда ты
явишься к народу медведей. Что же до твоего цветочного убранства, то через несколько часов завянет оно и облетит.

[202]
ИЛ 10/2018

Засмеялась она в ответ, а потом замерла и, оглянувшись
через плечо, стала перебирать пальцами цветы у себя на боку,
словно птичка, оправляющая перышки. Затем промолвила:
— Воистину ли все так, как ты говоришь? Взгляни вдругорядь!
И он взглянул, и подивился, ибо — о чудо! — у него на глазах к побегам таволги вернулась свежесть, и вновь засияла овчанка на белой ткани поверх ее ног; дикие розы у нее на голове раскрылись, и все цветы заиграли красками, словно все
еще росли на лугу.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XXVI. Они приходят к народу
медведей
Все дальше шли они и вскоре очутились среди холмов, где едва ли сыскать было деревце, кроме терновника, и, помимо
его узловатых кустов, не росло ничего выше дрока. Так шли
они, покуда, наконец, на самом закате, вскарабкавшись на высокую гряду, не приблизились к обрыву и там, глянув вниз,
увидали иную картину.
Под ними была долина, зеленее, чем холмы, по которым
прошли они, и зеленее всего на дне, где извивалась, питая ее,
поросшая ивами речушка. В долине паслись коровы да овцы
и длинный столб дыма поднимался прямо к безветренным небесам над круглыми домишками, выстроенными из торфа и
крытых тростником крышами. А далее, ближе к восточному
краю долины, лежало нечто похожее на круг из больших валунов, хотя местность была не каменистой. У очага посреди домов, то там, то здесь по всему селению стояли или расхаживали по своим делам исполинского сложения мужчины и
женщины, и между ними играли дети.
Постояли они, посмотрели на все это, и, хотя мирной была картина, все же Уолтеру показалась она диковинной и ужасающей. Заговорил он тихо, словно бы боясь, что голос его
долетит до людей, хотя поистине услышать его могли бы,
только ежели бы он кричал:
— Так это и есть дети медведя? Что нам теперь делать?
Отвечала Девица:
— Да, то народ медвежий, хотя много и других их поселений далекодалеко на север и восток до самого моря. А что до
того, что делать нам, то спустимся же немедля и с миром. И
поистине не убежать нам от них, ибо гляди! — они нас заприметили.

[203]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

И верно, троечетверо великанов повернулись к обрыву,
где стояли Уолтер с Девицей и стали подзывать их громкими
грубыми голосами, в которых, однако, не слышалось ни гнева, ни угрозы. Тогда взяла Девица Уолтера за руку, и сошли
они вниз спокойно, а медведи, завидев их, сгрудились в ожидании, когда они приблизятся. И увидал Уолтер, что, хотя
все они были очень высоки и могучего сложения, но не настолько крупнее обычных людей, чтобы это казалось чудом.
Мужи были длинноволосы и с кустистыми бородами, и волосы их — сплошь рыжими или каштановыми; их кожа в тех
местах, где виднелась нагая плоть, потемнела от солнца и
ветра, но до приятной смуглости, а не до черноты мавров.
Жены были пригожи и ясноглазы, и не было в облике ни мужей, ни жен ничего злобного или свирепого, но чтото торжественное и строгое. Все они были одеты, кроме малых ребятишек мужеского полу, но скудно, в одни лишь овечьи да
оленьи шкуры.
Из оружия приметили путники у них дубинки, да копья с
костяными иль кремневыми наконечниками, да грубые кремневые топоры на деревянных рукоятях, однако нигде не видали они ни теперь, ни после ни единого лука. Но у некоторых
из юношей на плечах как будто висели пращи.
И вот когда между ними и медведями оставалось не более
шести ярдов, возвысила Девица глас свой и заговорила ясно
и сердечно:
— Народ медвежий, приветствую тебя! Пришли мы к вам с
добрыми намерениями, а не с худыми, и посему хотим знать,
какой прием вы нам окажете.
В первых рядах посредине стоял старец, облаченный в искусно сшитую мантию из оленьих шкур, с золотым браслетом
на руке да с венцом из голубых каменьев на голове, и он промолвил:
— Малы вы, но так хороши собою, что будь вы повыше, сочли бы мы, что вы пришли из чертога богов. Слыхал я, однако, что как бы ни были могучи боги и особливо наше божество, а и они порою не столь крупны сложением, как мы,
медведи. Как такое может быть, мне неведомо. Но коли вы не
из богов иль их племени, тогда вы просто чужеземцы, а наш
обычай с чужеземцами таков: встречаем мы их в битве, либо
в жертву приносим нашему божеству, либо принимаем в дети
медведя. Однако, может статься, вы посланцы какого народа,
что желает дружбу и союз нам предложить, и тогда уйдете вы
отсюда с миром и, покуда вы у нас, будете дорогими гостями.
Посему хотим, дабы изъявили вы, зачем пожаловали.
Молвила тогда Девица:

[204]
ИЛ 10/2018

— Отец, легко нам было бы поведать, кто мы. Однако,
мнится мне, что те, кто собрался вкруг сего костра нынче вечером, не весь народ медведей.
— Так и есть, Дева, — отвечал старейшина. — Много больше детей у медведя.
— Тогда вот о чем вас просим, — молвила Девица. — Разошлите знаки и соберите людей ваших, и, когда явятся они в
каменный круг, изложим мы пред всеми наше дело, и тогда
решите, как с нами поступить.
— Хорошо ты молвила, — отвечал старейшина. — О том мы
вас просили бы и сами. Завтра до полудня станете вы в каменном кругу сей долины и будете говорить с детьми медведя.
И с тем повернулся он к своему народу и произнес слова,
значения коих Уолтер с Девицей не знали.
Засим вновь повернулся старейшина к путникам и молвил:
— Мужчина и женщина, кем бы вы ни были и что бы ни
ожидало вас завтра, сегодня вы наши гости, и потому милости просим поесть и выпить у нашего огня.
И вот сели они все вместе на траву подле углей костра, отведали творога да сыра и напились молока вдоволь, и, когда
настала ночь, подбросили дров в огонь, дабы было им светло.
И вот когда час настал поздний, поднялся старейшина, и, велев путникам следовать за ним, подвел их к жилищу несколько
поболе остальных, стоявшему посредине, и сказал, что должны
они отдохнуть здесь сей ночью, и пожелал почивать в мире и без
страха до самого утра. И вот вошли они, и увидали ложе из вереска, и, поцеловав друг друга, возлегли благочестиво, аки брат и
сестра. Но приметили они, что четверо дюжих мужей легли на
пороге снаружи, и потому сочли, что держат их за пленников.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XXVII. Утро среди медведей
И вот опустился Уолтер на ложе, и заснул, и более ничего не
помнил, покуда не пробудился и не увидал, что уже светит
солнце и над ним стоит Девица. Она была свежа от воды, ибо
перед тем ходила к реке искупаться, и сквозь открытую дверь
солнечные лучи падали на ее ноги у подушки Уолтера. Повернулся он, обнял их и погладил, а она стояла, улыбаясь ему; потом он поднялся, посмотрел на нее и промолвил:
— Как прекрасна ты нынче утром! И все же... все же... не
лучше ль будет тебе снять свое поблекшее да увядшее великолепие из цветов и листьев, что делает тебя похожей на спутницу жонглера наутро после майского праздника?
И поглядел он на нее с печалью.

Она же засмеялась весело в ответ и промолвила:
— Да, и остальные, должно быть, не выше ценят мое убранство иль ненамного выше, ибо вон собирают они дрова для
жертвоприношения, а это поистине будем мы с тобою, коль
не улучшу я его с помощью премудрости, что узнала от старухи и довела до совершенства между плетьми моей госпожи,
кою и ты любил в некотором роде лишь малое время назад.
Пока говорили они так, вошел старейшина и с ним девушка, что принесла творог да клубнику на завтрак, и предложил
он им сию трапезу. Поели они отнюдь не в печали, и, пока
ели, повел старец с ними беседу сдержанную, но не суровую и
без видимой вражды; речь его то и дело касалась засухи, что
губила пастбища на склонах холмов, и того, что трава в долинах, где была вода, но которые представляли собой лишь неширокую полосу земли, не продержится долго, коли божество не пошлет им дождь. И приметил Уолтер, что за беседой
эти двое, старейшина и Девица, с любопытством поглядывают друг на друга; внимательно следил старейшина за словами
Девицы и за тем, прислушивалась ли она к его словам; Девица же отвечала на речь его любезно и милостиво, но не говорила ничего важного и не давала ему поймать свой взгляд,
что легко переходил с предмета на предмет, и уста ее ни разу
не сделались строги иль неподвижны, но улыбались вслед за
лучистыми глазами ее, и сидела она там с лицом, в котором,
казалось, воплотилась вся радость летнего дня.

[205]
ИЛ 10/2018

Наконец вымолвил старец:
— Дети мои, пойдете вы теперь со мной к каменному кругу
нашего племени, медведей из Южных Долин, и там поведаете
нам свое дело, однако заклинаю вас пожалеть тела ваши, как я
их жалею, особливо твое, Девица, столь прекрасное ты создание, ибо, коль лживыми словами обмануть нас попытаетесь,
подлецам подобно, не уйти вам в мир иной торжественно и с
почестями в языках пламени как дар нашему божеству и надежда для нашего народа, но изобьют вас палками, пока не лишитесь вы чувств, а после привяжут мешок камней и сбросят в реку у исхода долины, дабы поплатились вы за свою глупость.
Тогда посмотрела ему Девица прямо в глаза, и почудилось
Уолтеру, будто съежился старец пред нею, и затем она промолвила:

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава XXVIII. О новом божестве
медведей

[206]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Стар ты и мудр, о великий сын медведя, а все же нечему
мне у тебя учиться. Теперь веди же нас к месту, откуда говорить будем.
И вот отвел их старейшина к каменному кругу на восточном краю долины, что уже был полон людьми, вооруженными по своему обычаю и столь огромными, что когда стояли
они, лишь немного ниже находились их головы верхушек серых валунов. Посредине круга стояло кресло, вырезанное из
большого камня, в котором восседал глубокий старец, с длинными седыми волосами и белой бородою, а по обеим сторонам от него стояли две крупные женщины в воинском облачении, каждая из которых держала длинное копье и у каждой на
поясе висел кремневый нож, и были они единственными
женщинами на всем тинге.
Засим ввел старейшина путников в круг и повелел им
взойти на широкий плоский камень, возвышающийся над
землей на шесть футов, напротив древнего вождя; поднялись
они туда по грубым ступенькам и стали пред народом, Уолтер — в своих одеждах из внешнего мира, что были хороши
когдато, из белого льна, и багряного полотна, и шелка, но износились да запятнались за время странствий, и Девица — в
одном лишь простом белом платье, в котором бежала она из
Златого чертога в Лесу за пределами мира, украшенном завядшими цветами, коими оплела она себя вчера. И, тем не менее,
не сводили глаз с нее сии великаны, и на лицах их читалось
как будто почтение.
Согласно просьбе Девицы опустился Уолтер подле нее на
колени и, обнажив меч свой, выставил его пред собою, дабы
не дать никому приблизиться к ней. И тишина воцарилась на
тинге, и все глаза прикованы были к чужеземцам.
Наконец старый вождь поднялся и молвил:
— Люди медведя! Явились сюда мужчина и женщина, незнамо откуда, и сказали тем из нас, кто их встретил, что поведают
свое дело лишь на всенародном тинге, на что имеют они право, коли желают попытать судьбу. Потому как либо праздные
они чужаки, что явились сюда без дела, или, может статься, в
попытке одурачить нас, и тогда не минует их злая участь, либо
пришли они к нам, дабы могли мы отправить их своему божеству с помощью кремня и пламени, либо послание принесли от
того или иного народа, послание, от коего зависят жизнь и
смерть. Теперь выслушаем же, что могут они поведать о себе и
о том, зачем пришли сюда. Но, мнится мне, главная у них женщина и ей принадлежит слово, ибо гляньте! — стоит на коленях у ног ее мужчина, как тот, кто служит и поклоняется ей. Говори же, женщина, и пусть наши воины услышат тебя.

[207]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Тогда возвысила Девица глас свой и заговорила ясно и
звонко, подобно флейте лучшего из минестрелей:
— Люди народа медведей, задам я вам вопрос, и пусть
вождь, что сидит предо мною, на него ответит.
Кивнул старец главою, и она продолжала:
— Скажите мне, дети медведя, сколько времени прошло с
тех пор, как божество, коему поклоняетесь, в последний раз
являлось вам в теле женщины?
Отвечал старец:
— Много зим минуло, с тех пор как отец моего отца был дитятей и видел самое божество в телесной оболочке женщины.
Тогда вновь спросила она:
— Возрадовались ли вы ее пришествию и возрадуетесь ли
теперь, коли явится она средь вас?
— Да, — отвечал старый вождь, — ибо она одарила нас, и
принесла нам знания, и явилась нам не в ужасном облике, но
как молодая женщина, столь же пригожая, как и ты.
Тогда промолвила Девица:
— Стало быть, настал для вас день радости, ибо старое тело мертво, а я новое тело вашего божества, явившееся к вам
ради вашего благоденствия.
Глубокая тишина воцарилась на тинге, затем заговорил
старец и молвил:
— Что ответить мне и остаться в живых? Ибо коли воистину
ты бог и стану я грозить тебе, разве не изничтожишь меня? Но
великое слово прозвучало в устах твоих нежных, и бремя крови
приняла ты на свои руки лилейные, и, коли одурачены медведи
пустыми речами лжецов, как смыть с себя стыд? Посему скажу
я: яви нам знамение, и, ежели действительно ты божество, тебе
легко это будет, а ежели не явишь, стало быть, лживы твои слова и не миновать тебе своей судьбы. Ибо предадим тебя в руки
сих женщин, которые сбросят тебя в реку, что течет поблизости, после того как сперва отхлестают до полусмерти. Но мужчину, что стоит у ног твоих на коленях, отдадим настоящему божеству, и он отправится к ней дорогой кремня и пламени.
Услышала ли ты меня? Тогда знамение яви нам.
Не изменилась лицом она после этих слов, лишь глаза ее
стали ярче, ланиты — свежее, и стопы ее шевельнулись, будто
бы вотвот пустятся в пляс, и оглядела она тинг, и молвила голосом ясным:
— Не нужно тебе страшиться слов своих, старче. Ведь воистину не мне грозишь ты побоями и поганой смертью, а неразумной обманщице, которой здесь нет. Теперь слушай! Ведаю я, что нужно вам от меня коечто, а именно: дабы послала

[208]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

вам дождь, который покончит с сей засухой, что слишком
долго гнетет вас, но за дождем сим надобно мне отправиться
на юг, в горы, дабы добыть его вам, а посему пусть несколько
ваших воинов сопроводят меня и моего слугу до большого
горного перевала, и отправимся мы туда сегодня же.
После этого некоторое время она молчала, и глаза всех
были устремлены на нее, но никто не шевелился и не заговаривал, отчего казались они каменными изваяниями среди
камней.
Засим заговорила она вновь и молвила:
— Некоторые сочли бы, люди медведя, что достаточно великое сие знамение, однако ведаю я души ваши, как упрямы
они и недоверчивы, и то, что дар, который вы не осязаете,
для вас не дар, и чуду, коего не зрите, сердца ваши не верят. А
посему взгляните на меня, когда стою я пред вами, я, пришедшая из зеленых лесов, что в краю прекраснее этого, и скажите, разве не пребудет лето со мною, и сердце, что несет благоденствие, и рука, что дарует.
И о чудо! Пока говорила она, увядшие цветы на ней вернулись к жизни и вновь стали свежими: побеги жимолости переплелись вокруг ее шеи и тонких плеч и овеяли лик ее сладостным ароматом. Лилии, что опоясывали ей чресла, подняли
головки и обсыпали ее золотою пыльцою; голубым огоньком
зажглась на ее подоле овчанка; вновь распустились на ее голове розы и затем уронили лист свой к ее стопам, и стройные
ноги ее украсила душистая таволга, и ясколка засверкала на
ее простом платье, точно драгоценные каменья. И стояла она
среди цветов, словно прекрасная восточная жемчужина в золотой оправе, и ветерок, что повеял с долины, разнес благоухание по всему тингу.
Тогда воистину встали медведи, и разразились криками да
восклицаниями, и забили по щитам своим, и стали подбрасывать копья. Затем поднялся старец со своего кресла и, смиренно приблизившись к месту, где она стояла, стал молить,
дабы изъявила она свою волю, тогда как остальные тоже приблизились, сгрудившись в кучки, но не осмелились подойти
слишком близко. Отвечала она древнему вождю, что вскорости отбудет в горы, откуда сможет послать им дождь, коего
им так не хватает, а после проведет какоето время в южной
стороне, но они услышат о ней и, может статься, увидят ее
еще прежде, чем тех, кто сейчас, на середине жизненного пути, отправится к праотцам.
И тогда преисполнились они еще большего благоговения и
воспели хвалу ей, а затем первым делом принесли кушаний,
лучших, что у них были, и для нее, и для Уолтера. Но не осмели-

вались они смотреть на Девицу, пока та ест, и не позволили
Уолтеру лицезреть ее. После, когда насытились они, человек
двадцать, вооруженных по обычаям своего народа, приготовились сопровождать Девицу в горы, и вскоре все вместе они отправились в путь. Однако держались сии исполинские люди на
почтительном расстоянии от Девицы, и, когда устроили они на
ночь привал в холмах у подножия гор, где не было жилья, дивно было смотреть, с какою заботой воздвигли они для нее шалаш, и покрыли своими плащами из шкур, и всю ночь несли вокруг нее дозор. Но Уолтеру позволили они мирно почивать на
траве, немного в стороне от дозорных, окружавших Девицу.

[209]
ИЛ 10/2018

Настало утро, и тогда поднялись они, и вновь пустились в дорогу, и шли весь день, покуда солнце почти не скрылось за краем
земли, и они не достигли искомого перевала, в самом начале которого возвышался земляной курган. Там Девица велела остановиться, и, взойдя на курган, стала она пред ними и молвила:
— О люди медведя, благодарю вас за то, что исполнили мою
волю, благословляю вас и обещаю, что будет земля ваша отныне
обильна. Но теперь должно вам возвратиться, не мешкая, отправиться в обратный путь прямиком к домам вашим на равнине,
ибо дождь, который выпросила я для вас, уже сейчас надвигается из кузни бурь и гроз, что в сердце гор.
И со словами сими спустилась она с кургана и скрылась за
скалой, и был шаг ее столь легок, что почудилось Уолтеру, который стоял среди медведей, будто она исчезла. Но медведи
еще какоето время стояли и молились своему божеству, и он
не осмеливался их покинуть. Когда же благословили они его и
повернули в обратный путь, последовал он за Девицей со всей
поспешностью, думая, что найдет ее ожидающей его за какоюнибудь скалой.
Однако сумерки уже сгустились, и, несмотря на спешку,
ночь застала его в лабиринте горных проходов. Более того,
только стемнело, задул могучий южный ветр и принес на
крыльях своих непогоду, и разразилась летняя гроза с ливнем
и градом, громом и ужасными молниями, отчего все в горах
загрохотало и сотряслось. И оттого вынужден он был наконец укрыться под нависшей скалой и ждать там рассвета.
Но на том невзгоды его не закончились. Ибо под скалой
оной заснул он, а когда пробудился, наступил день, однако ни-

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава XXIX. Уолтер сбивается с пути
на горном перевале и разлучен с Девицей

[210]
ИЛ 10/2018

чего нельзя было разглядеть изза хлещущего дождя и повисшего с неба тумана, и, хотя отправился он в путь, борясь с непогодой, немного ему удалось пройти.
Два дня сражался он с бурей, туманом и черным отчаянием и за это время совсем ослаб и пал духом. Но на третье утро
гроза стихла, хотя дождь все еще лил, и он смог передвигаться не только на ощупь и увидал, что тропа теперь ведет вниз.
Когда стало смеркаться, спустился он в травянистую долину,
по которой к югу текла речушка, и дождь к тому времени уже
едва накрапывал и лишь иногда перерастал в краткий ливень.
И вот добрался он до речушки, и лег там среди кустов, и сказал себе, что назавтра добудет пищи, дабы выжить и отыскать
Девицу в огромном мире.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XXX. И вновь они встречаются
Когда Уолтер пробудился, уже наступил день, спокойный, ясный и безоблачный, и запах посвежевшей земли восходил к
небесам, и в кустах над его головой сладко пели птицы, ибо
долина, куда он пришел, была прелестным уголком среди
спускающихся к ней горных склонов, раем дикой природы, и
теперь, когда настало ясное солнечное утро, не отыскать в
ней было ничего, кроме самых приятных вещей.
Встал Уолтер, огляделся и увидал в ста ярдах от себя рощицу из небольших деревьев, как то: терна, рябины да бузины, с которыми тесно переплелась черная калина, — скрывала оная роща излучину реки в том месте, где та огибала ее, и
трава между нею и Уолтером была коротка, сочна, душиста и
вся усеяна цветами, и сказал он себе, что место сие подобно
раю, куда нарисованные ангелы ведут блаженных на хорах
большой церкви в Лэнгтоненаострове. Но вдруг громко
вскрикнул он от радости, ибо показалось ему, будто вышел из
рощи на цветущий луг ангел с оного изображения, весь в белом, босоногий и пленительный, с сияющими глазами да румяными ланитами, и была то сама Девица. Бросился к ней
Уолтер, и она протянула к нему ласковые руки и улыбнулась,
плача от радости. Стал он ее обнимать да целовать: уста ее и
щеки, руки и рамена и везде, где она дозволила. Наконец отстранилась она от него, смеясь от любви, и молвила:
— Остановись, друг мой, ибо на сей раз достаточно, и поведай, как обстоят дела.
— Худо, худо, — отвечал он.
— Что гнетет тебя? — спросила она.
— Голод, — отвечал он, — и тоска по тебе.

[211]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

— Что ж, — отвечала она, — я с тобою, так что второе утолено; возьми меня за руку, и позаботимся о первом.
И вот взял он ее за руку, и неописуемо сладко было ему
держать ее длань. Но, подняв взор, увидал он синий дымок,
поднимающийся за рощей, и, засмеявшись, ибо совсем он ослаб от голода, промолвил:
— Кто это там стряпает?
— Увидишь ты, — отвечала она и повела его через рощу
оную, а когда вышли они оттуда — глядь! — между излучиной
реки и зарослями был прелестный лужок, цветов полон, и на
песчаном бережке горел костер из хвороста, а рядом лежали
две жирные форели, с красными полосами на чешуе.
— Вот и завтрак, — промолвила она. — Когда настала пора
мне смыть с себя сон, спустилась я сюда на мелководье и увидала в той стороне омут, куда могла угодить рыба, и, потому
как ожидала встретить тебя, принялась шарить там осторожно, и вот поглядика! Помоги же мне, и мы ее состряпаем.
Тогда запекли они форели на раскаленных углях, и вместе
приступили к трапезе, и, насытившись, испили речной воды
из ладоней друг друга, и столь радостной была трапеза, что
показалась им настоящим пиршеством.
Когда покончили они, молвил Уолтер Девице:
— Любимая, чрез многие испытания прошли мы, так получим же за них награду немедля и станем мужем и женою
здесь, в сем сладостном горном приюте, прежде чем отправимся дальше, ежели поистине отправимся дальше вообще.
Ибо где найдем мы место прекраснее и счастливее этого?
Но она вскочила, и стала перед ним, дрожа изза любви к
нему, и промолвила:
— Любимый, надлежит нам искать дорогу в мир, где живут люди, и жить средь них. И что до меня, то, сказать по
правде, истово я того алкаю. Ибо страшно мне в диких местах и мерещится, будто все еще нуждаюсь в помощи и защите от госпожи, хоть она и мертва, и необходимо мне людское
присутствие и толпы больших городов. Не могу ее позабыть:
лишь сегодня мне снилось (думаю, в холодный предрассветный час), что до сих пор я в ее власти и она срывает с меня
одежды, перед тем как пытать, и я проснулась, задыхаясь и
плача. Молю, не серчай на меня за то, что рассказываю о своих желаниях, ибо коли не по нраву они тебе, тогда буду я
жить здесь с тобой как твоя супруга и приложу усилия, дабы
стать храбрее.
Поднялся он, и поцеловал лик ее, и молвил:
— Нет, правду сказать, не было в мыслях у меня остаться
здесь навечно; я лишь имел в виду, что должны мы отдохнуть

[212]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

да отпраздновать, прежде чем отправимся в путь, ибо, по правде, как ты страшишься диких мест, так и я страшусь городов.
Побледнела она и отвечала:
— Исполню я твою волю, мой друг, коли должно. Но подумай: ведь не настал еще конец нашему пути и, может статься,
много испытаний придется превозмочь нам, прежде чем достигнем мира и процветания. Теперь скажу я тебе, — разве не
говорила прежде? — что покуда я дева нетронутая, премудрость моя и некоторое могущество пребывают со мною, но
только до тех пор. А посему молю тебя: уйдем же рука об руку
из сей прекрасной долины такими, какие мы есть, дабы премудрость моя и могущество пригодились тебе, коли придет
нужда. Ибо, друг мой, не желаю я, дабы срок, отпущенный
нам, был краток, ведь столько радости нас ожидает.
— Да, любимая, — отвечал он, — отправимся же в путь немедля да сократим время, что разделяет нас.
— Любовь моя, — молвила она, — придет время, когда простишь меня за все и сразу. Однако стоит сказать, что ведомо
мне грядущее, что лежит немногим впереди нас, отчасти моею премудростью, отчасти из того, что узнала я о сей земле от
дикарей, покуда почивал ты утром.
И вот оставили они прелестный бережок, и углубились в
долину, и продолжили свой путь через горы, и вскорости дорога их вновь стала каменистой, и стали они взбираться по
склону, который вел из низины. И когда взобрались они на
самый верх, открылся пред ними в лучах солнца прекрасный
и благодатный край, и посреди него, у голубых холмов, виднелись стены и башни великого града.
Тогда воскликнула Девица:
— О друг мой милый, гляди! Разве не наше пристанище лежит там, и разве оно не прекрасно? Разве не ждут нас там друзья и защита от темных тварей да порождений зла с обольстительным обликом? О град, приветствую тебя!
Но посмотрел Уолтер на нее, улыбнулся слабо и промолвил:
— Радуюсь я твоей радости. Но ежели я что и знаю о городах, то и в граде оном есть порождения зла, пусть не феи и не
бесы. И в любом городе наживем мы врагов безо всякой причины, и жизнь наша станет запутанна.
— Да, — отвечала она. — Но в глуши среди бесов, что могут
поделать мужская сила и доблесть? Там пришлось тебе положиться на коварное чародейство, которому научилась я у самих врагов моих. Но когда придем мы в город, тогда уж будет
твоя доблесть расчищать нам дорогу. Или, по меньшей мере,
оставит она по себе сказание, и я буду чтить тебя.
Засмеялся он, и лик его посветлел:

— Чья власть, того и закон, — молвил он. — И один человек
мало что может поделать против многих. Но клянусь, что не
предамся я лености пред тобою.

[213]

И вот вновь они спустились и очутились в месте, где проход
сузился настолько, что шли они меж двух каменных стен, но
через час ходьбы стены оные вдруг пропали, и оказались они,
почти незаметно для себя, в другой долине, похожей на ту,
что покинули, но не столь прекрасной, хоть и покрытой сочной зеленой травой, да пониже. И здесь поистине узрели они
перемену, ибо — глядь! — повсюду в долине оной возвышались шатры и ходило меж них множество людей, большинство во всеоружии, с оседланными лошадьми под рукой. Остановили шаги свои путники, и дрогнул духом Уолтер, ибо
сказал себе: “Кто ведает, что сие за люди, кроме того, что они
чужеземцы? Вероятно, обратят они нас в рабство, и тогда в
лучшем случае будем мы разделены, а это все одно, что в худшем”.
Но когда завидела Девица лошадей, и пестрые шатры, и
колышущиеся знамена, и блеск копий, и сияние белых лат,
хлопнула она в ладоши от радости и воскликнула:
— А вот и люди города вышли нас встретить, и как хороши
да пригожи они, и сколь многое постигнет их мысль, и сколь
многое они совершат, в чем примем мы отныне участие. Пойдем же навстречу им, друг любезный!
Но отвечал Уолтер:
— Увы! Не ведаешь ты: быть может, придется нам спасаться бегством. Но теперь уже поздно, так примем же благочестивый вид и выйдем к ним спокойно, как сделали мы в краю
медведей.
Так они и поступили; тогда отделились от толпы шесть
воинов, и приблизились к путникам, и почтительно поклонились Уолтеру, но не промолвили ни слова. Засим показали
они знаками, дабы подошли Уолтер с Девицей вместе с ними
к остальным, и те, дивясь, последовали за ними и оказались в
кольце воинов перед старым седовласым рыцарем, в полном
военном облачении, но с непокрытой головою, и латы его
были превосходнейшими; тот тоже поклонился Уолтеру, но
ни слова не вымолвил. Засим отвели они путников в главный
шатер, и знаками показали им сесть, и принесли им отмен-

ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава XXXI. Они приходят к иному
народу

[214]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

ных яств да доброго вина. И пока Уолтер с Девицей ели, поднялось вокруг волнение, и, когда покончили они с трапезой,
приблизился к ним, все так же обходительно кланяясь, древний рыцарь и показал знаками, что надобно им отправляться
в путь, и увидали они, выйдя наружу, что все другие шатры
уже убраны и люди принимаются за их шатер, остальные же,
оседлав коней, выстроились перед отбытием, и были там лошади, несшие два паланкина, куда велели сесть путникам:
Уолтеру — в один, Девице — во второй, — и пришлось им покориться. Затем вскорости зазвучал рог, и все вместе они отправились в дорогу, и увидал Уолтер меж занавесей паланкина, что едут по обе стороны от него два вооруженных
всадника, хотя и оставили ему его меч.
И вот отправились они дальше горными тропами и незадолго до заката достигли равнины, но не стали они устраивать привал на ночь, лишь перехватили кусок да выпили глоток и продолжили путь свой в ночи, как люди, хорошо
знающие дорогу. И пока ехали они, все гадал Уолтер, что
ждет их с Девицей впереди и не приуготовляют ли их, быть
может, в жертву еще какому божеству, ибо люди сии были,
без сомнения, чужеземцами и, вероятно, еще и сарацинами.
Однако старался он, как мог, не падать духом. И вот, наконец,
когда ночь уже приближалась к рассвету, остановились они у
великих врат в исполинской стене. Тогда трижды протрубили воины в рог, врата отворились, и, минуя их, очутились
они все на улице, что показалась Уолтеру величавее и прекраснее, чем в иных людских селениях. Потом, вскорости,
добрались они до широкой площади, всю сторону которой занимало то, что принял Уолтер за фасад великолепнейшего
дома. Распахнулись врата во двор еще до того, как протрубил
рог, хотя воистину громко протрубил он трижды, и все ступили внутрь, после чего приблизились воины к Уолтеру и знаками показали ему, дабы он вышел из паланкина. Так он и сделал, и хотел было задержаться, дабы увидеть, что станет с
Девицей, но ему не позволили и отвели его по громадной лестнице в покои, зело просторные, но слабо освещенные изза
своих размеров. Подвели они его к ложу, тончайшим бельем
устланному, и знаками велели разоблачиться и лечь. Вынужден он был покориться их воле, и засим унесли они его платье
и оставили лежать в одиночестве. И вот лежал он там смирно, рассудив, что не стоит ему, одетому в чем мать родила, искать выход, но долго еще не мог заснуть, ибо разум его пребывал в смятении. Наконец усталость взяла верх над страхами и
надеждами, и он погрузился в сон, как раз когда рассвет переходил в утро.

Глава XXXII. О новом короле
Града-за-могучей стеной
[215]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Когда вновь пробудился Уолтер, в покоях ярко светило солнце,
и, оглядевшись, узрел он, что несравнимы они красотой и богатством со всем, что видал он прежде: златом и морской лазурью был выкрашен потолок, а на стенах висели прекраснейшие
гобелены, хотя вытканные на них сюжеты Уолтер не мог распознать. Все лавки и кресла украшены были искусной резьбой и
покрыты краской, и среди всех выделялось большое кресло из
слоновой кости под зеленозолотым балдахином, жемчугами
усыпанным; пол же был выложен драгоценнейшей мозаикой.
Смотрел он на все это, дивясь тому, что приключилось с
ним, как вдруг заходят люди в покои, а именно: двое хорошо одетых слуг и трое старцев в богатом шелковом платье. Подошли
они к нему и велели (попрежнему знаками, не произнося ни слова) встать и следовать за ними, а когда указал он им на то, что
наг, и засмеялся с сомнением, не засмеялись они в ответ и не дали ему одежды, а снова велели встать, что и вынужден он был
сделать. Вышли они с ним из покоев и повели его прекрасными
колоннадами в великолепнейшую купальню, где слуги омыли
его бережно и тщательно под надзором старцев. Но и когда с
омовением было покончено, не предложили они ему одежды, а
повели обратно теми же колоннадами в покои. Только на сей
раз пришлось ему пройти меж выстроившихся в два ряда мужей,
некоторые из которых были при оружии, некоторые — в мирном облачении, но все одеты торжественно и подобны вождям,
либо доблестью славным, либо мудростью.
В покоях тоже собрались люди и, судя по убранству их, высокого звания, но эти стояли ровным кольцом вокруг упомянутого кресла из слоновой кости. И подумал Уолтер про себя:
“По всему видать, уготованы мне нож и алтарь”, — однако, несмотря ни на что, сохранил на лице мужество.
И вот подвели его к креслу из слоновой кости, и узрел он
по обеим сторонам от него скамеечки, на каждой из которых
лежало полное облачение, начиная с рубашки, но сильно разнились меж собой эти два наряда. Ибо первый был нарядом
для мира, блистательный и весь усыпанный драгоценными
каменьями, коий не пристало носить никому, кроме великого
короля; второй же — военное одеяние, искусно сделанное и
достойное, однако мало украшенное, а скорее, наоборот, истрепанное и запятнанное непогодой да в пылу сечи.
И вот указали старцы Уолтеру знаками, дабы выбрал он и
надел тот наряд, коий ему больше по нраву. Поглядел он на-

[216]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

право да налево, и, когда упал взор его на военное одеяние,
сердце в нем всколыхнулось, вспомнилось ему облачение
Голдингов, когда шли они в битву, и шагнул он к тому наряду
и положил на него руку. Тогда послышалось среди собравшихся радостное бормотание, и старцы приблизились к нему с улыбками да веселием на лицах и помогли облачиться, и
когда поднял он шлем, то увидал поверх темного железа золотую корону.
И вот когда был он полностью одет и вооружен, подпоясан
мечом да с боевым топором в руке, указали ему старцы на трон
из слоновой кости, и положил он топор на подлокотник, вытащил меч из ножен и воссел на троне со старинным клинком на
коленях, после чего оглядел тех почтенных мужей и спросил:
— Доколе же молчать мы будем, али Господь поразил вас
немотою?
Тогда все воскликнули в один голос:
— Да здравствует король, король битв!
Вопрошал Уолтер:
— Коли я король, исполните ли вы, что велю вам?
Ответствовал старец:
— Ничего не желаем мы более, чем исполнять твою волю,
господине.
Спросил Уолтер:
— Вот ты, ответишь ли ты правдиво на вопрос мой?
— Да, господине, — отвечал старец, — коли дозволено мне
будет жить после.
Тогда спросил Уолтер:
— Что приключилось с женщиной, что пришла со мной в
ваш горный лагерь?
Отвечал старец:
— Ничего не приключилось с ней ни худого, ни доброго,
окромя того только, что поела она, поспала да омылась. Как
желает король, дабы поступили с нею?
— Приведите ее сюда ко мне сей же час, — отвечал Уолтер.
— Хорошо, — молвил старец, — но в каком облачении нам
привести ее сюда? Одеть ли ее служанкой али же великой леди?
Тогда поразмыслил немного Уолтер и затем промолвил:
— Спросите ее, какова ее на то воля, и как она пожелает,
так пусть и будет исполнено. Но установите еще одно кресло
подле моего и подведите ее к нему. Ты, мудрый старец, пошли за ней когонибудь, но сам останься, ибо есть у меня к тебе еще вопрос иль два. А вы, лорды, дождитесь прибытия моей спутницы, коли не утомительно то для вас.
Тогда молвил старец слово трем самым почтенным лордам, и они ушли, дабы привести Девицу.

Глава XXXIII. Об обычае избрания
королей в Граде-за-могучей стеной
[217]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Тем временем заговорил король со старцем и молвил:
— Теперь поведай мне, королем чего я стал и каков здешний обычай избрания королей, ибо я всего лишь чужестранец среди мужей могучих.
— Господине, — отвечал старец, — ты стал королем великого града, коему подвластны многие другие города, и земли, и
приморские гавани и коий не ведает недостатка в богатствах,
что алкают люди. Множество мудрых живет здесь, а глупцов
не боле, чем в иных землях. Доблестная рать последует за тобой в битву, коли надобно тебе будет идти на поле брани, —
рать, пред которой никто не устоит, окромя только древнего
племени богов, ежели кто из них и ходит ныне по земле, что
маловероятно. Что же до имени нашего славного города, то
величается он Градом за могучей стеной, или попросту Градомзастеной. А что до обычая избрания королей наших, то
он таков: коли умирает король и после него остается наследник мужеского полу, плоть от плоти его, то тот становится
новым королем, но коли старый король умирает, не оставив
наследника, то шлем мы великого лорда вместе с рыцарями и
простыми ратниками к тому горному перевалу, откуда пришел ты вчера, и первого человека, что явится оттуда, везут
они обратно в город, как поступили с тобой, господине. Ибо
веруем мы, что в незапамятные времена той самой дорогой
спустились с гор наши предки, бедные и неотесанные, но доблести полные, которые потом завоевали сии земли и построили Градзастеной. Далее, после того как мы встретили
означенного путника и привели в город, собираются все наши великие люди: и мудрецы, и воины — дабы лицезреть его
обнаженным, и коли сочтут его тело безобразным да дурно
сложенным, то предадут смерти чрез закатывание в ковер,
либо же, коли будет он человеком простым и коварства не ведающим, отдадут в рабство какомунибудь ремесленнику промеж нас, дабы служил он плотником али башмачником, и после забудут о нем. Но в любом случае мы делаем вид, что
такой человек не являлся к нам, и вновь шлем лорда с его рыцарями караулить у перевала, ибо верим, что не таков должен
быть тот, кого послали нам праотцы. Однако, даже когда
зрим мы, что пришлец хорош собою, на этом все не заканчивается, ибо мы верим, что ни за что бы не прислали праотцы
нам в короли дурачину или труса. А посему просим мы обнаженного выбрать из двух одеяний: либо старинный доспех,

[218]
ИЛ 10/2018

что сейчас на тебе, господине, либо сие золотое платье — и
коли возьмет он военное облачение, как ты, о король, то все
хорошо, однако ежели возьмет одеяние мирного времени, то
предоставляем мы ему на выбор либо стать рабом какогонибудь славного жителя города, либо доказать свою премудрость и пройти по тонкой грани между короной и смертью,
ибо, коли не докажет он того, ждет его смерть. Так ответил я
на твой вопрос, о король, и хвала праотцам, что послали нам
того, чьи мудрость и доблесть не подлежат сомнению.

Литературный гид Добрая старая Англия

Глава XXXIV. И вот Девица является
к королю
Засим все поклонились королю, и он спросил снова:
— Что это за шум доносится снаружи, подобный морскому
прибою, набегающему на песчаный берег, когда ветр с югозапада?
Открыл старец рот, дабы ответить, но, прежде чем он успел вымолвить хоть слово, за дверью послышались голоса, засим толпа расступилась, и — глядь! — подходит Девица в одном лишь простом белом платье, в котором преодолела она
пустошь, и украшал ее только венец из красных роз на голове
да те же красные розы, оплетающие талию. Свежа и прекрасна она была, словно июньское утро: очи ясные, уста алые, лик
сияющий, ланиты зарделись от любви и надежды. Подошла
она прямиком к Уолтеру, где тот сидел, и, мягко отстранив
старца, который хотел было подвести ее к трону из слоновой
кости подле королевского, опустилась пред Уолтером на колени, положила руку на его закованное в сталь колено и молвила:
— О мой господин, теперь вижу, что обманул ты меня и с
самого начала был принцем крови на пути в родное королевство. Но столь дорог ты мне стал, и столь ты прекрасен и светел, и с такою добротою улыбаются мне глаза твои изпод
стального шлема, что осмеливаюсь я молить: не отвергай меня сразу же, но дозволь прислуживать тебе хоть малое время.
Откажешь ли мне в сей просьбе?
Но король наклонился к ней, и поднял ее на ноги, и, взяв
за руки, поцеловал их, и усадил ее подле себя, и молвил:
— Сердце мое, отныне здесь твое место, покуда не наступит ночь: на равных рядом со мною.
Тогда села она покорно и смело, сложив руки на коленях
и стопы одну на другую, а король промолвил:

— Лорды, это моя возлюбленная и моя супруга. Посему, коли берете вы меня в короли, должны почитать ее как свою королеву и госпожу, а иначе отпустите нас обоих с миром.
Тогда все, кто был в покоях, воскликнули во весь голос:
— Да здравствует королева и госпожа! Да здравствует возлюбленная нашего господина!
И возглас сей шел не только из уст их, но и из самого сердца, ибо, помимо блистательной красы ее, узрели они в ней
смирение и душу высокую и тотчас же ее полюбили. Но у тех
из них, кто был юн годами, при виде нее запылали щеки, и
сердца их потянулись к ней, и вытащили они мечи из ножен
и, потрясая ими, воскликнули, словно внезапно опьяневшие
от любви:
— За королеву, за госпожу, за прекраснейшую!

[219]
ИЛ 10/2018

А упомянутый ранее шум тем временем казался все громче и
громче королевскому уху, и вновь спросил король старца:
— Поведай же нам, что это за шум снаружи?
Отвечал старец:
— Коли поднимешься ты, о король, вместе со своею королевой, подойдешь к окну да выйдешь на галерею за ним, то
сей же миг узнаешь, что сие за шум, и увидишь зрелище, что
возвеселит сердце короля, едва взошедшего на трон.
Тогда король поднялся, и, взяв Девицу за руку, подошел к
окну, выглянул, а там вся площадь заполнена народом, набившимся столь тесно, что едва можно было стоять. Тогда вышел король на галерею вместе с королевой, попрежнему держа ее за руку, и его лорды да советники встали за его спиной.
Тотчас вознеслись крики радости и приветственные возгласы, от которых содрогнулись самые небеса, и вся площадь зашевелилась и засверкала от подбрасываемых копий, потрясаемых мечей да протянутых рук.
Девица же заговорила с королем Уолтером негромко и
молвила:
— Вот и остались дикие места далеко позади, и отныне будет нам защита от врагов, что грозят жизням и душам нашим.
О, благослови Боже тебя и твое доблестное сердце!
Но ничего не ответил Уолтер и молча стоял, словно во
сне, однако его страсть к ней усилилась еще во сто крат, ежели только такое возможно.

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

Глава XXXV. О короле Градазастеной
и его королеве

[220]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Меж тем стояли в толпе внизу относительно недалеко от
окна два соседа, и молвил один другому:
— Смотрика! Пришлец в старинных доспехах Битвы вод и
подпоясан мечом, что убил вражеского короля в День сражения с неясным исходом. Несомненно, сулит нам это всем удачу.
— Да, — отвечал второй, — доспехи сидят на нем хорошо, и
взор очей его светел, однако рассмотрел ли ты его спутницу
и что скажешь о ней?
— Вижу, — отвечал первый, — что она прекрасна собою,
однако крайне скудно одета. Помилуй, на ней одно лишь простое платье, и, кабы не балюстрада, помяни мое слово, увидали бы мы, что она босонога. В чем дело?
— Разве не видишь ты, — отвечал второй сосед, — что она
не только прекрасна, но, более того, из тех, чья красота околдовывает душу мужчины, хотя едва ли кто может сказать почему. Несомненно, вытащил Градзастеной на сей раз удачный улов. А что до платья ее, то вижу: одета она в белое и
увита розами, но столь чиста и нежна ее плоть, что делает
одеяние частью ее тела и заливает сиянием, отчего кажется
оно усыпанным драгоценными каменьями. Увы, мой друг!
Вознадеемся же на то, что нередко сия королева станет являться своему народу.
Так говорили они меж собою, а король с королевой, постояв еще какоето время, вернулись в покои, и тогда король
повелел явиться дамам из свиты королевы, дабы те увели ее и
нарядили в королевское облачение. Тотчас явились прекраснейшие из благородных дам, с радостью готовые стать фрейлинами. Королю тем временем помогли снять доспехи и облачиться в великолепнейший наряд, а после отвели короля с
королевой в большую залу дворца, где они сошлись на возвышении и поцеловались пред лицом лордов и других подданных, заполонивших залу. Засим на глазах у всех вкусили они
хлеба и выпили одну чашу на двоих, а после вышли во двор,
где к каждому из них подвели прекраснейшую белую лошадь
в великолепной сбруе, и вот оседлали они лошадей и поехали
бок о бок по широкому ряду, созданному расступившейся толпой, к большой церкви для благословения и коронации, и вел
их один лишь безоружный оруженосец, ибо так по обычаю
проходило коронование в Градезастеной; вот достигли они
церкви (а надобно сказать, что народ сей был крещеным), и в
одиночестве ступили внутрь, и взошли на хоры, и, постояв
там некоторое время, дивясь своему жребию, услыхали мелодичный перезвон колоколов над головами, затем загремели
трубы, зазвучал хор, и вот двустворчатые двери распахнулись
и в церковь под музыку и пение вошел епископ со своими по-

Глава XXXVI. Об Уолтере и Девице во
дни их правления
Поистине много часов минуло, прежде чем женщины, по велению короля, привели Девицу в нему в опочивальню; встретил он ее и, взяв за плечи, поцеловал да промолвил:

[221]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

мощниками, а за ними повалил народ, мгновенно заполняя
церковный неф, словно прорвавшая плотину вода. Засим
приблизились епископ с помощниками к королю на хорах и
облобызали его с королевой. Далее последовала величественная месса, а потом был король помазан и коронован и великая радость охватила всех в церкви. Засим отправились король с королевой пешком обратно во дворец, только вдвоем,
с одним лишь оруженосцем, что указывал дорогу. И на пути
прошли совсем близко от двух соседей, чей разговор поведан
ранее, и первый, тот, что хвалил военное облачение короля,
заговорил и молвил:
— Воистину прав ты, сосед, и теперь, когда королева должным образом убрана и облачена в белую парчу, жемчугами расшитую, и на голове ее корона, вижу я несравненное ее величие,
и не менее она величава, быть может, чем господин король.
Ответствовал второй:
— По моему суждению, ничуть она не изменилась: так же
одета в белое, что и раньше, и чистота да нежность ее плоти —
причина тому, что столь ярко сияют и переливаются жемчуга
на ней, и святость тела ее освящает богатое облачение, и воистину почудилось мне, когда прошла она мимо, будто дуновение из рая достигло нашего города. И посему скажу: хвала Господу и святым угодникам за то, что послали ее жить среди нас!
Отвечал первый:
— Поистине это хорошо, но ведаешь ли ты, откуда она и
какого родуплемени?
— Нет, — отвечал второй, — откуда она, мне неведомо, но
знаю точно: когда отойдет она в мир иной, те, кто идут за
ней, останутся жить здесь. И какого она родуплемени, мне
неведомо, однако знаю вот что: те, кто произойдут от нее,
вплоть до двенадцатого колена станут благословлять да восхвалять ее имя и будут чтить ее немногим меньше, чем саму
Богоматерь.
Так говорили те двое, а король с королевой возвратились
во дворец и сели за стол среди своих лордов, и последовал
торжественный пир, длившийся, покуда не наступила ночь и
не пришла пора людям отправляться в постели.

[222]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

— Не утомилась ли ты, радость моя? Не чувствуешь ли, что
легло тяжким бременем на тебя пребывание в сем граде, среди людского скопища, под внимательными взглядами великих, как то чувствую я?
Отвечала она:
— А где сейчас град? Разве не одни мы здесь с тобою, как
были тогда, среди гор?
Окинул он ее страстным взором, и она покраснела, и от
румянца, залившего щеки, еще ярче стали казаться ее глаза.
Тогда заговорил он негромко в волнении и молвил:
— Разве не лучше ли здесь, чем в горах? Ужель до сих пор
ты боишься?
Стыдливый румянец ушел с ее лица, и поглядела она на него с превеликой нежностью, и молвила ясно и твердо:
— Больше не боюсь, любимый.
И со словами сими положила она длань на поясок, что
опоясывал ей чресла, и, сняв его, передала Уолтеру, и промолвила:
— Вот тебе знак: это девичий пояс, а женщина не препоясана.
И принял он пояс ее, и взял ее за руку, и обнял, и, наслаждаясь любовью, да безопасностью, да множеством счастливых дней, что сулило грядущее, говорили они о том времени,
когда шли по узкому лезвию меж подлостью да страданием и
смертью, и еще слаще казалась им оттого их любовь, и многое поведала она ему до зари о своих былых невзгодах, да о
том, как обходилась с ней госпожа, покуда закравшийся в покои серый рассвет не явил черты ее, которые воистину были
еще прекраснее, чем мнилось тому человеку в толпе, чье сердце столь пленилось ею. И так в радости встретили они новый
день.
Но вот наступило утро, и, поднявшись, созвал Уолтер своих дворян да мудрецов на совет, и первым делом приказал он
отворить врата темницы, накормить да одеть страждущих и
устроить пир для всех людей, богачей и бедняков, высокого и
низкого звания, а после держал совет по многим насущным
делам и поразил советников своей мудростью да остротой
своего ума, отчего некоторые из них были лишь наполовину
довольны, ибо увидали, что отныне придется им уступать ему
во всех вопросах. Однако мудрейшие из них тому возрадовались и уверились, что будет длиться счастливая пора, покуда
жизнь его не закончится.
О деяниях же, что совершил он, дальнейших радостях его
и печалях сия повесть умалчивает, как и о том, как вновь посетил он Лэнгтон и что приключилось с ним там.

[223]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис. Лес за пределами мира

В Градезастеной жил он и правил, и был любим своим народом, и страх внушал недругам. Пришлось и в распре ему поучаствовать как дома, так и с соседями, но не был он побежден, покуда не упокоился наконец мирным сном, когда не
стало в мире больше для него деяний. Нельзя сказать, чтобы
оплакивали его страждущие, ибо не оставил он после себя в
земле своей страждущих. И мало врагов после себя он оставил, которые ненавидели бы память о нем.
Что же до Девицы, то столь прославилась она своей красою
и добрым нравом, что радостью на целый год было для всякого,
когда случалось лицезреть ее на улице или в поле. Все волшебство покинуло ее в день замужества, но мудрости и ума осталось
предостаточно и даже более, чем требовалось, ибо не было ей
теперь нужды в коварстве и хитрых замыслах, ведь стоило ей
лишь отдать приказ, дабы исполнилась ее воля. И поистине до
того любили ее подданные, что счастлив был всякий услужить
ей. Коротко говоря, сделалась она благодетельницей своей земли, талисманом своего града и отрадой своего народа.
Однако с течением времени все боле угнетало ее, что она
обманом заставила медведей считать себя своим божеством,
и принялась она размышлять, как искупить ей вину.
И вот на втором году, с тех пор как пришли они в Градзастеной, отправилась Девица вместе с отрядом к тому перевалу, что
вел в край медведей, и здесь оставила она своих воинов, и пустилась дальше с двумя десятками мужей, коих освободила в Градезастеной от рабства, и, когда достигли они медвежьих долин, велела она им ждать в небольшой лощине со своими
лошадьми, повозками, семенами и железными орудиями, а сама, однаодинешенька, отправилась в селение сих великанов,
надеясь лишь на красу свою и добрый нрав, ведь не хранило боле ее волшебство. Одета она была, как в тот раз, когда бежала из
Леса за пределами мира, в одно лишь короткое белое платье с
открытыми руками и не обута, но уткано было оное платье цветами, вышитыми шелком да золотом, и усыпано драгоценными
каменьями теперь, когда чары ее покинули.
И вот пришла она в медведям, и они тотчас ее узнали, и
поклонились ей, и благословили, и преисполнились страха.
Но она сказала им, что есть у нее для них дар и явилась она,
дабы его вручить, а после поведала об искусстве земледелия и
велела ему научиться, а когда спросили они, как им это сделать, поведала о людях, что ждали в горной лощине, и велела
медведям признать их братьями и сыновьями праотцов и научиться всему у них. Поклялись они то исполнить, и тогда отвела она их туда, где ждали освобожденные, коих медведи
приняли с радостью и добротою и приняли в свой народ.

[224]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

И вот отправились медведи с новыми братьями домой в
селение, а Девица возвратилась к своим воинам и Градузастеной.
Много еще даров и вестей посылала она медведям, но никогда боле не являлась им, ибо как бы стойко она ни держалась в сей последний раз, сердце в ней замирало от страха, и
чудилось ей, будто госпожа ее все еще жива, а сама она все
еще беглянка, что строит козни против нее.
Что до медведей, то те процветали и множились, покуда,
наконец, великая и жестокая распря не разгорелась меж ними и другими народами, ибо стали они могучи в бою, и раз за
разом встречались они на поле брани с войском Градазастеной, и побеждали, и были побеждены. Но все это произошло
многие лета спустя, после того как преставилась Девица.
Более нечего поведать об Уолтере и Девице, кроме того
только, что родились у них добрые сыновья и прекрасные дочери, от которых произошла династия королей Градазастеной, и была та династия столь могучей и длинной, что, когда
наконец пресеклась она, люди успели забыть о древнем обычае избрания королей, и посему после Уолтера из Лэнгтона
никогда больше не было у них короля, что спустился бы к ним
голодный и одинокий с Медвежьих гор.

Лорд Дансейни
[225]
ИЛ 10/2018

Три рассказа
Из цикла Джоркенс
Переводы Г. Шульги, Н. Кротовской, В. КулагинойЯрцевой
Вступление В. Кулагиной-Ярцевой

Аристократ, заядлый охотник, ценитель лошадей и собак (чего стоит сцена
невероятной погони за лисой в рассказе “Стол на тринадцать персон”!),
воин, любитель крикета, первоклассный шахматист (сыграл вничью с Капабланкой, был чемпионом Ирландии), писатель — Эдвард Джон Мортон
Дракс Планкетт, восемнадцатый барон Дансейни, превративший свой титул
в литературный псевдоним — Лорд Дансейни.
Литературные пристрастия писателя определились в детстве — сначала это были сказки братьев Гримм, в Чим-скул — Библия и греческая мифология.
Писать Дансейни начал довольно поздно, по его собственным словам,
в какой-то мере под впечатлением гастролей американской труппы, которая привезла в Англию спектакль “Любимец богов” Д. Беласко. Действие
пьесы разворачивается в условной Японии. Это обращение к Востоку дало
толчок к возникновению циклов рассказов “Боги Пеганы”, “Время и боги”.
Пегана — пространство, населенное большими и малыми богами. “Его
рассказы о сверхъестественном отвергают как аллегорические толкования,
так и научные объяснения. Их нельзя свести ни к Эзопу, ни к Уэллсу. Еще

© В. Кулагина-Ярцева. Перевод, вступление, 2018
© Г. Шульга. Перевод, 2018
© Н. Кротовская. Перевод, 2018

[226]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

меньше они нуждаются в многозначительных толкованиях болтунов-психоаналитиков. Они просто волшебны. Видно, что Лорду Дансейни уютно в
его зыбком мире”, — писал Борхес.
Рассказы и повести Дансейни сыграли большую роль в развитии жанра фэнтези. О его влиянии писали Дж. Р. Р. Толкин, Г. Ф. Лавкрафт,
М. Муркок, Н. Гейман. Дружеские отношения связывали Дансейни с Уильямом Батлером Йейтсом, который подготовил к изданию один из его сборников, с Редьярдом Киплингом. Он состоял в переписке с А. Кларком. Лорд
Дансейни принимал деятельное участие в Ирландском возрождении, поддерживал дублинский Театр Аббатства.
После Первой мировой войны, в которой, как и в англо-бурской, Дансейни участвовал, он опубликовал две книги: “Военные истории” и “О чер1
ных днях былых невзгод” , описывающие его военный опыт.
Лорд Дансейни был плодовитым драматургом, его пьесы с успехом шли
в Англии и Ирландии и, судя по собственным словам писателя, возможно,
были поставлены и в России.
Во второй половине тридцатых годов Дансейни заинтересовался идеей
реинкарнации, что нашло отражение в книге “Мои беседы с деканом Спэнли”, в ходе этих бесед выясняется, что в предыдущем воплощении декан
был собакой. Присущая Дансейни ирония находит выражение в том, что
вспоминать о своей прежней жизни декан начинает под действием знаменитого “Imperial Tokay”. Тема получает продолжение в нескольких рассказах и в “Загадочном путешествии полковника Полдерса”, которому приходится пережить несколько самых невероятных перевоплощений.
Среди поздних работ Дансейни — рассказы о Сметерсе, детективе-любителе. В какой-то мере Сметерс предваряет появление Джозефа Джоркенса, героя более сотни рассказов о Джоркенсе. Сам Джоркенс — вполне
реалистичный персонаж — средних лет, неутомимый рассказчик, иногда
напоминающий барона Мюнхаузена, а иногда Швейка, и большой любитель
виски. Истории, которыми он развлекает своих друзей по Бильярдному
клубу, — одна невероятнее другой.

Знак

О

ДНАЖДЫ, войдя в Бильярдный клуб ближе к обеду, я
обнаружил, что разговор там несколько более серьезный, чем обычно. А именно говорили о переселении
душ. Люди в клубе были разносторонние, темы обсуждались
всяческие, от цен на фондовой бирже до мест, где следует по1. Unhappy faroff things — это строка из стихотворения Уильяма Водсворта
“Одинокая жница” (перевод Игн. Ивановского), как и сборник “Время и
боги”, назван по строке Алджернона Чарльза Суинберна “Время и боги
враждуют” (“Time and the Gods are at strife”).

[227]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Знак

купать устрицы, однако тонкости учения браминов о жизни
после смерти были несколько вне их диапазона. Я посмотрел
на Джоркенса и все понял; если они заплыли в такие глубины,
значит, спасались от Джоркенса — так человек, гуляя по эспланаде, вдруг сворачивает к морю, чтобы не слушать слишком длинную историю. А причиной желания заплыть на эти
глубины, спасаясь от Джоркенса, естественно, служило то,
что одному или двум другим было что сказать на эту тему.
— Переселение душ, — сказал Джоркенс, — это такая штука, про которую много слышишь, но которую редко видишь.
Тербут открыл было рот, но ничего не сказал.
— Случилось мне однажды с этим столкнуться, — продолжал Джоркенс.
— Вам, столкнуться? — переспросил Тербут.
— Я вам расскажу, — сказал Джоркенс. — Совсем еще молодым
я познакомился с человеком по имени Хорчер, который весьма
поразил мое воображение. В частности, меня изумляло, как в разговоре о политике он спокойно говорил, что намерено сделать
правительство, хотя ни в одной газете об этом еще не было ни
слова. Это производило сильное впечатление. Более того, он
столь же уверенно делал прогнозы, если речь шла о Европе.
— И оказывался прав? — спросил Тербут.
— Ну, этого бы я не сказал, — ответил Джоркенс, — но кто попало ведь не осмелится делать прогнозы. Так или иначе, тогда
он удивлял меня чрезвычайно, да и людей постарше тоже. Еще
он отличался тем, что давал мне советы по любому поводу. Не
скажу, что советы эти были хороши, но они показывали широту
его интересов и готовность разделить их с другими — как услышит, что вы хотите чтото сделать, так немедленно начнет советовать. Изза его советов я потерял довольно много денег, и все
же в них была такая непосредственность и безусловная, на первый взгляд, глубина, что они не могли не поражать. Итак, в один
прекрасный день, когда я был еще очень молод и весь мир был
для меня равно в новинку, а вера в браминов ничуть не более
странна, чем теория наследственности, я заговорил с Хорчером
о переселении душ. Он, как всегда, снисходительно улыбнулся
моему невежеству и все мне объяснил. Брамины, сказал он, во
многом неправы, они не изучили вопрос с научной точки зрения и, не достигнув соответствующего интеллектуального уровня, не поняли его наиболее сложных аспектов. Я не стану пересказывать, как он объяснял мне теорию переселения душ: вы
сами можете прочесть все это в книгах; он не сказал ничего нового, но его спокойная уверенность произвела на меня сильное
впечатление: говорил он так, словно сам все это придумал. Скажу только две вещи: первое — он говорил, что “если уж здесь нет

[228]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

справедливости”, то в следующей жизни ему непременно воздастся за интерес к условиям благосостояния низших классов.
“Ибо если, — говорил он, — в следующей жизни интерес к таким
вещам не будет вознагражден, то какой смысл в этой?” Помню,
когда он это говорил, мы гуляли по саду, и на тропинке было
полно улиток, они, казалось, устремились к тополям, росшим
чуть в стороне, а некоторые уже карабкались вверх по стволам,
словно в эту пору им положено было совершать такое путешествие — стояло начало октября. Помню, он ступал прямо по улиткам, не из жестокости, ибо он не был жесток, но нельзя же придавать значение столь абсурдно низким формам жизни.
Вовторых, он придумал сигнал, точнее, придумал способ впечатать его в память. Сигнал был всего лишь греческая буква фи, но
он, будучи человеком чрезвычайного прилежания, тренировался на запоминание этого символа так рьяно, что смог бы автоматически начертать его даже в другой жизни, уверял он. В этой
же жизни он то и дело чертил его совершенно бессознательно —
то пальцем на садовой ограде, то просто в воздухе — практиковался. И пообещал, что если увидит меня в своей следующей
жизни и вспомнит (он ласково улыбнулся, словно подумав, что
ведь может и вспомнить), то подаст мне этот знак, каков бы ни
оказался его статус — и, соответственно, мой.
— И кем он полагал стать? — спросил я Джоркенса.
— Этого он не сказал, — ответил Джоркенс, — но явно был
уверен, что очень важной персоной, я это понял по снисходительности, что сквозила в его ласковой улыбке, когда он сказал, что сделает мне знак, а потом поднял руку и начертал
этот знак в воздухе с таким неторопливым изяществом, словно сидел на троне. Вряд ли я мог ему понадобиться в той триумфальной следующей жизни, но он столько сил положил на
то, чтобы впечатать этот знак себе в душу, что не мог не чертить его в уверенности, что это умение ему не изменит, в кого бы его душа ни вселилась. И, естественно, он хотел, чтобы
грядущие поколения знали, чего он достиг. Пока мы прогуливались, он примерно каждые полчаса совершенно бессознательно чертил этот знак: тренировался.
— А имел ли он основания считать, что в следующей жизни будет сидеть на троне? — спросил я.
— Ну, — сказал Джоркенс, — он был очень деловой человек, и я не могу сказать, был ли его интерес к жизни других
филантропией или же грубым вмешательством; я судил по
его собственной оценке, и теперь, когда он мертв, не стану судить иначе. Его собственные взгляды были таковы, что в общем и целом люди — дураки, поэтому за ними нужно присматривать, и он готов взять это на себя, хотя ему это и не

[229]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Знак

слишком нужно, и что система, которая не вознаграждает такого человеколюбца, — система дурацкая. Не думаю, что он
считал дурацким Божье творенье: он ведь верил, что ему воздастся; самое большее, что он говорил, — что если бы миропорядком управлял он, то многое устроил бы лучше, чем оно
устроено, и привел несколько примеров. Да, этот знак меня
поразил. Хорчер сказал, что докажет чрезвычайную важность переселения душ для науки; но, помоему, куда больше
ему хотелось, чтобы я увидел, каких высот он достиг. И что
же, он заставил меня поверить. Я много думал об этом и часто представлял себе, как на приеме или на другой торжественной церемонии при дворе какойнибудь далекой страны я,
единственный из всех присутствующих, вдруг получаю от ее
правителя этот сигнал узнавания, ничего не говорящий всем
остальным.
В подобающем возрасте он умер, а мне еще не исполнилось
и тридцати; я решил, что в старости, как он советовал, буду следить за карьерой людей, занимающих высокие посты в Европе
(ибо он не слишком задумывался об Азии), рожденных после
его смерти и демонстрирующих таланты, которых можно было бы ожидать от него в следующей жизни, плюс все его достоинства из этой. Ибо я сказал себе: “Если он прав насчет переселения душ, то прав и в том, что оно ему принесет”. И знаете ли,
насчет переселения душ он оказался прав. Через год после его
смерти я гулял по тому самому саду, вспоминая греческую букву фи и то, как он меня призывал помнить ее: четкий круг и
черта строго посередине. Иногда, чтобы не забыть, я чертил
этот знак пальцем, совсем, как он; и в этот день я начертил его
на старой красной садовой ограде. Я смотрел, как улитка медленно вползает на ограду, и вспоминал его пренебрежение к
улиткам, и почемуто мне было приятно думать, что этих бедняжек он презирал не больше, чем людей. Блестящий след, который улитка оставляла на стене и который притягивал к себе
солнечный свет, недостоин был его внимания, но и большинство творений рук человеческих казались ему столь же глупыми. Я все смотрел на яркий блестящий след продвижения улитки — и вдруг отвернулся, подумав, что он бы сказал: мол, только
дурак или поэт станет впустую тратить время на такую ерунду.
Отворачиваясь, боковым зрением я отметил, что улитка делает очень четкий поворот. Я снова посмотрел, уже внимательнее, не получилось ли это случайно, но улитка, поднимаясь по
стене, очень четко обрисовала четверть окружности. Причем
настолько ровно, что я продолжал наблюдать, пока четверть
не превратилась в правильный полукруг. И когда она поползла
вниз, я заволновался. А потом заволновался еще больше: ведь

[230]
ИЛ 10/2018

сначала она явно ползла вверх. Почему же сейчас она ползет
вниз? Диаметр круга был около четырех дюймов. Улитка все
ползла и ползла. Поскольку я только что вспоминал о знаке, я
отметил: если замкнет круг, то это будет половина знака. Круг
был именно такого размера, как знак, который покоролевски
чертил указательным пальцем Хорчер. Улитка продолжала
ползти. Когда до завершения круга осталось полдюйма, как это
ни глупо, я и сам стал чертить этот знак пальцем в воздухе. Я
понимал, что улитка не увидит: если это действительно Хорчер, то знак чертит всего лишь привычка, гипнотически впечатанная в глубины эго, привычка, ничего общего не имеющая
с интеллектом. И я выбросил из головы эту абсурдную мысль.
Но улитка продолжала ползти. И завершила круг. “Что ж, — подумал я, — улитка движется кругами, как и многие другие животные, например, собаки; наверное, и птицы тоже, почему
бы и нет. А мне следует сохранять спокойствие”.
И знаете ли, улитка, завершив круг, поползла по стене прямо вверх, деля этот круг пополам с удивительной точностью. Я
стоял, открыв рот, и смотрел во все глаза. Снизу шел строго
вертикальный след — улитка поднималась вверх по стене, потом пересекла круг и теперь продолжала ползти вертикально
по линии, разделяющей круг пополам. Она доползла до верхней точки круга. Что теперь? Улитка поползла прямо вверх.
Достигнув некой точки дюймах в двух над кругом, она остановилась, начертав правильную фи и доказав реальность мечты
брамина. “Бедный Хорчер!” — сказал я.
— Вы сделали чтонибудь для этой улитки? — спросил Тербут.
— Я подумал, не убить ли ее, — ответил Джоркенс, — чтобы
дать Хорчеру шанс третьей жизни. А потом понял, что с его
мировоззрением и сотни жизней не хватит, чтобы очиститься. Нельзя же бесконечно убивать улиток!

Литературный гид Добрая старая Англия

Перевод Г. Шульги

Неаполитанское мороженое
уже не раз упоминал о беседах в Бильярдном клубе, тема которых выбиралась его завсегдатаями с особым
тщанием с единственной целью — направить их в то
русло, куда Джоркенсу путь был заказан. Я вспомнил об этой
бесчестной уловке вовсе не для того, чтобы ее осудить, а просто потому, что она послужила прелюдией к рассказу Джоркенса о некоем происшествии, которое, возможно, проливает свет на его не вполне обычный характер. В тот день за

Я

[231]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Неаполитанское мороженое

ланчем речь зашла об исследовании Северного полюса. Не
стану пересказывать беседу во всех подробностях, оригинальностью она не отличалась, к тому же разговоры в клубе никакой оригинальности не требуют. В частности, один из присутствующих заметил:
— Должно быть, там довольно трудно не замерзнуть?
— Чертовски трудно! — согласился Джоркенс.
“А вам откуда знать?” — едва не вырвалось у Тербута. Но
опасаясь, как бы Джоркенс не присоединился к разговору, он
прикусил язык.
— Но можно ведь согреться с помощью виски, не так ли? —
спросил один из нас.
— Сомневаюсь, — ответил Джоркенс, — виски сильно переоценен.
Этимто Джоркенс мне и нравится: порой он делает на
редкость неожиданные заявления.
— Виски переоценен!? — воскликнули мы.
— Ну да, если сравнивать с другими напитками.
— Например? — в голосе Тербута прозвучал неподдельный
интерес.
— Чтобы не замерзнуть во льдах и снегах, — начал Джоркенс, — и, возможно, избежать обморожения, нет ничего лучше
напитка, которым угостил меня за обедом один человек в ресторане на Пунтстрит. Этот ресторан давно закрыт, теперь там парикмахерская. Удивительный напиток: мед, розы и нежнейший
огонь — ласковый, теплый и слегка мерцающий. В жизни ничего подобного не пробовал. К сожалению, не знаю, как он называется. Тот человек был в некотором роде путешественник. Где
он раскопал эту бутылку, неизвестно. Ее принес официант, но
мне так и не удалось заказать ничего похожего ни в этом ресторане, ни гденибудь еще. Тот человек держал все в большом секрете. Напиток принесли только в самом конце обеда. Вместе с
неаполитанским мороженым. Я бы предпочел, чтобы бокал с
этим напитком стоял передо мной в продолжение всего обеда;
как и любой из вас, если бы вы хоть раз его попробовали. Но подали его только к мороженому. — И Джоркенс тихо вздохнул.
— Вам так и не удалось узнать его название? — в голосе Тербута вновь звучал неподдельный интерес.
— Увы, — ответил Джоркенс, — у нас была деловая встреча.
Тому человеку ужасно хотелось, чтобы мы договорились, чтобы я был в подходящем настроении, вот он и принес эту бутылку. В подобных сделках множество секретов, и напиток был одним из них. Но вышло так, что этот тип перестарался, и сделка
сорвалась. Я, однако ж, попробовал божественный напиток. И
выпил бы гораздо больше, но его подали только к мороженому.

[232]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Тот человек угостил меня превосходным обедом. Да, в самом
деле. Он знал толк в таких вещах. Черепаховый суп — из свежей
черепахи, разумеется, — барабулька, тоже посвоему недурная,
только слишком костлявая, а потом заяц, обыкновенный заяц,
но в этом ресторане на Пунтстрит его умели готовить. Вот, пожалуй, и все, а еще было неаполитанское мороженое. Довольно
скромный обед, но, знаете ли, невероятно вкусный.
Заметив, что Тербут хочет чтото сказать, он, быстро повернувшись к нему, спросил:
— Быть может, вы не слишком хорошо представляете себе, что такое неаполитанское мороженое, Тербут?
Решив, что его обвиняют в незнании света, который
Джоркенс исколесил вдоль и поперек, Тербут выпалил:
— Конечно, знаю. Оно зеленое, белое и розовое. Белое —
обычно ванильное, розовое, разумеется, клубничное, что до
зеленого, то здесь я не совсем уверен, но...
— Это к делу не относится.
— Мы слишком удалились от Арктики, — язвительно заметил Тербут.
— О ней я и собираюсь рассказать, — ответил Джоркенс. —
Напиток принесли с мороженым. Как только я его выпил, во
мне пробудилось воображение, какого не могло пробудить ничто иное. Освободился сам мой дух. Я, вероятно, выпил бокала
два, не помню точно. Но этот ресторан, Пунтстрит, весь Лондон в мгновение ока остались позади, и мое воображение, мой
дух или что там еще, что составляет наше Я, устремилось через
Англию на Север.
— Как вы узнали, что движетесь на Север? — спросил Тербут.
— Как узнал? — переспросил Джоркенс. — Я видел. Я был свободен. Мой дух был свободен. Я летел высоко над Англией. Видел ее очертания, зеленый длинный пояс, протянувшийся на север, и Шотландию тоже. Сплошная зелень, а потом снега.
Вероятно, за несколько секунд я преодолел зеленую полосу в шестьсот миль. Вот как путешествуют духи. Конечно, тот парень
дал мне выпить слишком много, и все мысли о сделке улетучились. Я был выше таких вещей, высоко над землей. И мчался на
север. Моря почти мгновенно сковало льдом, белая пена, заледенев, покрылась снегом на сотни и сотни миль. А я все мчался
на север. И вот передо мною Арктика, искрящийся под солнцем
снег, восхитительное зрелище, самое невероятное путешествие
из всех, в каких я побывал. Но безграничной свободе быстро
приходит конец. Едва узрев красоту необъятных просторов Арктики, я ощутил, что дух мой низвергается. Камнем падает вниз.
И вскоре я уже лежал в снегу. Пока я мчался в поднебесье быстрее перелетных птиц, я не ощущал своего тела, теперь же, в сне-

Перевод Н. Кротовской

Как Райан выбрался из России

—Я

снова должен заявить, — произнес Джоркенс, то
ли откликаясь на реплику, которую я не слышал,
то ли в ответ на какоето собственное ожившее

[233]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

гу, я его ощутил. От сверкающей белизны резало глаза. Губы мои
коченели, потому что я лежал ничком. Я, еще совсем недавно неподвластный силе тяготения, теперь головы поднять не мог, хотя и чувствовал, как стынут губы. Боль сменилась потерей чувствительности — первый признак обморожения.
— Как же вы могли обморозить себе губы, — спросил Тербут, — если попрежнему находились в Лондоне, внутри помещения?
— Ну, не совсем обморозил, — ответил Джоркенс. — Однако на следующий день я пошел к врачу, и тот сказал, что еще
минуты три, и это бы неминуемо случилось.
— Не понимаю, каким образом.
— Я рассказываю вам только о том, что было, — абсолютно
спокойно отозвался Джоркенс. — Лед на поверхности снега искрился, и эта картина, еще недавно казавшаяся мне прекрасной, теперь начала утомлять. Сверкание льда изнурило мой
мозг, и я не мог поднять головы. В томто беда с любой выпивкой: чем выше воспаряешь, тем ниже падаешь. Но никогда еще
не падал я так низко, я даже глаз не мог открыть. Когда же я их
всетаки открыл, то увидал северное сияние, совсем рядом, и
его отблеск на снегу. Белый снег кончался ровно там, где лежало мое изможденное лицо, а дальше, на много миль кругом,
расстилались снега в северном сиянии. Стоило лежать там с
обмороженными губами, чтобы лицезреть это вечное чудо:
сотни миль яркорозового снега, блиставшего, подобно утренней заре. Холодный снег, накрывший землю драгоценным покрывалом, и аромат клубники.
— Клубники?! — не выдержал Тербут. — Буйное у вас, должно
быть, воображение, раз вы подумали о клубнике в Арктике.
— Вовсе нет, — возразил Джоркенс. — Я привожу только голые факты. Воображение здесь ни при чем. Я лежал лицом в неаполитанском мороженом. Съехал с зеленого слоя, уткнулся губами в ванильный, а прямо у меня перед глазами был
клубничный. Разумеется, количество клубники в клубничном
мороженом остается на совести того, кто его готовит, но у этого был отчетливый клубничный аромат и никакой ванили.

[234]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

воспоминание, — что любой, кто видит чтото необычное в
моих историях, понятия не имеет, что люди рассказывают
ежедневно, ежечасно. Круглые сутки в Лондоне, не говоря о
других местах, ктото рассказывает гораздо менее правдоподобные вещи, чем я. Тогда почему меня обвиняют в том, что я
выдумываю небылицы? Можете ответить? Нет. Разве какаянибудь моя история была опровергнута с привлечением
научных фактов? Нет, — добавил он, не дав никому времени на
ответ, но, собственно, никто возражать и не собирался. — А
я, — продолжал Джоркенс, — готов подтвердить свои слова.
Могу немедленно познакомить любого из вас с человеком, который рассказывает гораздо более странные вещи, чем я, —
всего лишь в миле отсюда. А если еще не начал рассказывать,
то начнет, как только мы его попросим. Отведу всех, кто захочет. Ну, кто пойдет?
— Прекрасно, прекрасно, — протянул без паузы Джоркенс. — Никто из вас не собирается идти. Тогда, пожалуйста,
не говорите и не позволяйте никому говорить, что мои истории более необычны, чем другие. Потому что я даю вам возможность убедиться, а вы не хотите ею воспользоваться. Прекрасно. Официант!
Через минуту Джоркенс уже устроился бы гденибудь с изрядной порцией виски; таким образом он собирался утешиться, затем он бы слегка вздремнул, а когда проснулся, то позабыл бы свой гнев, потому что никогда не сердился долго, а
вместе с гневом — и весь этот случай, и человека, к которому
обещал нас отвести. Не стану определять, насколько странными были истории Джоркенса, пусть об этом судит читатель,
но должен заметить, что тот, чье повествование оказалось бы
еще удивительней, должен был бы рассказать нечто совершенно неправдоподобное. Поэтому, прежде чем Джоркенс успел поймать взгляд официанта и заказать виски, я сказал:
— Не пойти с вами было бы нечестно, Джоркенс. Вы собираетесь доказать, что ваши истории самые обычные, а вам не
дают этого сделать. Я пойду.
Джоркенс с сожалением посмотрел в дальний конец комнаты, где находились официанты, затем сказал: “Прекрасно”.
Мы вышли из Бильярдного клуба и тут же очутились в такси,
которое повезло нас в сторону Сохо. В последний момент с
нами решил поехать Таттон, тоже член клуба.
Мне показалось, что даже в такси Джоркенс сожалел об
упущенном виски, потому что весь путь просидел молча; но,
когда мы добрались до какогото сомнительного кафе, темного и маленького, под названием “Вселенная”, он велел остановиться, мы вошли внутрь, и он тут же увидел человека, кото-

[235]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

рого высматривал, и сразу оживился. Этот человек сидел
один за столиком и ел какуюто странную чужеземную еду.
— Посмотрите на его лоб, — сказал Джоркенс.
— Ну да, — отозвался я, — нет у него никакого лба.
— Только брови торчат, — сказал Джоркенс. — А лба нет.
Как вы и сказали. Он не из людей с воображением.
— Ни в коей мере, — согласился я.
— Конечно нет, — подтвердил Таттон.
— Прекрасно, — сказал Джоркенс.
Он взял два стула и подтащил их к столику, а я захватил
стул для себя.
— Парочка друзей, — пояснил Джоркенс, — они хотят послушать твой рассказ. — В ту же минуту он дал знак официанту, который, на мой взгляд, родом был из Восточной Европы,
точнее я определить не сумел, сигнал же, несомненно, означал абсент, и абсент явился. Человек, не произнеся ни слова,
пригубил абсент, потом приложился еще раз, чтобы удостовериться, что напиток такой, как надо, и начал:
— Я был в русской тюрьме, — сказал он. — Там стены в десять футов толщиной. И я был приговорен к смерти.
— Давай с самого начала, — попросил Джоркенс.
— Я должен был умереть на следующее утро, собственно
говоря, — продолжал рассказчик, — времени оставалось немного. А я выцарапывал известку между больших камней ребром пуговицы от брюк.
— С начала, — повторил Джоркенс.
— О, — произнес человек. Он поднял взгляд от своего абсента, его короткие черные усы были влажными, в глазах
роились воспоминания. Он начал еще раз: — Я так и не узнал,
на кого шпионил, — сказал он.
— Расскажи им, как ты оказался шпионом, — подсказал
Джоркенс.
— Я посещал один шахматный клуб в Париже, — сказал человек. Он глотнул еще абсента, и, казалось, к нему вернулось
прошлое. — Это было темное, грязное заведение. Я и былто
там всего два раза. И во второй раз поглядел на соседний столик. Позиция у меня была хорошая и обещала стать еще лучше, и, пока мой противник раздумывал над ходом, я повернулся, чтобы взглянуть на стол через проход от нашего. И
был потрясен: один из игроков не знал, как ходить конем. Он
передвинул фигуру как попало, а его противник ничего не заметил. Так, значит, это был не шахматный клуб.
Меня привел сюда человек, о котором я ничего не знал.
Ждать помощи было неоткуда. Мой противник в самом деле
был шахматистом, но одна весна ласточки не делает. Я бросил

[236]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

взгляд на остальные доски и увидел то же, что на соседнем столе. Шахматы служили лишь для отвода глаз. Что здесь происходит? До двери было далеко, и я был здесь совсем один.
— Знаешь, ты никогда не говорил мне, — заметил Джоркенс, — что ты делал в Париже.
— Так, смотрел, не подвернется ли чтонибудь.
— Ну хорошо, давай дальше.
Он глотнул еще абсента и продолжал:
— Я стал оглядываться и прикидывать, сколько людей между мной и дверью. Положение — хуже не придумаешь. За моим взглядом следили и, казалось, читали мои мысли. Трудно
было стать более заметным, разве что прямо кинуться к двери. Один из игроков вскоре поднялся и направился в мою
сторону, делая вид, что не собирается подходить ко мне. Но
ято знал, что это не так. Он прошел мимо нашего столика, но
тут же обернулся и заговорил со мной:
“Вы один из нас?” — спросил он.
Говорить “да” не имело смысла. Паролей не выдумаешь. А
их наверняка было множество. Я сразу понял, что это за люди, как только обнаружил, что они не те, за кого себя выдают.
Поэтому я сказал: “Нет, но хотел бы стать”.
Это был единственный выход. Мне пришлось дать множество клятв, о которых я вам ничего не скажу, за это, знаете ли,
предусмотрены кары. И я стал членом, причем самого низшего ранга, какогото объединения, о котором я до сих пор практически ничего не знаю. О его деятельности мне было известно только одно: начальники, по всей видимости, отдавали
приказы таким людям, как я. И этим приказам следовало повиноваться. В противном случае вас ждали некие малоприятные
процедуры за перегородкой в конце этой грязной комнаты, разумеется, в дальнем от двери конце, а потом — Сена.
Я вернулся к Мими. Я не рассказывал тебе о Мими.
“Мими, — сказал я ей, — этот шахматный клуб оказался не
шахматным клубом, а чемто совсем другим, и мне надо покинуть Париж”.
Она тут же ответила: “Не надо уезжать. Не сомневайся,
эти люди следят за тобой. Они не должны видеть, что ты пытаешься сбежать. Это опасно”.
И, вы знаете, она была права.
“Какие люди, Мими? Ведь я не говорил тебе, что это за люди”.
“Мне знаком этот тип”, — откликнулась она и продолжала
уговаривать меня не уезжать.
И она, несомненно, была права. Они следили за мной. На
следующее утро я увидел, что Мими смотрит в окно и ничего
не говорит, только смотрит. Я тоже подошел и посмотрел.

[237]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

Там, снаружи, стоял человек, он выглядел чересчур беззаботным, он както слишком задумчиво поглядывал на небо; и я
понял, что Мими не ошибалась.
Поэтому я просто остался с Мими. И вот однажды пришел
приказ: вечером явиться в шахматный клуб и получить инструкции от Великого магистра. Ну я пошел, вполне представляя себе, каким может быть этот приказ. Но пошел.
Магистр при полном параде стоял в дальнем конце темной
комнаты, отделенном портьерой, горела лишь пара свечей.
“Вы поедете в Россию”, — объявил он, и, прежде чем он
произнес еще хоть слово, я успел вставить то, что было необходимо.
“Не для того чтобы убить когонибудь”. — Я поспешил
ввернуть эту фразу, потому что, если бы он уже отдал приказ,
все было бы решено. Если бы я не подчинился приказу, дело
кончилось бы Сеной, если же я сразу дал ему понять, чего ни
за что не стану делать, оставался призрачный шанс. Зачем утруждаться, тащить ночью мешок к Сене, думал я, если знаешь, что ничего от этого не выиграешь? Шанс, конечно, был
невелик. Магистр удивился, с минуту он молчал.
“И даже если этот человек только что подписал смертный
приговор двумстам тысячам невинных мужчин и женщин?” —
задал он вопрос.
“Это его дело, — ответил я. — Я забочусь о себе”.
“Вы бы не убили даже такого человека?” — спросил он.
“Нет”, — ответил я.
Он снова помолчал, и те, кто был с ним, тоже; такое молчание подобно землетрясению или какому другому стихийному бедствию; а их облачения шелестели в тишине. Прошло,
наверное, всего секунды две, и он снова заговорил.
“Я не отдавал вам приказа убивать”, — произнес он.
Значит, он сработал, мой призрачный шанс.
“Вы должны будете уничтожить нечто более губительное,
чем человек, — сказал он. — Но, возможно, ваша совесть не
позволяет вам причинить вред и машине?”
Простые слова прозвучали довольно язвительно.
“Я выполню приказ”.
“Вы поедете в Россию, — повторил он. — Там в Новарсинске есть машина, которая производит боеприпасы. Таких машин в России всего три. Это самые смертоносные машины в
мире. И одну из них вам предстоит вывести из строя”.
Он замолчал. Мне вручили паспорт, деньги, железнодорожные билеты и красивую трость, внутри которой находился стальной стержень. В один прекрасный день я должен был
вытащить этот стержень, спрятать в одежде и засунуть в ма-

[238]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

шину. Мне выдали свидетельство, поддельное, разумеется,
согласно которому я был одним из лучших в мире экспертов
по эксплуатации подобных машин. Оно было подписано парнем, который, судя по всему, навидался снега в России. Я
коечто понимал в технике, но не слишком.
“Что мне нужно сделать с машиной?” — переспросил я.
Но собрание уже завершилось.
“Вам не следует медлить, — сказал один из присутствующих, — затолкайте стержень в машину как можно скорее и
возвращайтесь”. — И он чуть ли не вытолкал меня за дверь.
Этот же человек посадил меня в поезд, который повез меня
через всю Европу. Я пытался чтото объяснить Мими и при
этом не проговориться. Я мало что рассказал вам, а ей — еще
меньше. Все же она о многом догадалась. Удивительно, но
она напророчила, что вернусь я благополучно. Бог знает, откуда ей это было известно. И в самых необычных обстоятельствах я помнил ее слова — даже когда, казалось, был обречен.
Я проехал по Европе, миновал серебристозеленые ржаные поля Германии, и еще многое другое, но не столько думал о пейзажах за окном, сколько о своих шансах увидеть их
снова на обратном пути. Понимаете, я воображал, что уеду из
России на поезде, если вообще уеду. Если хотите, попытайтесь угадать, каким образом я оттуда выбрался. Сам бы я никогда не догадался.
Добравшись до места, я продемонстрировал свое свидетельство. Мне оно с самого начала казалось выше всяких похвал, но
это не шло в сравнение с тем, как восприняли его они: несомненно, я оказался тем самым человеком, которого ждали. Судя по всему, им не хватало инженеров. Меня привели к этой машине, а я понимал в ней очень мало, пожалуй только, что это
механизм, который нуждается в смазке. Эта штука была огромной, наверное, с небольшой корабельный двигатель, и она ревела подо мной, а окружающие смотрели на нее, словно она —
ну, здесь просто не с чем сравнить; ведь у них нет ни религии,
ни короля, их не сильно заботит человеческая жизнь, поэтому
нет смысла говорить, что они смотрели на машину, как их дети
смотрят на них самих, или на Бога, или на чтото подобное. Но
по тому, как они смотрели на нее, я представлял себе, что они
сделают с человеком, который ее испортит. Я обошел машину,
смазывая ее, и это было все, что я мог с ней сделать за обещанные 2000 фунтов в год. Я считал, что, чем скорее я сломаю ее и
скроюсь, тем лучше. Так я и поступил. Не скрылся, нет, за этим
они следили, а испортил машину. Я протолкнул через решетку
стальной стержень длиной в полтора фута, хорошенько нажав
на него указательным пальцем, и он стрелой полетел вниз, в на-

[239]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

правлении зубцов огромных шестерней, пока не скрылся из вида. Шестерни заклинило, и рев машины, который раньше был
похож на громкое мурлыканье, вдруг изменил тональность.
Мне не понравилось, что тональность изменилась так сразу. Не
знаю, чего я ждал. Как можно было предполагать, что испортишь такую махину, не производя шума? Сейчас я понимаю, что
с таким же успехом мог бы попробовать заколоть штыком тигра
в зоопарке и надеяться, что служители этого не заметят. Разумеется, я был один, когда пропихивал стержень, но машина начала реветь, как раненый слон в посудной лавке; и большевики обступили меня. Разумеется, я сказал, что не понимаю в чем дело,
и они на меня не набросились все разом. Сказали, что меня будут судить, и отвели в тюрьму, но были довольно вежливы. Мне
пришло в голову, что доказать они ничего не сумеют и что у меня неплохие шансы. Беспокоило, правда, что они могут до начала суда продержать меня в тюрьме несколько месяцев. Но они
торопились со мной разобраться. Что касается моих шансов, то
они несколько потускнели, когда один из русских явился в
тюрьму меня допрашивать.
“Вы ничего не докажете”, — заметил я.
“Доказывать! — отозвался он. — Мы не тратим время на доказательства, когда прекрасно знаем, что произошло”.
“Но вы должны приводить доказательства в суде”, — сказал я.
“Должны? Почему?” — удивился он.
“Потому что иначе вы можете покарать невинного человека”, — объяснил я.
Он язвительно рассмеялся:
“Прерывать ради этого ход процесса — то же самое, что
останавливать вспашку степей тракторами из боязни задавить червяка”.
Я собирался сказать, что в Англии дела обстоят иначе, но
вовремя остановился и задумался.
Время суда настало довольно быстро. Я выработал неплохую линию защиты. Кто видел меня со стальным штырем?
Как я мог его спрятать? Зачем мне было портить машину, за
работу с которой мне собирались платить 2000 фунтов в год?
Ну и еще множество вопросов. Но когда я поглядел на присутствующих в суде, то понял, что они рассчитывали именно на
это. И в самый последний момент сообразил, что надо придумать чтото получше.
Обвинение было прочитано, и судья устремил взгляд прямо на меня.
“Вы совершили это?” — спросил он.
“Да”, — мгновенно ответил я.

[240]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

“Почему?”
“Меня принудили капиталисты”.
Они сразу заинтересовались.
“Какой страны?” — спросил он.
“Англии”, — сказал я и заметил, что ответ понравился.
“Кто отдал вам приказ?” — продолжал судья.
“Архиепископ Кентерберийский”, — сказал я и увидел, что
снова дал правильный ответ.
“Где именно он отдал вам приказ?” — послышался новый
вопрос судьи.
“В задней части собора”.
Это тоже был хороший ответ. Они никогда не слышали о
Ламбетском дворце, не представляли себе, что разговор такого рода никак не мог происходить в соборе, но тень его высоких стен послужила прекрасным фоном. И они снова мне поверили. Я видел это.
“Какими словами он это сказал?” — спросил судья.
И вот здесь я потерпел крах. У меня не было ничего заготовлено заранее, судья же поедал меня глазами, и я не мог ничего придумать вот так сразу.
“У этих мерзких русских есть машина”, — начал я, но по их
изменившимся лицам понял, что это прозвучало неубедительно. А человек очень пристально наблюдает за лицами людей,
когда от того, что они думают, зависит его жизнь. Понимаете,
мне не хотелось ругать их прямо в лицо, и моя дурацкая вежливость все погубила. Мне следовало не мямлить, а наговорить им
того, чего они ждали от видной фигуры капиталистической
страны. Вы же видите, что они сделали с религией. Они ожидали, что высказывание о них архиепископа будет гораздо жестче, а я оказался слишком деликатен. Так что желание пощадить
их чувства окончилось для меня смертным приговором. Я видел, что они перестали мне верить, и после этого мои ответы
выглядели совершенно беспомощными. Спустя минутудругую
судья, затянувшись папиросой, откинулся назад и посмотрел на
меня, затем выдохнул дым и произнес пару слов порусски. “Скажи ему, что приговор — смерть”, — сказал один из них. У часового, стоявшего рядом со мной, была винтовка с внушительным
штыком. Он вынул изо рта папиросу, отчеканил: “Смерть” и
продолжал курить.
Они до сих пор не знали моего настоящего имени, а сейчас вдруг заинтересовались, когда, казалось бы, это больше
не имело никакого значения. Я назвал им имя — Боук.
— А какое имя ты назовешь нам? — спросил Джоркенс.
Рассказчик с минуту подумал и произнес:
— Райан.

[241]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

— Вот здесь история становится несколько необычной, —
заметил Джоркенс.
— Когда меня опять отвели в тюрьму, я понял, что это ненадолго, — продолжал рассказчик. — По представлению англичан, в таких случаях нужно дать человеку время, чтобы он
позаботился о своей душе; но в России, где души нет, вряд ли
они заставят меня долго ждать.
Я внимательно осмотрел камни, из которых была сложена
стена тюрьмы, серые, квадратные, когдато их скрепляла известка, я решил удалить ее и вытащить один камень — после чего с другими будет легче справиться, — и поглядеть, куда ведет
эта дыра. У меня на брюках было десять металлических пуговиц, и, когда я согнул одну из них пополам, то у меня получилось чтото вроде скребка, и, не тратя драгоценного времени, я
тут же принялся скоблить известку. Старая и отсыревшая, она
легко поддавалась, и у меня появилась надежда. В моей камере
был стул, и как только начиналась возня с дверным замком, я
поворачивал стул и садился на него, спиной к камню, над которым трудился. Замок давал о себе знать не часто; дважды в день
надзиратель приносил мне еду и еще заходил в неурочный час,
всего выходило раза три; но в этот день он приходил чаще, думаю, привлеченный новостью о том, что меня приговорили к
смерти. Как только ключ начинал поворачиваться в замке, я
ставил стул на место и, прежде чем дверь приоткрывалась, уже
сидел на нем. К вечеру я высвободил камень, а извел всего две
пуговицы, и даже ими еще можно было поработать. Ночью я
вытащил камень и принялся за тот, что был за ним. Затем прибрал пыль, часть ее просто съел, вернул камень на место и проспал часдругой. Но тратить много времени на сон мне не хотелось, ведь я не знал, сколько его у меня вообще осталось; и с
раннего утра я снова принялся за работу над следующим камнем. Мне удалось неплохо продвинуться.
Эти русские просто дьяволы. Они знают, как ввергнуть тебя в отчаяние. Раньше я никогда в жизни не испытывал отчаяния. Я уходил от него, как отступают от края обрыва. Изза
них я пал духом. Должно быть, они наблюдали за мной в дверной глазок. Потому что когда замок загремел, и один из них
вошел, я уже сидел на стуле спиной к камням, которые высвободил, а то, что осталось от согнутой пуговицы, лежало у меня в кармане. Вошедший не произнес ни слова, только бросил на пол передо мной молоток и хорошее острое долото и
вышел из камеры. Тогда я понял, что стены камеры, должно
быть, толщиной футов в десять и что ничего тут не поделаешь. Я оставил лежать на полу молоток и долото. Мной овладело уныние. Если бы он заключил меня в темницу, или надел

[242]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

кандалы, или избил, я бы выдержал, но этот молоток и долото показались мне знаком судьбы.
Человек, принесший мне еду, посмотрел на долото, как вы
посмотрели бы на змею, удостоверился, что до инструментов
я не дотянусь и опасности не представляю, и ушел, оставив их
на полу.
На следующий день я угрюмо бездействовал, как вдруг в
камеру вошел человек, по сравнению с остальными он выглядел щеголем. Я взглянул на него.
“Хотите отсрочить исполнение приговора?” — спросил он.
Не знаю, что он мог от меня за это потребовать — возможно, предать всех этих людей из Парижа. Достаточно было на
него взглянуть. Поэтому я ответил:
“Нет, благодарю вас”.
“Не хотите получить отсрочку?”
“Нет, не сегодня, спасибо”, — сказал я.
“Если не сегодня, значит, никогда, — сказал он, — потому
что завтра вы окажетесь в подвале”.
Он медлил у двери, посматривая, не передумал ли я. Но я
не передумал. Судя по выражению его лица, можно было не
сомневаться, что тут кроется подвох.
А немного погодя пришел другой человек, словно первого
и не было.
“У меня для вас отсрочка приговора”, — сказал он.
“Что я должен за это сделать?” — спросил я.
“Мы собираемся исследовать одно отдаленное место, возможно, колонизировать его, — ответил он. — Мы хотим, чтобы вы попали туда первым и зажгли огонь в знак того, что добрались”.
“Что еще?” — спросил я.
“Больше ничего”.
“Как я туда попаду?” — задал я вопрос.
“Мы отправим вас”, — ответил он.
“Куда именно?”
“На Луну”, — сказал он.
“Ерунда”.
“Ерунда — с точки зрения капиталистов, — сказал он. — От
России они отстают лет на двести, а империалисты — настолько, что трудно себе представить. Но нашим ученым
вполне под силу добраться до Луны”.
“Как вы собираетесь доставить меня туда?”
“Вами выстрелят из пушки”, — сказал он.
“Но есть две причины, по которым у вас ничего не выйдет”, — сообщил я ему.
“Какие именно?” — спросил он с улыбкой превосходства.

[243]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

“Вопервых, — сказал я, — ваша скорлупка разлетится на
куски при приземлении или, скорее, расплавится”.
“У нас есть парашют, вы его освободите, выдернув стопор, когда приблизитесь к Луне. Нос капсулы — стеклянный”.
“Есть и другая причина, — сказал я, — старт при скорости
тысяча футов в секунду меня просто прикончит. Даже железнодорожный состав...”
“Не прикончит, — возразил он. — Вы будете двигаться со
скоростью от трехсот до четырехсот миль в час”.
“Как вы добились этого?”
Опять эта высокомерная улыбка, словно их ученые —
взрослые люди, а жители остальных стран — несмышленые
дети.
“У нас есть рельсы, — принялся он объяснять. — Ваша капсула на очень маленьких колесах будет скатываться по рельсам почти что вертикально четыреста или пятьсот футов, набирая скорость. Как только она въедет в туннель, за ней
захлопывается люк. Туннель — это ствол пушки. Как в любой
пушке, расширенный внизу ствол образует зарядную камору,
куда засыпан порох. Когда капсула выкатится из каморы, порох будет подожжен. Большие блоки черного пороха горят
медленно по сравнению с современными взрывчатыми веществами, к тому времени, как вы вылетите из жерла, у вас будет
максимальная скорость. Это понятно?”
“Ствол нарезной?” — спросил я.
Снова снисходительный тон, как будто он разговаривает с
ребенком.
“Разумеется, — сказал он. — Внутри ствола винтообразно
нарезаны желобки для колес”.
“В таком случае, у меня от вращения выключатся мозги, и
я не сумею освободить парашют”.
“В вашей кабине есть гироскоп”, — пояснил он.
“Что? При наружном вращении гироскоп удерживает кабину?”
“Разумеется”, — ответил он.
“А чем я буду дышать?” — спросил я.
“Кислородом”.
“А что есть и пить?”
“Мы снабдим вас припасами”, — сказал он.
“Надолго ли их хватит на Луне?” — спросил я.
“Мы пришлем новые капсулы”.
“И одна из них, чего доброго, угодит прямо в меня”.
“Весьма маловероятно, — сказал он. — Наш человек в подвале работал над этим не покладая рук. Было, наверное, тысяч пятьдесят пусков, и мы ни разу не промахнулись”.

[244]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

Видно было, что им не терпится отправить меня, — по тактичному упоминанию этой скотины в подвале. Ну, в подвал я
попасть не стремился и дал согласие. Пожить немного дольше неплохо, и в любом случае я бы покинул Россию.
Меня освободили из тюрьмы и предоставили приличное
жилье; здесь стены были оклеены обоями, но убежать было
не легче: за мной пристально следили.
Здание, где меня поселили, было окружено внутренним
двором, огороженным стеной высотой в тридцать футов, а
по двору сновали солдаты.
Больше всего им хотелось, чтобы я, попав на Луну, разжег
огонь: мне вручили пакет пороха, который нужно было рассыпать по площади в сто ярдов, они же собирались наблюдать за этим в телескопы. Они жаждали, чтобы Россия первой попала на Луну, и горели желанием доказать это.
Наверное, они уже погубили всех русских, которые были у
них под рукой, и теперь они вынуждены посылать людей вроде меня. Если я зажгу огонь, они пошлют еще людей, если
нет, они больше не пришлют провизии. Меня хорошо кормили, действительно очень хорошо; казалось, они заботятся
обо мне, словно фермер — о хорошей жирной индейке перед
Рождеством. Но вот меня вывели за стену и показали все сооружение: на холме высились огромные высокие металлические подмостки, лифт поднимал наверх, рельсы легко сбегали по хрупкому виадуку, через поля тянулся длинный
стальной туннель, он слегка поднимался вверх, — этого было
достаточно, для того чтобы капсула пролетела над невысокими холмами на западе по пути к молодой Луне. Именно молодой — это для того, чтобы большая часть ее была в темноте, и
мой костер можно было бы разглядеть. Там была и капсула,
совершенно готовая, стоявшая в ожидании у начала рельсов.
Ее открыли и продемонстрировали мое спальное место, похожее на узенькую койку на самом жалком суденышке, какое
только бывает; повернуться негде, невесело будет торчать
здесь десять дней или две недели. И всякие приспособления
мне тоже показали: кислородную маску, которой надо пользоваться на Луне, и стопор, державший парашют, который стабилизирует капсулу перед приземлением. Когда дело дошло
до стопора, я заметил, что на Луне не так много воздуха.
“Немного, — сказал один из сопровождавших, тот самый,
что предлагал отсрочку приговора, — но у нас есть свидетельства, что он там все же есть. Слой в четыреста или пятьсот футов — для парашюта этого хватит”. — Он легко отмахнулся от,
возможно, основного препятствия. Ручаюсь, если бы лететь
предстояло ему, наличие воздуха заботило бы его больше.

[245]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

Затем мы спустились вниз и взглянули на туннель с его
стальным люком, поднятым в воздух, наподобие гильотины, он
должен был захлопнуться за мной в тот момент, когда капсула
покатится через казенную часть пушки. Мы проникли внутрь и
увидели большие блоки черного пороха, лежавшие рядом с
рельсами ближе к стенам, а затем туннель внезапно сужался.
“Чем больше блоки пороха, тем медленнее они горят, — сказал мой приятель, если можно так назвать человека, который с
насмешкой предлагал мне отсрочить приговор. — Сила взрыва
будет постепенно возрастать, пока вы будете внутри пушки”.
Думаю, этот туннель, нацеленный на Луну, был длиной
больше двухсот ярдов.
То, что мне говорили о пушке, казалось вполне разумным, но
я не мог отделаться от страха, как бы лунная атмосфера не оказалась слишком разреженной для парашюта, и тогда я потерплю
аварию и сгорю при посадке. Я видел, как они переговариваются между собой, и понимал, что они говорят, хотя русского не
знал: они похвалялись, что СССР сумеет долететь до Луны.
“Тысяча к одному, что вся эта затея провалится”, — выпалил я, обращаясь к человеку, понимавшему поанглийски.
“У России все получится, — ответил он. — Наши ученые не
полагаются на молитвы или на везение, как люди в капиталистических странах. Тысяча к одному, что мы пошлем тысячу
людей, и хотя бы один попадет туда, и еще тысячу! И столько
тысяч, сколько понадобится, чтобы мы смогли колонизировать Луну”.
Да, вот такие там были люди.
Оставалось только попытаться прожить как можно дольше.
“Вы дадите мне двухнедельный отпуск, прежде чем я отправлюсь?” — спросил я.
И, удивительное дело, они ответили “да”. На следующий
день Эйзен, так звали ухмыляющегося человека, предлагавшего мне отсрочку приговора, от которой я отказался, зашел за
мной довольно рано. Он сказал, что хочет еще раз показать
мне капсулу, чтобы я как следует все освоил, а потом мы отправимся в театр, а потом на танцы с его знакомыми девушками.
Он говорил об этих девушках всю дорогу до высокого мрачного сооружения, и девушки действительно казались очень симпатичными. Одна, сказал Эйзен, будет особенно рада познакомиться со мной: он знал ее вкусы. Он сказал это, как раз когда
я оказался внутри капсулы; он описывал эту девушку все время,
пока мы поднимались в лифте. Луна, которая только что начала убывать, стояла высоко в небе позади нас, а длинная пушка,
когда я входил в капсулу, была обращена в другую сторону.
Эйзен сказал, что должен знать все о капсуле еще до начала мо-

[246]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

их каникул, и стал показывать приборы и задавать вопросы об
оборудовании, затем объяснил, как именно нужно рассыпать
порох по ста ярдам лунной поверхности.
“Она очень хорошенькая, эта девушка”, — сказал он вдруг.
Затем продемонстрировал, как захлопывается люк.
Тут же раздался скрежет колес. Боже! Уже лечу! Сначала я
решил, что это какаято ошибка, но потом понял, что, как бы
легко вас ни обвели вокруг пальца, рано или поздно, хорошенько подумав, вы обнаружите почему. Меня помогла одурачить Луна, находившаяся в небе позади нас. Мне не пришло в
голову, что пушка может быть нацелена туда, где Луна очутится через десятьчетырнадцать дней, когда капсула должна долететь до нее. Да, спускаться по рельсам с подмостков — отвратительное ощущение. Я лежал на этом подобии кровати,
прикидывая, скоро ли капсула войдет в туннель. На самом деле, я все это слабо помню. Хорошо им было говорить, что
скорость станет возрастать постепенно — гдето в туннеле меня раза два так тряхнуло, что для моих мозгов это оказалось
многовато, потому что когда я, очнувшись, открыл глаза, припомнил, что произошло, и посмотрел в застекленный проем,
то не видно было ничего, кроме неба.
Эти чертовы русские включили подачу кислорода, иначе
меня уже не было бы в живых. Я не имел понятия, сколько часов или дней прошло с тех пор, как я покинул Землю, и не
представлял, насколько от нее отдалился. Луны тоже не было
видно. Я знал только одно: я лечу в пространстве со скоростью пули, при этом находясь в абсолютном покое. Не слышалось никаких звуков, кроме ровного гула гироскопа, который
удерживал кабину в одном и том же положении, в то время
как капсула вращалась. Ни звука ветра, ни дуновения воздуха,
и я понял, что вышел за пределы земной атмосферы. Меня угнетал невыносимый солнечный свет, ослепительный, неизменный, он обрушивался на меня, ему не препятствовали ни
облака, ни воздух. Я закрыл глаза, но спать не мог, это продолжалось часами. Вдруг появилась тень, которую я ощутил
сквозь закрытые веки, я взглянул — за стеклом виднелись
звезды. Благословенная тень окутывала меня примерно полчаса, затем она пропала, и свет вернулся.
— Откуда взялась тень? — спросил я.
И Райан поднял глаза от своего абсента; застывшие от воспоминаний об этом долгом путешествии, измученные солнечным светом:
— Закат, — сказал он, — затем через полчаса оно всходило
с другой стороны. — Я был так далеко от Земли.
— Ужасно, — не удержался я.

[247]
ИЛ 10/2018

Лорд Дансейни. Как Райан выбрался из России

— Зато я выбрался из России, — сказал он. — Но Луны все
еще видно не было. Я не знал, где нахожусь, не знал, сколько
времени лечу. Я немного поел — не знаю, сколько часов или
дней я жил без пищи, выпил воды, она оказалась вкусной. Затем случилась любопытная вещь. Я снова лег на койку, головой к уже пройденному пути, так что ноги оказались выше.
— Ты не должен был спать в такой позе, — сказал Джоркенс.
— Да, — ответил он, — и, наверное, поэтому я находился в
бессознательном состоянии дольше, чем если бы лежал иначе.
Не знаю. Но я постепенно сползал вниз, тяжесть тела смещалась к ногам. Носовая часть капсулы раньше была выше, чем
основание, а сейчас явно стала ниже. За следующие несколько
часов я несколько раз прикладывался к воде, мне больше хотелось пить, чем есть. Больше ничего не менялось. Затем моя постель приняла почти вертикальное положение, а ноги отяжелели. И вдруг в застекленном носу капсулы исчезло надоевшее
сияние, а вместо него появился мягкий сумрак. Это было огромное облегчение для глаз, да и для сознания тоже. Но я не
имел представления о том, где нахожусь и что случилось. Затем возник звук, который мог означать только наличие воздуха. И мягкий сумрак стал гуще. Вдруг меня осенило, что пора
воспользоваться парашютом. Он сработал, и тут от глухого удара сломалась койка. Капсула приземлилась. Первым делом я
натянул кислородную маску, которую следовало носить на Луне. Я не видел вообще ничего, так как застекленный нос капсулы почти целиком погрузился в почву, а то, что осталось, помутнело изза какогото атмосферного явления, похожего на
дождь. Я открыл люк, который Эйзен захлопнул в России, и
вышел наружу в кислородной маске. Действительно, шел
дождь, он тут же залил окуляры маски, затуманил их, и стало
казаться, что уже вечер. Я сделал шаг с мягкой кучи земли, на
которую по счастью приземлился, в пространство, которое,
как мне показалось, было совершенно лишено растительности. Это была в точности такая усыпанная песком или гравием
пустошь, какую я ожидал найти на берегу какогонибудь высохшего лунного моря. Но наши ожидания не всегда оправдываются, потому что сзади вдруг раздался голос: “Вы знаете, что
вторглись в чужие владения?”
Ну да, это была Англия. Англия во всех отношениях. И человек, который никак не мог быть ни лунным жителем, ни
русским, смотрел на меня сквозь очки, стоя на своей посыпанной гравием дорожке. Моя капсула приземлилась на одну
из его клумб, а парашют, целиком накрывший ее, напоминал
покосившуюся палатку. Что ж, я не ненормальный. И я не

[248]
ИЛ 10/2018

стал объяснять ему: “Мною выстрелили из пушки в России, и
я рассчитывал, что окажусь на Луне”. Нет, я сказал: “Извините, сэр, я из Лондона, разбил здесь лагерь. Не знал, что это частное владение. Я сейчас уйду”. Он бросил недовольный
взгляд на свою клумбу и ушел, задрав нос. Понимаете, я сказал
ему ровно то, чего он ждал, как раньше говорил русским об
архиепископе Кентерберийском, и крыть ему было нечем.
Но мне не хотелось, чтобы о моей капсуле писала мировая
пресса. Я совсем не был уверен, что меня не подвергнут экстрадиции изза этой истории со стальным штырем. Вытащил
порох, который следовало поджечь на Луне, посыпал им все,
что легко воспламенялось внутри капсулы, а сверху водрузил
канистру с кислородом, прикрыл все это от дождя парашютом и поджег. Пламя взметнулось до неба, но в России его
увидеть не могли, так как смотрели не в ту сторону. Сомневаюсь, чтобы о том, что осталось от капсулы, написали хотя бы
в местных газетах. А к вечеру следующего дня я снова встретился с Мими — как она и предвидела.
— Вот теперь вы знаете, что такое необычная история, —
сказал Джоркенс, обращаясь к Таттону и ко мне. — Я бы сказал, совершенно необычная.

Литературный гид Добрая старая Англия

Перевод В. Кулагиной-Ярцевой

“Шотландии цветок
благоуханный...”
Шотландская поэзия сквозь века
Переводы стихов Валентины Сергеевой, Светланы
Лихачевой, Анастасии Строкиной, Алексея Круглова
Вступительная статья Светланы Лихачевой

Если история английской поэзии насчитывает более семи веков (возьмем
за точку отсчета Джеффри Чосера, “утреннюю звезду английской литературы”), то шотландская — ее ровесница. На протяжении многих эпох шотландцы то стремились следовать канонам, заданным на юге (поэты“чосерианцы” эпохи Стюартов), то, напротив, в поисках национальной
идентичности пытались оборвать все связи с поэтической традицией метрополии и заговорить на своем языке, обрести собственный голос, но во
все века Шотландия оставалась неиссякаемым источником поэтического
вдохновения. В драматичной истории страны, в дикой и суровой красоте
ее ландшафтов, в причудливом фольклоре, в национальном характере авторы черпали образы и темы, наделившие шотландскую поэтическую традицию особым, самобытным очарованием, неодолимо подчиняющим воображение. Для русскоязычного читателя шотландская поэзия — это, в первую очередь, Роберт Бернс. Но гений Бернса возник не на пустом месте, за
ним стоит богатейшее наследие, а многие современные поэты не уступают
своим предшественникам. Продемонстрировать это богатство — пусть обзорно, высвечивая лишь отдельные имена и моменты, — задача настоящей
публикации. Всех шотландских поэтов, достойных упоминания, невозможно даже просто перечислить в обзорной статье, а уж тем более включить в
небольшую подборку, объем которой неизбежно ограничен. Мы попытались подобрать стихотворения так, чтобы получился “срез эпох” от XVII до
XXI века, по возможности полно отражающий “шотландский дух” с его мягкой лиричностью и воинствующим патриотизмом, непримиримой религиозностью, страстностью, музыкальностью, “пейзажностью”, а также и смену поэтических форм, от традиционных шотландских габби до современных верлибров — на протяжении многих столетий.
Самый ранний из представленных в подборке авторов — это леди Гризельда Бейли (1665—1746). Именно во второй половине XVII века в шот-

© Светлана Лихачева. Перевод, вступительная статья, 2018
© Валентина Сергеева. Перевод, 2018
© Анастасия Строкина. Перевод, 2018
© Алексей Круглов. Перевод, 2018

[249]
ИЛ 10/2018

[250]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

ландской лирической поэзии все большую популярность обретает баллада.
Многие шотландские баллады восходят к XIII веку, но записаны были гораздо позже; а с XVII века баллада используется в качестве излюбленной литературной формы, в том числе и авторами-аристократами, предвосхищая
“балладный бум” второй половины XVIII века. Тогда же в шотландской поэзии появляются и женские имена. В их числе и леди Гризельда, автор стилизованных под народные баллады песен, подкупающих простотой и искренностью. История жизни леди Гризельды такова, что эта история и сама
могла бы послужить сюжетом для баллады или романа. Дочь знатного вельможи сэра Патрика Хьюма (внука поэта сэра Патрика Хьюма из “Кастальского союза”), двенадцатилетней девочкой Гризельда передавала письма от
отца заключенному в тюрьму Роберту Бейли из Джевишвуда. Бейли обвиняли в причастности к Райхаузскому заговору (1683): антикатолически настроенные виги-экстремисты собирались убить короля Карла II и его брата
Иакова; заговор провалился, но пострадали не только участники, но и сочувствующие. Отец Гризельды, близкий друг Бейли, тоже оказался в числе
подозреваемых. Солдаты короля заняли его замок, а сам он некоторое время прятался в крипте Полвартской церкви: Гризельда тайком носила отцу
еду. В конце концов Бейли был казнен, а сэр Патрик бежал из страны. Семья последовала за ним и вернулась в Шотландию только после Славной революции 1688 года. Леди Гризельда вышла замуж за сына казненного заговорщика, Джорджа Бейли, отцу которого она и передавала письма: именно
тогда молодые люди познакомились — и, по-видимому, полюбили друг друга. Леди Гризельда решительно отклонила предложение войти в свиту королевы, отказалась от более выгодных партий и настояла на браке с Джорджем. Два стихотворения леди Гризельды дошли до наших дней; одно из
них — задушевная пастушеская песенка, которую мы включили в нашу подборку: это дебют Гризельды Бейли на русском языке.
После Акта об унии 1707 года, принятого парламентами Англии и Шотландии, в результате которого было создано единое государство Великобритания, шотландская литература обретает все более ярко выраженный
национальный характер, и неудивительно: малая нация под угрозой поглощения нацией более крупной стремится к самоидентификации. XVIII
век — время небывалого расцвета шотландской поэзии. Связующим зве1
ном между макарами — придворными поэтами и бардами XV—XVI веков,
и Робертом Бернсом становятся Рэмси и Фергюссон: именно в их обществе
Роберт Бернс предпочел бы наслаждаться славой (как уверяет он сам в
“Послании к Уильяму Симпсону”). Аллан Рэмси (1686—1758) — крупнейший поэт своего времени, мастер пасторали, развивавший и совершенствовавший специфически шотландскую строфу габби. Стремясь пробудить
интерес к шотландской литературе былых веков, Рэмси издал сборник

1. Makar сответствет английскому maker, то есть созидатель, поэт.

“Вечнозеленые кущи” (1724) — подборку произведений выдающихся поэтов эпохи Стюартов, а также “Альманах ‘За чайным столиком’” (1723—
1737) — туда вошли стихи самого Рэмси и его друзей, известные баллады
и песни (в том числе и Гризельды Бейли), словом, все то, что можно с приятностью для себя почитать за чаем. Уроженец Эдинбурга Роберт Фергюссон (1750—1774), чье творчество оказало на Бернса столь заметное влияние, писал как на английском, так и на шотландском, создавая яркие,
живые, энергичные, брызжущие юмором зарисовки родного города: это
“Свежие устрицы”, “Веселые деньки” и длинная поэма “Старина Дымила”,
посвященная Эдинбургу. Себя Фергюссон считал преемником Рэмси:

[251]
ИЛ 10/2018

Русскоязычный читатель воспринимает шотландскую поэзию в первую
очередь через творчество “поэта-пахаря” Роберта Бернса. Бернсу несказанно повезло с переводчиками: стихи Бернса — такие как “Честная бедность”, “Моей душе покоя нет”, “В полях, под снегом и дождем”, “Любовь,
как роза красная”, “Любовь и бедность” — не только читают, но цитируют
и поют; они звучат в популярных кинофильмах и даже в детских аудиоспектаклях. Первый сборник Бернса, “Стихотворения, главным образом на
шотландском диалекте” (изданный в 1786 году и вошедший в историю как
“Килмарнокский том”), явился литературной сенсацией; Бернс, один из
первых поэтов-романтиков, еще при жизни стал национальным поэтом
Шотландии и обрел мировую известность, не убывающую и по сей день.
Для шотландцев день рождения Бернса 25 января — национальный праздник. Его знаменитое стихотворение “Auld Lang Syne” (“Старая дружба” в
переводе С. Маршака) поют при встрече Нового года, а патриотическая
песня “Scots Wha Hae” (“Брюс — шотландцам”) долгое время служила неофициальным гимном Шотландии. Поэты последующих эпох посвящают
Бернсу стихи: он сам стал лирическим героем и адресатом бессчетных произведений. В нашу подборку Бернс вошел опосредованно: стихотворение
викторианского поэта Джеймса Томсона “Роберт Бернс”, на наш взгляд,
превосходно иллюстрирует восприятие поэта его соотечественниками —
этот мифологизированный образ исполнен вольнолюбивого духа, мужества и подлинной человечности.
Принято считать, что в XIX веке шотландская поэзия приходит в упадок.
Однако, по иронии судьбы, шотландские поэты-романтики XIX века наиболее
хорошо известны русскоязычному читателю (после Роберта Бернса), пусть в
первую очередь и как прозаики. Среди них сэр Вальтер Скотт — ключевая
фигура шотландского и английского романтизма, “летописец из Абботсфорда”. Историк и создатель жанра исторического романа, Скотт начал литера-

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

То не Аллан ли, дай-то Бог,
Воскрес и вновь свирель извлек —
Воспеть Шотландии цветок
Благоуханный?
Нет: Фергюссон свистит в свисток,
Сменив Аллана.

[252]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

турную карьеру как поэт: с подражания народным шотландским балладам и
с псевдосредневековых поэм: “Песни шотландской границы” (1802—1803),
“Песнь последнего менестреля” (1805), “Мармион” (1808), “Дева озера”
(1810) и многих других. Одним из самых успешных шотландских поэтов этого периода был и уроженец Глазго Томас Кэмпбелл (1777—1844), друг Вальтера Скотта, автор патриотических британских песен, сентиментальных эпических поэм и стилизованных баллад. Мы включили в подборку два его
произведения. Небольшое стихотворение “Свобода и любовь” — прекрасная демонстрация бунтарского шотландского духа, что не терпит принуждения даже в любви. Второе стихотворение, баллада “Дочь лорда Уллина”, уже
существовало в переводе В. Жуковского (“...Мое дитя, назад, назад! / Прощенье! Возвратись, Мальвина!”), но мы решили дать ей новую жизнь, приблизив к тональности оригинала. На вторую половину XIX века приходится
творчество Роберта Льюиса Стивенсона (1850—1894): его приключенческими романами мы все зачитывались в детстве, даже не подозревая, что он писал превосходные стихи, в том числе и на шотландском (впрочем, его баллада “Вересковый мед” в переводе С. Маршака у русскоязычного читателя на
слуху). Одно его стихотворение, написанное стандартным габби, одновременно и пасторальное, и мягко-ироничное, “Воскресное утро в Лотиане”, мы
включили в подборку. Эндрю Лэнг (1844—1912) — писатель, переводчик и
этнограф, фольклорист и исследователь природы мифа, известный в первую
очередь своими “цветными” сборниками сказок, и при этом автор множества поэтических сборников, блестяще владел самыми сложными стихотворными формами. В нашу подборку мы включили его Якобитскую “Auld Lang
Syne” — как еще одну опосредованную дань Бернсу и как наглядную иллюстрацию одной из излюбленных тем шотландской поэзии: реставрация Стюартов и шотландская независимость. Джеймс Томсон (1834—1882), писавший под псевдонимом Биши Ванолис, считается самым мрачным поэтом
викторианской эпохи из-за своей пространной поэмы “Город страшной ночи” (1874): жуткой фантасмагории, в которой обезличивающий, бесчеловеч1
ный Лондон, “царство Ночи, но не сна” , предстает средоточием безысходного пессимизма, бессонницы и всевозможных пороков, а ночь —
вневременным адом. Историки литературы называют его “лауреатом пессимизма”. Именно ему принадлежит приведенное в подборке стихотворение
“Роберт Бернс”, в котором Томсон воздает должное своему литературному
предшественнику. Джон Дэвидсон (1857—1909), романист, драматург и поэт, мастер балладного жанра, оказал значительное влияние на поэтов-модернистов, в частности, Хью Макдиармида. Большой популярностью пользовались его сборники “Баллады и песни” (1894), “Новые баллады” (1897) и
“Последняя баллада” (1899). В нашей подборке он представлен лирической
пейзажной зарисовкой “Киннолл-хилл”. И, конечно же, говоря о шотландской поэзии XIX века, невозможно не упомянуть о литературном курьезе —

1. Перевод В. Вотрина.

1. 2018, № 2, с. 244—260.

[253]
ИЛ 10/2018

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

об Уильяме Топазе Макгонаголле (1825—1902): этот гениальный графоман,
который ещё при жизни прославился как худший поэт в истории Великобритании, на сегодняшний день — второй по популярности поэт в Шотландии,
после Роберта Бернса. Его бессмертные вирши уже появлялись на страницах
1
“Иностранной литературы” .
Влияние Первой мировой войны на развитие модернизма вызвало радикальные перемены и в шотландской поэзии. На начало XX века приходится
творчество Хью Макдиармида (1892—1978): таков псевдоним Кристофера
Мюррея Грива (фактического вождя Шотландского Возрождения — нового
литературного движения, что зародилось в межвоенный период). Хью Макдиармид задался целью заново утвердить и возродить шотландский язык в
качестве инструмента серьезной литературы, способной войти в авангард
европейской мысли, сохраняя при этом свою неповторимую национальную
идентичность. В своих поэтических произведениях, в частности, в эпохальной поэме “Пьяница смотрит на чертополох” (1926), которую сам автор приравнивал к “Улиссу” Дж. Джойса, Макдиармид отказывается от английского
языка и развивает свой собственный вариант так называемого “синтетического шотландского”, лалланс (Lallans), обогащая его словарь диалектами
всех регионов и периодов, просторечиями и архаизмами. Лалланс должен
был стать классическим, стандартным шотландским языком литературы мирового класса. Макдиармид издал три выпуска первой послевоенной антологии шотландской поэзии, “Северные стихи” (1921—1923); в 1922 году он
основал ежемесячный “Шотландский альманах”, в котором публиковал шотландскую поэзию и прозу наряду с критическими статьями и эссе, задавшись
целью “добиться, чтобы труды шотландских авторов оценили по достоинству... а также изучать, претворять в жизнь и развивать специфически шотландские ценности”. В 1974 году Макдиармид стал профессором литературы
в Королевской шотландской академии; президентом Поэтического общества
в 1976 году; основал Шотландскую национальную партию. В нашей подборке Макдиармид представлен стихотворением “Шотландия — маленькая?”,
которое можно было бы поставить эпиграфом ко всей подборке: небольшая
по размерам страна, образ которой неизбежно подгоняется под истертые
стереотипы, становится неиссякаемым источником сильнейшего эстетического переживания, каждый раз открываясь внимательному наблюдателю с
неожиданной стороны. Авторов Шотландского Возрождения объединяет общая тема поиска национальной идентичности, самовыражения и обретения
своего голоса, — в XX веке и позже. Под влиянием Макдиармида многие последующие поэты начинают писать на шотландском все более легко и естественно; благодаря ему, поэзия оставалась в авангарде шотландской литературы вплоть до конца семидесятых годов.
В XX веке многие шотландские авторы выбирали английский язык; но
некоторые с одинаковой легкостью писали и на английском и на шотланд-

[254]

Литературный гид Добрая старая Англия

ИЛ 10/2018

ском; одни сочиняли на гэльском, другие не отдавали предпочтения какомуто одному из языков, пользуясь всеми тремя. На английском предпочитал
писать и Норман Маккейг (1910—1996), чью поэзию отличают мягкий юмор
и способность простыми словами передать волшебство повседневности и
красоту ландшафтов Хайленда. Таково его стихотворение “Эдинбург. Апрельский день в ноябре”, мастерски изображающее чудесное преображение
унылого осеннего Эдинбурга, когда под случайными лучами солнца на миг
оживают “цветные сны о лете”. Уильям Сидни Грэм (1918—1986) — самобытный шотландский поэт, которого зачастую соотносят с группой поэтовнеоромантиков и с валлийцем Диланом Томасом, при жизни известностью не
пользовался и обрел признание лишь посмертно. Его творческий почерк
уникален: Грэм мифологизирует шотландскую повседневность: в его бытовые зарисовки властно врывается потусторонний мир шотландских поверий,
и граница между реальным и сверхъестественным оказывается пугающе
зыбкой. Мы проиллюстрировали творчество Грэма своеобразным “триптихом”: тремя картинками именно такого плана. Аластер Рид (1926—2014),
специалист по южноамериканской литературе, много переводивший
Х. Л. Борхеса и П. Неруду, стихи писал легкие и жизнеутверждающие, резко
контрастирующие с мрачнообреченным мироощущением шотландского пресвитерианства: таково его стихотворение “Шотландия”, включенное в настоящую подборку. Эдвин Морган (1920—2010), уроженец Глазго, прославившийся, помимо прочего, своими переводами с многих европейских
языков (в том числе, Ж. Расина, Э. Ростана, П. Неруды и В. Маяковского) на
шотландский и английский, блестяще владел самыми разными стихотворными формами и стилями, от сонета до графических стихов. Масштаб его поэзии превосходно передает название стихотворного сборника 1973 года “От
Глазго до Сатурна”. В 2004 году шотландское правительство назначило Моргана первым “шотландским макаром”, или шотландским поэтом-лауреатом,
снова возродив освященный временем титул. Ведь если изначально макары — это придворные поэты и барды XV—XVI веков, то в XVIII веке макарами называли Аллана Рэмси и Роберта Фергюссона; а уже в наше время, в начале XXI века, этим словом стали обозначать поэта, получающего бюджетное
финансирование. Преемственность традиции не прерывалась и не прерывается по сей день. В подборке Морган представлен любовным стихотворением “Клубника”, чувственным и эпатажным.
Представляя читателям наиболее значимые для шотландской поэзии темы — романтическая любовь, патриотизм и национальное самосознание,
поиск и обретение национальной самоидентификации, красоты шотландского ландшафта, на фоне которых и рождалась эта поэтичнейшая из поэтических традиций — и разные трактовки ключевых тем в зависимости от
эпохи, — мы надеемся, что ретроспективный взгляд позволит оценить масштабность и глубину шотландской поэзии, в которой каждый сможет найти что-то близкое и созвучное для себя — и выбрать поэтов себе по вкусу.

Леди Гризельда Бейли
Пастушка
Овец мы пускаем с утра на лужок,
Когда заиграют свирель и рожок.
Мы доим, а дудочка нежно поет,
Но сердце мое разорвется вотвот.

[255]
ИЛ 10/2018

Приятно играть пастушку на рожке,
Овечек с утра собирать на лужке;
На травку пастись они выйдут опять,
Но как мне, дружок, по тебе не вздыхать?
Перевод Валентины Сергеевой

Роберт Фергюссон
То не Аллан ли, дайто Бог,
Воскрес и вновь свирель извлек —
Воспеть Шотландии цветок
Благоуханный?
Нет: Фергюссон свистит в свисток,
Сменив Аллана.
За твой талант подъемлю тост!
Друг, до тебя мне — как до звезд!
Твой стиль изящен, мил и прост —
Да так, что любо!
Пусть англичанишкапрохвост
Кусает губы!
Тот, кто в Дымиле1 побывал,
Кто видел шумный карнавал,
Когда рождение справлял
Король; тот сразу
Поймет: ты не с Парнаса взял
Свои рассказы!

1. Дымила (от шотл. Auld Reikie) — шутливое название Эдинбурга, родины
Фергюссона; стихотворение написано на эдинбургском диалекте XVIII в.
(Здесь и далее — прим. перев.)

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

К мистеру Роберту Фергюссону

[256]
ИЛ 10/2018

Вовек не знать тебе забот!
Будь полон дом твой и живот:
Все, что пасется и растет
В шотландском поле,
Пускай на стол к тебе идет, —
И виски вволю.
Но коль хвала тебе милей,
Чем все дары родных полей,
Так я смолкаю, дуралей:
Тебя по праву
Всяк хвалит: лишь не захмелей
От этой славы!
Отраден строй твоих баллад,
Слова звенят и в склад, и в лад:
Любой, кто холост и женат,
Их хвалит рьяно.
Их распевает стар и млад,
Подняв стаканы.
Вот заявлюсь в твои края —
Гульнем, как добрые друзья, —
Пусть вдоволь снеди и питья
Пошлет нам Муза!
Там “свежих устриц”1 ты да я
Вкусим от пуза!

Литературный гид Добрая старая Англия

А ежели судьбы рука
Тебя зашлет издалека
К нам в Бервик — там, где Твидрека
Бежит долиной,
Познаешь гордость рыбака:
ЧансЛососиной2.
Там, где цветами луг пестрит,
Там пир и пляски: чудный вид!
(Не всякий пышный бюст прикрыт!)
Ну спасу нету!
Глаза полезут из орбит
Глядеть на это!

1. Аллюзия на знаменитое стихотворение Р. Фергюссона “Свежие устрицы”.
2. На бервикском диалекте — традиционные гулянья или пикник на реке
Твид, в ходе которого готовится одноименное блюдо, пойманного в реке
лосося бросают живьем в кипящую воду.

А уж причуды местных мод!
Порой сам черт не разберет,
То шляпка ль — или бутерброд.
Зато иная,
Пожалуй, с падали спугнет
Воронью стаю!

[257]
ИЛ 10/2018

Хотел бы я пролезть в печать —
Затем лишь, чтоб не умолчать:
Мысль каждая твоя — под стать
Ее огранке.
Побольше б строчек получать
Твоей чеканки!
Ах, отыграй я первый приз
В собранье Муз — так я б на бис
Позволить мог любой каприз,
Набив карманы, —
Я — горемычный Джонни из
Мидлотиана.
Перевод Светланы Лихачевой

Дочь лорда Уллина
Шотландский тан, спеша к горам,
Кричит: “Эй, лодку, живо!
Вот серебро — без лодки нам
Не пересечь пролива”.
“Что за смельчак, нуждой гоним,
Погоды не боится?”
“Тан Ульвы здесь, и вместе с ним
Дочь Уллина, девица.
Ее отец, людей собрав,
Три дня спешит по следу.
Останусь я в крови средь трав —
Иль сей же час уеду!
Враги летят, суля беду,
И ищут нас повсюду.

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Томас Кемпбелл

Что станет с ней, коль я паду
И мужем ей не буду?”

[258]
ИЛ 10/2018

Ответил горец удалой:
“Награды мне не надо!
Я ради той, что здесь с тобой,
Сейчас на весла сяду.
Пускай красавица твоя
Погони не боится —
Вас переправлю живо я,
Хоть море и ярится”.
Едва звучали голоса,
Так завывала буря;
Мрак источали небеса,
Чело сурово хмуря.
И вот когда сгустилась тьма
Под вой и ропот моря,
Спустились всадники с холма,
Коней усталых шпоря.
И леди крикнула: “Вперед!”,
Ведь был милее деве
Вид бурных волн, где гибель ждет,
Чем вид отца во гневе.

Литературный гид Добрая старая Англия

И ветер лодку подхватил —
О, как кипело море! —
И выбивались все из сил,
С пучиной грозной споря.
Они гребли средь пенных волн
По водам разъяренным,
Лорд Уллин увидал их челн,
И брань сменилась стоном.
Его родная дочь — во мгле,
Предчувствуя разлуку,
Обняв любимого, к земле
С тоской тянула руку.
“Вернись, вернись! — отец молил,
От горя цепенея. —
Твой муж, как ты, мне будет мил!
О, всё прощу тебе я!”

Спасенья нет; прибой ревет,
Бурлит волна морская.
Пропала дева в бездне вод;
Отец стоял, рыдая.
Перевод Валентины Сергеевой

[259]
ИЛ 10/2018

Ждут безропотно, бессонно
Первый поцелуй смущенный.
Клятвы, кольца — и готовы
Обещания оковы!
Но слова — всего лишь звуки:
За блаженством — день разлуки.
Снова ты спешишь влюбиться —
И уже другая снится.
Только все непостоянно:
То надежды, то обманы;
То любовь терпима к боли,
То, смеясь, летит на волю.
Обуздай поток великий,
Пахнуть запрети гвоздике,
Ветер не пусти к осинам —
И тогда тебе по силам
Удержать любовь однажды
От огня и новой жажды.
Но не для нее тенёта:
В них погибнет без полета,
Точно речка без теченья —
В бесконечном заточеньи:
Душат тяжестью свинцовой
Обещания оковы.
Перевод Анастасии Строкиной

Джеймс Томсон
Роберт Бёрнс
Он был далек от церковных склок,
И молитвы пыл ему не был мил,
Сердцем видел он верный путь.
Мог жалеть бедолаг, что в аду горят,

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Свобода и любовь

Но к ангелам светлым в эдемский сад
Не старался ужом скользнуть.

[260]
ИЛ 10/2018

Никогда не был он у святош в чести,
Драгоценную душу свою спасти,
Не стремился в жизни земной,
Где благо и зло, добродетель и грех
Борются, в душах сплетясь у тех,
Кто склонился под тяжкой судьбой.
“Оставим небесное небесам!
А я человек, я управлюсь сам,
В горе, в радости — сын земли”.
Кто честней, благороднее и прямей?
Ум его и бесстрашье в сердцах друзей
Пламя вольности разожгли,
Потому что огонь полыхал и в нем,
В гордом сердце его золотом, —
Мужество, страсть молодым вином
Бурно в жилах его текли.

Эндрю Лэнг
Якобитская “Auld lang syne”

Литературный гид Добрая старая Англия

Мы служим славному Луи
И пьем его вино,
Но королей себе нашли
Уже давнымдавно.
Вернуть за морем отчий трон
Нам, Чарли, суждено,
И с нами тот, кем фараон
Был сокрушен давно.
Гоняли, словно мокрых кур,
Мы красное сукно —
Боже, ЛохГэри, ФолкеркМур —
Еще не так давно.
Пусть Камберлендский герцогплут
Хоть с чертом пьет вино,
Но Чарли въедет в Холируд,
Как должен был давно.

Повержен будет фараон —
Так небом решено,
И род Иакова спасен,
Как встарь, давнымдавно.
Перевод Алексея Круглова

[261]
ИЛ 10/2018

Роберт Луис Стивенсон
Воскресное утро в Лотиане
Воскресный звон — диндон, диндон! —
Доносится со всех сторон,
Взлетая к гнездам в гуще крон,
В долинах тая, —
Отрада мирных летних дён
Родного края.

Он, помышляя об одном:
С недельным кончено трудом! —
Бредет то из дому, то в дом,
Дивясь досугу;
Ведет натруженным плечом:
Ан не в натугу!
Мать, разодета в пух и прах,
Детишек рядит второпях:
То приголубит, то в сердцах
Даст окорот им;
А то, с молитвой на устах
Сластей сует им.
Девицы, вымывшись чуть свет,
Свой завершают туалет:
Чулки с подвязками, корсет —
Все чин по чину;
Сорочки — не было и нет
Белей холстины.

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Под россыпь мелодичных нот
Весь Божий мир — и люд, и скот, —
Всяк день торжественный блюдет,
Что всем желанен, —
И жаворонок средь высот,
И поселянин.

[262]
ИЛ 10/2018

Но в путь! Дорога не близка:
Муж шляпу вычистил слегка,
Наваксил оба башмака —
Ишь, блещут ярко!
Пыль оседает, что мука:
Весь труд — насмарку!
Вот Марджет шествует — ейей,
Язык у девки без костей!
Подол крапивы зеленей
Поверх испода,
И Дэвид Гротс — под ручку с ней —
Вперед народа.
Чуть приотставший муженек —
В парадных брюках прямо взмок! —
Вышагивает бок о бок
С женой пригожей;
Взгляд — и торжественен, и строг:
Се — праздник Божий!

Литературный гид Добрая старая Англия

До церкви уж рукой подать:
Равно и беднота, и знать
Сюда стекаются опять
За дветри мили;
Народу — тьма; ворота — глядь —
Белы от пыли.
Но — чу! — колокола звонят:
Прибавьте шагу, стар и млад!
Священство — в черном все подряд,
И смотрит гордо;
Гнедые топчутся у врат,
Доставив лорда.
Осанистые старики
Сбирают в кружку медяки;
Сколь их сужденья глубоки —
Ума палата!
Таких хоть в судьи — им с руки
Вести дебаты!
Давно забыт надгробьям счет.
Кто, губы выпятив, прочтет
Вслух надпись — имя или год
Напомнив людям.

Кто наставительно кивнет:
Мол, все там будем!
Здесь Меррен наш, и прочий люд
Вдали от всех житейских смут
Последний обрели приют —
Покойтесь в мире!
И братья материны тут —
Вот все четыре.

[263]
ИЛ 10/2018

Здесь средь надгробий и крестов
Помешкаем: не нужно слов;
Встают из памяти и снов
Родные лица,
И отзвук милых голосов
Нам снова мнится.

Но в церковь колокол зовет:
Расселся по местам народ;
Вот и священник у ворот:
Речист, вития —
Уж разберет так разберет
Грехи людские!
Наш слух заране утомив,
Французский забренчал мотив:
Вот запевала, сед, хриплив,
Раздал бумажки,
И, гимном своды огласив,
Вздыхает тяжко.
Нестройный хор молитвы стих;
Всяк спешно ищет нужный стих;
Нашедший позже остальных —
С победной миной;
И мята свой привносит штрих,
И лист полынный.

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Вот так воскресный благовест,
Звеня, разносится окрест,
Скликает всех, кто носит крест,
Под эти своды,
Живых и мертвых здешних мест
Сводя сквозь годы.

[264]
ИЛ 10/2018

Глядь — ктото головой поник:
Смежил глаза мал и велик.
Мать сонных чад булавкой — тык! —
Ишь, взяли моду!
...Сном праведников в этот миг
Спит полприхода.
Лишь двоетрое в полусне
Заумной внемлют болтовне;
Детишки на шмеля в окне
Глядят спросонок,
А парни в гулкой тишине
Зырк на девчонок!
Священник, выйдя на амвон,
Вещает, боговдохновлен:
Кто мнит, что через труд спасен —
Прельстился ложью.
С каким ретивым жаром он
Клеймит безбожье!
Сколь смачно церкви верный сын
Приверженцев иных доктрин
Громит: они, все как один,
И врозь, и вместе
Ничем не лучше сарацин,
Сказать по чести!

Литературный гид Добрая старая Англия

Вот это вера! — благодать!
И впрямь — чего еще желать?
Под сводом церкви — тишь да гладь,
Вздремнешь с устатку;
А мертвецам в могилах спать
И вовсе сладко.

Джон Дэвидсон
Кинноллхилл
Мы сидели у края обрыва,
От ветров схоронившись за скалы;
Солнце нежилось в небе сонливо,
И вселенная неторопливо
В бездны космоса уплывала.

На востоке вздымалась гора,
Склоны к западу плавно сходили:
Перт дымил, словно угли костра,
Сизым чадом сочились ветра,
И теснились бессчетные шпили.

[265]
ИЛ 10/2018

Согревая нам душу, текли
Дух сосновый и запахи луга;
Там легко мы поверить могли
В то, что оба мы — дети земли,
И тем крепче любили друг друга.
Стаи галок, как тучи, взвились
От иззубренной скальной ступени,
Испещряя небесную высь:
Гомонили, метались вверхвниз
И роняли летящие тени.
Там не жаворонки звенели —
Пела птица в лесу. Окоем
Вторил смутной и сладостной трели.
Струны сердца дрожали и пели,
И мы счастливы были вдвоем.

Хью Макдиармид
“Шотландия — маленькая?”
Шотландия — маленькая? Наша многоликая,
бесконечная Шотландия — маленькая?!
Да, конечно, горная местность может показаться
“типичным уголком природы”
Глупцу, который воскликнет: “Один только вереск!” —
там, где в сентябре другой человек,
Сидя на камне и внимательно глядя вокруг,
Увидит не только вереск, но и заросли черники —
Листья у нее зеленые, местами тронутые багрянцем,
И под ними прячутся зрелые синие ягоды; а среди
сероватой листвы восковника
Сияют золотом цветки калгана.

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Перевод Светланы Лихачевой

[266]
ИЛ 10/2018

На небольших пустошах, где пасутся мелкие
черномордые овцы,
Растет молочай, синий, как летнее небо,
А внизу, в заброшенных торфяных ямах, которыми
никто
Не пользовался на памяти живых — мох пастельных
тонов,
Желтый, зеленый и розовый; росянки и мухоловки
Подстерегают крошечных крылатых жертв,
растопырив клейкие листья,
Колокольчики, кивая, соперничают в раскраске
С синими бабочками, которые изящно на них
покачиваются,
А рябинки шуршат сухими жесткими листьями цвета
вечерней зари.
“Один только вереск!” Верно подмечено! Но до чего
неточно!
Перевод Валентины Сергеевой

Норман Маккейг
Эдинбург. Апрельский день в ноябре

Литературный гид Добрая старая Англия

Солнце задорно
бьет кулаками по тучам,
задиристый ветер
обрушивается на дома,
уносит печальную память подальше —
за осеннее море. С легкостью жизнь
прокладывает дорогу
в дремучих дебрях
меж нами и будущим.
Улетают из памяти
последние листья и устилают землю,
а для последних роз
клумбы становятся колумбарием.
Но ктото завел карусель веселья
в пасмурных парках.
Разряды радости летят от предместья к предместью.

Апрель — самозванец
танцует на темных улицах ноября,
беспечный дудочник, ведет за собой
цветные сны о лете.
Перевод Анастасии Строкиной

[267]
ИЛ 10/2018

Уильям Сидни Грэм
Сожранное дитя
Обрисуем картину. Апрель.
Лужицы от прилива
Растекаются, иссякают
Меж водорослями и смолевкой
На приозерной гальке.

Отец его встал до света:
Ведет по горному склону
Шумный трактор в облаке чаек.
На лужайке Мэг напевает,
Прищепки в зубах зажав.
Светловолосый Иэн,
Склонив головенку, внемлет
Раковине волшебной.
Выходит из озера зверь
И заглатывает мальчишку.
Обрисуем картину. Апрель.
Лужицы от прилива
Растекаются, иссякают
Меж водорослями и смолевкой
На приозерной гальке.

Пропавшая мисс Конн
Обрисуем картину. Церковь.
Прихожанки и двое старост

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Из большого дома за нами
Пятилетний Иэн
Выбежал поиграть
Под мяуканье крачек
И бдительных куликов.

Прибираются после праздника.
Вязнут в варенье осы.
Мисс Конн собралась домой.

[268]
ИЛ 10/2018

Отшив молодого Макайвора,
Она поспешает в лес.
Дуб, орешник, рябина.
Лес — прозрачен и светел,
Здесь не темная чаща Мадрон.
Желтоклювыскворцы и сойки
Поднимают веселый гомон,
Мисс Конн идет, расцветает,
Досадует на Макайвора.
Видели, как сверкнула
Она средь деревьев юбкой.
Мистер и миссис Конн
Так и не дождались ее.
Ах, дуб, орешник, рябина.
Обрисуем картину. Церковь.
Прихожанки и двое старост
Прибираются после праздника.
Вязнут в варенье осы.
Мисс Конн собралась домой.

Убитый пьянчуга

Литературный гид Добрая старая Англия

Обрисуем картину. Ночь.
Ветер гонит луну
По зимнему перепутью.
В миле от тракта ферма
Мигает масляным глазом.
В уютном пабе Маклеллана
Старый Рэб, соль земли,
Осушает стакан на дорожку
И хлопает дверью. Колли
Провожает его глазами.
Рэб бредет по дороге.
Дубовая роща слева
Сворачивается пружиной.
По правую руку ветвями
Плещет могучий вяз.

В РуКорнере Рэб задержался,
Стоит, приобнявши столб.
И сук, надломленный бурей,
Ни за что, ни про что
Его зашибает насмерть.

[269]
ИЛ 10/2018

Обрисуем картину. Ночь.
Ветер гонит луну
По зимнему перепутью.
В миле от тракта ферма
Мигает масляным глазом.
Перевод Светланы Лихачевой

Эдвин Морган
я не забуду
вкус той клубники
тот душный полдень
порог веранды
и мы с тобою
сплетаем взгляды
твои колени
в моих коленях
и горка ягод
блестит на солнце
с тарелок синих
макаем в сахар
неторопливо
одна другая
пусты тарелки
стоят на камне
скрещенье вилок
я наклоняюсь
твое дыханье
в моих объятьях
ты как младенец
из губ открытых
тот вкус клубники
я не забуду
не отпущу я
любовь торопит

“Шотландии цветок благоуханный…” Шотландская поэзия сквозь века

Клубника

[270]
ИЛ 10/2018

на жарком солнце
наш час забвенья
один хотя бы
в тот полдень душный
в зарницах молний
в холмах Килпатрик
грозе — помыть посуду

Аластер Рид
Шотландия
День — как нигде, ни в одном уголке на планете.
Трель жаворонка серебряной нитью летит в небеса,
В дымке мерцающей шепоту ангелов вторя.
Зелени свежесть мне грудь наполняет. В траве —
Шорох живого творенья, а солнце сиянием нежным
Волосы нимбом венчает, и вереск, и взгорья.
В город войдя и завидев фигуру в блестящем плаще,
Рыбной торговке кричу: — Что за чудный денек! —
Как одержимый, смеясь.
Чем же встретит она ликованье мое?
Ропоту предков в гробах обреченно внимая,
Хмурит чело и ворчит:
— Час расплаты придет! Мы заплатим за все!
Перевод Алексея Круглова

Переводы осуществлены при поддержке
фонда Publishing Scotland.

БиблиофИЛ

Среди книг
[271]
с Александром Ливергантом

Лучшее время года. Английские переводы Владимира
Скороденко. — М.: Центр книги Рудомино, 2017. — 559 с. —
Серия: Мастера художественного перевода.

На фотографии на задней обложке книги, выпущенной издательством Библиотеки иностранной литературы “Центр
книги Рудомино” во вполне авторитетной серии “Мастера художественного перевода”, совсем еще молодой Владимир
Скороденко с кемто увлеченно
разговаривает по телефону. Не
иначе получает издательский
заказ составить антологию английского рассказа, или поэзии,
или перевести прозу, или написать вступительную статью, либо рецензию. В 70—80е годы
прошлого века немногие переводные книги британских, ирландских, а в редких случаях и
американских авторов обходились без предисловия В. Скороденко — емкого, динамичного, убористого. Главное же, отвечающего веянию времени:
не только познакомить читателя с новым именем, не только
просветить и увлечь его, но оправдать издание на русском
языке “спорного” автора.
В. Скороденко всегда был
безупречным “ридером” — издательским рецензентом, прекрасно знавшим не только литературу, но, что в те времена
было не менее важно, и конъюнктуру: кого из зарубежных

властителей дум можно печатать без оговорок, кого нужно
бы, да нельзя, а с кем погодить
до первой возможности. Reader — поанглийски читатель, а
уж потом, по аналогии, — рецензент. Вот и в своем предисловии к сборнику, заглавие
которого составитель и переводчик позаимствовал у американского фантаста Генри Каттнера (его одноименный рассказ открывает книгу), В. Скороденко пишет, что выработать столь необходимое для литературного переводчика чувство двух языков помогает “хорошее образование... работа
редактором и критиком и чтение, чтение, чтение”.
И то сказать, за свою долгую профессиональную жизнь
В. Скороденко подвизался на
всех этапах издательского
процесса: составлял, переводил, редактировал, комментировал, рецензировал — а значит, неустанно читал. Из мне
известных литературных переводчиков Владимир Андреевич — пожалуй, один из самых
начитанных, и не только в зарубежной, но и в русской литературе, классической и современной. Вот и переводит он
по большей части тех авторов,

ИЛ 10/2018

[272]

БиблиофИЛ

ИЛ 10/2018

которых давно и хорошо знает, чьи книги (а не только переводимую) читал, и не раз;
читал и рецензировал.
Есть переводчики, и многие из них вполне квалифицированные, одаренные, которые, однако, если что и читают, то только того, кого в этот
момент переводят. А бывает,
заметим в скобках, что и переводимого толком не читают.
В. Скороденко не из их числа.
Он одновременно и филолог
широкого профиля, и переводчик, и критиканглист — профессия, оговоримся, ставшая
сегодня экзотической. У него,
“типичного
представителя
своего поколения”, критика,
литературоведение с переводом накрепко связаны, по существу, друг от друга неотделимы. Так же как у давно ушедших из жизни Владимира Муравьева, Альберта Карельского, Алексея Зверева, Бориса
Дубина, Сергея Белова, Георгия Злобина. Вспомнить сегодня этих асов перевода и зарубежной критики (было тогда
такое, ныне давно вышедшее
из употребления, слово — “зарубежник”) в контексте разговора о Владимире Скороденко
и его книге представляется
вполне уместным.
У каждого из этих высоких
профессионалов имелось свое
читательское пристрастие, а
пристрастие — вспомним Чес1
тертона — не причуда . Ведь не
секрет, что каждый переводчик, каждый литератор рожда-

1. Один из многочисленных сборников эссе Гилберта Кийта
Честертона так и назывался —
“Пристрастие — не причуда”.

ется из читателя. Почти все
переводчики — В. Скороденко
в том числе, и об этом он тоже
пишет в предисловии — переводят “для себя”, то, к чему лежит душа, создают на своем
родном языке то, что им понравилось на языке, читателю
не доступном, то, чем хочется
с ним поделиться. Пристрастие и переводчика, и литературоведа Муравьева — англичане Свифт, Честертон и Толкин; пристрастие Дубина —
Борхес, Карельского, и критика, и переводчика, — немецкие
романтики, а также многоумные немецкие писатели и поэты первой половины прошлого века — Рильке, Кафка, Музиль. Американисты Злобин и
Зверев, среди прочего, много
и охотно переводили “по специальности” — американскую
прозу второй половины ХХ века, Злобин — Стейнбека, Апдайка, Сола Беллоу; Зверев —
Нормана Мейлера, Генри
Миллера, Курта Воннегута,
Джона Барта. А Сергей Белов,
тоже американист, был отличным переводчиком и знатоком
жанра детектива — и классического “дедуктивного”, и “крутого” американского.
А вот Владимира Скороденко всегда, еще с середины
шестидесятых, к которым относится, видимо, снимок на
задней обложке книги, притягивала фантастика, американская и английская, традиционная (Роберт Шекли, Артур
Кларк) и, так сказать, “метафизическая”. У “черного юмориста” Джона Кольера, британского прозаика, прожившего и проработавшего большую часть жизни в Голливуде,
и, особенно, у Мюриэл Спарк,

кумира В. Скороденко (в начале этого года он перевел для
нашего журнала, отметив столетие именитой писательницы, позднюю ее повесть “Теп1
лица над ИстРивер” ), фантастика — это не столько жанр,
сколько прием. Есть, мол, многое на свете, друг Горацио,
что и не снилось нашей философии.
“Состав настоящего сборника, — отмечает в конце своего предисловия В. Скороденко, — не претендует на воссоз-

1. “ИЛ”, 2018, № 2, с. 90—190.

дание какой бы то ни было панорамы, но отражает исключительно личный вкус переводчика”.
Хороший вкус. И хорошие,
грамотные переводы — в серии “Мастера литературного
перевода”, впрочем, неграмотные не печатаются. Что же до
панорамы, то составленное,
откомментированное и переведенное за полвека Владимиром Скороденко и впрямь в
одном сборнике не воссоздашь.

[273]
ИЛ 10/2018

[274]

Информация к размышлению
Non-fiction

ИЛ 10/2018

с Алексеем Михеевым

БиблиофИЛ

Еще в 2002 году в “ИЛ” (№ 2)
были опубликованы главы из
книги Себастьяна Хафнера
История одного немца (в переводе Е. Колесова), а в 2016м книгу целиком (в переводе Н. Елисеева) выпустило издательство
Ивана Лимбаха. В этой авто-

биографической книге родившийся в 1907м и уехавший из
Германии в конце 30х Хафнер
описывает свою жизнь в межвоенное десятилетие — от окончания Первой мировой войны
да самого кануна Второй (книга
вышла еще до ее начала). “История одного немца” — это рассказ об опыте достойного выживания в стране, которая в со-

циальном смысле постепенно
“сходит с ума”, это история острого заболевания родного для
автора общества, в котором постоянно приходится бороться
за сохранение собственной чести и самоуважения, — и борьба
эта завершается в итоге неудачей, то есть эмиграцией.
Через сорок лет после своей
первой книги, в конце 70х,
Хафнер пишет вторую, название которой буквально означает “Примечания к Гитлеру”. Ее
русский перевод теперь вышел
в том же издательстве Ивана
Лимбаха под названием Некто
Гитлер. Политика преступления
(СПб.: Пер. с нем. Н. Елисеева. — 320 с.). Эта книга повествует большей частью о той же эпохе, но оптика у нее диаметрально противоположная. В Истории одного немца перед нами
взгляд изнутри, а критическому
анализу подвергается прежде
всего общество в целом; Гитлер
как один из главных персонажей, конечно же, присутствует,
но как личность не становится
главным объектом интереса.
Здесь же автор смотрит на годы
Третьего рейха издалека, как на
уже давно завершившийся исторический период, а центральным объектом его интереса становится личность фюрера. И
взгляд этот объемен и стереоскопичен, а выводы, к которым
приходит автор, неожиданны и
парадоксальны.

Хафнер старается быть непредвзятым. Заведомо осознавая всю инфернальность своего
героя, он, тем не менее, посвящает несколько глав описанию
его успехов и достижений в 30е
годы, тем более невероятных,
что первую часть своей жизни,
до тридцатилетия, Гитлер был
социальным маргиналом, терпевшим поражения практически во всех своих инициативах.
Но на другой, перевешивающей первую, чаше весов оказываются заключительные шесть
лет его жизни, вновь прошедшие под знаком поражений и
катастроф, — с той разницей,
что эти катастрофы носили уже
глобальный характер и обернулись для человечества потерей
десятков миллионов жизней.
Конечно, еще и до Хафнера
историки и психиатры пришли
к выводу, что основной движущей силой нацистской власти
была параноидальная одержимость Гитлера идеей создания
нового мирового порядка в сочетании с гипнотическими способностями, дававшими возможность прямого манипулирования общественным сознанием. Но если общепринятой была точка зрения, что руководить
этим мировым порядком должна была “Великая Германия”, то
Хафнер идет в своей аналитике
несколько дальше. Заключительная глава книги называется
“Предательство”: Хафнер считает, что для Гитлера “превыше
всего” оказалась идея господства не собственно Германии, а
вообще более “цивилизованной” (белой, и точнее — западной) расы — и получается, что в
этом смысле Гитлер “предал”
Германию. То есть когда в ходе
войны он понял, что одержать

победу не сможет, то стал сознательно принимать решения, ведущие не просто к поражению,
а к разгрому и уничтожению
Германии (не оправдавшей возложенных им на нее надежд), —
с расчетом на то, что идея “нового мирового порядка” будет
реализована оказавшимися более сильными победителями, —
которые, соответственно, продолжат движение “высшей расы” на Восток.
Ну и что касается личностных особенностей своего героя, Хафнер приходит к выводу, что здесь главную роль сыграли его суицидальные наклонности: максимализм Гитлера,
который в течение жизни несколько раз пытался покончить
с собой изза личных неудач,
привел в конце концов к тому,
что в итоге он совершил коллективное, массовое самоубийство, уничтожив вместе с собой
всю потерпевшую глобальную
неудачу страну.
Немецкая
писательница
Криста Вольф принадлежит
уже к следующему поколению —

[275]
ИЛ 10/2018

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 10/2018

она родилась в 1929м и, таким
образом, на эпоху Третьего
рейха пришлись только годы ее
детства, до шестнадцатилетия.
А после войны, оказавшись в
советской зоне оккупации, превратившейся вскоре в отдельную страну, ГДР, приняла диктуемые ей временем и пространством правила достижения успеха: вступила в руководящую партию, в Союз писателей ГДР (став впоследствии даже членом его правления) — в
общем, превратилась в такого
вполне номенклатурного литератора. Благодаря этому ее регулярно приглашали в Советский Союз — на протяжении 32
лет (с 1957 по 1989 годы) она
совершила десять таких визитов. Издательство “Текст” собрало материалы об этих поездках и выпустило книгу Кристы Вольф Московские дневники
(пер. с нем. Н. Федоровой. —
М.: 2017. — 286 с.).
В какомто отношении это
тоже “история одной немки”,
попавшей, однако, в другие социальноисторические координаты. По этим ретродокументам мы можем приблизительно
реконструировать специфику и
атмосферу советского общества трех разных эпох: хрущевской, брежневской и горбачевской. Конечно, речь идет не о
повседневной жизни простых
людей, а об элитном, привиле-

гированном слое, к которому в
то время принадлежали писатели, а также “литературные функционеры”, без сопровождения
которых не обходился ни один
приезд иностранных делегаций. Впрочем, наблюдения за
советской обыденностью у Кристы Вольф также присутствуют.
Если в хрущевское время
Криста Вольф была автором
вполне благонамеренным, то
во время брежневских поездок
она уже начала встречаться с
писателями “неортодоксальными”, находящимися в разного рода сложных отношениях
с официальной системой. А к
середине 70х и сама стала “литературным диссидентом” — в
1976м за поддержку преследуемого властями популярного
барда Вольфа Бирмана ее из
Союза писателей исключили.
И восьмая поездка (1981) была
уже не обременена официальными приемами, а связана с
решением вопросов о публикации новых переводов. Во время этой поездки (как, впрочем, и во время других) она посетила редакцию “Иностранной литературы”. И нелишним
будет вспомнить, что наш журнал публиковал произведения
Кристы Вольф на протяжении
33 лет — с 1964го по 1997й — и
что до самой своей кончины в
2011м она входила в состав
Международного совета “ИЛ”.

Книги вразнос
Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

Карин Бойе Каллокаин /
Перевод со шведского Ирины Дмоховской, перевод
стихов со шведского Анатолия Кудрявицкого. —
РИПОЛклассик, 2017
Выпущенный отдельным изданием по случаю вхождения в
шортлист премии Retro Hugo
Award (2016), роман “Каллокаин” (1940), на первый взгляд,
призван скорее порадовать своим “перерождением” старых
поклонников, нежели привлечь новых читателей, которых не удивишь “еще одним”
сюжетом, порожденным эпохой великих и одинаковых антиутопий, перечислять которые здесь, я думаю, нет нужды.
Что может быть более предсказуемым, чем произведение в
жанре антиутопии? Всё это мы,
как говорится, гдето уже видели: главного героя, являющегося преданным сторонником
системы, но с самого начала
обнаруживающего губительную червоточину характера; саму систему — насильственную,
обезличивающую и превращающую “служение идее” в уничтожение идеала; загадочную
женщину, любовь к которой и
заставляет героя после мучительных внутренних метамор-

фоз “сбиться с пути истинного”. Само устройство очередного чудовищного “будущего человечества” прописано вяло,
бледно, как будто бы наспех —
оно явно подражательно. Нет
(и не было в 1940 году) особой
новизны и в самой идее с каллокаином — веществом, которое
известно читателю “Гарри Поттера” как “сыворотка правды”.
Но рано недоумевать, зачем и
кому всетаки понадобилось
это, казалось бы, по всем параметрам устаревшее произведение на современном книжном
рынке. Подборка стихов Карин
Бойе, ничуть не менее, кстати,
устаревших, напоминает: “Каллокаин” — произведение поэта.
Если сосредоточиться на очень
напоминающих эти стихи “каллокаиновых” (а иногда — совершенно добровольных) монологах, в которых автору и переводчице удалось запечатлеть красоту искренней человеческой
речи, то можно отвлечься и от
тоскливой жанровой схематичности, и от тусклого языка повествования. Не свобода, не
уникальность, а способность к
доверию и близости является
для Карин Бойе главной — и самой уязвимой — ценностью. А
это, как ни грустно признавать,
делает для нас ее книгу как
нельзя более актуальной.

[277]
ИЛ 10/2018

[278]

Майя Лунде История
пчел / Перевод с норвежского Анастасии Наумовой. — Фантомпресс, 2018

БиблиофИЛ

ИЛ 10/2018

И снова перед нами антиутопия, на этот раз с элементами
семейной саги — сочетание,
знакомое нам по классическому
роману Клиффорда Саймака
“Город”. Правда, экстравагантная “история пчел” очень скоро скидывает с себя маску и
оборачивается куда более привычной “историей людей”.
Стремление к благу, как водится, со временем превращается
в ловушку — что и показано на
примере того, как складывается жизнь нескольких поколений семьи потомственных пасечников. А отсюда уже рукой
подать и до “истории мироздания”. Как сказано у Цветаевой,
“недолго ведь с крыши — на небо!” И в самом деле, замысел у
Майи Лунде, как следует из ее
интервью, глобальный: книга
входит в пока не завершенную
тетралогию “Климатический
квартет”, которая, как видно,
со временем станет своего рода
литературным памятником экологическому “пунктику” скандинавов. Спору нет, проблема,
которой Лунде намерена коснуться в четырех (!) томах, становится острее день ото дня, и
всетаки хочется надеяться, что
столь обширный труд не окажется развернутой версией
пресловутого лозунга “берегите природу...”. Первая книга —
во всяком случае с точки зрения формы — эти надежды оправдывает. Три сюжетные линии, размах на три столетия
(XIX, XX и XXI), не похожие
друг на друга герои, динамич-

ное развитие событий, живой
и не примитивный, местами даже поэтичный язык — все это
становится для публицистического посыла книги вполне убедительной
художественной
оболочкой, так что читатель,
скорее всего, не заскучает. А
вот не заскучает ли в конце концов сама писательница?..

Мо Янь Красный гаолян /
Перевод с китайского
Н. Власовой. — Текст, 2018
Наконецто у русскоязычного
читателя появилась возможность познакомиться с одним
из главных произведений нобелевского лауреата Мо Яня — до
этого года роман “Красный гаолян” был известен ему в основном по экранизации 1987 года.
Стоит ли говорить, что, как бы
ни была хороша экранизация,
языковая стихия в ней чаще
всего остается “за кадром” — а
ведь именно язык этого романа
поражает больше всего, и с самой первой страницы. Как часто мы слышим вздохи тоски по
“настоящей литературе” — и
как часто вздыхаем сами! Читая роман “Красный гаолян”,
мы приближаемся к этой самой
“настоящей литературе” вплотную. Мы уже начали отвыкать
от подобных тяжеловесных,
плотных текстов, в которых каждое слово на своем месте.
Главный герой рассказывает
историю своей семьи, и читается она скорее как поэма, нежели как увлекательный роман современного образца. Предельно натуралистичные описания
ужасов войны, наполненные
мистицизмом эпизоды духов-

ных прозрений, эротика и
смерть — все это дикое и завораживающее смешение стихий
становится предметом поэзии,
и притом надрывной, взвинченной до предела. В ней звучит достойная подлинной эпопеи архаическая невозмутимость, которая и пугает, и завораживает, а порой даже немного раздражает. А может быть,
дело просто в том, что восточная литература все еще сохраняет в наших глазах статус диковинки? Да, “Красный гаолян”
переведен на русский язык —
но непонятного в нем попрежнему хоть отбавляй.

Патрик Модиано Чтобы
ты не потерялся на улице /
Перевод с французского
Н. Хотинской. — Текст, 2018
Патрик Модиано не нуждается
в особом представлении — в
России и мире это автор уважаемый, многими любимый,
более того — писатель, уже при
жизни признанный классиком.
Классиком, в новых произведениях которого нередко повторяются темы и приемы произведений старых. Роман “Чтобы
ты не потерялся на улице” не
является исключением. Впрочем, романом этот миниатюрный, камерный текст назвать
трудно — то, что пожилой герой на протяжении повествования все самозабвеннее погружается в воспоминания о собственном детстве, как ни парадоксально, не создает ощущения психологической глубины.
На традиционные блуждания
героя по парижским улицам и
закоулкам собственного прошлого накладывается будора-

жащий (на протяжении первых
нескольких страниц) воображение детективный сюжет. В
один прекрасный день ни в чем
не повинного Жана Дарагана
принимаются осаждать таинственные незнакомцы, которым
во что бы то ни стало нужна информация о человеке, чей номер записан в старой телефонной книжке Дарагана. Описывается все это, соответственно,
в торопливом гангстерском
ключе; роман изобилует весьма
невыразительными персонажами, ни один из которых не поднимается выше эпизодического уровня; переводу, по моему
мнению, тоже не удается вдохнуть жизнь в эту маленькую синюю книжечку. Впрочем, быть
может, “оживленность” и противопоказана этому текстутрансу, продуманному, с литературной точки зрения, до
мельчайших деталей: лейтмотив с укусом насекомого, кольцевая композиция с игрой солнечного света в складках штор,
отсылки к классической французской литературе, — все эти
признаки писательского профессионализма, конечно же,
налицо. И потом, кого может
оставить равнодушным тема
воспоминания? Мир прошлого
бесконечен — и каждое соприкосновение с ним создает у нас
иллюзию открытия.

Под знаком Близнецов. Венгерские переводы Елены Малыхиной. — Центр книги Рудомино, 2018. — Серия: Мастера
художественного перевода
Сборник переводов Елены Малыхиной — это, в первую оче-

[279]
ИЛ 10/2018

[280]
ИЛ 10/2018

редь, попытка опровергнуть
репутацию литературы второго ряда, которой традиционно
пользуется литература венгерская. “На венгерский язык
можно перевести что угодно, а
с венгерского — практически
ничего” — готовность поспорить с этим высказыванием
изъявлена и в аннотации. И
поспорить, действительно,
удается. Под одной обложкой
собраны произведения авторов очень непохожих, принадлежащих к разным поколениям, обладающих несхожими
личными и творческими судьбами, — и поэтому каждый
сможет найти среди этих незамысловатых новелл и повестей чтото неожиданно близкое, чтото такое, чего удивительным образом не оказывалось в книгах именитых, завоевавших право на общече-

ловеческую значимость. Все
это, по большей части, старыйдобрый реализм и простые истории о простых вещах: история о старости, история о дружбе, история о детстве. Но разве не этого так жаждет современный читатель, который не знает, куда деваться
от плодов экспериментирования с формой и содержанием,
заполонивших полки книжных магазинов? Едва ли вы откажетесь от возможности ненадолго прервать свой многотрудный читательский путь
среди руин, в которые превратились литературные традиции, сделать небольшой привал и насладиться изумительным русским языком переводов Елены Малыхиной. Даже
если потом вас обвинят в том,
что изза этого вы упустили
очередную модную новинку.

Авторы номера

Наталия
Михайловна
Азарова
Поэт, переводчик, доктор филологических
наук. Руководит Центром лингвистических
исследований мировой
поэзии. Лауреат премии Андрея Белого
[2014].

Альберто
Мангель
Alberto Manguel
[р. 1948]. Аргентинский
и канадский писатель,
публицист, критик и переводчик. Лауреат премий Мак Киттерика
[1992], Медичи [1998],
ГринцанеКавур [2007],
Форментор [2017], Гутенберга [2018] и др. Кавалер, офицер и командор
ордена искусств и литературы [1996, 2004,
2014]. Почетный доктор нескольких университетов. Пишет на английском и испанском
языках.

Хендрик Рост
Hendrik Rost
[р. 1969]. Немецкий поэт, эссеист и переводчик. Лауреат поэтических премий городов
Дрездена и Дюссельдорфа, земли Северный
РейнВестфалия, премии Клеменса Брентано. Стипендиат Берлинского литературного
коллоквиума, академии
Шлос Солитюд и др.

Ал Пантелят
[р. 1989]. Поэт, переводчик с немецкого и
английского языков.

Автор семи поэтических сборников, в том числе
Буквы моря [2010], Соло равенства [2010], Раззавязывание [2014], Календарь [2014]. Ее стихи переведены на 13 языков. Переводила современную и
древнюю китайскую поэзию, а также португальскую и испанскую. Автор учебника Поэзия [премия Учебник XXI века, 2016]. Публиковалась в журналах Новый мир, Воздух, НЛО, Арион и др.

Автор романов Новости из дальних стран пришли
[News From a Foreign Country Came, 1991], Стивенсон
под пальмами [Stevenson under the Palm Trees, 2003],
Слишком придирчивый любовник [Un amant trfs
vеtilleux, 2005], Все мужчины лживы [Todos los
hombres son mentirosos, 2008], рассказов, эссе о литературе и искусстве, составитель антологий. До
2018 г. директор Национальной библиотеки Аргентины. На русском языке вышли его книги История чтения [2008], Гомер. “Илиада” и “Одиссея”
[2009], Curiositas. Любопытство [2017].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Возвращение [El regreso. Barcelona: Navona Editorial, 2017].

Автор шести поэтических книг. Среди них Летающие тени [Fliegende Schatten, 1999], Аэробика и
взаимность [Aerobic und Gegenliebe, 2001] и др. Его
стихи и эссе публиковались в таких изданиях,
как Frankfurter Allgemeine Zeitung, Neue Ztricher
Zeitung, Jahrbuch der Lyrik, Sprache im technischen
Zeitalter и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника В ритме
дыхания пассажира [Im Atemweg des Passagiers.
Gnttingen: Wallstein Verlag, 2006].

Его стихи и переводы публиковались в периодических изданиях Дети Ра, Крещатик, Новый берег,
Новая юность, Окно, Плавучий мост, в сетевых литературных ресурсах Сетевая словесность, Полуто-

[281]
ИЛ 10/2018

[282]
ИЛ 10/2018

Основатель творческого объединения Письма
на бетонных стенах и организатор благотворительного фестиваля на
стыке искусств Silence a
Noise. Лауреат стипендии фонда С. Фишера.
Живет в Харькове.

на, Litcentr, а также в поэтических сборниках Разноточие и Вулична поезія. В ИЛ публикуется впервые.

Миккель Бюгге

Автор сборников новелл Внешние стороны [Yttersider, 2007], Веревка [Tauet, 2014], романа Уйти в
подполье [Gc underjorda, 2010], театральной постановки Добро пожаловать [Velkommen, 2010], пьес
Город мечты [Drmmebyen, 2012] и Игра в вопросы
[Sprrespillet, 2017]. Многие его новеллы переведены на иностранные языки.
Публикуемый рассказ Художниктоталист в норвежской глубинке [Totalkunst, Tverlandet] взят из
сборника Веревка [Tauet. Oslo: Oktober,
2014].

Mikkel Bugge
[р. 1978]. Норвежский
прозаик, драматург. Лауреат премии Хавманнсприсен, присуждаемой
ежегодно за лучшую книгу Северной Норвегии
[2010].

Кэтлин
Джейми
Kathleen Jamie
Поэт и эссеист, преподает в университете
Стирлинга, где возглавляет кафедру поэтического мастерства. Лауреат премий Costa, Forward Price, Saltire.

Алистер
Боннетт
Alastair Bonnett
[р. 1964]. Профессор социальной географии,
исследователь и автор
на уч нопо пу ляр ных
книг, преподает в Университете Ньюкасла, основатель журнала Трансгрессия: журнал урбанистических исследований
[Transgressions: A Journal of
Urban Exploration, 1990].

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и

Автор поэтических сборников Капитальный ремонт [The Overhaul, 2012], Дом на дереве [The Tree
House, 1994], Веселая компания [The Bonniest
Companie, 2015], сборников очерков Выводы
[Findings, 2005 ] и Линии видимости [Sightlines,
2012], являющихся яркими образцами новой английской литературы о природе.
Публикуемый очерк Валсален [The Hvalsalen] взят
из книги Линии видимости [Sightlines. Sort Of
Books, 2012].
В сфере его научных интересов — геополитика,
социология, национальная и культурная идентичность, вопросы глобализации, миграции, самоопределения, расовые конфликты и способы
их решения. Автор десяти книг и свыше сотни
научных статей.
Публикуемый очерк Мальчишечий поселок [The
Boys’ Village] взят из книги За пределами карты
[Beyond The Map. Aurum Press, 2017].

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015],
Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017], Вирджиния
Вулф. Моменты бытия [2018]. В его переводе издавались романы Дж. Остин, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и
рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера,
С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и

Мастер [2008], обладатель почетного диплома критики зоИЛ
[2002].

Иэн Макьюэн
Ian MacEwan
[р. 1948]. Английский
писатель. Лауреат премии Сомерсета Моэма
[1976],
Букеровской
премии [1981, 1992,
1998, 2001, 2005 (международная), 2007 (международная)], премии Фемина лучшему зарубежному автору [1993], литературной
премии
Джеймса Тейта Блэка
[2006], Иерусалимской
премии за свободу индивида в обществе [2011] и
др., член Королевского
общества искусств.

Лоренс Стерн
Laurence Sterne
[1713—1768]. Английский писатель, богослов.

Ксения
Николаевна
Атарова
Литературовед, переводчик, филологанглист, кандидат филологических наук.

очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма
Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса,
путевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор романов Амстердам [Amsterdam, 1998; рус.
перев. 2003], Искупление [Atonement, 2000; рус. перев. 2004], Суббота [Saturday, 2005; рус. перев.
2007], Сластена [Sweeet Tooth, 2012] и др., рассказов, книг для детей, сценариев, пьес. В ИЛ напечатаны его романы Невинный, или Особые отношения [1998, № 12], ЧизилБич [2008, № 7], эссе На
смерть Джона Апдайка [2010, № 3] и Отступничество [2014, № 1].
Публикуемое интервью Снэпчат пригодится
[Snapchat sik przyda] взято из журнала Книги
[Ksieμki, 2017, № 2].

Автор романов Жизнь и мнения Тристрама Шенди,
джентльмена [The Life and Opinions of Tristram
Shandy, Gentleman, 1759—1768; рус. перев. 1890] и
Сентиментальное путешествие по
Франции и Италии [Sentimental Journey Through
France and Italy, 1768; рус. перев. 1891, 1892]. В ИЛ
опубликована его проповедь Описание Дома Плача и Дома Веселья [2013, № 8],
Перевод публикуемой проповеди Левит и его наложница [The Levite and His Concubine] выполнен
по изданию Проповеди мистера Йорика [The
Sermons of Mr. Yorick. Sermon XVIII. London:
New Edition, MDCCLXXVI, vol. III].
Автор книги Лоренс Стерн [2016], мемуарной прозы Вчерашний день и Путеводителя по роману
М. А. Булгакова “Мастер и Маргарита” [в соавторстве с Г. А. Лесскисом]. В ее переводе опубликованы
Дневник Чумного Года Д. Дефо, рассказы и эссе
Г. К. Честертона, Дж. Б. Пристли, С. Моэма,
Г. Грина, О. Хаксли, В. Вулф, М. Брэдбери, стихи
О. Уайльда, Р. Киплинга, Э. Лира, Э. Дженнингс,
Ф. Макдоны, мемуары Г. Крэга Указатель к летописи моих дней. В ИЛ в ее переводе опубликована проповедь Л. Стерна Описание Дома Плача и Дома Веселья [2013, № 8], эссе У. Х. Одена В убийстве подозревается священник [2018, № 1], Ф. М. Форда Давние
огни — недавние размышления [2018, № 2], а также ее
статья Фантазии на тему Эль Греко [2015, № 9].

[283]
ИЛ 10/2018

Уильям Моррис

[284]

William Morris
[1834—1896]. Английский поэт, писатель, художник, издатель.

ИЛ 10/2018

Дарья Березко

Автор сборников стихов и поэм, в том числе Земной рай [The Earthly Paradise, 1868—1870], Жизнь и
смерть Ясона [The Life and Death of Jason, 1867], Защита Геневры и другие стихи [The Defence of Guenevere
and Other Poems, 1858], романовфэнтези Подножия гор [A Tale of the House of Wolfings, 1889] и др.,
романаутопии Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия [News from Nowhere or an Epoch of Rest, 1890]. В
ИЛ опубликованы его стихи и эссе Как я стал социалистом [2013, № 5].
Перевод романа выполнен по изданию Лес за пределами мира [The Roots of the Mountains. Gollancz,
2015].
В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского. Окончила отделение художественного перевода Литературного института имени
А. М. Горького, мастерская В. О. Бабкова и
В. П. Голышева.

Лорд Дансейни
Эдвард Джон
Мортон Дракс
Планкетт, 18-й
барон Дансейни
Edward John Moreton
Drax Plunkett, 18th Baron of Dunsany
[1878—1957]. Ирландский англоязычный писатель и поэт.

Валентина
Сергеевна
КулагинаЯрцева
Переводчик с английского, испанского, и
польского языков.

Светлана
Борисовна
Лихачева
Переводчик с английского, французского,

Автор повестей Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины [Don Rodriguez: Chronicles of Shadow
Valley, 1922], Дочь короля эльфов [The King of Elfland’s
Daughter, 1924], Благословение Пана [The Blessing of
Pan, 1927], циклов рассказов о Пегане: Боги Пеганы [The Gods of Pegana, 1905], Время и боги [Time and
the Gods, 1906], сборников Книга Чудес [The Book of
Wonder, 1912], Последняя Книга Чудес [The Last Book
of Wonder, 1916], циклов рассказов о Джоркенсе,
ряда пьес и сборников стихотворений.
Перевод публикуемых рассказов выполнен по изданию Боги, люди и приведения [Gods, Men and
Ghosts. New York: Dover Publications,
Inc. 1972].
В ее переводе публиковались рассказы и эссе
Х. Л. Борхеса, Анатом Ф. Андахази [совместно с
Н. Кротовской], Чарльз Диккенс “Холодный дом”
В. Набокова, Дом на краю У. Х. Ходжсона, Фиаско
Ст. Лема [совместно с И. Левшиным], Падение
Трои П. Акройда, Двое А. А. Милна [ИЛ, 1994,
№ 6,], Как живут мертвецы У. Селфа [совместно
с Н. Кротовской], Непростой читатель А. Беннета [ИЛ, 2009, № 12,], Польская хонтология
О. Дренды, рассказы Э. Дансейни, Ст. Лема,
Г. Ф. Лавкрафта, А. Бирса, У. Коллинза, Э. Блэквуда, У. Ле Гуин, статьи С. Сонтаг и др.
В ее переводе изданы Сильмариллион [2015] и Дети Хурина Дж. Р. Р. Толкина, Песнь об альбигойском
крестовом походе Г. Тудельского [со староокситанского, 2010], переводила произведения Д. Дефо,
Дж. Г. Байрона, Т. Гарди, У. Морриса, М. Стю-

испанского языков, доцент кафедры литературы МГЛУ, кандидат
филологических наук.
Лауреат конкурсов Британского Совета по переводу британской поэзии [2005, 2010].

арт, Т. Пратчетта и многих других классиков английской и американской литературы, стихотворения А. Теннисона, Д. Г. Россетти, Р. Саути, современных английских поэтов. В ИЛ в ее переводе опубликовано стихотворение А. Э. Хаусмана
[2006, № 6], стихотворения У. Блейка [2011,
№ 3], поэтовпрерафаэлитов [2013, № 5], А. Теннисона, Д. Китса, Ч. Косли [2016, № 7],
У. Т. Макгонагола [2018, № 2], отрывок из пьесы
У. Шекспира, Дж. Флетчера Два благородных родича [2016, № 5].

Алексей
Васильевич
Михеев

Автор книг Meaning and Categorization [1996; в соавторстве], А. и Б. сидели на трубе: Перевод с советского [2002], Чтение по буквам. Романальбом [2012].
В его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и повесть Г. ХерлингаГрудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8]. В ИЛ также неоднократно публиковались его статьи. Постоянный ведущий
рубрики Информация к размышлению.

[р. 1953]. Прозаик, переводчик с польского,
литературный обозреватель, лингвист. Член
Литературной академии
[жюри премии Большая
книга]. Главный редактор интернет-портала
Словари XXI века. Лауреат
премий Человек книги
[2004], имени А. М. Зверева [2010], журнала Октябрь [2010], австралийского фестиваля русскоязычной литературы
Антиподы [2010].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

Переводчик романа Германа Мелвилла Марди и
путешествие туда [1849]. В ее переводе опубликованы сопроводительные тексты для выставки
Лейденской коллекции в ГМИИ им. А.С. Пушкина [2018]. В ИЛ опубликованы ее экспресс-рецензии [2018, № 8].

Пе ре во дчи ки

Вла ди мир
Вла ди ми ро вич
Ари стов
[р. 1950]. Поэт, прозаик, эссеист, переводчик; математик. Лауреат премий Алексея Крученых [1993] и Андрея Белого [2008].

Автор поэтических книг Отдаляясь от этой зимы [1992],
Частные безумия вещей [1997], Реализации [1998], Иная
река [2002], Реставрация скатерти [2005], Месторождение [2008], Избранные стихи и поэмы [2008], Имена и лица в метро [2011], романа Предсказания очевидца [2004].
Переводил стихи Ду Фу, Мехмеда Яшина. В ИЛ опубликована его рецензия Утверждение ветра на книгу Сен-Жона Перса [1996, № 11] и переводы стихов Сефериса [2005,
№ 6] и Майкла Палмера [2013, № 3].

[285]
ИЛ 10/2018

Ки рилл Ми хай ло вич
Кор ча гин

[286]
ИЛ 10/2018

[р. 1986]. Поэт, переводчик,
кандидат филологических
наук. Лауреат малой премий
Московский счет [2012] и
Андрея Белого в номинации
Литературные проекты и
критика [2013].

Ан д рей
Ва лерь е вич
Сен-Сень ков
[р. 1968]. Поэт, прозаик,
переводчик. Лауреат II Тургеневского фестиваля малой прозы [2006].

Ни ко лай
Ни ко лае вич
Звя гин цев
[р. 1967]. Поэт, переводчик. Лауреат премии Московский счет [2013]

Све та Лит вак
Поэт, переводчик, художник, перформер. Член международного литературного
фонда с 2000 г.

Оль га Ку ла ги на
Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премии Инолит {2017].

Алек сан д ра
Ни ко ла ев на
Ли ва но ва
Переводчик с норвежского,
а также датского, шведского и английского языков.
Доцент кафедры скандинавской и нидерландской
филологии СПбГУ.

Автор сборников стихов Пропозиции [2011] и Все вещи
мира [2017]. Его стихи и переводы публиковались в журналах Воздух, TextOnly, Новое литературное обозрение и
др., статьи — в журналах Новый мир, Октябрь, Синий диван. В ИЛ публикуется впервые.

Автор поэтических книг Деревце на склоне слезы [1995],
Тайная жизнь игрушечного пианино [1997], Танец с женщиной, которая немного выше [2001], Anatomical Theater
[2014; премия американского ПЕН-клуба за лучшую поэтическую переводную книгу года], Ноги, им больно
[2015] и др. В ИЛ публикуется впервые.
Автор семи сборников стихов, в том числе Спинка пьющего из лужи [1993], Крым НЗ [2001], Улица Тассо [ 2012], Все
пассажиры [N. Y.: Ailuros Publishing, 2017]. В ИЛ публикуется впервые.

Вместе с Николаем Байтовым автор проектов и литературных вечеров: Праздник рифмы, Девушка с веслом, Литературный карнавал и многих других. Переводила стихи немецкого поэта Стефана Георге. В ИЛ публикуется впервые.
Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], романы Х. Ибаргуэнгойтиа
Мертвые [2016, № 1], А. Неумана Барилоче [2016, № 4],
Благотворительные обеды [2016, № 10] и Война [2017,
№ 4] Э. Росеро, фрагменты книги М. Чавеса Ногалеса Маэстро Хуан Мартинес, который там побывал [2017, № 11].
В ее переводе опубликованы книги М. Фалдбаккена КокаГола Компани [2009], Т. Ренберга Шарлотта Исабель
Хансен [2011], Т. Дамхауга Взгляд Медузы [2012], Э. Фьестад Вместе мы удержим небо [2013], Р. Якобсена Чудоребенок [2015], С. Блэдэль Забытые [2018]. Ею переведены 9 новелл в норвежской антологии Линн Улльманн Мы
все здесь пока живем [1999], созданы предисловие и комментарии к сборнику норвежской поэзии XX в. По ту сторону фьорда [2005]. Переводила также нехудожественную прозу: сборник статей Современная западная социология: теории, традиции, перспективы [1992] и книгу Ф.
С. Нильсена Глаз бури [2004; в соавторстве с Е. Прохоровой]. В ИЛ публикуется впервые.

Ана ста сия
Ге ор ги ев на
Век ши на
Поэт, переводчик с польского.

Га ли на Юрь ев на
Шуль га
Переводчик с английского,
редактор.

На та лия Ге ор ги ев на
Кро тов ская
Переводчик с английского
и испанского.

Ва лен ти на
Сер ге ев на Сер гее ва
Переводчик с английского,
французского и польского
языков, кандидат филологических наук.

Ана ста сия Иго рев на
Стро ки на
Поэт, филолог, переводчик с
английского, датского, французского и итальянского
языков. Лауреат программы
центра поэзии Шеймаса Хини [Белфаст] и премии
имени С. К. Апта [2014].

Алексей
Николаевич
Круглов
[р. 1959]. Поэт, переводчик
с английского и французского языков. Кандидат физико-математических наук.
Член Союза писателей России. Лауреат премии Зеркало [2007].

В ее переводах публиковались Ч. Милош, З. Гинчанка,
Т. Ружевич [ИЛ, 2014, № 6], В. Шимборская [ИЛ, 2016,
№ 8], А. Сосновский, А. Видеманн [ИЛ, 2012, № 8],
М. Светлицкий, Р. Хонет [ИЛ, 2012, № 8], пьеса Л. Амейко
Фарраго [ИЛ, 2017, № 12] и др.
В ее переводе опубликованы рассказы Дансейни, Р. Костелянец Разговоры с Кейджем, Р. Хаскинс Джон Кейдж
и др.
В ее переводе изданы романы Английский пациент, В
шкуре льва, Призрак Анил М. Ондатже, лекции О “Дон Кихоте” и Роберт Луис Стивенсон. Странная история доктора Джекила и мистера Хайда В. Набокова, Английские
привидения П. Акройда, Анатом Ф. Андахази [совместно
с В. Кулагиной-Ярцевой], Ночной гость Ф. Макфарлейн,
Как живут мертвецы У. Селфа [совместно с В. Кулагиной-Ярцевой], Женское детективное агентство № 1 и
Курсы машинописи для мужчин А. Маккол Смита, рассказы
Дансейни, Лавкрафта, Блэквуда и Коллинза, Искусство и
революция Дж. Бёрджеса, статьи С. Сонтаг и др.
Переводила английские и шотландские народные баллады, произведения А. Теннисона, Р. Л. Теннисона, В. Скотта и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы стихи У. Блейка
[2011, № 3] и Д. Г. Россетти [2013, № 5; 2016, № 7], эссе
У. Морриса [2013, № 5] и др.
Ее переводы публиковались в журналах Континент, Вопросы литературы, Нева, Октябрь и др. В ИЛ в ее переводе напечатаны стихи З. Сассуна [2014, № 8], П. Тафдруп,
К. Фредриксен [2014, № 11], Н. Маккейга, Дж. Бейкера
[2016, № 7].

В его переводе с английского издавались романы
П. Г. Вудхауза, У. Голдинга, Ф. Дика, У. Берроуза, Д. Керуака, П. Ди Филиппо, Х. Кобена, М. Флинна, Ч. Шеффилда, М. Резника и др., стихи У. Блейка, А. Тейта, Ф. Б. Янга,
Р. Брука, Р. Грейвза, Д. Герберта, С. В. Бене, У. Торнбери
и др. Переводил с французского художественные фильмы
для телеканала Культура. В ИЛ в его переводе опубликованы стихи У. Блейка [2011, № 3], А. Поупа, Э. Лэнга,
А. Теннисона [2016, № 7], В. Набокова [2017, № 6], эссе
Ч. Диккенса Старые лампы взамен новых [2013, № 5].

[287]
ИЛ 10/2018

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
автопортрета
Жозефа Дюкрё
[1735—1802]
Портрет художника в образе
птицы-пересмешника [1793].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт”.
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
(Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская, д.
23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.09.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № .
Тираж экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.