0

10
2023

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЙ
ТРИЛЛЕР

[ 1 ]
ИЛ 10/2023

Скорее всего, вы получите этот номер журнала “Иностранная литература” незадолго до Дня Всех Святых, Хеллоуина,
Самайна, а также мексиканского Дня мертвых. Поздняя
осень располагает к мистическому и, кроме того, у некоторых обостряет помешательство и склонность к злодеяниям.
Поэтому самое время обратиться к расплывчатому жанру так
называемого “триллера”, вмещающему и мистику, и сумасшествие, и преступление. В данном случае понаблюдаем его специфику в литературах, возросших в крайне “триллерообразующей” реальности — латиноамериканских.
Бытует мнение, что постколумбовая латиноамериканская
культура имеет в основе травму: Конкиста есть безусловный
акт насилия, и это наложило отпечаток на литературу. Доколумбовые цивилизации, присутствующие в современном эстетическом коде Латинской Америки, тоже не отличались
мягкостью. Да и сама природа обеих Америк при попытке соприкоснуться с ней оказалась исполнена жути, проникшей в
литературу: вспомнить хотя бы сказки Орасио Кироги или
целый пласт романистики, описывающий “зеленый ад” —
сельву. Не забудем и о классических муравьях, способных сожрать на своем пути все, в том числе младенца. История латиноамериканских стран выстроила под стать аду зеленому ад
городской: виоленсия, диктатуры, “грязные войны”, борьба
наркокартелей — все это также отражается в поэтике разных
пугающих текстов. Наконец, многие из этих текстов внешне
нейтральны, лишены какого бы то ни было колорита, универсальны, хоть и поддаются многочисленным интерпретациям.
Например, один из самых страшных рассказов Хулио Кортасара, “Захваченный дом”, — притча об экзистенциальном
страхе или иносказание, касающееся влияния политики на
частную жизнь человека?
В номер “Иностранной литературы”, посвященный латиноамериканскому триллеру, уместились один роман, одна повесть и десять рассказов; представлены в общей сложности
одиннадцать испаноязычных стран, двенадцать испаноязычных авторов.
Центральный роман перуанца Сантьяго Ронкаглиоло
“Красный апрель” можно описать с помощью словосочетания, придуманного для более поздних (и менее значитель-

[ 2 ]
ИЛ 10/2023

ных) литературных течений в южноамериканских странах —
“андская готика” (термин придуман по аналогии с североамериканской “южной готикой”). Этот текст во многом наследует выходившему в “Иностранной литературе” роману Марио
Варгаса Льосы “Литума в Андах”: сюжет здесь так же тесно
связан с террористической организацией “Сияющий путь”,
мистика питается архаикой, индейский мир представлен как
непроницаемый. Но при этом “Красный апрель” с его абсолютным хронотопом смерти (действие разворачивается на
Страстной неделе в местах с названиями Аякучо, то есть “Место мертвых”, и Явармайо, то есть “Река крови”) ввергает читателя, пожалуй, даже в большее напряжение, чем “Литума в
Андах”.
Среди авторов номера — три абсолютных классика латиноамериканской словесности: аргентинец Роберто Арльт с
повестью “Ужасное путешествие”, где описана самая нетривиальная гибель от сил природы; парагваец Аугусто Роа Бастос, в чьем рассказе “Глаз смерти” проявляется мотив силы
судьбы, столь важный и для Борхеса, и для Гарсиа Маркеса;
пуэрториканец Рене Маркес, который, как представитель карибского мира, в своем рассказе “Трое у реки” подходит к самым началам Конкисты и столкновения культур.
Остальные рассказы номера принадлежат современным
авторам разной степени маститости — от Саманты Швеблин
(представленный рассказ по стилю очень близок текстам ее
соотечественницы, королевы латиноамериканского хоррора
Марианы Энрикес, не проникшей на страницы триллер-номера “ИЛ” из-за принципа “один автор — одна страна”) до молодого сальвадорского писателя Эктора Герреро, который,
подобно Ронкаглиоло, ищет страшное в религиозном синкретизме. Чувствуется ли в этих текстах культурное единство?
Является ли их саспенс безошибочно латиноамериканским?
Решать читателю.
В завершение остается заметить, что все переводчики номера, кроме Ольги Кулагиной, — слушатели курса по художественному переводу с испанского в литературных мастерских
Creative Writing School. Переводы для “Иностранной литературы” они выполняли в качестве выпускного проекта и благодарят журнал за предоставленную возможность их опубликовать.
Составитель номера
Дарья Синицына

[10]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Латиноамериканский триллер
Перу

Из классики ХХ века
Аргентина

Парагвай

В малом жанре

Мексика

Доминиканская
республика
Пуэрто-Рико
Сальвадор
Колумбия
Эквадор

Чили
Уругвай
Аргентина

Авторы номера

1 Дарья Синицына Вступление к номеру
5 Сантьяго Ронкаглиоло Красный апрель.
Роман. Перевод с испанского Ольги Кулагиной
170 Роберто Арльт Ужасное путешествие.
Повесть. Перевод с испанского Екатерины Гадаевой,
Анастасии Олейник, Екатерины Ряхиной
208 Аугусто Роа Бастос Глаз смерти. Рассказ.
Перевод с испанского Натальи Куроптевой
215 Бернардо Эскинка Великий недуг. Перевод
с испанского Анастасии Ивашиной
222 Либерато Таварес Куртка. Перевод
с испанского Анны Райвес
230 Рене Маркес Трое у реки. Перевод с испанского
Ольги Рогожиной
236 Эктор Герреро Монте-де-лас-Пьедрас. Перевод
с испанского Вероники Силивановой
242 Эвелио Росеро Детская парикмахерша.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
252 Соланж Родригес Паппе Неловкая
история, которую нам рассказала Оливия в свой
день рождения. Перевод с испанского Ольги
Блиновой
263 Кармен Гарсиа Пальма Язык пещер. Перевод
с испанского Светланы Штанько
268 Альваро Лема Моска Little People. Перевод
с испанского Анны Байковой
274 Саманта Швеблин Птицы во рту. Перевод
с испанского Ольги Кулагиной
283

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Сантьяго Ронкаглиоло
[ 5 ]
ИЛ 10/2023

Красный апрель
Роман
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Розе,
потому что я родом оттуда,
где ты находишься сейчас
Взгляните на разгул коррупции, поглотившей эту страну;
на голод, который уничтожает одних, на пресыщение, от
которого лопаются другие;
поговорите с теми, кто ходит пешком, и понаблюдайте
за теми, кто скачет на коне...
И тогда вам станет понятна эта жестокость...
А если вы не хотите искать объяснений в современности,
то перечитайте Евангелие от Матфея (21:12,13),
и вы найдете в нем древнее, как мир, обоснование
тому гневу, который многие в мире считают святым.
Эфраин Мороте,
ректор Национального университета
Сан-Кристобаль в Уаманге

© Santiago Roncagliolo, 2006
© Ольга Кулагина. Перевод, 2023

[ 6 ]
ИЛ 10/2023

Мы — люди, одержимые верой...
На Четвертой пленарной сессии мы поклялись
сопротивляться кровавой бойне...
Сыны народа не погибли, они живут в нас,
они передают нам свой трепет.
Аримаэль Гусман,
лидер “Сияющего пути”

Война праведна, ее принципы божественны,
Ее законы — одни из самых священных в мире.
Она сохраняют в мужчинах такие достойные качества,
Как честь, бескорыстие, прямоту и доблесть —
Одним словом, не позволяют им впадать
В омерзительнейший материализм.
Хельмут фон Мольтке,
цитата из сендеристской брошюры
“О войне: поговорки и цитаты”

Перу

Четверг 9 марта
В среду восьмого марта 2000 года один из обитателей населенного
пункта Кинуа, а именно Хустино Маита Карасо, оказавшись в
непосредственной близости от своего домовладения, обнаружил
труп.
Согласно заявлению, сделанному компетентным органам власти, свидетель провел три дня, празднуя местный карнавал и участвуя в народных гуляниях. В связи с этим обстоятельством он утверждает, что не помнит, где находился ни в предыдущую ночь, ни
в две, ей предшествовавшие, поскольку употребил непомерное количество спиртного. Его показания не смог подтвердить ни один из
тысячи пятисот семидесяти шести жителей указанного населенного пункта, каждый из которых сослался на тот факт, что в
связи с упомянутыми празднествами также находился в тяжелом
опьянении все предшествующие семьдесят два часа.
Вышеназванный Хустино Маита Карасо (31 год) засвидетельствовал, что на рассвете восьмого марта он находился на центральной площади указанного населенного пункта в компании
Мануэльчи Пачаса Испийи (28 лет) и Деолиндо Паукара Киспе
(32 года), не сумевших подтвердить его слова. Согласно показаниям заявителя, в определенный момент времени он вспомнил о своих
трудовых обязанностях в бакалейной лавке “Мой Перу”, где исполняет функции продавца. Заявитель немедленно направился в указанное заведение, но его намерениям воспрепятствовал охватив-

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ший его по дороге приступ непреодолимой усталости, и он решил
вернуться домой, чтобы предаться заслуженному отдыху.
Однако на подходе к дому приступ усталости усугубился, вынудив вышеназванного заявителя направиться в домовладение
[ 7 ]
его соседа, Немесио Лиманты Уамана (41 год), чтобы немного от- ИЛ 10/2023
дохнуть перед преодолением последних пятнадцати метров, отделявших его от ворот собственного жилища. Заявитель утверждает, что, ступив на территорию данного домовладения, он
ничего подозрительного не заметил и никого не встретил, поэтому сразу же прошел на сеновал, где и расположился отдыхать. Он
утверждает, что следующие шесть часов пребывал там в полном
одиночестве. Однако его версию опровергает Немесио Лиманта
Уаман (41 год), утверждая, что видел, как приблизительно в двенадцать часов пополудни сеновал покинула молодая особа по имени Теофила Сентено де Паукар (23 года), супруга Деолиндо Паукара Киспе (32 года), которую, по словам многочисленных
свидетелей, характеризуют выдающиеся формы и повышенный
аппетит к плотским утехам, что решительно отрицают как ее
супруг, так и вышеупомянутый свидетель Хустино Маита Карасо (31 год).
Приблизительно через час, то есть около тринадцати часов
пополудни, заявитель, как утверждается в его показаниях, желая окончательно проснуться, потянулся, раскинул руки и нащупал в сене твердый неподвижный предмет. Предположив, что
речь идет о припрятанном хозяйском сейфе, свидетель решил его
откопать. В связи с такими очевидно преступными намерениями окружная прокуратура сочла уместным вынести Хустино
Маите Карасо (31 год) предупреждение, на которое он отреагировал искренним раскаянием и обещанием дополнить его исповедью у отца Хулиана Гонсалеса Каскигнана (65 лет), приходского священника вышеназванного населенного пункта.
Приблизительно в тринадцать часов десять минут заявитель пришел к выводу, что нащупанный им предмет слишком велик для сейфа и, скорее всего, является черным, обугленным, липким бревном. Когда он отбросил последние клочки сена, ему
открылась неровная поверхность, испещренная многочисленными отверстиями. Как утверждается в показаниях заявителя,
одно из отверстий представляло собой рот, наполненный черными зубами, а ниже можно было рассмотреть клочки рубашечной
ткани, также сильно обугленной и слипшейся с кожей и останками деформированной огнем плоти.
Приблизительно в тринадцать часов пятнадцать минут
крики ужаса Хустино Маиты Карасо разбудили остальных обитателей данного населенного пункта общей численностью тысяча пятьсот семьдесят пять человек.

[ 8 ]

С целью придания сему законной силы — подписано в провинции Уаманга девятого марта 2000 года
инспектором окружной прокуратуры
Феликсом Чакалтаной Сальдиваром.

ИЛ 10/2023

Перу

Инспектор Чакалтана поставил завершающую точку и с сомнением покривился. Он перечитал написанное, стер какой-то
знак и подставил черными чернилами другой. Теперь... пожалуй. Теперь докладная записка читалась неплохо. Инспектор не
нарушил ни один из пунктов регламента, тщательно подобрал
формулировки и нигде не впал в описательную невнятицу,
свойственную юридическим текстам. Правда, ему приходилось
избегать слов с буквой …, поскольку его “Olivetti” семьдесят пятого года успела этой буквы лишиться, но инспектор обладал
достаточным запасом слов, чтобы обойтись и без нее. Вместо
“se…or esposo” он написал “cоnyuge”, вместо “ma…ana” — “amanecer”1. В очередной раз он не без удовольствия отметил, что из
его сердца юриста рвется наружу поэт.
Инспектор вынул из машинки листы, припрятал копирку
на будущее и разложил экземпляры докладной записки по соответствующим конвертам: один для архива, один для судопроизводства, один в дело и один для окружного командования. Оставалась только судебно-медицинская экспертиза.
Перед тем как отправиться в полицейское управление, Чакалтана снова написал запрос, который писал ежедневно, на
предоставление ему новой пишущей машинки, двух карандашей и пачки копирки. Таких запросов он подал уже тридцать
шесть и от каждого хранил корешок. Он не стремился к конфликту, но, если заказ не поступит к нему в ближайшее время, у него будет возможность инициировать административную процедуру и истребовать заказ в более жесткой форме.
Собственноручно отнеся по назначению новый запрос и
получив входящий номер, Чакалтана вышел на Пласа-де-Армас. Висевшие по четырем углам громкоговорители изливали
на площадь биографии и достижения прославленных аякучанцев2, как того требовала проводимая администрацией президента кампания по насаждению патриотических ценностей в
провинции: дон Бенигно Харанга Цеспедес, прославленный
врач из Аякучо, выпускник Главного национального университета Сан-Маркос3, всю жизнь посвятил премудростям медици1. “Законный муж” … “супруг” ... “утром” — “на рассвете” (исп.; здесь и далее —
прим. перев.).
2. Аякучо — столица одноименного региона в Перу.
3. Столичный университет, основанный в Лиме в 1551 г.

1. Уанта — районный центр в провинции Аякучо.

[ 9 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ны, заслужил всеобщее признание и множество наград. Дон
Паскуаль Эспиноса Чамочумби, блестящий уантинский1 адвокат, всегда стремившийся поддержать родную провинцию и
завещавший своему краю бюст Освободителя Боливара. Эти
биографии, торжественно оглашаемые на Пласа-де-Армас, служили инспектору окружной прокуратуры Феликсу Чакалтане
Сальдивару образцом для подражания и являли пример способности его соотечественников двигаться вперед, несмотря
ни на какие невзгоды. Чакалтана спросил себя, удостоится ли
и он когда-нибудь — в знак благодарности за свои неутомимые
труды на ниве правосудия — упоминания из этих громкоговорителей.
Он спросил в киоске газету “Эль Комерсио”. Продавец ответил, что сегодняшний номер в Аякучо еще не поступил, но
есть вчерашний. Чакалтана купил вчерашний. Что может измениться за день, подумал он, если все дни по сути одинаковы. И продолжил свой путь в полицейское управление.
Вспомнив по дороге о покойнике из Кинуа, Чакалтана почувствовал смесь гордости и беспокойства. За весь год после
возвращения в Аякучо этот труп стал первым в его карьере. Положительная тенденция налицо. Прежде любое происшествие
со смертельным исходом сразу же направлялось в военное ведомство — из соображений безопасности. В прокуратуру попадали только пьяные драки и домашнее насилие, в лучшем случае — изнасилование, в основном мужем жены.
В данной теме инспектор Чакалтана усматривал определенную недоработку в квалификации преступлений и даже
подал в уголовный суд Уаманги соответствующий рапорт, но
ответа пока не получил. Он полагал, что внутри законной семьи соответствующие действия не могут трактоваться как изнасилование. Мужья не насилуют своих жен, они исполняют
свой супружеский долг. Но, понимая слабость человеческой
натуры, инспектор Феликс Чакалтана Сальдивар обычно
инициировал процедуру примирения сторон и брал с мужа
обещание, что впредь тот будет выполнять супружеский долг
без нанесения жене увечий какой бы то ни было степени тяжести. Чакалтана вспомнил свою бывшую жену Сесилию.
Она-то никогда не имела к нему претензий, по крайней мере,
за это. Он обращался с ней уважительно, пальцем, можно сказать, не трогал. Вот кто раскрыл бы рот от удивления, увидев
сейчас масштаб порученного ему дела со смертельным исходом. Наконец-то она бы им восхитилась.

[ 10 ]

Перу

ИЛ 10/2023

В приемной полицейского участка одинокий сержант читал спортивную газету. Инспектор окружной прокуратуры
Феликс Чакалтана Сальдивар подошел к нему, чеканя шаг,
прочистил горло и сказал:
— Я ищу капитана Пачеко.
Сержант поднял на него скучающий взгляд. В зубах он перекатывал спичку.
— Капитана Пачеко?
— Так точно. Совместно мы должны выполнить одно крайне важное дело.
Инспектор назвал свое имя. Сержант, похоже, был немного смущен. Он поглядел куда-то вбок. Инспектору показалось,
что там кто-то промелькнул, как будто чья-то тень. Впрочем,
он мог ошибиться. Сержант записал названную ему фамилию
и с листком в руках вышел из приемной. Чакалтана услышал,
как в боковом кабинете его голос перемежается с чьим-то
еще, но слов разобрать не смог. Впрочем, он и не пытался.
Это было бы нарушением внутриведомственных правил обмена информацией. Сержант вернулся через восемь минут.
— Видите ли, ваша честь... сегодня четверг. По четвергам
капитан приходит только к вечеру... Если вообще сегодня
придет... поскольку у него тоже много важных дел...
— Но действующий регламент требует, чтобы мы совместно получили результаты судебно-медицинской экспертизы
недавно обнаруженного трупа... и мы договорились, что...
— ...и завтра у него тяжелый день, ваша честь, потому что
на воскресенье у нас назначен парад профессий, и нужно
срочно подготовить все, что требует подготовки.
Инспектор попытался выдвинуть неопровержимый аргумент:
— ...Но... покойник не может ждать...
— Ну уж он-то точно ничего не ждет, ваша честь. Не волнуйтесь, я передам капитану, что вы заходили по поводу трупа.
Сам не заметив как, инспектор окружной прокуратуры позволил словесному потоку низшего чина смыть себя до самой
двери. Он хотел ответить, но не успел. Потому что уже стоял
на улице. Достав из кармана платок, Чакалтана вытер пот. Он
не знал, что делать: то ли нарушить действующий порядок, то
ли дождаться капитана. Но ждать до понедельника — это уж
слишком. Рапорт с него потребуют в срок. Пожалуй, он пойдет один. А затем подаст жалобу в центральное управление
полиции с передачей копии в областную прокуратуру.
Инспектор снова вспомнил о покойнике и о своей матери.
Он так ее и не навестил. Нужно будет забежать домой по дороге из госпиталя и узнать, все ли в порядке. Через пятнадцать

1. Крупнейший по числу носителей (ок. 12,4 млн человек) индейский язык
обеих Америк. Является одним из государственных языков в Боливии,
Перу и Эквадоре.

[ 11 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

минут, пройдя через весь город, инспектор вошел в госпиталь
и отправился искать ожоговое отделение или морг. В какой-то
момент он совершенно потерялся в толпе раненых, травмированных и больных. Ему пришло в голову обратиться за помощью к медсестре, которая как раз выпроваживала из кабинета
двух стариков с уверенностью авторитетного начальника.
— Простите, где тут у вас доктор Фаустино Посадас?
Медсестра окинула его надменным взглядом. Инспектор
окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар спросил
себя, имеет ли смысл сообщить ей, зачем ему нужен доктор.
Медсестра вошла в кабинет и через пять минут вернулась.
— Доктор отлучился. Посидите, пока он придет.
— Я... только за документом. За патологоанатомическим
заключением.
— Я в этом мало разбираюсь. Да вы сядьте, будьте добры.
— Я — инспектор проку...
Это не помогло. Медсестра ушла унимать какую-то кричавшую от боли женщину. Женщина не была ранена. Она просто
кричала от боли. Инспектор занял место между причитавшей на
кечуа1 бабусей и полицейским с порезанной рукой, с которой капала кровь. Он развернул газету. В передовой статье сообщалось
о намерениях правительства фальсифицировать апрельские
выборы. Инспектор начал читать ее неохотно, поскольку полагал, что прежде, чем публиковать такие подозрения и вызывать
нежелательные пересуды, их необходимо направлять на проверку в прокуратуру.
Когда он переворачивал страницу, ему показалось, что его
разглядывает дежуривший у входа солдат. Или не разглядывает. Теперь точно нет. Уже отвел глаза. Возможно, и раньше не
разглядывал. Инспектор вернулся к чтению. Примерно каждые шесть минут в дверях появлялась медсестра и вызывала кого-то из приемной: то безрукого человека, то мальчика с полиомиелитом, который встал, застонав от боли и вздохнув от
облегчения: наконец-то дождался!” На третьей странице газеты Чакалтана почувствовал, что сосед-полицейский пытается
читать через его плечо. Но когда он обернулся, тот сосредоточенно разглядывал свою рану. Чакалтана сложил газету, бросил себе на колени и принялся барабанить по ней пальцами,
чтобы как-то скрасить ожидание.
Доктор Посадас все не появлялся. Инспектор хотел снова
обратиться к медсестре, но не нашел нужных слов. Он огля-

[ 12 ]

Перу

ИЛ 10/2023

делся. Напротив всхлипывала девушка. Лицо у нее было красное и в синяках, один глаз полностью заплыл. Разбитым лбом
она упиралась в плечо матери. Похоже, незамужняя.
Чакалтана задумался над тем, как с правовой точки зрения
надо расценивать изнасилование незамужних женщин. Раньше он требовал для насильников тюрьмы, как и предписывал
закон. Но жертвы возражали: если их обидчик попадал в
тюрьму, они теряли шанс выйти за него замуж и спасти поруганную честь. Значит, назрела необходимость внести изменения в уголовный кодекс. Удовлетворенный своими рассуждениями, инспектор решил направить в уголовный суд Уаманги
еще одну докладную записку, по новому поводу, а заодно попросить ответить на предыдущую. Чей-то пронзительный голос с северным акцентом вывел его из задумчивости.
— Инспектор Чакалтана?
Перед ним стоял низенький, плохо выбритый очкарик с
сальными волосами и ел шоколадку. Его медицинский халат
был заляпан горчицей, креольским соусом и еще чем-то коричневым, но на плечах оставался достаточно чистым, чтобы
маскировать безупречно белую перхоть, сыпавшуюся с его головы, как снег.
— Фаустино Посадас, судебно-медицинский эксперт.
Он протянул Чакалтане измазанную шоколадом руку, и
тот ее пожал. Посадас повел его по темному коридору, наполненному страданием. Иногда к врачу подходили стонущие
люди и просили помочь, но он отодвигал их с дороги, кивая
на приемную: к медсестре, пожалуйста, я имею дело только с
мертвецами.
— Что-то я вас прежде не видел, — сказал он Чакалтане, когда они подошли к дверям соседнего отделения, имевшего
собственный приемный покой. — Вы из Лимы?
— Я из Аякучо, но в детстве жил в Лиме. Меня перевели
сюда год назад.
Судмедэксперт засмеялся.
— Из Лимы в Аякучо? Видать, вы плохо себя вели, сеньор
Чакалтана, — он откашлялся. — Если... позволите мне такое
замечание.
Инспектор прокуратуры никогда не вел себя плохо. Он не
вел себя ни плохо, ни хорошо, просто никогда не делал ничего
такого, что не предусматривалось правилами его учреждения.
— Я сам попросил о переводе. Здесь у меня мать, и я двадцать лет не приезжал. Но теперь, когда с терроризмом покончено, здесь стало спокойно, ведь так?
В акушерском отделении судмедэксперт остановился перед дверью, расположенной напротив переполненного ро-

[ 13 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

дильного зала. Он переложил шоколадку в другую руку и достал из кармана ключи.
— Ну конечно же спокойно.
Посадас открыл дверь, они вошли. Включенный свет немного помигал, прежде чем загореться в полную силу. Но
один светильник продолжал подмигивать. Посреди комнаты
стоял накрытый простыней стол. Под ней лежало что-то бесформенное. Инспектора пробила дрожь. Он мысленно попросил Бога, чтобы это был просто стол.
— Я, собственно, только за доку...
— За актом, да.
Доктор Посадас закрыл дверь, подошел к письменному
столу и стал рыться в бумагах.
— Был же он здесь где-то... Одну секунду, пожалуйста...
Он продолжал рыться. Чакалтана не мог отвести глаз от
простыни. Посадас это заметил и поинтересовался:
— Вы его видели?
— Нет! Я... запросил показания двух участвовавших в деле
оперативников.
— Полицейских? Да они сами его не видели.
— То есть как не видели?
— Они, прежде чем войти, приказали хозяину дома упаковать труп в мешок. Уж и не знаю, что они могли вам рассказать.
— Ах вот как!
Посадас на секунду прекратил свои поиски. Он обернулся
к инспектору.
— Надо бы вам на него посмотреть.
Чакалтана подумал, что его визит слишком затянулся.
— Мне нужно только заклю...
Но врач подошел к столу и сдернул покрывало. На них
смотрел обугленный труп. Зубы его были сжаты, но кроме
них почти ничто в этой бесформенной черной массе не напоминало жившего когда-то человека. От него даже трупом не
пахло. От него пахло, как от керосиновой лампы. Неоновый
светильник снова моргнул.
— Не много они оставили нам для работы, правда? — улыбнулся Посадас.
Чакалтана подумал, что надо проведать мать. Он попытался собраться с мыслями. Вытер пот. Это был не тот пот, что
прежде. Это был холодный пот.
— Почему он лежит у вас в отделении акушерства?
— Места не хватает. Да и какая разница? В морге давно нет
холодильника. Сдох от блэкаутов.
— Блэкаутов не было уже много лет.

[ 14 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Но только не в нашем морге.
Посадас вернулся к своему заваленному бумагами рабочему столу. Чакалтана обошел анатомический лежак, заставляя
себя не отворачиваться. Труп обгорел неравномерно. Если
лицо хоть отдаленно напоминало лицо, то ноги превратились в единый темный отросток. Из той части тела, что была
выше, торчали скрюченные загогулины, похожие на сучья
окаменевшего куста. Чакалтана почувствовал позыв к рвоте,
но постарался скрыть такое проявление непрофессионализма. Посадас сверлил его своими чуть раскосыми, настороженными, как у крысы, глазками.
— Дело поручено вам? А как же люди в погонах?
— Органам вооруженных сил, — поправил его инспектор, — нет надобности этим заниматься. Данное дело не относится к юрисдикции военных.
Посадас, казалось, был удивлен. Он сухо обронил:
— Все дела относятся к юрисдикции военных.
В его словах явно звучал вызов. Чакалтана постарался утвердить свой авторитет.
— Следственные действия по делу еще не завершены. С
технической точки зрения еще может оказаться, что речь
идет о несчастном случае...
— О несчастном случае?
Врач издал сухой смешок, вызвавший у него приступ кашля, и посмотрел на труп, словно желая поделиться с ним этой
хохмой. Он бросил обертку от шоколадки на пол и достал сигареты. Одну предложил Чакалтане, но тот молча отказался.
Посадас закурил, выпустив дым из ноздрей, еще раз закашлялся и заговорил уже вполне серьезно:
— Мужчина в возрасте от сорока до пятидесяти лет. Белый, по крайней мере светлокожий. Пару дней назад был выше ростом.
Инспектор старался демонстрировать профессиональную
невозмутимость. Его знобило. Дрожащим голосом он спросил:
— Что-нибудь... указывает на личность покойного?
— Ни особых примет, ни личных вещей не сохранилось.
Если при нем и было какое-то удостоверение, то теперь оно
там, внутри.
Чакалтана окинул взглядом труп, который, казалось, перестал на него смотреть. Что-то темное всплыло в памяти инспектора.
— Почему вы не допускаете вероятности несчастного случая?
Посадас, казалось, ждал этого вопроса, стоя перед ним со
снисходительным высокомерием, как учитель перед двоеч-

[ 15 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ником в классе. Он шагнул от письменного стола к трупу и,
указав на него, начал объяснять:
— Сначала его облили керосином и подожгли. Остатки горючего присутствуют на всем...
— Он мог погибнуть в пожаре. А кто-нибудь, побоявшись
заявлять в полицию, мог спрятать труп. Индейцы всегда боятся, что...
— Но этого им показалось мало, — продолжал Посадас,
словно не слыша его слов. — И они сожгли его еще раз.
Он дождался, пока тишина придала максимально драматичный эффект его словам. Крысиные глазки подкарауливали вопрос Чакалтаны:
— То есть как — еще раз?
— Никто не может превратиться в такое, если его просто
поджечь, сеньор инспектор. Ткани резистентны. Люди выживают даже при обгорании всей поверхности тела в открытом огне. При автомобильных катастрофах, в лесных пожарах... Но тут...
Он сделал затяжку, и выпущенный дым растекся над столом на уровне черного лица. Как будто бы курил тот, лежавший. Электрический светильник снова моргнул. Врач закончил свою мысль:
— Мне никогда не приходилось видеть никого, обугленного до такой степени, и, я бы даже сказал, ничего, обугленного
до такой степени.
Он снова вернулся к своим бумагам, так и не накрыв труп.
Затерявшееся заключение наконец нашлось под настольной
лампой. Посадас вручил его инспектору. Уголок документа был
измазан шоколадом. Чакалтана торопливо просмотрел отчет,
отметил про себя, что три его обязательные копии отсутствуют, но решил, что это не беда, что он сделает их сам. Он уже собирался попрощаться. Ему хотелось уйти, и как можно быстрее.
— Есть еще кое-что, — остановил его судебно-медицинский
эксперт. — Видите? Выступы сбоку, похожие на когти? Это
пальцы. Так их искорежил жар. Но они только с одной стороны. И, если присмотреться, тело действительно как будто бы
кривое. Это не сразу бросается в глаза из-за такого состояния
трупа, но у него не было руки.
— Калека.
Чакалтана положил бумагу в портфель и щелкнул замком.
— Нет. Он не был калекой. По крайней мере, до недавних
пор. Вокруг всего плеча наличествуют следы крови.
— Может, это травма?
— Сеньор инспектор, ему оттяпали руку. Либо вырвали с
корнем, либо отрубили топором, возможно, отпилили. При-

[ 16 ]
ИЛ 10/2023

чем прошли кость и ткань за один присест. Это тоже дело непростое. Такое впечатление, что на него напал дракон.
И в самом деле. Та часть тела, которая относилась к плечу,
казалась вдавленной внутрь, как будто в ней не было никаких
сочленений, не было ничего, что должно сочленяться. Инспектор не представлял себе, как можно этого достичь. Но задавать вопросы ему уже не хотелось. Светильник снова моргнул. Чакалтана прервал тишину:
— Что ж, полагаю, все это содержится в заключении...
— Все. Включая то, что касается лба. Вы видел его лоб?
Чакалтана попробовал как-нибудь отвертеться, чтобы не
смотреть на лоб. Что-нибудь придумать. Но врач не сводил с
него глаз. Тогда он решил соврать:
— Да.
— Такое впечатление, что голова оказалась в наибольшем
отдалении от огня, но не по недосмотру. После того, как этого человека сожгли, убийца огромным ножом — возможно,
мясным тесаком — вырезал у него на лбу крест.
— Крайне интересно...
Чакалтана почувствовал дурноту. Надо было уходить. Но
попрощаться он все-таки хотел достойно, профессионально:
— Последний вопрос, доктор Посадас. Где он мог получить такие ожоги? В пекарской печи... при взрыве газа?
Посадас бросил на пол окурок. Раздавил его подошвой и
накрыл труп. Затем достал новую шоколадку. Прежде чем ответить, он успел разок ее укусить:
— В аду, сеньор инспектор.

Перу

иногда я разговариваю с ними. так было всегда.
они меня помнят. и я их помню, потому что я из них.
и сичас ихний.
но сичас они стали говорливы. ищют меня. чево-то просят.
трут горячими языками мне по ушам. теребят меня. пречиняют
боль.
это знак.
это момент. да. он приближается.
мы подажжем время, и огонь сотворит новый мир.
новое время для них.
для нас.
для всех.

Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана
Сальдивар покинул госпиталь совершенно разбитым. Он был
бледен. Террористы, думал он. Только они способны на такое. Они вернулись. Чакалтана не знал, как полагается бить
тревогу, и не знал, нужно ли ее бить. Он промокнул лицо

[ 17 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

платком, который ему подарила мать. Труп. Матушка. Нельзя
идти к ней в таком виде. Надо взять себя в руки.
Чакалтана брел наугад. Ноги сами привели его обратно на
Пласа-де-Армас. Перед его мысленным взором пульсировала
одна и та же картина: обугленный труп на столе. Нужно было
что-то выпить. Да. Так будет лучше всего. Он направился в
знакомый ресторан “Уаманганец”, чтобы выпить мате. Толкнул рукой дверь. Телевизор в углу зала показывал черно-белую пиратскую копию “Титаника”. За прилавком стояла девушка лет двадцати. На Чеколтану она не взглянула. Девушка
была красивой. Чакалтана сел.
— Что желаете? — спросила она.
— А где Луис?
Похоже, вопрос ее обидел.
— Луис здесь больше не работает. Я вместо него. И не такая уж я ужасная.
Инспектор понял, что допустил оплошность. Он хотел извиниться, но слова почему-то застревали в горле.
— Чашечку мате, пожалуйста, — это было все, что он сумел
из себя выдавить.
Девушка засмеялась. Улыбка у нее была белоснежная, легкая и застенчивая.
— Сейчас обеденное время, — сказала она. — Столы предназначены для обеда. Вам придется что-нибудь съесть.
Инспектор оглядел остальные четыре стола. В ресторане
было пусто. Чакалтана затосковал по Луису.
— Тогда принесите мне один... одну...
— Форель очень хорошая.
— Одну форель. И чашечку мате, пожалуйста.
Девушка ушла на кухню. Одета она была неброско. Джинсы и кроссовки фирмы “Лобо” смотрелись совершенно буднично. Волосы заплетены в косу. Инспектор сидел и думал о
том, что порученное ему дело все-таки относится к компетенции военных. Он не хотел участвовать в борьбе с терроризмом. Ее вели военные. Они в ней лучше разбираются. Он посмотрел на часы. Задерживаться нельзя. Его ждала матушка.
Официантки не было минут пятнадцать, наконец она появилась с тарелкой, на которой лежала жареная форель и разрезанный пополам клубень картофеля. В другой руке девушка
несла мате. Она обслужила его приветливо, чуть ли не с родственной заботой. Чакалтана посмотрел на форель. Поджаренная со всех сторон, она как будто глядела на него с тарелки. Он разрезал ее пополам. Теперь отрезанная половина
напоминала оторванное крыло или руку. Чакалтана бросил
рыбину обратно в тарелку. Попробовал отпить мате. Отодви-

[ 18 ]

Перу

ИЛ 10/2023

нул ложкой листья коки и поднес дымившуюся чашку к губам.
Обжегся. Торопливо опустил ее на стол. Ему вдруг стало жарко. Позади раздался добродушный смех.
— Тут нужно терпение, — сказала стоявшая за барной стойкой официантка.
Терпение.
— У нас все происходит не так быстро, как в Лиме, — добавила она.
— Я не из Лимы. Я аякучанец.
Она опустила глаза и снова улыбнулась.
— Ну что ж... раз вы так говорите...
— Не веришь?
В ответ она только сдержанно улыбнулась. На Чакалтану
она не смотрела. Он словно впервые ее заметил. Девушка была стройная и в этой блузке с оборками выглядела настоящей
сеньоритой.
— Ты бывала в Лиме? — спросил он.
Официантка покачала головой.
— Там, наверно, красиво, — сказала она. — Лима такая
большая.
Инспектор областной прокуратуры вспомнил проспект
Абанкаи с его изрыгающими дым автобусами и ловкими карманниками. Вспомнил лачуги без водопровода в районе Эль-Агустино, море, парк Легенд1 с его чахоточным слоном, лысые, серые
горы, матч между “Бойз”2 и “U”3. Захлопывающуюся дверь.
Пустую подушку.
— Большая, — согласился он.
— Я мечтаю поехать в Лиму, — сказала официантка. — Хочу
выучиться на медсестру.
— Из тебя выйдет хорошая медсестра.
Она засмеялась. Чакалтана тоже. Ему вдруг полегчало. Он
снова посмотрел на форель, не прекращавшую таращить на
него глаза.
— Вам не понравилось? — спросила девушка.
— Не в этом дело. Просто... мне пора. Сколько я должен?
— Я не могу взять с вас деньги. Вы ничего не съели.
— Но ты-то трудилась.
— Приходите, когда появится аппетит. У нас вы поедите с
удовольствием.
1. Зоолого-ботанический сад в Лиме.
2. “Спорт Бойз” (Sport Boys Association) — перуанский футбольный клуб из
города Кальяо. Шестикратный чемпион Перу.
3. “Университарио” (Club Universitario de Deportes) — перуанский футбольный
клуб. Основан в 1924 г. преподавателями и студентами Национального университета Сан-Маркос в Лиме.

[ 19 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Прощаясь, он улыбнулся ей, тоже с удовольствием. И подумал о том, как давно не общался с незнакомыми людьми. Аякучанцы обычно в разговоры не вступали, а деньги брали совершенно за все. Простодушием они не отличались. Поэтому
неожиданная приветливость девушки напомнила ему, что он
очень одинок и что даже после целого года жизни здесь так и
не нашел себе друзей. Люди, которых он помнил по своему
детству, разъехались или погибли в восьмидесятые годы.
Сейчас им было по двадцать с небольшим: подходящий возраст для первого и не столь подходящий для второго. Чакалтана направился к дому. Он заметил, что почти бежит. Их старый, но хорошо сохранившийся дом остался таким же, как во
времена его детства, хотя после случившейся трагедии его
перестроили. Он сразу направился в дальнюю комнату и распахнул дверь.
— Матушка?
Феликс Чакалтана Сальдивар подошел к комоду, в котором его мать хранила одежду и бижутерию. Вынул из него юбку и блузку и разложил на кровати. Кровать была красивая,
маленькая, с резной стойкой для балдахина.
— Я должен был зайти к тебе еще утром. Извини, матушка.
Дело в том, что в городе обнаружили труп, и мне пришлось
бежать на работу.
Чакалтана принес из кухни швабру и быстро подмел пол.
Затем сел на кровать и уставился на дверь.
— Помнишь госпожу Эуфрасию? Ту, с которой ты любила
пить мате? Так вот, матушка, она заболела. Я послал ей образок с пожеланиями скорейшего выздоровления. Ты тоже за
нее помолись. Сам я мало молюсь.
Его окутало горячее дыхание давних времен. Он погладил
ладонью постель.
— И за сегодняшнего покойного тоже помолись. И я помолюсь. И тогда страх пройдет... Матушка, я думаю, что террорюги вернулись. Это пока не точно, не хочу тебя волновать,
но как-то все уж очень странно.
Он встал и разгладил лежавшую на кровати одежду. Затем понюхал ее. Она пахла его матерью, сохраняя этот запах долгие годы. Он открыл окно, чтобы немного проветрить. Лучи послеполуденного солнца падали прямехонько на материнскую постель.
— Ну, мне пора. Я только хотел... хотел побыть здесь еще
одну минутку. Надеюсь, я тебе не помешал... Я ведь не помешал, правда?
Чакалтана перекрестился и пошел к двери, намереваясь вернуться на работу. На пороге он еще раз обернулся. И как и во
все дни прошедшего года, с тоской осознал, что комната пуста.

[ 20 ]
ИЛ 10/2023

На работу Чакалтана возвращался спокойно, с легкой душой.
Комната матери помогала ему прийти в себя. Он проводил в ней
по многу часов. Иногда — чаще ночью — ему вспоминалась какаянибудь безделушка, фотография, символ веры, в былые годы украшавший комнату его матушки. Он бросался на рынок искать
что-то аналогичное и, если не находил того, что подсказывала
память, делал соответствующий заказ. Постепенно комната матери превратилась в трехмерное воплощение его ностальгии.
Вернувшись к себе в кабинет, Чакалтана обнаружил на столе конверт с приглашением на воскресный парад профессий.
Он сделал пометку в календаре, написал жалобу на полицию и
снял копии с судебно-медицинского заключения для каждого
из конвертов. На копиях пятна шоколада не так бросались в
глаза. Они, скорее, напоминали след от смазанных чернил. Затем он написал запрос в министерство энергетики и горнодобывающей промышленности с просьбой сообщить, какой источник нагревания способен обеспечить такую температуру,
при которой можно полностью испепелить человеческое тело. Кроме того, он направил в Кинуа просьбу прислать ему по
четыре копии заявлений, поданных с первого января текущего года и касавшихся пропажи людей.
Весь остаток дня Чакалтана занимался другими делами, например, доносом одного горожанина, в котором тот обвинял
соседа в педерастии. В письменном ответе Чакалтана разъяснил доносителю, что гомосексуальность ни в каком своем проявлении не является ни проступком, ни правонарушением, ни
тяжким преступлением, поскольку нигде в уголовном кодексе
таковым образом не квалифицирована. Однако, добавил он, если указанный субъект вступает в связь с человеком или другим
объектом права, не убедившись в добровольном согласии партнера, то данное действие может трактоваться как оскорбление
чести данного объекта права, а нюансы зависят от типа совершенного насилия.
Чакалтана задумался над тем, как следует карать изнасилование одного мужчины другим. До него только сейчас дошло,
что поженить их он бы не смог из-за отсутствия соответствующей процедуры. Видимо, подобные ситуации требовали
отдельной служебной записки.

Перу

Воскресенье 12 марта / вторник 21 марта
Пасхальный парад профессий стали проводить с 1994 года по
предложению архиепископства. Начинался он с того, что
различные рода войск проходили по Пласа-де-Армас перед
трибуной и салютовали представителям власти, церкви и во-

1. Хосе Сантос Чокано (1875—1934) — перуанский поэт и дипломат.

[ 21 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

енного командования. После гусар и спецназа и в сопровождении все того же оркестра национальной полиции шествие
продолжали школы и институты, в то время как чиновник
представлял их, говоря в мегафон:
— Школа имени Марии Парадо де Бельидо: учрежденная в соответствии с резолюцией министерства за номером 000578904 и
аккредитованная по распоряжению муниципалитета за номером
887654333, школа уже два года готовит юных аякучанских портних, служа тем самым интересам национального ремесленного
производства. Институт имени Даниэля Альсидеса Карриона: учрежденный согласно резолюции министерства...
Инспектору окружной прокуратуры Феликсу Чакалтане Сальдивару нравились парады, торжественно проносимые национальные символы. Военные мундиры вселяли в него спокойствие и гордость, юные школяры дарили ему веру в будущее,
церковные сутаны обещали соблюдение традиций. Он наслаждался, когда под медное сияние труб и яркий блеск галунов слушал национальный гимн или торжественный знаменный марш.
Он гордо сидел в чиновничьей ложе, одетый в свой лучший черный костюм с хорошим галстуком и платочком в нагрудном кармане. В прошлом году, сразу по приезде, он и сам принял участие
в параде, прочтя поэму Хосе Сантоса Чокано1, и публика горячо
приветствовала пафос его декламации и четкость дикции.
Гораздо меньше нравилось ему то, что происходило потом, когда парад заканчивался, и должностные лица собирались на дружеский банкет в приемном зале муниципалитета.
В прошлом году его пригласили на банкет в награду за прочитанные стихи. В этом — наверно, по ошибке. Хотя ему было
приятно, что его относят к чиновникам высшего ранга, но он
никогда не умел поддерживать беседу на важных мероприятиях. Влиятельные люди с бокалами розового вина в руках
проходили мимо него и никогда не задерживались. Чиновники среднего и низшего звена перебрасывались с ним парой
фраз, но всегда озирались по сторонам, отыскивая взглядом
кого-нибудь посолиднее. С последними ему легче было общаться в письменной форме.
Обычно, пока шел банкет и по залу разносили алкоголь,
разговоры ограничивались перечислениями всех женщин,
которых хотел каждый из присутствующих, а также деталями
их гипотетического сексуального контакта. Инспектору окружной прокуратуры Феликсу Чакалтане Сальдивару в на-

[ 22 ]

Перу

ИЛ 10/2023

стоящее время совсем не хотелось хотеть женщин. Он выслушивал эти долгие перечисления, кивал и спрашивал себя, когда же и ему удастся вставить слово, а параллельно пытался
вспомнить хоть какую-нибудь женщину, к которой бы его сейчас тянуло. Поэтому обычно он предпочитал отсиживаться
дома, приводить в порядок комнату матери или декламировать самому себе стихи Хосе Сантоса Чокано. Ему нравилось
читать их в небольшом помещении, где его никто не слышит.
Но сейчас у него была причина пойти. Ему нужно было поговорить с капитаном Пачеко, который так и не ответил на его
запрос. Ведь такое важное дело необходимо как можно быстрее донести до самых высших инстанций.
Почти при входе в зал Чакалтана натолкнулся на судью
Брисеньо, низкорослого, нервозного человека с глазами и зубами морской свинки. Они поздоровались. Судья поинтересовался:
— Как дела в прокуратуре? Потихоньку привыкаете к Уаманге?
— Как раз сейчас я веду дело особой важности...
— А я хочу купить машину, Чакалтана. Хотя бы “тико”1! Но
куда там... А ведь судье необходима машина! Верно я говорю?
Потому что куда же без нее?
— Совершенно верно. А дело, которое я веду, связано с недавно найденным трупом, его...
— “Тико” или “датсун”2? Потому что попадаются “датсуны”
девяностых годов, которые завезли с ничтожным пробегом...
Судья еще минут десять муссировал эту тему, пока Чакалтана не заметил стоявшего под сенью государственного флага капитана Пачеко — тот разговаривал с каким-то офицером
и со штатским в галстуке небесно-голубого цвета. Судья Брисеньо перехватил его взгляд.
— Высоко берете, как я погляжу, — вкрадчиво заметил он.
— Что, простите, я не расслышал?
— Комендант Каррион, — указал подбородком судья. Чакалтана понял, что он говорит о военном.
— А! Да, я направлял ему несколько служебных записок, —
ответил инспектор.
— Вот как? А почему? Добиваетесь повышения?
— Что? Нет-нет, — коротко ответил инспектор. — Просто
хочется всегда быть максимально полезным...
— Полезным, конечно. Правильно. Здесь он решает все.

1. “Дэу-тико” — модель южнокорейского автомобиля.
2. “Ниссан-Датсун” — модель японского автомобиля.

1. FAL (fusil automatique lеger) — легкая автоматическая винтовка, производимая в Бельгии.

[ 23 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Инспектор много раз слышал эту байку, но сам не сомневался в том, что работники прокуратуры свободны от любого
давления и вмешательства. Ему хотелось ответить что-нибудь
в этом ключе, но он не нашел нужных слов. Поневоле пришлось согласиться:
— Да, конечно.
Судья успел поведать Чакалтане еще о двух моделях машин, пока не заметил кого-то более полезного и не оставил
его в покое. Подойдя к компании Пачеко, Чакалтана по-военному отдал честь. Никто его не представил, никто не собирался давать ему слово. Тогда, немного повысив голос и обращаясь к капитану Пачеко, он заговорил сам:
— Извините меня, капитан, добрый день... На днях я заходил к вам в управление по поводу безвременно почившего,
который...
В этот момент Пачеко как раз расписывал преимущества
FAL1 перед короткоствольным оружием. Он замолчал. Несанкционированное вторжение его явно раздосадовало.
— Да-да, из-за большой загруженности я не смог вам ответить. Я отправлю вам отчет, Чакалтана.
— Свой я уже подготовил, но мне нужен ваш, чтобы все
формальности были соблюдены.
Военный рассмеялся. Чиновник, похоже, почувствовал
себя неловко. Полицейский не стал глубже вдаваться в эту тему. Он повторил:
— Я приношу вам свои извинения. И отправлю отчет в
ближайшее время...
— В любом случае я хотел бы узнать, не подавались ли в последнее время заявления о пропаже людей в населенном
пункте Кинуа.
Его вопрос вызвал замешательство. Военный, все это время иронично наблюдавший за инспектором, решил принять
участие в разговоре:
— Да на одном только карнавале пропало процентов девяносто верных мужей.
Все засмеялись, но только не инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар — он не унимался:
— Эти данные нужны мне для отчета. Если бы вы предоставили мне их в ближайшее время...
Чакалтана заметил, что все его собеседники разом перестали смеяться. Военный смотрел на него с изумлением. Ка-

[ 24 ]

Перу

ИЛ 10/2023

питану не оставалось ничего другого как представить их друг
другу. Сначала он представил штатского: Карлос Мартин
Элеспуру, сотрудник Службы государственной безопасности.
Затем коменданта: Алехандро Каррион Вильянуэва.
— Я направлял вам несколько докладных записок, — сказал
инспектор вместо приветствия.
Он не верил, что комендант может поспособствовать чьему-то повышению, но не исключал, что какие-то процессы военный может ускорить. К тому же его присутствие было полезно тем, что полицейскому все-таки придется проявить
должное усердие. Ему не удастся уклониться от своих обязанностей в присутствии военного руководства. Комендант
мрачно разглядывал Чакалтану.
— Информация о пропавших людях засекречена, — сказал
он. — Если вам нужны эти данные, вы должны обратиться ко
мне. Я их вам не дам, но запрос вы все-таки пришлите.
— Дело в том, что если пропавшие без вести имелись, то
один из них может оказаться тем, кого мы нашли.
Было заметно, что бесцеремонность чиновника выводила
военного из себя. Элеспуру молчал. Комендант взял с подноса официанта очередной бокал. В нем посверкивала розоватая жидкость. Вдруг на лице военного появилась улыбка:
— А! Так вы тот, кто расследует дело рогоносца!
Новый взрыв смеха сотряс всю компанию, не затронув
только Феликса Чакалтану Сальдивара.
— Рогоносца, сеньор?
Комендант с улыбкой отхлебнул из бокала.
— Того парня, которого сожгли в Кинуа. Видать, нешуточную заваруху он устроил, а?
— Боюсь, пока рано говорить о том, что произошло, сеньор.
— Я вас умоляю, Чакалтана! Три дня карнавала и один покойник. Обычная ревность. Склока из-за юбки. Каждый год
случается одно и то же.
— Никто из родных не востребовал тело...
— Так они ж всегда молчат! Или вы этого еще не заметили?
Индейцы всегда стараются лишний раз не отсвечивать и какнибудь отсидеться в кустах.
— Именно поэтому они не стали бы так убивать, комендант. Так жестоко.
— Неужели? Посмотрели бы вы на меня после трех дней
беспробудного пьянства.
Инспектор задумался над юридической обоснованностью
такой версии. Пока он размышлял, комендант, казалось, о
нем позабыл. Он снова переключился на шуточки своих собеседников и общий разговор. Что-то было сказано в адрес же-

1. Члены коммунистической партии Перу маоистского толка, более известной как “Сияющий путь” или “Сендеро Луминосо” (Sendero Luminoso), основанной в 1970 г. В Перу признана террористической организацией за
жестокие действия против правительства, за насилие над крестьянами
(преимущественно из слоя фермеров, кулачества), над руководителями
легальных и “оппортунистических” профсоюзов и зажиточного гражданского населения.

[ 25 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ны алькальда. Все посмеялись. Почти уже слившийся с государственным флагом Чакалтана наконец решил ответить.
— Простите, сеньор. Но я боюсь, что ваша версия юридически не обоснована...
Комендант снова замолчал. Человеку в галстуке небесно-голубого цвета, похоже, снова стало неловко. Капитан Пачеко
принялся восторгаться тем, какими красочными получились
праздники накануне Великого поста. Он говорил чересчур
громко. Комендант не сводил глаз с непоколебимого в своем
мнении инспектора. Да. Инспектор был уверен, что прав. И,
возможно, заметив в нем такое рвение, комендант будет иметь
его в виду, чтобы кому-то рекомендовать. Комендант спросил:
— А какую версию предлагаете вы?
Полицейский снова замолчал. Чакалтана решил, что у него появился шанс убедить их в серьезности дела, а заодно
блеснуть своими дедуктивными способностями:
— Я бы не исключил атаку сендеристов1.
Роковое слово прозвучало. Казалось, что наступившая вслед
за тем тишина поползла по залу, по всему городу. Инспектор думал, что, получив такую информацию, его собеседники со всей
серьезностью отнесутся к проблеме. Речь шла о наивысшем уровне опасности. Гражданские власти и прокуратура будут сотрудничать с военной юстицией ради общей цели: ради будущего страны. Полковник как будто бы задумался над его словами. Но после
долгого молчания снова захохотал. Пачеко немного подождал и
тоже засмеялся. К ним присоединился человек в небесно-голубом галстуке, Элеспуру. А потом и весь зал, весь белый свет, сначала потихоньку, потом — все громче, так, что задрожал воздух.
— Вы параноик, сеньор инспектор. “Сияющего пути” больше не существует.
Комендант отвернулся, желая показать, что разговор
окончен. Но инспектор снова возразил, гордясь своей осведомленностью:
— Как раз сейчас исполняется двадцать лет со дня их первой атаки...
Комендант махнул рукой, словно отметая от себя эти слова.
— Чушь! Мы с ними покончили.

[ 26 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Свою первую атаку они устроили во время выборов...
Военный начал терять терпение:
— Желаете со мной поспорить, Чакалтана? Считаете меня
лгуном?
— Нет, но...
— Уж не из этих ли вы политизированных прокуроров? Уж
не априст1 ли вы, не коммунист ли? Хотите выборы сорвать?
Это ваша цель?
От такого неожиданного поворота дела инспектор широко раскрыл глаза и поспешил оправдаться.
— Ни в коем случае. Если возникнет угроза бойкота, будьте уверены, я немедленно начну расследование, едва получу
формальное обоснование.
Полковник с недоумением смотрел на инспектора. Этот
тип казался ему настоящей диковиной. Однако он вдруг снова рассмеялся. На этот раз — неспешно, по-отечески:
— Удивительный вы человек, Чакалтита. Но я вас понимаю.
Вы ведь здесь совсем недавно, верно? Вы знаете, кто такие чоло2? Вам никогда не доводилось видеть, как они дубасят друг
друга на празднике плодородия? Форменные зверюги, доложу
я вам!
Инспектор несколько раз бывал на этом празднике. И видел упомянутые побоища. Между мужчинами или женщинами — все равно. Главным было раскроить лицо противника в
таком месте, откуда пуще хлещет кровь. Эти люди верят, что
своей кровью оплодотворяют землю. Чакалтана помнил расквашенные носы, заплывшие глаза. Обычно он квалифицировал эти праздники как “жестокость, обусловленную религиозными мотивами”. Много странных дел совершается на
свете из религиозных побуждений.
— А Турупуклай? — продолжал комендант. — Это вам как?
Не бойня?
Инспектор помнил праздник Турупуклай. Кондора, олицетворявшего индейца-инку и привязанного за лапы к спине
быка, олицетворявшего Испанию. Бык бешено мечется, истекая кровью, и пытается скинуть огромного перепуганного
хищника, а тот клюет его в голову и раздирает загривок. Кондор хочет улететь, бык хочет сбросить и затоптать птицу.
Обычно битву выигрывает кондор — потрепанный, израненный триумфатор.
1. Член панамериканской партии “Американский народно-революционный альянс”, АПРА (Alianza Popular Revolucionaria Americana, APRA).
2. Презрительное прозвище латиноамериканца, рожденного от белого
отца и матери-индианки.

1. В 1983 г. командир антитеррористического подразделения полиции
посоветовал жителям горного поселка Учуракай убивать как террористов
всех, кто придет к ним пешком, поскольку полиция всегда добиралась до
этих мест только на вертолете. Через несколько дней крестьяне зверски
убили восемь журналистов, их проводника и одного случайного путника.

[ 27 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Это фольклорный праздник, — робко сказал Чакалтана. — Это не террор...
— Террор? Ага! Понимаю. А как насчет расправы в Учуракае1, припоминаете?
Чакалтана припоминал. У него было такое чувство, что воспоминания эти еще совсем свежи. Однако с тех пор уже прошло
два десятка лет. Перед его глазами запрыгали трупы, перемешанные с землей обрубки тел, бесконечные допросы на кечуа. Он с
облегчением подумал, что времена, слава богу, изменились. Отвечать на поставленный вопрос ему не хотелось. Все слова остались где-то далеко в прошлом, пусть там они и пребывают.
— А я напомню вам про Учуракай, — продолжал комендант. —
Индейцы ничего не спросили у тех журналистов. Да и не могли,
потому что не говорили по-испански. Журналисты показались
им странными, подозрительными. Местный народец расправился с ними с ходу, их проволокли по всей деревне, истыкали ножами. Их отделали так, что уже не могли отпустить. Поэтому убили
одного за другим и, как могли, припрятали тела. Решили, что никто не хватится убитых. Так что вы думаете об этих крестьянах?
Что они милые люди? Безобидные? Занятые только тем, чтобы
бегать по равнине с перьями на голове? Не будьте так наивны,
Чакалтана. Не надо видеть лошадей там, где кругом одни собаки.
Чакалтана побледнел. Он старался выговаривать слова, не
заикаясь:
— Я просто... думал, что можно...
— Вы слишком много думаете, Чакалтана. И зарубите себе
на носу: в этой стране нет терроризма, это приказ руководства. Ясно?
— Да, сеньор.
— Не забывайте этого.
— Не забуду, сеньор.
— Когда вы завершите расследование, я хочу видеть заключительный акт. Сообщайте мне обо всем, что узнаете.
Видно, рановато еще передавать полномочия гражданским.
Комендант развернулся и ушел. Инспектору окружной прокуратуры Феликсу Чакалтане Сальдивару в тот вечер так и не
удалось получить необходимое ему заключение полиции.
В понедельник, тринадцатого числа, инспектор подскочил
на кровати в шесть сорок пять утра. Он проснулся в холодном

[ 28 ]

Перу

ИЛ 10/2023

поту. Ему снился кошмар. Он видел огонь. Гигантское пламя
расползалось по городу и окрестностям, пока не охватило все
вокруг. Во сне он лежал в кровати и вдруг почувствовал, что в
спальне идет дождь. Он встал и понял, что это дождь из крови,
что каждый миллиметр его комнаты сочится горячей, красной
жидкостью. Он попытался убежать, но дом был затоплен, а в
вязкой жиже невозможно было передвигаться.
Чакалтане удалось оборвать свой сон только тогда, когда он
начал тонуть, и уже чувствовал во рту и в легких кровь. Он поплелся в ванную. Вода из крана не шла, но он держал про запас
канистру, чтобы всегда иметь возможность помыться и освежить голову. Трясущейся рукой он снял крышку. И с облегчением убедился, что внутри — самая обыкновенная вода. Умывшись, он зачесал волосы назад, как в детстве его приучила мать
и как он причесывался каждый день своей жизни. Он распахнул
окно в комнате матери. И когда ворвался свежий воздух, поздоровался с ней. Затем пошел завтракать, прихватив с собой
портрет сеньоры Сальдивар де Чакалтана. Фотографию он выбрал ту, на которой был изображен сам — на ней он, пятилетний, обнимал свою мать. Она ему улыбалась.
За завтраком, состоящим из хлеба, сыра и мате, он рассказал
портрету обо всех своих планах на день и обо всех документах, которые рассчитывал завершить. Не забыл он упомянуть и о том,
что обедать будет в “Уаманганце”, потому что должен вернуть
долг девушке-официантке. Весь остаток утра в его голове звучали
слова коменданта. Свара из-за юбки. Раз комендант считает, что
это свара из-за юбки, значит, так оно и есть. У коменданта большой опыт. Ему видней. Но, по его собственному разумению, чтото здесь было не так. Впрочем, он был дисциплинированным и
честным госслужащим. Иметь собственное мнение ему не полагалось. К тому же комендант велел прислать ему заключительный
акт. Он ознакомится с ним лично. Это редкая удача. Чакалтана подумал о своей бывшей жене Сесилии. Как знать, может быть, теперь он сумеет ей показать, на что действительно способен. Сама
Сесилия его больше не интересовала, это был лишь вопрос самолюбия. Теперь он точно сумеет пробить себе дорогу.
Ближе к обеду совершенно неожиданно слова коменданта
начали крутиться у него в голове вперемешку с воспоминаниями о патологоанатомическом столе, да так настойчиво, что он
не мог сосредоточиться на работе. Яркой вспышкой возникало перед ним окутанное дымом лицо мертвеца, кратер вместо
плечевого сустава, черная кожа. Зверство. Ревность. Слово
“террорист” снова обрело для него конкретную форму. Оно
вернуло его к обрушающимся высоковольтным вышкам. К сиренам скорой помощи. Чтобы занять мозги чем-нибудь другим,

1. Одно из распространенных блюд перуанской кухни.
2. ”Инка-кола” — перуанский прохладительный напиток.

[ 29 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

он стал думать о матери. Но добился только того, что перед
глазами у него запылал огонь.
Тогда он решил вовремя пообедать, а не на четверть часа позже, как обычно. Выйдя из прокуратуры, он направился все в тот
же ресторан. За стойкой стояла все та же девушка, но сегодня на
ней были черные брюки и туфли на низком каблуке. Блузка была
вчерашняя. Розовая. С оборками. Волосы были собраны в пучок.
— Как хорошо, что вы опять пришли. Ваш столик готов.
У него уже завелся свой стол, как у постоянного посетителя.
Похоже, это было единственное место на земле (кроме его дома),
где ему полагался собственный стол. Все тот же, рядом с дверью.
И действительно, приборы на нем уже лежали. Ресторан опять
был пуст. Девушка сказала:
— Сегодня у нас жареная морская свинка1.
Инспектор кивнул. Пока девушка хлопотала на кухне, он таращился на висевший на стене телевизор. На экране какая-то сеньора прямо в студии избивала какого-то господина, и публика в зале горячо приветствовала вырванные клочья волос и яростные
укусы. Постепенно инспектор догадался, что разъяренная особа — невеста избиваемого ею господина и что он изменил ей с ее
родной сестрой, с двоюродной сестрой и с сестрой ее бабушки.
Больше смотреть на это он не мог. Через двенадцать минут официантка вышла из кухни. Она поставила перед ним жаркое и бутылку “Инки”2. Инспектор занес над тарелкой вилку и нож и увидел морду грызуна. Из его разинутой пасти торчали длинные,
агрессивные резцы. Феликсу Чакалтане показалось, что именно
морская свинка собирается его съесть, а не наоборот. Он уронил
приборы.
— Еда не такая уж горячая, — извиняющимся тоном сказала девушка.
— Спасибо. Я просто... задумался.
— Вы много думаете, правда?
Вы слишком много думаете, Чакалтана.
— Нет, это... по работе.
— О чем же вы думаете? Можно узнать?
Она засмеялась так, словно задала какой-то пикантный вопрос. Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана
Сальдивар попытался придумать приемлемую ложь.
— Об одном умершем, — сказал он.
Ему еще мама говорила, что врать он не умеет. Девушка,
похоже, не удивилась. Она продолжала мыть посуду.

[ 30 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Здесь их много, — сказал она.
— Да.
— Я часто с ними говорю.
— Вот как?
— С моими папой и мамой. Хожу к ним на кладбище и разговариваю с ними, ношу им цветы.
— Понимаю. Я тоже туда хожу. К своей маме. Я очень живо ее помню.
Ему вдруг стало здесь уютно. Как дома. Девушка обернулась. Не переставая мыть посуду, она указала подбородком на
морскую свинку.
— Вы не будете это есть?
— Буду-буду... Сейчас.
Он попытался подцепить на вилку кусок свинки. Ее косточки перемешались с кожей. Лучше есть руками. Дотронуться до нее. Откусить. На экране все тот же человек получал затрещины, теперь уже от двух атакующих дам.
— А что бы вы хотели, чтобы с вами сделали, когда вы умрете? — спросила девушка, вытирая посуду.
— Что?
— Я бы не хотела оказаться на кладбище. Это все равно
что... иметь дом, в котором не живешь. Моим родным придется туда ходить. И в конце концов им это надоест. И они больше не пойдут.
— Может, они смогут похоронить тебя возле дома.
— Нет, мой дом крошечный, — она вытерла руки. — Вы не
любите жареную свинку?
— Люблю! Она отличная. Просто... просто я бы хотел запить все это мате... пожалуйста.
— Сегодня у нас только кофе.
— Кофе тоже подойдет.
— Кофе к морской свинке? Странный вы человек, сеньор...
— Феликс. Зови меня Феликс.
— Дон Феликс.
— Просто Феликс. Пожалуйста.
Она сняла с огня кувшин и налила в чашку кипяток. Затем
поставила чашку на стол, а рядом с ней — кувшинчик с кофе.
Инспектор вылил основу в горячую воду. Цвет кофе начал
расползаться по жидкости, как темная кровь. Инспектор ненавидел аякучанский кофе. Водянистый. Слабый.
— Я попрошу, чтобы меня кремировали, — сказала она.
— Что?
— Чтобы меня кремировали. Превратили в прах. Тогда
мои родственники смогут держать меня дома и видеть, когда
захотят.

[ 31 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Печь. Огонь. Печь крематория. Котел, питающийся людьми. Да ведь это же очевидно!
— А где это можно сделать?
— В церкви Сердца Христова. У них есть печь. К тому же
от моего дома до церкви даже ближе, чем до кладбища.
— У них есть печь? В церквях печей не бывает.
Инспектор задавал такие же вопросы, какие задают туристы. Девушка опять засмеялась. В углу рта у нее была серебряная коронка, она блеснула на солнце.
— В этой есть. А вы? Вы хотите, чтобы вас похоронили, правда?
— Я должен идти.
Он встал с таким ощущением, как будто в голове у него что-то
закипело. Возможно, он успеет заскочить в эту церковь до конца
обеденного перерыва. Но если даже не успеет, то сможет объяснить задержку служебной необходимостью. Он не внес утром соответствующую запись, но, наверно, можно будет направить служебную записку и объяснить свое отсутствие на рабочем месте
интересами следствия. Возможно, в церкви он найдет доказательства того, что террористы тут ни при чем. Ревность. Конечно, ревность. Нужно доказать, что все дело в ней. Девушка за
стойкой наблюдала, как он встает из-за стола. Она казалась разочарованной.
— Могли бы хоть попробовать и сказать, что невкусно!
— Нет... нет, не в этом дело. Я просто очень спешу. Обещаю, что завтра... Как тебя зовут?
— Эдит.
— Эдит, да-да. Обещаю, что завтра вернусь и пообедаю как
следует. Честное слово, обещаю.
— Ладно уж, идите.
Инспектор попытался произнести какую-нибудь бойкую фразу. Но все его мысли были сосредоточены на ревности. Он вышел на улицу. На углу он вдруг вспомнил, что так и не оплатил
счет. Ему не хотелось, чтобы Эдит сочла его проходимцем. Он
поспешил обратно в ресторан. Но по дороге его настигла мысль,
что если он заплатит, то девушка решит, что завтра он не придет.
Чакалтана замер в раздумье. Поглядел на часы. Ему нужно было
успеть в полицию и в церковь. Уж лучше не отвлекаться от работы. Он в последний раз посмотрел на ресторан. Эдит протирала
стол. Чакалтана ждал, что она поднимет голову. Ему хотелось помахать ей на прощанье. Эдит собрала посуду и подмела пол. Посмотрела на небо. На нем не было ни облачка. Она исчезла в глубине ресторана. Инспектор вспомнил про печь. Девушка, сама
того не подозревая, оказала содействие правосудию. Он решительно вернулся в ресторан. Вошел. Увидев его опять, Эдит удивилась. Он сказал:

[ 32 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Спасибо. Большое спасибо.
— Не за что.
Она улыбнулась. Инспектор далеко не сразу заметил, что
тоже улыбается. Феликс Чакалтана Сальдивар отправился по
своим делам в приподнятом расположении духа.
В полицейском управлении его встретил все тот же сержант:
— Добрый день, мне нужен капитан Пачеко.
— Капитан Пачеко?
— Так точно, именно он.
Сержант снова записал фамилию и должность посетителя
на бумажку и отправился в кабинет. Вернулся он спустя девять минут:
— В настоящее время капитан не имеет физической возможности вас принять, но просит направить ему письменный запрос, который он внимательнейшим образом изучит.
— Но ведь... расследование должна вести полиция. Я не
могу продвигаться вперед, если не вижу ее достижений.
— Конечно, я так хорошо вас понимаю! И обязательно передам ваши слова капитану.
Церковь Сердца Христова находилась за аркой1, почти у
подножия холма. Ее центральный неф был облицован деревом
и золотой фольгой, на витражах изображались стояния Крестного пути. В одном углу возвышался алтарь Скорбящей Богородицы, грудь которой пронзали семь кинжалов. С другой стороны, возле ризницы, Иисус волок на Голгофу свой крест.
Перед каждым священным изображением горели короткие
красные свечи. С высоты алтарь охранял распятый Сын Божий. Феликс Чакалтана засмотрелся на унылую наготу Христа,
на струившуюся по его лицу кровь, на раны на его руках и ногах, проткнутых гвоздями, на рассеченный до крови бок.
На плечо инспектора опустилась чья-то ладонь.
Чакалтана вздрогнул. Позади него стоял священник, еще
не успевший снять литургическое облачение. В руках он держал несколько стеклянных и серебряных предметов. Ему было лет пятьдесят, но голова его изрядно облысела.
— Могу я вам чем-то помочь? Падре Кирос, приходской
священник Сердца Христова.
Инспектор проводил священника до ризницы, куда тот нес
церковную утварь, и по дороге объяснил ему причину своего
визита. На висевшей в ризнице картине Иисус из тьмы воздевал руки к Господу. Руки, пронзенные гвоздями. Терновый ве-

1. Триумфальная арка, установленная в Аякучо в честь победы над испанцами в 1886 г.

1. Населенный пункт, расположенный на высоте четырех километров над
уровнем моря, на юго-востоке Перу.
2. Город на юго-востоке Перу.

[ 33 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

нец обжимал его голову, как красно-зеленая диадема. Чакалтане захотелось сказать священнику что-нибудь приятное:
— Красивая у вас церковь, — нашелся он наконец.
— Сейчас красивая, да, — ответил падре, складывая облатки в пластиковый ящик. — Мы недавно ее отреставрировали,
при помощи государства — эту и другие. В нашем городе тридцать три церкви, сеньор инспектор. По возрасту Христа. Аякучо — один из самых набожных городов в стране.
— Религия всегда несет утешение. Особенно... когда вокруг столько умерших.
Падре отполировал дискос и потир до блеска.
— Иногда я сам в этом не уверен, сеньор инспектор. Индейцы настолько непроницаемый народ! Вам доводилось видеть церкви в Хули1 или в Пуно2?
— Нет.
Кирос снял зеленую с золотом казулу и развязал поддерживающий столу пояс. Аккуратно, чтобы не помять, сложил облачение в ящик. Каждый его жест напоминал ритуал мессы, когда любое движение рук несет в себе определенный смысл. Он
продолжал:
— Это церкви под открытым небом, что-то вроде загонов для
скота. Иезуиты построили их в период колонизации с целью обращать индейцев в христианство, склонять их к посещению мессы, потому что аборигены чтили только солнце, реку и горы.
Понимаете? У них не укладывалось в голове, как можно вести
службу в закрытом пространстве.
— Помогло?
Падре запирал на ключ каждый ящик, в который что-то положил. Ключницей ему служило большое металлическое кольцо.
— О да, но только с виду. Индейцы охотно ходили к мессе, целой толпой... Молились и разучивали гимны, даже причащались. Но никогда не переставали поклоняться солнцу, реке и горам. Латинские молитвы были для них заученными словами, не
более того. В душе они продолжали поклоняться своим собственным богам, своим собственным священным местам. Они нас
попросту одурачили.
Падре Кирос выпрямился в полный рост. Он был довольно высок. Феликс Чакалтана почувствовал, что должен что-то
сказать. Он представил себе, что сказал бы на его месте комендант Каррион, и задал вопрос:
— И какой вариант предложили бы вы?

[ 34 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Настоящая вера приходит только через боль. Наслаждение, природа — все это телесное, мирское. Душа полнится болью. Христос принял свои страдания и смерть, чтобы спасти
нас всех. Епитимья — единственный путь к сердцу человека.
Вы хотите спуститься туда сейчас?
Инспектор кивнул. Насчет боли он не очень понял. Боль ему
не нравилась, не нравилась совсем. Они вышли из церкви и по
короткому переулку направились к приходскому дому. Гостиная
в доме была заставлена старой мебелью, картонными коробками и церковной утварью. Кирос в смущении махнул рукой.
— Извините за беспорядок. Обычно я принимаю людей в
приходской конторе. А сюда возвращаюсь только на ночь.
Печь находится внизу.
Инспектор сказал:
— Я думал, у католиков не бывает крематориев.
— Не бывает. Тело должно сохраниться до Судного дня и
воскреснуть вместе с душой. В этом подвале раньше был склад.
Крематорий построили недавно, в восьмидесятых, по просьбе
военного командования.
— Военного командования?
Они остановились перед тяжелой деревянной дверью. Падре выбрал очередной ключ из связки и отпер им замок. Вниз
уходили влажные, ничем не освещенные ступени. Они спустились, держась за стены. В подвале пахло ладаном и неволей.
— Слишком много было мертвецов. Город то и дело оказывался в осаде, кладбища переполнились. Нужно было что-то делать с трупами.
— Но почему здесь?
— Во время войны любое распоряжение военных — это
приказ. Командование рассудило, что именно мы занимаемся
людьми после их смерти, а значит, нам надо заняться и печью.
Слабый свет проникал в подвал из высокого оконца, выходившего в переулок. Священник повернул выключатель. На потолке
висел такой же неоновый светильник, как в кабинете судмедэксперта, только круглый. Когда он разгорелся в полную силу, инспектор увидел в углу какие-то ящики. А рядом — каменную стену
и отверстие с дверцей и металлической обшивкой вокруг. Сбоку
от стены возвышалась печь, дым из которой уходил, должно
быть, через крышу. Падре объяснял ее действие так, словно речь
шла о пекарне. Покойник помещался в печь вертикально, его
прислоняли к специальной решетке. Питаемый газом огонь равномерно распределялся вокруг тела, постепенно превращая его в
прах. Пепел накапливался в поддоне из жаростойкого металла,
способного выдерживать столь высокие температуры, а с него
ссыпался в урны или стеклянные сосуды для вечного упокоения.

1. Первый день Великого поста у католиков.

[ 35 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Мы уже давно ею не пользуемся. Здешний народ очень
предан земле. Мне тоже не нравится эта идея — разрушать тело. Распоряжаться телами может только Бог.
Инспектор сунул руку в отверстие. Потрогал стены, дверцу. Все было холодное.
— Мог кто-то недавно воспользоваться печью без вашего
ведома?
— Без моего ведома здесь не может произойти ничего.
Падре поправил висевший на стене крест. Черный крест
без Христа. Простой черный крест на сером фоне. Инспектор не хотел думать об обугленном кресте на лбу мертвеца.
— В ночь событий вы ничего странного не заметили? Никакого шума? Чего-то необычного?
— Не знаю, сеньор инспектор. Я не знаю, о какой ночи
идет речь.
— О, разве я вам не сказал? Извините. О среде, восьмого
числа. Сразу после карнавала. Покойного нашли в тот же
день, когда он скончался.
Лицо падре искривила ироничная гримаса.
— Какое совпадение.
— Что вы имеете в виду?
— Пепельная среда1. День очищения тел после варварских
празднеств перед Постом, перед самоотречением и подготовкой к Великой неделе.
— Пепельная среда. Почему она Пепельная?
Падре снисходительно улыбнулся.
— А! Государственное светское образование! В вашей школе в
Лиме вас никто не учил катехизису, сеньор инспектор? В этот
день на лбу католиков вычерчивают пеплом крест в знак напоминания о том, что из праха мы вышли и в прах обратимся.
Когда-то мать водила Чакалтану в церковь и рисовала ему на
лбу этот знак своей холодной, темной рукой. Он потрогал лоб,
словно желая стереть отметину.
— Чтобы помнить о том, что мы смертны? — спросил он.
— О том, что мы умрем и воскреснем к более чистой жизни.
Огонь очищает.
По какой-то необъяснимой причине инспектор почувствовал
себя точно так же, как несколько дней назад в кабинете доктора Посадаса. Выжатым, как лимон. Ему захотелось завершить свой визит.
Ревности здесь он не нашел. Он решил задать какой-нибудь такой
вопрос, на который нет ответа и который завел бы идею крематория в тупик, чтобы можно было обо всем этом сразу же забыть.

[ 36 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Кто... кто еще имеет доступ в подвал?
— Как я уже говорил, это место почти не используется. Единственный ключ у меня. Я у вас на подозрении?
— Ну что вы, падре, ради бога! Просто я подумал, что ктото мог попытаться избавиться от тела в вашей печи. Мог ли
кто-нибудь снять копию с ключа?
Священник ненадолго задумался.
— Нет.
При каждом его ответе инспектор испытывал несказанное облегчение. Ему явно нечего было здесь делать. Желая
еще раз убедиться, что он выполнил служебный долг, Чакалтана уточнил предыдущий вопрос:
— Какой-нибудь работник или кто-то посторонний, кто
здесь прислуживает, например?
Казалось, Падре вдруг что-то вспомнил:
— Несколько недель назад мне пришлось уволить одного
уборщика. Он украл потир. Индеец, довольно безмозглый,
должен вам сказать. Не думаю, что он вообще способен чтонибудь спланировать. Но если бы он захотел, то, пожалуй,
смог бы добраться до ключа.
Инспектор неохотно вытащил записную книжку. Он пожалел о своем вопросе.
— Так. Его имя?
— Вы думаете, он принес сюда ночью мертвеца, а потом,
не завершив сожжение, протащил его по улицам? Никогда не
поверю, что эта убогая душа...
— Таков порядок. Я должен все проверить, для отчета.
— Если не ошибаюсь, его звали Хустино. Хустино Маита
Карасо.
— Тридцать один год.
— Что?
— Ничего, это я так.
У инспектора снова вспотел лоб. Ему захотелось, чтобы
здесь оказалась полиция. Он взглянул на печь. Ему захотелось, чтобы после смерти его похоронили.
в этом городе мертвецы не мертвые, они ходят по улицам и
продают детям карамель здороваются со стариками молятся в
церкви.
иногда их так много что я спрашиваю себя не мертвец ли я
сам. может я с ободраной кожей и порубленый на куски полощюсь на дне пруда. все что я вижу видят мои глаза которые может быть уже не здесь.
может уже не осознаю.
но этот-то точно мертвый. да. его астанки не могут здесь
бродить. его рука уже не рука, его коже уже нечево покрывать.

Весь остаток рабочей недели инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар провел в попытках отыскать Хустино Маиту Карасо и допросить его, как положено.
Тягостное впечатление от крематория уже слегка сгладилось.
Инспектору даже стало спокойнее. Он решил, что комендант,
наверно, прав. Конечно, это ссора из-за юбки. Маита Карасо
пытался избавиться от улик, но тело не так быстро обращается в пепел. Наверно, он понял, что его могут обнаружить, и
своевременно унес труп. А крест на лбу вырезал, чтобы сбить
с толку следственные органы. Под конец он попытался отвести от себя подозрения, заявив, что сам нашел труп. Никаких
террористов, убийство из ревности — только и всего. Мотив
имелся, возможности имелись. Комендант будет доволен его
работой.
Инспектор направил по месту жительства подозреваемого три повестки и два вызова в прокуратуру — в качестве свидетеля, чтобы не спугнуть. Одновременно он письменно изложил все раскрывшиеся обстоятельства дела капитану
Пачеко, чтобы полиция занялась розыском подозреваемого.
Он также запросил информацию о подозреваемом в муниципалитете Кинуа и в соответствующем церковном приходе.
К пятнице он еще не получил ни одного ответа. В экспедиции прокуратуры Чакалтане сказали, что за всю неделю ни
один запрос не был отправлен, потому что у них заболел курьер. Вероятно, на следующей неделе он поправится. А может
быть, и нет. Инспектор подумал, что, если и дальше потянуть
время, то комендант забудет об этом деле. Ему и самому хотелось поскорей о нем забыть, оно будоражило в нем воспоминания. Вечером он обсудил ситуацию со своей матерью:

[ 37 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

поэтому он все это мне говорит. поэтому ноет. а я говорю ему
ты ничево не можеш поделать, дьявольское отродье. уже ничево не можеш поделать.
слишком много грехов. все они скопились в твоей груди как
черви которые тебя едят. огонь. но ты уже ничево не можеш поделать. ты чистый.
благадаря мне.
я пришел из ада тебя спасти. я вычистил клааки твоей крови
и твоего семени чтобы истребить такое окаянство как ты. ублюдок. я это зделал для тебя. твоя шкура пойдет на корм собакам.
твои слюни. твои слюни.
однажды люди — мертвые — оглянутся назат и скажут что на
мне начался XXI век.
но ты уже не увидиш XXI век.
ты чистый.
благодаря мне.

[ 38 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Не знаю, матушка, как быть. Если я не раскрою это дело,
мне больше ничего серьезного не поручат. А я уже понял, что
надо карабкаться наверх.
Он вспомнил обращенные к нему слова: “Ты — совершенно
бесперспективная бездарь, Феликс. Ты навсегда останешься
никем”. Этот голос не был голосом его матери, но он помнил
его вполне отчетливо. Помнил подушку, такую же пустую, как
подушка матери. Помнил дымку над Лимой, на которую смотрел из окон огромного дома на улице Абанкаи, в котором он
тогда работал. Возвращаться туда ему не хотелось.
— Я сам найду Маиту. Я докажу коменданту, что выполняю
свою работу безупречно. Хотя от этого дела у меня на душе
паскудно — прости, матушка, грубое слово, — но оно не дает
мне покоя.
Восемнадцатого марта в субботу Чакалтана встал в семь утра
и позавтракал с матерью, сфотографированной в Саксайуамане1, в ее родном Куско. Фотография была солнечная, мирная,
словно знаменующая начало удачного дня. Попрощавшись с
ней, инспектор закрыл все окна, поскольку вернуться должен
был поздно. Он направился на остановку общественного транспорта. В микроавтобусе ему досталось место между женщиной,
перевозившей курицу, и двумя детьми — похоже, братьями. Как
только они выехали из Аякучо, Чекалтана погрузился в созерцание засушливых гор и бегущей внизу реки. На небе не было ни
облачка. По мере приближения к Кинуа пейзаж становился все
более зеленым и пышным. Керамические изображения церквей
на воротах домов подсказывали, что автобус почти у цели.
Инспектор вышел возле спортивной площадки, на которой человек десять босоногих мальчишек играли в футбол.
Оба его малолетних спутника бегом присоединились к игрокам. Чакалтана слишком поздно заметил, что они перемазали
ему брюки соплями. Отчистив штанины носовым платком,
он прошел мимо сувенирных туристических лавок и углубился в поселок. По дороге он обратился к какой-то торговке:
— Голубушка! Я ищу Хустино Маиту Карасо. Ты его случайно не видела?
Торговка даже глаз не подняла от своих образков и домотканых полотнищ. Только спросила:
— А кто ж он таков будет?
— Ты не знаешь Хустино? Разве ты не из этого поселка?
— Отчего же не из этого?
— Ты можешь мне объяснить, как найти этот адрес?

1. Церемониальное и защитное укрепление в древнем городе инков Куско.

[ 39 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Это где-то здесь, рядом.
Она добавила пару невразумительных фраз на кечуа. Инспектор знал, что “рядом” может означать “в двух днях пути”. Он
вспомнил, как трудно допрашивать людей, говорящих на кечуа,
особенно когда говорить они не расположены. А не расположены говорить они всегда. Они всего боятся. Никому не доверяют.
Чакалтана обследовал улицу за улицей в поисках указанного на
бумажке адреса. Наконец ему удалось набрести на нужный узкий
дом в одно окно, состоявший, по всей видимости, из одной комнаты внизу и одной наверху. Он постучал в дверь. Ему показалось, что кто-то разглядывает его из верхнего окна, но, когда он
поднял голову, там никого не оказалось. После довольно долгого ожидания дверь чуть приоткрыла какая-то старуха. Из полумрака проступал только ее глаз и часть длинной черной косы.
— В чем дело, сеньор?
— Добрый день, матушка, я ищу Хустино Маиту Карасо. Я
из прокуратуры.
Старуха закрыла дверь и уже изнутри спросила, есть ли у него документ. Инспектор подсунул под дверь свое удостоверение.
Ему показалось, что в доме кто-то перешептывается. Прошло
еще какое-то время, прежде чем женщина предложила ему войти. Кроме стола и двух стульев в доме ничего не было. Ни электричества, ни туалета. Единственный диван стоял не на ножках,
а на кирпичах, и был застелен грубым одеялом. Два ребенка с
любопытством разглядывали Чакалтану с приставной лестницы, ведущей во второе помещение из голого кирпича.
— Хустино нету, — сказала женщина. — Он уже ушел.
— Где я могу его найти?
— Да где ж его найти? Ушел он.
— Когда он ушел?
— Да уж давно.
— Вы не против, если я осмотрю дом? Это... официальный
обыск.
Женщина взглянула на потолок. Она ничего не сказала, но
мешать ему не стала. Инспектор бегло осмотрел первый этаж и
ничего интересного не обнаружил. Тогда он подошел к скрипучей приставной лестнице. Дети молча за ним наблюдали. Он поздоровался с ними, но они ничего не сказали в ответ. Только таращились на него во все глаза. Чакалтана с большим трудом
полез наверх, потому что лестница, судя по всему, готова была
развалиться на куски. Один из детей кашлянул. Инспектор засадил в ладонь занозу. Облизнул ранку. И в этот момент раздался
стук. Как будто на землю шлепнулся мешок картошки. Преодолев
последние две ступеньки, Чакалтана заглянул на второй этаж.
Окно было раскрыто. Он начал спускаться, но от неловкого дви-

[ 40 ]

Перу

ИЛ 10/2023

жения сорвался вниз. Ногу пронзила острая боль, но инспектор
все же доковылял до двери и выглянул на улицу. Он успел заметить человека, стремительно метнувшегося за угол. Чакалтана секунду раздумывал над тем, входит ли погоня в обязанности инспекторов окружной прокуратуры или ему просто полагалось в
ней участвовать. Затем Чакалтана снова вспомнил огонь. Он решил, что все-таки погоня относится к компетенции национальной полиции. Стало быть, преследуя этого человека, он узурпирует чужие функции. Чакалтана посмотрел на хозяйку дома:
— Кто это был?
— Где?
— Тот, кто убежал.
— Никто не убегал. Кому ж бежать?
Инспектор знал, что обвинять эту женщину в неоказании содействия власти — пустая трата времени. Он отправился в здание муниципалитета. Хотел было подсунуть запрос под дверь,
но вспомнил, что в субботу никто не выдаст ему квитанцию. Значит, официальные дела на сегодня завершены.
Перед возвращением в город Чакалтана намеревался осмотреть Пампа-де-ла-Кинуа1. Дорога долго поднималась наверх, пока не привела его на увенчанное тишиной плато, раскинувшееся между двумя грядами холмов. Во время подъема инспектор
запыхался. Зато перестал хромать. Здесь, наверху, царил покой.
Компанию инспектору составлял только гигантский памятник
освободителям, воздвигнутый по распоряжению военного правительства Веласко.
Чакалтана представил себе героическую битву, принесшую
его стране свободу. Он вслушивался в грохот сражения, разорвавшего вековое безмолвие пампы. Далеко впереди, за краем
равнины, качались на ветру деревья, между ними тек ручей. Инспектора охватило ощущение гордого, вольного полета. Он
примостился возле монумента, чтобы насладиться пейзажем.
Выбрав на носовом платке место почище, он вытер со лба пот.
Вокруг стояла полная тишина. Ни звука. У инспектора зазвенело в ушах — акустический мираж, возникающий при полном отсутствии звуков. Пампа транслировала музыку смерти.
Чакалтана наслаждался чистым горным воздухом до тех
пор, пока не пришло время возвращаться. Вставая с камня,
он услышал за спиной чье-то дыхание. Он только начал оборачиваться, когда его настигла вторая травма, на этот раз —

1. Пампа-де-ла-Кинуа (или Пампа-де-Аякучо) — исторический мемориал,
созданный в 1980 г. на том самом месте, где в 1824 г. произошла решающая
битва с испанцами, принесшая Перу независимость.

1. Национальная перуанская вязаная шапка с ушами.

[ 41 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

от кулака, попавшего ему прямо в челюсть, и сразу за ней —
еще одна, от прицельного удара по затылку чем-то вроде черенка лопаты. В глазах у него потемнело, но, пока тишина
медленно растекалась вокруг, он успел заметить красный чульо1 и улепетывающие сандалии из автомобильных покрышек бегущего по равнине человека.
Очнулся он уже в сумерках, с острой болью в голове. Небо
над ним постепенно багровело, объявляя о наступлении ночи
и словно заливаясь кровавыми слезами по уходящему на запад солнцу. Чакалтана пощупал затылок. Руке стало мокро и
горячо. Поднявшись на ноги, он доплелся до Кинуа и сел в
микроавтобус до Аякучо. Дома инспектор сразу же промыл
рану. Он никак не мог решить, нужно ли ему писать заявление в полицию, и не понимал, за что его ударили по голове.
Его никогда в жизни не били. Или били? Нет. Никогда не били. Он пообещал себе, что обдумает все это завтра, когда немного придет в себя. Дело о покойнике обернулось для него
реальной головной болью. Чакалтана лег спать, не забыв прихватить с собой фотографию матери, на которой она была запечатлена в кресле-качалке и с приветливой улыбкой на лице.
Чакалтана спросил себя: кто будет о ней заботиться, если с
ним что-то случится. Ему стало страшно за нее, он не хотел
оставлять ее одну, больше ни разу.
Он решил, что, если это терроризм, то пусть им занимаются военные. А если не терроризм, то делом должна заняться полиция. Он же свой служебный долг выполнил честно, с
максимальным рвением и даже с ущербом для здоровья.
Однако две последующие ночи его не оставляли кошмары.
К пожарам в его снах присовокупились побои, жестокие
оплеухи, женский крик. В воскресенье ему пришлось лечь
спать в комнате матери, чтобы вернуть себе спокойствие. В
понедельник он проснулся от полученной во сне затрещины.
Не успев еще открыть глаза, он дал себе твердое слово, что
институт национальной полиции займется этим делом сегодня же.
Вечером после работы Чакалтана направился в полицейское управление. Затылок он заклеил марлей.
— Добрый день, мне нужен капитан Пачеко.
Его встретил все тот же сержант, что и в предыдущие два
раза. Чакалтане стало любопытно, уж не поселился ли сержант в этой приемной.
— Капитан Пачеко?

[ 42 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Именно он.
Сержант с явным беспокойством нырнул в боковой кабинет. Отсутствовал он шесть минут. Затем вынырнул снова.
— Мне жаль, но в настоящий момент капитана нет. Обходит участки в связи с оперативными делами.
— Вы не знаете, когда он вернется?
— Обычно я такой информацией на располагаю.
Было поздно. Инспектор подумал о делах, которые скопились на его столе на завтра: нужно было отказаться от двух приглашений на банкет и подготовить служебную записку для главного окружного прокурора относительно преступлений на
сексуальной почве, совершаемых в их регионе. Чакалтана счел
просьбу главного окружного прокурора своеобразным подтверждением того факта, что его труды на этой ниве наконец
нашли признание, равно как и тщательные размышления об
упомянутом общественном пороке. Кроме того, ему предстояло составить инструкцию для избирательных комиссий по вопросу соблюдения прозрачности выборов. Решение далось ему
нелегко, но ждать еще он уже не мог. Да и более интересных
дел вне стен кабинета у него не предвиделось. Обдумав все это
за несколько секунд, он выбрал наименее потрепанное из
имевшихся в приемной кресел и сказал:
— Я посижу здесь до его возвращения.
Он сел. Сержант не ожидал такого поворота дела. Он явно
встревожился. Взглянул на кабинет. Затем — снова на инспектора.
— Нет, но... Капитан может задержаться на несколько часов. Он может даже вовсе не прийти. Я сообщу ему, что вы...
— Да я не спешу. А вот дело у меня срочное.
— Но ведь капитан просил, чтобы вы прислали ему соответствующий документ...
— Я предпочитаю поговорить с ним лично, спасибо.
Взгляд у сержанта стал молящим. Он сел и тяжело вздохнул. Инспектор тоже тяжело вздохнул. Сержант повременил
полчаса, прежде чем, зевая, снова обратиться к посетителю.
— Я думаю, что сеньор капитан... уже не вернется.
— Что ж, когда он появится завтра утром, я уже буду здесь.
Как и в четверг. Как и в любой другой день.
Инспектор сам удивился своей решимости, но взаимодействие между разными ведомствами в Аякучо оставляло желать
лучшего. Возможно, таким способом удастся его наладить. При
желании инспектор умел быть напористым. Он расположился
в кресле поудобнее и предоставил времени течь своим чередом. В восемь пришли жандармы, сержант впустил их в кабинет. В девять они вышли, радостно прощаясь с кем-то неизвест-

[ 43 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ным внутри. В десять тридцать сержант повторил, что он сообщит капитану о визите инспектора. В десять тридцать одну инспектор ответил, что в этом нет никакой необходимости, поскольку он и сам будет в приемной, когда капитан вернется. В
одиннадцать двадцать три инспектор снял пиджак и подсунул
его под голову вместо подушки. В одиннадцать тридцать две он
захрапел с приглушенным присвистом. Наконец, в двенадцать
часов и восемь минут его разбудила скрипнувшая дверь. Капитан Пачеко вышел из кабинета, посмотрел на инспектора ненавидящим взглядом и заперся в туалете. Он пробыл там еще минут пять, после чего вышел, вытирая руки, сопровождаемый
звуком спускаемой воды. Сержант вскочил для приветствия:
— Добрый вечер, сеньор капитан! Я не знал, что вы на месте. Сеньор инспектор находится здесь по вопросу...
— Умолкни, бестолочь. Проходите, Чакалтана. Вы хотели
поговорить? Давайте поговорим.
Инспектор окружной прокуратуры с победной улыбкой
проследовал за капитаном в кабинет. Пачеко тяжело опустился за свой письменный стол, оказавшись под портретом президента, рядом с национальным флагом. Стену украшала эмблема полиции со слоганом: “Честь — наш девиз”.
— Прежде чем мы начнем, разрешите вам сообщить, что
вы редкостный зануда, — произнес он в качестве официального приветствия. — Что у вас с головой?
Инспектор боялся признаться, что его избили. От такого
известия его перестанут уважать.
— Пустяки, упал. Извините, капитан, но я направил вам на
рассмотрение документ...
— Да! Да! Да! Насчет Маиты Карасо. Я видел.
— К сожалению, ваш ответ на него, похоже, затерялся в пути и так до меня и не дошел...
— Я не отправлял вам никакого ответа, Чакалтана. И не собираюсь отправлять. Вы это хотели услышать?
— Нет, капитан. Чтобы раскрыть данное дело, мне требуется ваше содействие...
— Чакалтана, вы априст или ненормальный?
— Простите, капитан?
— Вы разве не слышали, что сказал комендант Каррион?
— Слышал, капитан. И думаю, что нашел подтверждение
его подозрений... У меня есть основания считать, что вышеназванный Хустино...
— Я ничего не хочу знать про ваши основания. Ничего не
хочу знать про это дело. У нас выборы на носу. Никому во
всем Аякучо не нужны разговоры о терроризме.

[ 44 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Позвольте мне выразить свое удивление по поводу ваших слов...
— Послушайте, Чакалтана, я буду с вами предельно откровенен и надеюсь, что мы в последний раз муссируем эту тему. Полицией руководит министерство внутренних дел, министр
внутренних дел — военный. Вам это ни о чем не говорит?
— Сей факт не является нарушением. Представители вооруженных сил имеют право быть...
— Постараюсь сформулировать свою мысль так, чтобы
она дошла даже до вас: здесь все решают они! Если расследование им неугодно, расследования не будет.
— Но это наш долг...
— Наш долг — молчать и подчиняться! Неужели это так трудно усвоить? Послушайте, у меня нет ни малейшего желания вам
помогать, мне просто неохота. Но, даже если бы мне было охота,
я все равно не смог бы ничего сделать. Поэтому не втягивайте меня в это дело, не гадьте мне перед повышением! Как человека вас
прошу! У меня семья! Я хочу вернуться в Лиму! Я не имею права
раздражать коменданта Карриона.
В передаточном мозговом механизме инспектора окружной
прокуратуры Феликса Чакалтаны Сальдивара не укладывалось,
как можно лишиться повышения по службе из-за неукоснительного соблюдения инструкций. Ведь все как раз наоборот! Он попробовал разъяснить свои соображения капитану, но тот его перебил:
— Почему бы вам не написать заключительный акт и не прикрыть это дело раз и навсегда? Укажите в качестве причины смерти пожар или автомобильную катастрофу... И все будут довольны.
Чакалтана с неподдельным изумлением округлил глаза.
— Но я... не могу этого сделать... Без полицейского отчета
это незаконно, капитан.
Капитан схватился за голову. Опустил веки. Губы его слегка шевелились, словно он беззвучно считал до ста. Затем он
заговорил уже более спокойным тоном:
— Чакалтана, на этой территории действует чрезвычайное положение. Почти весь департамент до сих пор работает
в режиме повышенной секретности. Все законы официально
приостановлены.
— Но ведь родственники усопшего могут потребовать...
— Нет у него родственников! Никто не знает, кто он такой! Происшествие даже в печать не просочилось! Никто не
востребовал тело, индейцы никогда этого не делают. Им наплевать. И мне тоже.
Казалось, при этих словах портрет президента задрожал у
него за спиной. В кабинете наступила тишина. На письмен-

[ 45 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ном столе капитана стояла фотография его семьи: жены и
двоих детей. Чакалтане нравились семьи. Но сейчас он встал
со стула, искренне возмущенный.
— Я тоже хочу завершить это дело как можно скорее, капитан, но ваш отчет должен быть у меня, потому что таков порядок. Без него я не могу написать заключение. Я официально
требую соблюдения этой юридической процедуры.
Он гордо развернулся и пошел к двери. Капитан откинулся на спинку кресла. В тот самый момент, когда Чакалтана открывал дверь, он сказал:
— Это все?
Чакалтана остановился. Он не стал оборачиваться. Он
знал, что одержал победу.
— Для этого я и пришел.
Голос его звучал твердо, пока сам он неподвижно стоял у
двери. Капитан хотел заручиться гарантиями:
— Если я предоставлю вам отчет, подготовленный моими
специалистами и подписанный мной лично, проблема будет
решена?
— Наша единственная проблема — административные нарушения, которые не позволяют довести дело до конца.
Капитан изобразил улыбку. Но тут же ее загасил. Затем
свел к переносице брови. Все это время Чакалтана сохранял
вид неустрашимого инспектора-профессионала. Капитан язвительно захохотал.
— Хорошо, Чакалтана, я понял. Я поговорю с нужными
людьми и соберу свою команду. Завтра утром отчет будет
ждать вас в кабинете. Спасибо за визит.
Собственно только это и хотел услышать инспектор.
Выходя из полиции, Чакалтана чувствовал, что принял
трудный бой и вышел из него победителем. Хотя опасения полицейского ему тоже были понятны. Нельзя забывать, что они
живут в красной зоне, где люди чрезвычайно насторожены.
Все заведения в городе уже закрылись. На улицах нельзя
было встретить никого, кроме случайных патрулей — пережиток комендантского часа. Чакалтана возвращался домой
сквозь безмолвную, синюю ночь, вдыхая чистый сельский
воздух. Дома он сразу пошел в комнату матери. В ней было
прохладно, потому что окно оставалось открытым с самого
утра. Он закрыл его со словами:
— Прости меня, матушка. Я на весь день оставил тебя одну.
Но дело оказалось мудреное. И печальное. У покойного нет
родных. Можешь себе представить? Как это грустно.
Не переставая говорить, он достал из ящика самую теплую
пижаму и разложил ее на постели.

[ 46 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Человек, который умирает, не имея никого, кто будет его
помнить, умирает как бы вдвойне. Где семья этого сеньора? Кто
помянет его добрым словом, кто приготовит ему постель и подаст пижаму? Никто, матушка. Нет у него никого, кто смотрел
бы на его фотографию и произносил по ночам его имя. Видишь, что получается? Когда человек так прекращает свое существование, то его будто и вовсе не было, как того солнечного луча, который бесследно погас с наступлением ночи.
Чакалтана разгладил ладонью пижаму и простыни. Затем
взял с комода фотографию матери — на ней она была одна и
смотрела на него добрыми, юными глазами. Чакалтана отнес ее
к себе в комнату и поставил на ночной столик возле кровати,
чтобы не чувствовать себя таким одиноким, когда закроет глаза.
На следующее утро полицейский отчет действительно ожидал его на столе. Инспектор распечатал конверт и бегло просмотрел текст. Отчет был написан прескверно, кишел плеоназмами и орфографическими ошибками, но по сути был понятен
и юридически приемлем. Версия полиции не совпадала с гипотезой инспектора, но опиралась на убедительную аргументацию, основанную на большом опыте расследования несчастных
случаев и убийств. В течение дня инспектор проверил некоторые данные. Они оказались верными. Он позвонил в полицейское управление, и с ним поговорил сам капитан Пачеко, который подтвердил все свои действия и предложил инспектору
любую посильную помощь.
Чакалтана не страдал лидерскими амбициями. У него не
было ни малейшего желания заводить с кем-то полемику или
подвергать сомнению добросовестность других институтов.
Если компетентные органы выдвинули более вескую версию,
чем его собственная, он ее принимает. Его задача — содействовать силам порядка, а не препятствовать их работе. Но,
безусловно, он был горд, что сумел повлиять на капитана Пачеко, который прекратил наконец сопротивляться и оказал
инспектору действенную помощь. Со временем капитан сам
осознает, какую выгоду несет сотрудничество различных ведомств в мирное время. И будет ему благодарен.
Инспектор согласовал полицейский отчет и решил завершить дело на основании имевшейся у него информации. Он
написал заключение, но остался недоволен его неудобоваримой многословностью. Пришлось первую версию отправить
в урну. Он написал новую, но в ней оказалось слишком много
упрощений и недоговорок. Чакалтана выбросил и ее и написал третий вариант, тщательно следя за синтаксисом и пунктуацией, написал доходчиво, четко и без длиннот. Поправляя
запятые и другие знаки препинания, инспектор чувствовал

Документально установлено, что седьмого марта 2000 года, в
период празднования карнавала, в горах, на уровне Уанкавелики1, имела место сильная гроза, нанесшая существенный материальный ущерб и вызвавшая человеческие жертвы в этой малонаселенной местности.
Затем вышеупомянутые неблагоприятные метеорологические условия переместились в провинцию Уаманга, где сведения о
них не были документально подтверждены из-за тяжелого алкогольного опьянения всех местных жителей, связанного с ходом
все того же торжества.
Проходящий по делу пострадавший, однорукий мужчина, чья
личность осталась неустановленной, что позиционирует его
как приезжего и/или туриста, в связи с указанными метеорологическими условиями попросился на ночлег в домовладение Немесио Лиманты Уамана (41 год), который своего согласия на то не
дал, хотя из-за многочисленности своих контактов последних
дней ничего об этом не помнит.
Несмотря на отрицательный ответ Немесио Лиманты Уамана (41 год), потерпевший все же решил воспользоваться такой
возможностью и тем самым совершил преступление против неприкосновенности жилища, а также неправомерно воспользовался чужим помещением, расположившись на сеновале без учета того обстоятельства, что там хранился керосин и другие горючие
жидкости, применяемые в ходе кустарного сельскохозяйственного
производства.
Потерпевший находился на территории сеновала в течение
двух дней, где прятался в сене, чтобы скрыть свое незаконное вторжение и не попадаться на глаза жителям Кинуа, — причина, объясняющая полное отсутствие каких-либо воспоминаний о его пребывании на данной территории у кого-либо из местных жителей.
В четверг восьмого марта 2000 года, примерно перед рассветом,
электрический разряд в виде молнии, возникший вследствие неблагоприятных метеорологических условий, вызвал несчастный случай
в домовладении Немесио Лиманты Уамана, а точнее — в той его
части, где ночевал потерпевший. Пораженный метеорологическим
явлением в плечо, он получил дополнительную травму и, уже объятый пламенем, продемонстрировал полное незнание сельского укла-

1. Город в перуанских Андах.

[ 47 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

облегчение. Ему больше не будет являться сгоревший человек. Но особенно его радовал тот факт, что каналы межведомственного взаимодействия показали свою эффективность. Это было еще одним признаком прогресса.

[ 48 ]
ИЛ 10/2023

да жизни, поскольку пытался погасить пламя при помощи чрезвычайно горючих веществ, которые, усилив действие электрического
разряда, довели процесс воспламенения до уровня внушительного пожара, не распространившегося тем не менее на другие строения указанного жилища благодаря повышенной влажности сена.
В довершение всего во время своего падения на пол пострадавший напоролся лицом на острые стебли сена и получил колоторезаную крестообразную рану во фронтальной части черепной
коробки.
Для приобщения к делу подписано семнадцатого марта 2000
года...
Теперь текст вышел идеальным, с нужными связками и правильными акцентами. К чувству облегчения от завершенного
дела добавилась уверенность в том, что в их провинции не разгуливает на свободе убийца. Никаких террористов. Война закончена. Не было даже обыкновенного преступления. А убежал Маита Карасо потому, что испугался последствий своего
обнаружения. Чакалтана не счел нужным на него доносить.
Страх ведь тоже дело житейское.
Инспектор снял с документа нужное количество копий и
разложил их по нужному количеству конвертов. Наконец, с
чувством выполненного долга, он разослал их все по назначению. Чакалтана думал о матери. Она бы им гордилась. Затем
он подумал об Эдит. В этой суматохе он целую неделю забывал к ней зайти. Нужно будет обязательно заглянуть в ресторан. К нему вдруг вернулся аппетит.

Перу

Четверг 6 апреля / воскресенье 9 апреля
— Прежде всего хочу довести до вашего сведения, что мы
чрезвычайно вами гордимся, инспектор Чакалтана. И что
вооруженные силы страны рассчитывают на ваши неутомимые усилия в деле процветания законности и правопорядка.
Инспектору Чакалтане показалось, что сказанные комендантом слова были составлены из заглавных букв, как и многочисленные дипломы, которые вперемешку с медалями и
вымпелами покрывали стены кабинета Карриона с трех сторон от его огромного рабочего кресла. Пока какой-то лейтенант наливал им в чашки мате, инспектор обратил внимание
на то, что с низенького стула, на который его посадили, комендант выглядел еще более высоким.
— Благодарю вас, сеньор.
— Должен признаться, мы не были уверены в том, что гражданское правосудие справится с подобным делом. Позволь-

[ 49 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

те заметить, что далеко не все чиновники способны разобраться в происходящем. И менее всего те, кто приезжает из
Лимы.
— Я из Аякучо, сеньор.
— Знаю. И мы особенно гордимся этим фактом.
Чакалтана спросил себя, какие признаки делают человека
выходцем из той или иной местности. Почему, например, он
из Аякучо, а не из Лимы, в которой прожил всю жизнь. И пришел к выводу, что место человека там, где его корни и привязанности. Аякучо — это славный город. И с каждым днем становится все лучше.
Недели, последовавшие за его отчетом о расследовании, оказались неожиданно приятными. Инспектора районной прокуратуры Феликса Чакалтану Сальдивара как будто вдруг повысили. Его перестали гонять по поручениям для мелких служащих,
и даже судья Брисеньо письменно поздравил его с тем, что он
так быстро и удачно раскрыл кинуанское дело, нисколько не
растревожив общественность. Уже на следующий день после
сдачи отчета он получил наконец новую пишущую машинку и
столько копирки, что ее хватило бы на бесчисленное количество копий. Даже спать он стал спокойнее, как будто на его кошмары опустилась туманная завеса. В конце недели его пригласил к
себе комендант. Необычным было уже то, что комендант пригласил на беседу чиновника, но еще необычнее — что пригласил
его в свой кабинет. Инспектор чувствовал себя польщенным, но
извлекать выгоду из ситуации не хотел:
— Я уверен, что благодарить за раскрытое дело нужно нашу гражданскую гвардию, которая ежеминутно демонстрировала свою компетентность и неравнодушие...
— Вы сама скромность, сеньор инспектор. Но капитан Пачеко сообщил мне, что дело не сдвинулось бы с места, если
бы не ваши настойчивость и мужество.
— Благодарю вас, сеньор.
Комендант откинулся на спинку кресла и отхлебнул из
чашки мате. Он казался вполне благодушным. Совсем не таким грозным, как в первый раз. Инспектор решил, что они
движутся в направлении полного взаимопонимания. Комендант продолжал:
— Такие дела в основном не раскрываются. А чаще — даже
не открываются, потому что ни от кого не поступают заявления. Тем не менее всегда лучше, если происшествие заархивировано и юридически оформлено. Наше главное оружие —
безукоризненное выполнение поставленных перед нами задач, верно я говорю?
— Безусловно, сеньор.

[ 50 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Чувствуя, что вправе это сделать, инспектор тоже отпил мате.
Он вспомнил Эдит. Ему не хотелось появляться в ресторане с
марлей на затылке, не хотелось, чтобы она увидела его рану. Както утром он забежал в ресторан поздороваться. Она встретила
его своей обычной лучезарной улыбкой. Он пообещал ей скоро
вернуться и, пятясь, выскочил за дверь, чтобы не поворачиваться к ней травмированным затылком. Но сегодня утром он уже
снял марлю. Болячка выглядела теперь не так безобразно. Он решил, что по дороге от коменданта зайдет к Эдит: пусть не считает его проходимцем. Да и радостное событие надо отметить.
— Именно поэтому я просил вас зайти, — продолжал комендант. — Настал такой момент, когда нам необходимо сосредоточиться на выборах. Мы нуждаемся в надежных людях, верных закону и отчизне, способных противостоять тем огромным
испытаниям, которые готовит нам XXI век.
— Буду счастлив сделать все, что в моих силах, комендант.
— А я буду счастлив с вами сотрудничать. Но прежде мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.
Комендант взял со стола папку. Это была объемистая подборка документов и фотографий. Инспектор сразу же ее узнал. Собственное личное дело показалось ему гораздо более внушительным, чем большинство виденных им на своем веку других
личных дел. Комендант надел очки и перелистал несколько страниц. На одной из них он остановился:
— Здесь говорится, что вы сами просили перевести вас в Аякучо.
— Так точно, сеньор. Мне хотелось вернуться в родные
места.
— Вы уехали отсюда после смерти матери, не так ли?
— Да, именно так. К ее сестре, она живет в Лиме.
— Как умерла ваша мать? Она... пала жертвой терроризма?
— Нет, сеньор. Она умерла... за несколько лет до всех
этих...
Мозги ему залепила темная масса. Он постарался договорить, не дрожа:
— Она погибла в пожаре. Мне было девять лет.
Полковник впервые продемонстрировал человеческие
чувства.
— Мне очень жаль, — сказал он.
— Ничего, сеньор. Она всегда будет жить... в моем сердце.
— А ваш отец?
— Я никогда его не знал, сеньор. И никогда о нем не спрашивал. В определенном смысле отца у меня не было.
В его воспоминаниях существовала фотография. Его улыбающаяся мать с каким-то мужчиной. Кажется, чистокровно бе-

[ 51 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

лым, кажется, уроженцем Лимы. Фотография стояла в комнате
его матери, на комоде. Нет. Уже не стояла. Никогда не стояла.
— Здесь еще говорится, что вы женаты.
— Да, сеньор.
— Не припомню, чтобы нам довелось видеть здесь сеньору
Чакалтана.
Феликс Чакалтана Сальдивар смутился. Он вспомнил чашку без кофе, пустую постель, утреннюю тишину в дверях ванной.
— Сеньоры Чакалтана больше нет, сеньор.
— Она тоже скончалась?
— Нет-нет! Просто ушла. Примерно год назад. Сказала, что
у меня нет... честолюбия. Тогда я и попросил о переводе.
Чакалтана сам не понимал, зачем рассказывает все это коменданту Карриону. Подробностей у него никто не спрашивал.
— Что нет честолюбия — это прекрасно, — ответил комендант. — Нам этого добра и так хватает. Дети?
Сдвинув очки на кончик носа, комендант переводил взгляд с
документов на инспектора, который все больше сжимался в
кресле.
— Ни одного. Наверно, она еще и поэтому ушла.
— Здесь ничего не говорится о разводе.
— Я не подавал на развод. Подумал, что... это не понадобится. Я не хочу больше жениться. Никогда. Извините, сеньор. Могу я спросить, почему?..
Он не закончил фразу. Комендант снял очки и одарил Чакалтану отеческой улыбкой. По крайней мере такой, которой
следовало выглядеть отеческой.
— Простите, что вынужден задавать вам такие личные вопросы. Но поверьте, это необходимо. Впрочем, ничего больше мне
знать и не требуется. Думаю, вы прекрасно подходите для нашей
работы. У вас нет семьи — значит, вы можете ездить в командировки. К тому же вы человек, любящий родину, чтящий семейные ценности, то есть человек порядочный.
Из тех, кто умирает без долгов, подумал Чакалтана. Еще
он подумал о том, кто же проведет рукой по его постели, когда его не станет.
— Мне придется куда-то ехать, сеньор?
— Тут такое дело, Чакалтана. В воскресенье выборы, и нам
нужны грамотные люди, преданные демократии. Вы меня понимаете?
Инспектор ничегошеньки не понимал.
— Да, сеньор.
— В тех городах, которые будет посещать пресса, нам нужны надежные инспекторы по надзору за выборами.

[ 52 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Чакалтана мысленно просмотрел законодательную базу о
выборах и прокуратуре. Выявилось явное противоречие.
— Но ведь инспекторы по надзору за выборами не связаны
с прокуратурой, комендант. Это сотрудники Национальной
избирательной комиссии или Национального бюро по организации выборов...
— Да, конечно. Но мы не будем заморачиваться словесами и
наименованиями. Это дело политиков. Надзорная функция —
она и есть надзорная функция, Чакалтана, какую бы задачу ни
поставила перед вами страна. А подготовка у вас отличная.
— Право, для меня большая честь... Но я не знаю, сумею ли
выкроить время для прохождения курса, для переподготовки... К тому же я должен обсудить это с начальством.
— Мы верим в ваши способности, Чакалтана, никакого обучения не потребуется. Детали я возьму на себя: считайте, что
разрешение уже выдано вам начальством с превеликой радостью, о бюрократических препонах не беспокойтесь. Всю бумажную волокиту урегулирует военное командование.
Комендант взял в руки другую папку. В ней лежала подписанная аккредитация инспектора по надзору за выборами с фотографией Чакалтаны, командировочные, автобусный билет,
краткий обзор законодательства о выборах и еще какие-то документы. Инспектор почувствовал себя важной персоной.
— Для меня большая честь, что вы подумали обо мне...
— Вы это заслужили, Чакалтана.
— Когда и куда меня направят?
— В Явармайо. Ваш автобус отходит через два часа.
— Так скоро?
— Страна не может позволить себе терять время, сеньор
инспектор. А выборы в воскресенье. Еще вопросы есть?
— Нет, сеньор.
— Можете идти. Надеюсь, это будет стартом многообещающей карьеры, Чакалтана.
— Благодарю вас, сеньор.
Чакалтана вышел на улицу, чувствуя, что от эмоций у него
дрожит челюсть. Впервые за долгое время инспектора охватила эйфория. Он промокнул платком лоб. Наконец-то его
труды нашли признание. Он чувствовал, что должен с кем-то
поделиться таким успехом, прежде чем сядет в автобус. Ноги
сами принесли его к “Уаманганцу”. Он поздоровался с официанткой широкой улыбкой.
— А я купила для вас мате. И у нас сегодня острая пука1.

1. Перуанское блюдо из мяса и тушеных овощей.

[ 53 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Я пришел не ради обеда. Я...
— Столы для обеда. Если не обедаете, то садиться нельзя.
— В таком случае принеси мне одну порцию.
Он прождал положенное время, томясь от желания высказаться. По телевизору показывали сериал, в котором чья-то
жена надрывно оплакивала мужа. В этот раз на тарелке, принесенной Эдит, лежали шкварки, свиная ножка и горячие
клубни картошки.
— Меня посылают в командировку, — гордо сказал Чакалтана.
— Правда?
— Да. Я хорошо справился с работой. И меня назначили
инспектором по выборам.
— Поздравляю! Вы заслужили рюмочку чичи.
— Нет, спасибо. Я не пью.
Эдит все равно налила ему рюмку приторно-сладкой, коричневой жидкости.
— Ведь в этом нет ничего плохого? Ваша жена, наверно,
вами гордится...
— Жены у меня тоже нет.
— А! Вы попробуете пуку?
— Дело в том... что я спешу... но послушай... Когда я вернусь...
через несколько дней... думаю, что меня пригласят на разные
банкеты. Мероприятия для начальства. У них так принято.
— Значит, вы больше сюда не придете?
Казалось, она погрустнела. Увидев ее такой, инспектор
оживился.
— Наоборот. Я приду. Но я бы хотел... одним словом...
— Что?
— Начальство на такие мероприятия всегда приходит с
женами, со своими сеньорами.
— Конечно.
— Мне хотелось бы взять с собой вас, Эдит. Если вы не
против.
Они оба заметили, что он тоже перешел на “вы”. Эдит засмеялась.
— Меня? Но почему меня?
— Потому что... потому что я в этом городе больше никого
не знаю...
Теперь Эдит нахмурилась. Чакалтана попробовал исправить ошибку. Он отвык говорить некоторые вещи, а может,
никогда их и не говорил.
— ...Ни одной такой красивой девушки, как вы.
— Ну, это уж вы глупости говорите.
— Никакие не глупости.

[ 54 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Вы будете есть?
— Не могу. Мне пора. Нужно еще собрать чемодан. Но вы
ведь пойдете со мной,
когда я вернусь? Правда?
Она стала красной, как индеец. И засмеялась. Похоже, ее
смешило все. А когда она смеялась, то словно светилась изнутри. На телевизионном экране злодейка из теленовеллы запугивала соперницу, надеясь отбить у нее мужа.
— Да, — кивнула Эдит.
Инспектор почувствовал, что день удался. Даже весь год, прожитый в Аякучо, удался. Он встал из-за стола счастливым. Незаметно, так, чтобы Эдит не смогла от них отказаться, он оставил
на столе деньги. Затем подошел к ней попрощаться. Она держала в руке тряпку. Он раскинул руки. И снова уронил. Выходить за
рамки ему не хотелось. Поэтому он просто протянул ей руку. Она
ее пожала. Он сказал:
— Спасибо. Скоро увидимся.
Эдит кивнула. Она выглядела смущенной. Инспектор побежал домой.
— Матушка, сейчас у меня нет времени тебе все объяснять, но
я очень доволен, — он похватал первое попавшееся под руку белье и сложил его в спортивную сумку. — Вот увидишь, матушка,
как хорошо все сложится. Потом мне наверняка станут платить
больше, и я смогу купить тебе новую пижаму, вот увидишь, — он
упаковал галстуки и рубашки и достал из шкафа вешалку с костюмом-тройкой. — А еще есть Эдит. Ты с ней познакомишься. Она
тебе обязательно понравится. До свидания, матушка.
Он запер двери и окна и поспешил на станцию. На полдороге он остановился и побежал обратно. Нащупав в сумке ключи,
вернулся в дом. В дальней комнате схватил фотографию матери,
еще совсем девочки: она позировала перед объективом в платье
с воланами. Затем он внимательно проверил, чтобы в доме нигде
не оказалось фотографии, на которой бы его мать улыбалась
сеньору, похожему на уроженца Лимы. Удостоверился в этом
факте. Поцеловал фотографию, которую держал в руках, положил ее в сумку и снова вышел.
На станции царила чудовищная неразбериха. Четырехчасовой автобус отправлялся набитый битком, но имени Чакалтаны
в списке забронировавших место не оказалось. Какая-то сеньора с четырьмя детьми стала кричать, что он пытается отнять у
нее место. Водитель велел Чакалтане выйти и не мешать отправлению автобуса. После пятнадцатиминутных пререканий
мрачный сотрудник автостанции уговорил его ехать ночным
рейсом. Инспектор подумал, что в таком случае у него останется время пообедать у Эдит и попрощаться с матерью, и согла-

1. Холодные дождливые восточные склоны Анд, покрытые низкорослыми
зарослями, называют в Перу Сеха-де-Сельва (исп. Сеja de Selva — бровь
лесов), ибо ниже под ними растет настоящий горный лес, постепенно
переходящий в тропический.

[ 55 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

сился. Но потом он подумал, что если военные увидят его за
пределами станции, то сочтут дезертиром, поэтому он сел и
приготовился семь часов ждать следующий автобус, правда, на
этот раз убедившись, что его имя действительно есть в списке.
Свободное время он использовал для того, чтобы освежить в
памяти законодательство о выборах и методичку для инспекторов по надзору.
Ночной автобус отошел всего с пятнадцатиминутной задержкой. Еще один признак уверенного продвижения Аякучо к новой
жизни. Явармайо находился в семи часах езды на северо-запад, в
направлении Сеха-де-Сельва1. Хотя ночь не позволяла что-то видеть в окно, инспектор представлял себе проселочные дороги,
по которым трясся автобус, покатые склоны, окружавшие город,
затем — постепенный переход от засушливых гор к зеленому тропическому лесу Анд. Иногда он засыпал, но его то и дело будил
очередной подскок автобуса на дорожной колдобине. В какой-то
момент он перестал понимать, спит он или бодрствует, счастлив
на самом деле или только во сне.
Вдруг он открыл глаза.
Автобус стоял с заглушенным двигателем. Чакалтана посмотрел на часы: четыре утра. Оконные стекла запотели изнутри.
Инспектор протер свое стекло, чтобы выглянуть наружу. Гонимый ветром дождь летел горизонтально к земле. Его то и дело
сменял град. Чакалтана заметил, что его сосед куда-то подевался,
как и большинство других пассажиров. В полупустом автобусе
горел свет, на своих местах сидели в основном только заспанные женщины. Кто-то — возможно, водитель — прокричал от
двери:
— Всем мужчинам велено на выход! Только мужчинам!
Инспектор не мог понять, что происходит. Он попытался
вглядеться в темноту. Горевший в автобусе свет позволял различить только какие-то силуэты в капюшонах с остриями
штыков над плечами.
Он вспомнил свой последний приезд перед окончательным
возвращением в Аякучо, когда решил проведать мать. Это было
в начале восьмидесятых, сразу после его назначения в прокуратуру. Прежде чем автобус добрался до города, его остановила
группа террористов, которые потребовали у пассажиров документы. Военные — те, кто был в штатском, — свои документы
съели. Инспектор тоже проглотил свое прокурорское удостове-

[ 56 ]

Перу

ИЛ 10/2023

рение. Террористы забрали у всех избирательные книжки и разорвали их на глазах у владельцев:
— Теперь у вас нет документов, — кричали они. — И вы не
сможете голосовать, потому что вы больше не граждане! Да
здравствует народная война! Да здравствует Коммунистическая партия Перу! Да здравствует президент Гонсало!
Они заставили пассажиров проскандировать свои лозунги, а затем ушли, прихватив с собой то немногое, что нашлось в автобусе. Террористы были в балаклавах и с винтовками. Как и эти, что остановили их сейчас.
Стоя в дверях, водитель снова велел всем мужчинам выйти.
Еще двое из тех, кто до сих пор спал, пошли к дверям, протирая
глаза. Инспектор задумался, надо ли глотать удостоверение инспектора по надзору за выборами. Документ был пластиковый.
Не прожуешь. Чакалтана бросил его под сиденье. Подошел к
двери. Уже на последней ступеньке его встретил тычками в бок
человек в черной балаклаве и отогнал в конец очереди, построенной из других пассажиров. Дождь хлестал им прямо в лица.
Чакалтана с облегчением заметил, что подгонявший его человек одет в зеленую армейскую форму. Он попытался представиться:
— Я инспектор окружной прокуратуры Феликс...
Ответом ему был резкий удар в бок. Когда подошла его очередь, перед ним возник сержант, лицо которого тоже скрывала
балаклава. Из-за балаклавы, дождя, страха и невразумительного
испанского рычание сержанта едва можно было разобрать.
— удстнличччти!
Однако привыкший к облавам инспектор сразу достал удостоверение личности. Сержант внимательно изучил документ, затем вперил взгляд в лицо Чакалтане. Определить выражение его глаз не представлялось возможным. Вернув
документ, он снова рявкнул:
— военнннбт!
Инспектор протянул ему военный билет. Сержант кивнул
и вернул и билет тоже. Первый из двоих военных пихнул Чакалтану в сторону автобуса. Инспектор поднимался по ступенькам уже в гораздо более бодром настроении и с мыслями
о том, что вооруженные силы страны днем и ночью стоят на
страже его безопасности.
Автобус вновь двинулся в путь, а Феликс Чакалтана Сальдивар снова обрел служебное удостоверение и возможность
поспать. Проснулся он с первыми лучами зари и увидел реку,
протекавшую у подножия гор, с которых спускался автобус.
Дождевые тучи постепенно рассеивались, и небо вновь обретало бодрящую чистоту.

[ 57 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

В семь утра автобус остановился. Инспектор вышел и отыскал в груде мешков с овощами и клеток с животными свою
сумку. Остановки здесь не было. Водитель притормозил лишь
для того, чтобы выпустить Чакалтану. До городка было еще
часа два ходу. И еще два — до открытия государственных учреждений. Инспектор должен был явиться в Национальное бюро по организации выборов и в полицейский участок. Он рассчитывал, что успеет позавтракать. Закинув багаж на плечо,
он пошел вперед по пыльному проселку. Ему пришлось форсировать реку и две горы, которые оказались выше, чем он
сначала подумал. Инспектор то и дело останавливался, проверяя, не измялся ли костюм, не осела ли на нем пыль.
Наконец он выбрался на равнину. Вдалеке замаячил Явармайо. Пока инспектор шел к городу, ему казалось, что на окраине кто-то стоит. Возможно, его встречал кто-то из официальных
лиц. Он поднял руку в знак приветствия. Ответа не последовало.
Когда же он добрался до города, там не оказалось ни одной живой души. И ни одной открытой двери. И никакой уверенности
в том, что здесь можно найти ресторан или живого человека.
Или хотя бы кусок асфальта. Только чуть дальше горели фонари, несмотря на то, что давно рассвело.
На фонарях висели то ли гирлянды, то ли какие-то яркие
украшения. Чакалтана принял их за остатки карнавала или убранство к Великой неделе. Отряхнув с брюк пыль, он половчее перехватил вешалку с костюмом, папку с документами и
спортивную сумку. Ему предстояло идти дальше.
Только дойдя до столбов, Чакалтана сумел разглядеть, что
на них висит. Это были собаки. Некоторые удушенные, некоторые обезглавленные, некоторые вспоротые так, что из их внутренностей что-то капало. Сумка выскользнула у него из рук. По
спине побежали мурашки. На собаках висели таблички: “Так
подыхают предатели” и “Смерть изменникам родины”.
Инспектору стало дурно. Ему даже пришлось прислониться к стене. Он чувствовал себя совершенно одиноким на этой
улице, где, как он сейчас снова заметил, с самого утра еще не
появилось ни души.
Через полчаса он все еще был там. Поиски открытой двери результата не принесли. Он не знал, что делать. Куда идти.
Наконец на улице появились какие-то тени. Это были полицейские, с трудом тащившие лестницы для снятия собак. Они
приставляли лестницы к фонарям и по очереди отвязывали
животных, делая это не столько брезгливо, сколько обреченно, как люди, привыкшие иметь дело с дохлыми собаками.
Феликс Чакалтана вспомнил слова коменданта. Не надо видеть лошадей там, где кругом одни собаки.

[ 58 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Отряд — как теперь разглядел Чакалтана — состоял из пяти хилых рядовых с заспанными физиономиями. Никому из
них не было и тридцати. Никто их них на него не взглянул.
Чакалтана подошел к тому, кто держал лестницу:
— Добрый день. Я ищу лейтенанта Арамайо.
Полицейский окинул его подозрительным взглядом. Инспектор достал удостоверение. Собака шлепнулась на землю,
едва не задев голову Чакалтаны. За ней пронесся рой мух. За
спиной инспектора раздался командный голос:
— Юпанки, тупица! Твою мать... Не швыряй тех, что брызгаются!
Инспектор понял, что слышит нужный ему голос. Он
обернулся и увидел офицера лет пятидесяти с обтянутым рубашкой цвета хаки пузом.
— Лейтенант Арамайо?
— В чем дело?
— Я инспектор по надзо...
— Да что б тебя, Гонса! Руками! По-людски!
За пару столбов от них полицейский пытался подтолкнуть
собаку куском проволоки, надеясь, что она свалится сама и
ему не придется пачкать об нее руки. Он покорно отшвырнул
проволоку и стал развязывать веревку руками. Инспектор попытался переключить внимание лейтенанта на себя:
— Я приехал для надзора за выборами.
Лейтенант словно только сейчас заметил Чакалтану. Он
недоверчиво оглядел его с ног до головы.
— Для чего?
— Для надзо...
— Документы. Я хочу видеть ваши документы.
Инспектор показал удостоверение. Лейтенант изучил его
с обеих сторон. Затем он спросил:
— Кто вас направил?
— Национальная избирательная ко...
— Кто вас сюда направил, Чакалтана?
— Комендант Каррион, сеньор.
Презрение в глазах лейтенанта погасло.
— Пойдемте завтракать. Эй, Юпанки! Чтоб через час здесь
все было чисто.
Полицейский участок занимал один этаж и состоял из
двух отсеков. На письменном столе в одном из помещений их
ожидали два тамаля1, сыр, хлеб и кофе с молоком. На полу все
еще валялись матрасы, на которых спали по ночам сотрудни-

1. Пирог из кукурузной муки с начинкой.

[ 59 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ки отделения. Лейтенант разделил завтрак на две части и
пригласил инспектора к столу. Чакалтане в очередной раз не
хотелось есть. Зато лейтенант уплетал за двоих.
— Это... нормально? — спросил инспектор.
— Что именно? Тамали?
— Собаки.
— Это как посмотреть, сеньор инспектор. Что вы называете “нормальным”? — спросил он, глотая кусок хлеба, смоченного в молоке.
— Я не знал, что... сендеристы все еще действуют в этой зоне.
От смеха лейтенант поперхнулся кофе.
— Действуют? Ха-ха. Да, самую малость. Скорее, мелко пакостят.
— Меня направили сюда в связи с выборами. Вам известно, что приедут наблюдатели и...
— Было бы недурно, черт возьми, если бы хоть кто-нибудь
хоть за чем-нибудь здесь понаблюдал.
Он снова расхохотался, продемонстрировав кусок непрожеванного тамаля во рту. Инспектор прервал свою речь. В
последнее время часто случалось так, что он не схватывал тему разговора, не улавливал его суть. Тогда он решил зайти с
другой стороны:
— Когда же произошла эта новая вспышка?
— Какая новая вспышка? Это не вспышка, Чакалтана. Здесь
это тянется лет двадцать.
— А...
— Мне предложили бы работу в Лиме и капитанские погоны, согласись я вылизывать задницу одному столичному вояке. Но я не захотел. Поэтому меня отправили сюда, чтоб
сгноить. У нас здесь во всем нашем говенном городишке, сеньор инспектор, самое приличное, что есть, — это я. Вы завтракать-то будете?
— Нет, доедайте.
Лейтенант почти разом заглотил второй томаль. Инспектор продолжил знакомиться с обстановкой:
— А вы не просили подкрепление?
— Подкрепление? А как же! А еще плавательный бассейн и
пару шлюх в придачу. Так до сих пор и дожидаемся.
Лейтенант зажег сигарету и рыгнул. Инспектор понял,
что разговор о сендеристах закончен.
— Так вот. Что касается выборов: я еще раз пролистал закон. И хотел спросить, оборудованы ли места для голосования заключенных и...
— Заключенных? Вы хотите, чтобы я выпустил из камер
заключенных? И думать об этом забудьте. Они не голосуют.

[ 60 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Но в законе о выборах сказано, что...
— Ха-ха. Вы расскажите коменданту Карриону, что собрались выпустить из камер террорюг. Погляжу я, в какое место
он засунет вам ваш закон.
— Но позвольте зачитать, что по этому поводу говорится в
руководстве, копию которого я приготовил и для вас...
На руководство лейтенант даже не посмотрел. Он посмотрел визитеру в глаза и стал серьезным и строгим.
— Нет, это вы позвольте мне рассказать вам, как вы будете
себя вести. Прежде всего, я не желаю, чтобы вы повсеместно
отсвечивали и привлекали к себе внимание. Никаких служебных средств передвижения, никакой атрибутики, жилетов,
униформ, знаков отличий за пределами закрытых помещений. Вы станете мишенью, а вину свалят на меня. Последний
инспектор, которому случилось здесь побывать, строил из себя крутого мачо. Явился с большой помпой. Отправился на
прогулку в машине со спецсигналами и двумя эскортами охраны. Террористы увидели спецсигналы и решили: “Тот, кто
сидит внутри такой штуковины, наверняка важная птица”. В
результате семьдесят дыр в кузове от FAL. И ручных гранат.
Все охранники мертвы. Инспектор серьезно ранен и, скорей
всего, остался без глаза. Больше он сюда не совался, этот недоумок.
Феликс Чакалтана Сальдивар не придумал, что ответить.
Он посмотрел на оставшиеся куски тамаля: из одного из них
свисал кусок куриной кожи. Тогда он сосредоточил взгляд на
докуривающем сигарету лейтенанте. Тот тоже больше ничего
не сказал. Уходя, инспектор все-таки оставил на столе руководство.
— Ну что ж, — сказал он, — раз наше знакомство состоялось, теперь можно подумать о жилье.
— Обратитесь к Юпанки — к тому, с собаками. Он бестолочь, но поможет.
Инспектор снова взял в руки спортивную сумку и вешалку
с костюмом. Уже собравшись идти к двери, он снова услышал
голос полицейского:
— Послушайте, Чакалтана, вы знаете... вы отдаете себе отчет, куда вас заслали?
— Это ведь Явармайо?
Лейтенант с улыбкой сделал последнюю затяжку.
— Нет, Чакалтана. Это ад. Приветствую вас в нем от лица
Гражданской гвардии.
Чакалтана нашел Юпанки за несколько улиц от участка. Тот
заканчивал распихивать собак по большим черным пакетам,
предназначенным для человеческих трупов, остальные четве-

[ 61 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ро оттаскивали их, чтобы сжечь где-то за городом. Юпанки
объяснил инспектору, что гостиниц у них нет, но можно поселиться в любом частном доме, где всегда рады гостям. Он отвел
Чакалтану к какому-то домишке чуть большего размера, чем все
остальные. Подойдя к двери, Юпанки зычно заорал:
— Теодоро-о-о!
Он несколько раз саданул кулаком в дверь, не прекращая
орать. Периодически он с извиняющейся улыбкой оборачивался к инспектору. Когда Чакалтана уже готов был высказать
предположение, что в доме никого нет, дверь вдруг распахнулась, обнаружив за собой хозяина, его супругу и троих детей.
Все пятеро стояли как истуканы, не отрывая глаз от посетителя. Полицейский сказал что-то на кечуа. Хозяин ответил. Полицейский повысил голос. Хозяин чинно покачал головой. Вдруг
все семейство разразилось криком, а полицейский завопил в
ответ и выхватил дубинку. Инспектор решил, что Юпанки собирается избить хозяев, но тот лишь угрожающе месил своим
орудием воздух. В разгар дискуссии он обернулся к Чакалтане и
спросил его по-испански:
— У вас какие-нибудь деньги найдутся?
— Что?
— Я говорю, деньги у вас есть? Любые.
Инспектор вынул из кармана две монеты по одному солю.
Едва увидев деньги, семейство разом смолкло. Полицейский отдал им монеты и жестом велел Чакалтане вносить вещи в дом.
После этого он ушел. Вопрос с жильем был улажен.
Чакалтана стоял перед своими хозяевами. Сесть было негде.
Во всей комнате он не увидел ничего, кроме котелка, пристроенного на горе обожженных чурок, и каких-то ножниц на полу.
— Добрый день, — сказал он, — надеюсь, я вас не побеспокоил.
Хозяева смотрели на него и молчали.
— Я могу оставить здесь свои вещи? Они вам не помешают? Вы не знаете, случайно, где находится Национальное бюро по организации выборов? Нет?
Чакалтана попробовал придумать, куда бы пристроить вешалку с костюмом. На единственном во всем доме гвозде висел крест, но снимать его Чакалтана не хотел из уважения к
хозяевам дома. Он как можно аккуратнее сложил костюм в углу на своей спортивной сумке. Затем вежливо попрощался и
ушел заниматься своими делами. Ему никто не ответил.
Как сообщили Чакалтане в участке, Национальное бюро по
организации выборов находилось в доме Джонатана Кауиде
Алосильи, местного землевладельца, которому предстояло возглавлять избирательную комиссию и вести подсчет голосов.

[ 62 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Едва войдя в дом, инспектор окружной прокуратуры наткнулся
на плакат с изображением президента — такой же, как в кабинете Пачеко, только побольше. Чакалтана вежливо представился хозяину. Джонатан Кауиде, начальник и единственный
сотрудник бюро, принял его очень любезно. Он заверил инспектора, что к выборам все готово. Чакалтана сказал:
— Извините, Джонатан, но нам придется убрать фотографию президента. Закон требует, чтобы за два дня до девятого
апреля всякая предвыборная агитация была прекращена.
— Какую фотографию? Но это не предвыборная агитация! У
нас государственное учреждение. А это — портрет руководства.
— Но руководство является кандидатом.
— Да, но здесь он выступает не как кандидат, а как руководство.
Инспектор окружной прокуратуры — теперь временный
инспектор по надзору за выборами — пообещал себе перечитать соответствующие положения закона.
— Сколько избирателей будет здесь голосовать?
— Около трех тысяч. Столы для голосования уже установлены в государственной школе имени Альберто Фухимори
Фухимори1.
— Школа носит его имя?
— Совершенно верно. Президент практически лично ее
учредил.
— Как вам кажется, могли бы мы заклеить его имя? Дело в
том, что по закону предвыборная агитация...
— Это не предвыборная агитация. Это наименование школы.
— Ясно. Вы уже провели курсы для членов избирательной
комиссии?
— Провел, — Джонатан Кауиде показал ему листы регистрации. — Присутствовало два человека.
— Два?
— Именно так, сеньор Чакалтана. Дело в том, что большинству членов избирательной комиссии нужно ехать сюда
на мулах около двух суток, да еще со всей семьей, которую не
на кого оставить. Вот они и не приезжают. Дай бог, если
приедут голосовать в воскресенье.
— Но они информированы о том, кто входит в список кандидатов... о том, каковы их права?
— Видите ли, люди в погонах...
1. Альберто Фухимори (Фудзимори) — президент Перу с 1990 по 2000 г. Его
правление сопровождалось установлением авторитарного режима, нарушениями прав человека и организацией “эскадронов смерти” для борьбы с
леворадикальными движениями.

[ 63 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Представители вооруженных сил, — поправил его инспектор.
— Именно. Они ходят и рассказывают местным жителям,
что имеют возможность узнать, кто как проголосовал. То
есть чтобы все голосовали за президента.
— Но это же... обман и беззаконие!
— Ну да. Пройдохи они, эти люди в погонах, — ответил
Кауиде с лукавой улыбкой.
Инспектор усомнился в том, что чиновник сам прослушал
подготовительный курс.
Пообедав вместе с Джонатаном Кауиде, инспектор один отправился осматривать школу, в которой предположительно
были установлены столы для голосования. Школа имени Альберто Фухимори Фухимори представляла собой небольшое помещение, состоявшее из двух классных комнат и внутреннего
двора. В каждой классной комнате предполагалось установить
по два стола. Чакалтана сделал кое-какие пометки, но в целом
место показалось ему подходящим. Он вышел на улицу. После
того, как собаки были сняты, городок начал возвращаться к
жизни. Мужчины спешили куда-то со своим рабочим инструментом, женщины шли к реке стирать белье. По временам инспектору даже удавалось забыть утренний эпизод.
Поворачивая за угол, он присел на корточки, чтобы завязать шнурок. И вдруг уголком глаза снова увидел ту фигуру, которую заметил вдали, когда приближался к городу. Какого-то
крестьянина, находившегося теперь гораздо ближе. Чакалтана
повернул голову, чтобы его разглядеть, но там уже никого не
было. Наверно, ему показалось. Он посмотрел на все стороны
перекрестка. По немощеным улицам шли только женщины.
Вечером Чакалтана вернулся на съемную квартиру. Войдя,
он застал все семейство безмолвно сгрудившимся в задней
части комнаты. Его вещи лежали нетронутыми там же, где он
их оставил, рядом с шерстяным одеялом.
— Добрый вечер, — сказал он.
Ему никто не ответил. Он не знал, раздеваться ли при всех.
Ему было неудобно. Он снял пиджак, галстук, ботинки и лег на
отведенное ему место. Сон не заставил себя ждать. Инспектор
очень устал. Во сне он увидел свою мать: холодной ночью она
ходила в горах среди огромных костров, освещавших всю округу. Глаза у нее были ласковые, а улыбка спокойная. Она как
будто бы шла к нему, своему сыну, ожидавшему ее с раскрытыми объятиями. Но, подойдя совсем близко, она вдруг свернула.
И пошла к одному из костров. Феликс Чакалтана побежал за
ней, чтобы остановить, но бежал на месте, не продвигаясь ни
на йоту, а она все с той же улыбкой приближалась к огню. Он

[ 64 ]

Перу

ИЛ 10/2023

закричал, она не обернулась. Чакалтана чувствовал, что, по мере того как она подходит к пламени, его лицо становится все
более мокрым от слез. Ему даже казалось, что это не слезы, а
кровь течет у него из глаз, как у Девы Марии. Как только его
мать ступила ногой в огонь, раздался взрыв.
Чакалтана проснулся весь в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Взрыв он воспринял как часть своего кошмара. Он посмотрел на семейство Теодоро — никто из них так и
не вышел из своего угла. Как только его глаза привыкли к темноте, он увидел, что они глядят на него, подобравшись, как перепуганные кошки. Они не спали. Возможно, всю ночь. Наверно, он кричал во сне.
Чакалтана отвернулся к стене и попробовал опять уснуть,
но услышал шум, какие-то отголоски, отдаленные крики. Звук
шел со всех сторон, не приближаясь. Чакалтана попробовал
разобрать слова. Ему показался знакомым этот тон, этот
стиль. И тут он услышал повторный взрыв.
Хозяева дома не сдвинулись с места.
Чакалтана вскочил:
— Что происходит?
Ему никто не ответил. Все вместе, прижатые друг к другу,
они напомнили ему сейчас змеиное гнездо. У инспектора лопнуло терпение.
— Что происходит? — закричал он, хватая Теодоро за рубашку. В лицо ему ударил запах алкоголя. Теодоро залепетал
что-то на кечуа. Его голос звучал жалобно, словно он за что-то
извинялся.
— Говори по-испански, черт тебя дери! Что происходит?
Глухое причитание не прекращалось. Жена Теодоро заплакала. Дети тоже. Феликс Чакалтана оставил Теодоро в покое и
подошел к окну. В горах он увидел огонь. Свет. На секунду в мозгу у него возник образ матери. Он открыл дверь и вышел на улицу. Крики стали отчетливей. Это были те же крики, которые он
слышал много лет назад, когда ехал в Аякучо на автобусе. Лозунги. Огромные костры увенчивали горы во всех ключевых точках. Где-то наверху, как раз позади него, полыхало над городом
выложенное из огня изображение серпа и молота.
Инспектор побежал в полицейский участок. На улице ему
не встретилось ни души. Никто даже в окна не глядел. Дома
напоминали коллективные склепы, слепые, глухие и немые
ко всему, что происходило в горах. Он добежал до участка и
забарабанил в дверь:
— Арамайо-о-о-о-о! Арамайо-о-о! Откройте!
Изнутри не доносилось ни звука. Слышалось только скандирование в горах. Виват. Коммунистическая партия Перу. Прези-

[ 65 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

дент Гонсало. Казалось, что крики звучат все громче, окружают
его, душат. Он подумал, что будет, если террористы спустятся
вниз, куда ему тогда деваться? Он снова заколотил в дверь. Наконец она распахнулась. Внутри находилось пятеро полицейских
и лейтенант. Арамайо встретил его в расстегнутой рубашке, с бутылкой виноградной водки в руке. Инспектор вошел, крича:
— Это атака, Арамайо! Они повсюду!
— Да мы уж видим, сеньор инспектор! — невозмутимо ответил полицейский.
Его пассивность причинила Чакалтане более острую боль,
чем крики в горах. Он вцепился лейтенанту в рубашку, как
раньше вцепился в рубашку Теодоро.
— Что вы намерены делать? Отвечайте! Что вы намерены
делать?!
Спокойствие ни на секунду не изменило лейтенанту:
— Отпустите меня, Чакалтана, иначе я расквашу вам физиономию.
Чакалтана понял, что у него истерика. Он отпустил лейтенанта, и тот предложил ему водки. Остальные полицейские неподвижно лежали на полу с оружием в руках. Они были так молоды. Крики снаружи не смолкали. Серп и молот отражались в
окне полицейского участка. Чакалтана отпил из бутылки, вернул ее и рухнул на стул. Он попросил прощения. Арамайо медленно и осторожно подошел к окну.
— Шоу идет к концу, — сказал он. — Скоро они угомонятся.
Чакалтана уткнулся лицом в ладони.
— Это всегда так?
Лейтенант отпил из бутылки.
— Нет. Сегодня они смирные.
Один из полицейских накрылся с головой. Арамайо сказал:
— Думаю, собак сегодня не будет. В худшем случае какаянибудь пачкотня. Утром придется выйти пораньше, чтобы
все это оттереть. Нас собирается посетить ваш дружок Каррион.
У Чакалтаны отлегло от сердца. Он сказал:
— Превосходно. Комендант должен знать о том, что здесь
происходит...
Арамайо засмеялся, не дав ему договорить. Чакалтане
этот смех показался нездоровым. Не оборачиваясь от окна,
лейтенант сказал:
— Комендант нас не видит, сеньор Чакалтана. Мы для него невидимки. К тому же местное командование не имеет власти. Все решает Лима. А те, что в Лиме, не собираются признавать, что здесь война, пока им не засадят пулю в зад.

[ 66 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Тяжело переставляя ноги, он подошел к своему матрасу.
Поставил рядом на пол бутылку и лег.
— Но вы не беспокойтесь, сеньор Чакалтана, — лейтенант
зевнул. — Рано или поздно они осознают. И приедут, конечно
же приедут. Пришлют комиссии, парламентариев, журналистов, военных, воздвигнут монумент миру... Беда только в
том, что для этого нам придется умереть.
В эту ночь больше никто не разговаривал. Инспектор притулился на полу возле двери. Сил шевелиться у него не было. Он
почувствовал, как мало-помалу снизилась громкость и частота
раздававшихся криков. По прошествии нескольких часов, когда его уже сморил сон, серп и молот все еще полыхали в горах.
Чакалтана открыл глаза. Полицейский участок был пуст,
солнце проникало в окно над его головой. Все тело инспектора ныло, и очень хотелось в душ. Он растер ладонями лицо,
чтобы разлепить глаза, и потянулся. Пока он пытался причесаться, глядясь в оконное стекло, вошел Арамайо.
— Добрый день, сеньор инспектор, сладко ли почивали?
— Не остроумно, Арамайо.
Лейтенант загоготал, демонстрируя отсутствие коренных
зубов.
— Коррион в городе. Бедняге Юпанки пришлось лезть в горы и уничтожать следы костров. Остальные все утро закрашивали стены. Вот увидите, как симпатично выглядит наш городок.
Майами, да и только.
Он придвинул инспектору глиняный умывальный таз с ледяной водой. Чакалтана вспомнил о своей зубной щеке. Он сказал:
— Мне нужно поговорить с комендантом.
— Выборы уже завтра, так что вам не придется терпеть здесь
много неприятных ночей. Вы сможете уехать вечером с военным транспортом, который перевозит урны.
Инспектор вытер лицо рукавом рубашки и сказал:
— Речь не обо мне. Кто-то должен рассказать коменданту,
что здесь происходит. Прежде чем они всех вас перебьют.
Чакалтана снова посмотрел на себя в оконное стекло. Теперь он выглядел чуть более презентабельно. Он направился
к двери. Лейтенант преградил ему путь рукой.
— Не говорите им ничего, сеньор инспектор.
— То есть как? Вам необходимо подкрепление. Надо немедленно просить...
— Не надо ничего просить.
— Позвольте мне попытаться. Комендант поймет.
— Безопасность города — моя ответственность. Если вы
выскажете свои жалобы коменданту, то втравите меня в неприятности.

1. Национальное бюро по организации выборов.

[ 67 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— У вас уже неприятности, лейтенант. Разве вы не заметили?
Ему пришлось оттолкнуть руку лейтенанта, чтобы выйти из
участка. Лейтенант хотел что-то возразить, но взгляд инспектора
отбил у него такую охоту. Чакалтана услышал за своей спиной:
— Вы не знаете, что такое настоящие неприятности, Чакалтана.
Инспектор не желал его слушать. На улице он почувствовал,
что от некоторых фасадов пахнет свежей краской. Но все равно
под ее желтыми, зелеными и белыми слоями угадывалась красная мазня. Инспектор пошел разыскивать Карриона. О его присутствии в городе можно было догадаться по большому количеству вооруженных солдат на улицах и часовых на перекрестках.
На площади стояли джип и грузовик, доставившие всех этих людей сюда. Карриона нужно было искать там, где скопилось больше всего солдат. Больше всего солдат скопилось возле НБОВ1:
комендант зашел туда побеседовать с Джонатаном Кауиде. Инспектору не пришлось показывать документы, чтобы его к ним
пропустили, — встречен он был остатками завтрака и широкими
улыбками. Каррион шутливо воскликнул:
— Чакалтита! Мое доверенное лицо! Наливайте себе кофе.
— Комендант, нам надо поговорить, сеньор.
— Конечно. Джонатан Кауиде рассказал мне о вашей продуктивной и скрупулезной работе...
— Об этом мы тоже должны поговорить. У меня есть основания считать, что за вашей спиной некоторые военнослужащие готовят фальсификацию выборов.
Улыбка Карриона мгновенно испарилась. Кауиде судорожно сглотнул. Комендант поставил чашку на стол и сел поудобнее.
— Как вы сказали?
— Это факт. Возможно, есть смысл организовать курсы по
формированию демократического сознания у представителей вооруженных сил, которые...
— Дались вам эти курсы, Чакалтана, зануда вы эдакая!
— Но есть признаки того, что...
— Чакалтана...
— Солдаты ведут пропаганду в пользу правительства...
— Чакалтана...
— В том числе принуждая местных жителей голосовать...
— Чакалтана, вашу мать!
Наступила тишина. Каррион встал из-за стола. Джонатан Кауиде испуганно смотрел на инспектора. Каррион громко приказал

[ 68 ]

Перу

ИЛ 10/2023

двум охранникам у входа выйти и закрыть за собой дверь. Затем
он сел. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы успокоиться.
— Что вы делаете, Чакалтана?
— Даю устный отчет, сеньор, — ответил инспектор, удивившись вопросу.
В этот момент дверь отворилась, и в нее вошел чиновник в
галстуке небесного цвета, которого Чакалтана видел вместе с
Каррионом в день карнавала. На нем был все тот же галстук и
плохо отглаженный костюм. Комендант представил его: почетный доктор Карлос Мартин Элеспуру. Доктор сдержанно, почти беззвучно поздоровался и сел на свободный стул. Налил себе
кофе. Инспектор все еще стоял. Каррион успел успокоиться и
ввел вновь прибывшего в курс дела.
— Инспектор Чакалтана... встревожен предполагаемыми
действиями каких-то солдат на выборах. Откуда вы взяли эту
информацию, сеньор инспектор?
Чакалтана посмотрел на Кауиде, ответившего ему умоляющим взглядом.
— Из свидетельств местных жителей, сеньор, — сказал Чакалтана.
Каррион снова прикрылся отеческой улыбкой.
— Местные жители, дорогой Чакалтана, толком по-испански-то говорить не умеют, я вас умоляю. Не знаю уж, что они
пытались до вас донести, но выкиньте это из головы.
— Простите, сеньор, но на выборах...
Каррион не дал ему договорить:
— Местным жителям все эти выборы до лампочки, вы что,
не понимаете?
— Но по закону...
— Какому закону? Здесь нет никакого закона. Вы думаете,
вы в Лиме? Сделайте милость...
Каррион сел. Сеньор в голубом галстуке передал ему какуюто бумагу, которую комендант неспешно прочитал. Они о чем-то
тихо заговорили. Чакалтана, казалось, был полностью забыт.
Он откашлялся. Его по-прежнему не замечали. Ему даже показалось, что они и не хотят видеть никого другого, никакого реального человека, что стоит и кашляет рядом с ними. Тогда он собрался с духом и заговорил:
— В таком случае позвольте мне заявить, что я не понимаю, в чем состоит моя функция.
Элеспуру и комендант перестали рыться в бумагах. Прежде
чем заговорить, Каррион явно постарался набраться терпения:
— Сюда приедут журналисты, чтобы обливать силовые
структуры дерьмом. А вы сюда приехали, чтобы нас защищать. Я вас больше не задерживаю.

[ 69 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Элеспуру, словно размышляя о чем-то своем, подлил себе
кофе. Затем посмотрел на инспектора. Чакалтана решил высказать все разом и сжег за собой мосты:
— Есть еще кое-что, сеньор. Ночью... в этой зоне наблюдалась вспышка активности террористов.
Элеспуру словно впервые его заметил. Он взглянул на коменданта, который улыбался теперь вполне уверенно.
— Вспышка. Не преувеличивайте, сеньор инспектор. Нам известно, что здесь ошиваются кое-какие паяцы, любители фейерверков, но они безобидны.
— Дело в том...
— Они кого-нибудь убили?
— Нет, сеньор.
— Кого-то ранили? Ворвались в чье-то жилище?
— Нет, сеньор.
— Угрозы? Похищения? Ущерб частной собственности?
— Нет, сеньор!
— Вы испугались?
Чакалтана не ожидал такого вопроса. Сам он не решился
бы себе его задать. Слово “испугался” было ему ненавистно.
Но приходилось признать, что ничего серьезного прошлой
ночью не произошло.
— Немного, сеньор.
Комендант засмеялся еще громче. Элеспуру тоже улыбнулся.
— Не волнуйтесь, сеньор инспектор. На всякий случай мы
оставим здесь патруль. Держите себя в руках. Мы отправили
вас сюда за вашу храбрость. Возможно, тут еще водятся какието отморозки, но по сути мы с ними покончили.
Элеспуру взглянул на часы и сделал знак коменданту — тот
встал.
— Нам пора. Увидимся в Аякучо.
Инспектор пожал протянутую ему комендантскую руку. Рука была твердая, а пожатие такое, как будто он хотел переломать инспектору пальцы. Глядя ему в глаза, комендант сказал:
— Завтра очень важный день, Чакалтана. Не обманите наше доверие. Вам это совершенно ни к чему.
— Да, сеньор. Виноват, сеньор.
Элеспуру попрощался с ним кивком, не подав ни руки, ни
голоса. Когда они вышли, Джонатан Кауиде сказал:
— Теперь ты, братец, по уши в дерьме.
Остаток утра Чакалтана и Кауиде провели, завершая приготовления к завтрашним выборам и перетаскивая материалы в школу. В полдень они зашли к Кауиде пообедать. За едой
инспектор спросил:
— Почему тебя назначили в НБОВ?

[ 70 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— Сначала я возглавлял предвыборную кампанию президента. А потом меня назначили сюда.
Возглавлял предвыборную кампанию. Однако Кауиде был
так откровенен, что у инспектора даже не возникло желания
с нормативными документами в руках напомнить ему об ответственности.
— Кауиде, ты хоть понимаешь, какое грубое нарушение ты
совершаешь? Твою кандидатуру следовало бы отклонить.
— Ты собираешься отклонить мою кандидатуру?
Нет. Он не собирался. За последние сутки представление о
том, что надо отклонять, а что не надо, у него как-то исказилось.
— Ничего я тебе не сделаю, да и не смог бы. Я ведь здесь не
для того, чтобы не допускать нарушений.
— Я не собираюсь допускать никаких нарушений. Я знаю,
что это выглядит странно, Чакалтана. Но нарочно никто ничего не подстраивал. В этом просто нет необходимости.
— Нет необходимости?
Джонатан Кауиде предложил подлить инспектору супа.
Потом подлил и себе.
— Феликс, восемь лет назад человек выходил на улицу, и
его убивали. Теперь этого нет. Террористы убили мою мать,
брата и увели сестру, которую потом убили люди в форме. С
тех пор как к власти пришел наш президент, уже не убивают
ни меня, ни моих родных. Ты хочешь, чтобы я голосовал за
кого-то другого? Я не понимаю. Зачем?
Зачем? Чакалтана подумал, что этот вопрос не рассматривался ни в методичках, ни в учебниках, ни в инструкциях. Он
и сам его себе не задавал. Еще он подумал, что для создания
достойной страны нужна вера. Тот, кто задает вопросы — не
верит, сомневается. А на сомнениях далеко не уедешь. Сомневаться очень просто. Как и убивать.
Они сидели в задумчивом молчании до тех пор, пока с улицы не донесся шум моторов и какие-то крики. Теперь звуки
были гораздо ближе, чем в предыдущую ночь. Кауиде закрыл
окно. Инспектор попытался выглянуть наружу.
— Теперь-то что случилось?
— Не встревай, Феликс, не нарывайся еще больше.
— Я должен знать, что происходит.
— Феликс. Феликс!
Инспектор вышел из дома, Кауиде — за ним. По улицам бежали какие-то парни, которых дубинками подгоняли солдаты. Два главных выезда из города были блокированы джипом
и грузовиком. Вооруженные патрули оцепили все остальное.
Они периодически стреляли в воздух. У преследователей огнестрельного оружия не было, зато были дубинки, которыми

[ 71 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

они охаживали сбитых с ног местных парней. Чуть дальше
два солдата выламывали чью-то дверь. Из дома доносился
женский плач. Через несколько минут они вышли, волоча с
собой двух подростков лет пятнадцати. Им заломили за спины руки и пинками заставляли двигаться вперед.
— Что это такое?
Кауиде попытался втолкнуть Чакалтану обратно в дом.
— Оставь, забудь.
— Что значит “забудь”? Что они делают?
— Не прикидывайся дурачком. Это принудительный призыв.
— Принудительные призывы незаконны...
— Феликс, перестань вместо головы пользоваться учебником по гражданскому праву! Ты хотел обеспечения безопасности? Вот тебе обеспечение безопасности.
— Куда их везут?
— На обязательную военную службу. Только и всего. У них
будет работа. Здесь им все равно делать нечего. А ты что хотел? Чтобы они занялись инженерным делом? Им самим же
лучше будет. Феликс. Феликс!
Чакалтана побежал в полицейский участок. Он вспомнил,
что закон запрещает любые задержания в течение последних
суток перед началом выборов. Конечно, он выставит себя на
посмешище, но ничего другого ему в голову не пришло.
Возле полицейского участка стоял еще один военный грузовик, в который запихивали отловленных молодых людей. Тех,
кто отказывался залезать в кузов, колотили дубинкой по лицу,
животу и ногам до тех пор, пока жертва не теряла способность
сопротивляться. Метрах в трех от дверей полицейского участка
Чакалтану остановили двое солдат. Он попытался пройти, показать им свое удостоверение, но они загородили ему дорогу.
Один из них потянулся к револьверу. Инспектор сразу сник. Он
пробормотал, что подождет. Немного в стороне, в облаке пыли,
поднявшейся из-за всей этой заварухи, стояли комендант, человек в галстуке небесно-голубого цвета, а перед ними — лейтенант
Арамайо. Элеспуру казался совершенно спокойным и смотрел
куда-то в сторону, в то время как комендант за что-то отчитывал
лейтенанта. Полицейский глядел в землю и, видимо, покаянно
кивал, а Каррион распекал его, как сопливого мальчишку, признавшего свои ошибки. Наоравшись вдоволь, комендант развернулся и пошел прочь сквозь хаос рекрутской облавы. По дороге
он сделал кому-то знак, и ему тотчас же подали джип. Комендант
сел в него вместе с Элеспуру. Только теперь Чакалтане удалось
прорваться сквозь оцепление и подбежать к машине.
— Комендант! Комендант!

[ 72 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Каррион вздохнул. Чакалтана действовал ему на нервы.
Он едва взглянул на спешившего к нему инспектора, потного
и пыльного, несмотря на носовой платок и свежий, отглаженный костюм, который он надел по такому случаю. Запыхавшийся инспектор затараторил:
— Комендант, эту операцию необходимо пресечь... Дело в
том, что...
— Успокойся, Чакалтита. Мы вылавливаем тех, у кого нет
документов и кто скрывается от правосудия. Для того, чтобы
они тебя больше не пугали.
Комендант засмеялся, но не по-отечески. Джип поехал,
вслед за ним тронулись с места два военных грузовика, битком набитые местными жителями и солдатами. Через пять
минут даже городская пыль уже лежала неподвижно, как покойник. Все еще стоявший в стороне лейтенант пытался переварить свою ярость. Инспектор хотел было с ним заговорить, предложить свою помощь в поисках путей к более
высокому начальству. Но как только он приблизился, лейтенант зарычал ему в лицо:
— Чакалтана, сучье вы отродье! Я же просил вас молчать! Но
нет! Вы ж у нас храбрец! Что? Захотелось погеройствовать?
Флаг вам в руки! Посмотрим, кто вам поможет, когда вы ночью
прибежите к нам весь в слезах и соплях. Хрена лысого мы вас
защитим! У нас тут превратиться в героя — раз плюнуть.
— Но лейтенант! Ведь по правилам надо было...
Закончить фразу он не сумел. Ее продолжение показалось
ему вдруг совершенно неочевидным, просто невозможным.
Лейтенант развернулся и пошел в участок. Чакалтана поискал хоть один сочувствующий взгляд среди полицейских, но
они все молча разошлись.
Инспектор вернулся к жилищу Кауиде. Долго стучал в
дверь. Потом заглянул к окно. Кауиде был дома. Оттуда, изнутри, он ответил инспектору взглядом, полным жалости и
страха. Инспектор не стал настаивать. Он пересек полупустой город, чувствуя на себе подозрительные взгляды из окон.
Его хозяева ему тоже не открыли. На этот раз он даже не стал
заглядывать в окно. Просто пошел дальше и не останавливался, пока не оказался за пределами города.
Шагая без всякой цели, он вспомнил Эдит. Чакалтана чувствовал, что соскучился по ней, по ее серебряному зубу, по накрытому столу, за которым он так ни разу и не пообедал. Еще
он подумал, что сейчас на всем белом свете его ждет одна
только Эдит. И он не мог решить, рассказывать ли об этом матушке. Дойдя до ручья, инспектор принялся бросать по воде
камни-”блинчики”, как научила его матушка, когда он был ма-

[ 73 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ленький. Ему было грустно. Судя по тому, как развивались события, у Эдит не было ни малейших причин его уважать. Повышения тоже ждать не приходилось. Впрочем, может, оно и
к лучшему. Если Явармайо — это повышение, то он предпочитал остаться там, где был. Чакалтана глубоко вздохнул. Несколько секунд он наслаждался мирным видом равнины и свежим ветерком. Он совершенно забыл, где он и зачем.
По мере того как успокаивалась рябь на водной глади, окружающие предметы вновь обретали свое отражение: ветка, торчащий камень, пенек. Все в сельской местности казалось ему маленьким, несерьезным, бесконечно отличающимся от пестрых,
зловонных пейзажей столицы. В изломанных контурах на воде
он разглядел лицо своей жены — наверно, она была права, и у него действительно никогда не было амбиций, и самое большее, на
что он может рассчитывать, — это безвылазно корпеть в своем
аякучанском кабинете над написанием отчетов и подготовкой к
декламации стихов Чокано. Аякучо — маленький городок, его
можно обойти пешком, и это прекрасно. К тому же в нем спокойно, в нем не случается ни рекрутских наборов, ни взрывов по ночам. Лицо жены превратилось в лицо его матери. Он бы очень
хотел совершить что-нибудь такое, что позволило бы ей гордиться сыном.
Чакалтана решил вернуться в город. Он еще раз напоследок
взглянул на ручей. Геометрические фигуры продолжали свою игру на поверхности воды. Он обратил внимание на одну из них,
постепенно обретавшую неподвижность. Сначала он думал, что
это какая-то странная птица, но затем присмотрелся получше.
Это была не птица. Это была человеческая тень.
Инспектор поднял голову. Ему так хотелось, чтобы это был
оптический обман! За два последних дня он столько всего повидал! Человеческим глазам непривычно такое обилие впечатлений. Чакалтана медленно пошел в ту сторону, где ручей чуть-чуть
сужался. Перепрыгнув через него, пошел дальше. Тень не шевельнулась. Он сделал еще несколько шагов. Метрах в двухстах от
себя он увидел двух индейцев с полевыми мачете на плечах. Они
подходили все ближе. Чакалтана хотел их окликнуть, но побоялся спровоцировать тень. Он решил подойти к ним сам. Но, сделав несколько шагов, уже не смог сдержаться. Он закричал:
— Прошу прощения! Сеньоры!
Индейцы повернули к нему головы. Они собрались было к
нему подойти, но передумали. Теперь оба стояли на месте. Инспектор помахал им рукой. Индейцы смотрели на него с любопытством. Затем они о чем-то посовещались. Чакалтана им заулыбался. Они повернулись и пошли своей дорогой, заметно
прибавив шагу. Инспектору страшно хотелось побежать за ни-

[ 74 ]

Перу

ИЛ 10/2023

ми, еще раз их окликнуть. Объяснить им, что он инспектор по
надзору за выборами... Но он понимал, что лучше оставить их в
покое. Послышалось шуршание раздвигаемых ветвей. Чакалтана тоже попытался быстро пойти в сторону города. Но в тот же
момент на него свалилось чье-то тело — прямо ему на шею.
Удар заставил инспектора зашататься. Он едва не упал в воду, но удержался за ветки куста и сумел вывернуться из объятий
человека, прокатившегося пару метров по земле и тут же вскочившего, чтобы снова броситься на инспектора. Феликс Чакалтана узнал в нем коротышку, которого видел на окраине города
в день своего приезда. Пока нападавший вставал, он успел разглядеть и сандалии из автомобильных покрышек, и красный чульо беглеца из Кинуа. Больше ни на что времени у него не осталось, потому что Хустино Маита Карасо схватил его за горло.
Чакалтане удалось ударить его палкой по лицу и побежать к
скалам. Перед ним выросла каменная стена. Хустино догонял
его прыжками. Инспектор полез вверх. Он чувствовал, как ранит руки каждый выступ, как ноги скользят по шатким камням.
Смотреть вниз он не хотел. С него хватало тех камней, которые
осыпались ему в лицо, пока он карабкался наверх. Скалы перешли в пологий откос. Всего за несколько секунд инспектор добрался до вершины, постоянно помня о том, что может сорваться вниз. Его глазам открылась уходившая немного вверх
равнина, окруженная очередной каменной стеной. Он побежал. Хустино карабкался очень быстро, хотя казалось, что после падения с дерева он немного хромает. Инспектор увеличивал разрыв, но склоны гор были слишком круты, чтобы по ним
можно было беспрепятственно спуститься. Он взял правее, надеясь добежать до следующей стены и попробовать залезть и на
нее. Однако попытка оказалась тщетной: высота и усталость дали себя знать. Сердце выскакивало из груди, воздуха не хватало.
Добравшись до склона, Чакалтана ухватился руками за камни.
Он лез, нащупывая подошвами редкие выступы. Наконец он повис на карнизе и сумел вытолкнуть себя наверх. Начинавшаяся
с этого места вертикальная поверхность казалась непреодолимой. Он истратил последний воздух в легких на то, чтобы нащупать камень, который позволил ему подтянуться еще на метр
выше. Но вторую ногу он поставил на ложный выступ. Она поехала и сорвалась. Камень, на котором он висел, зашатался, и
инспектор всем своим весом приземлился на небольшой бугор
между скалами и ровной почвой. Он упал на спину.
Индеец поднял его и прислонил к камню. За это время Чакалтана успел придумать, какие скажет слова:
— Сеньор Хустино Маита Карасо, вы обвиняетесь в несоблюдении закона и неповиновении власти.

[ 75 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

В ответ индеец прокричал что-то на кечуа. В его голосе
было больше страха, чем вызова.
— Можете не сомневаться, что я заявлю о вашем посягательстве на мое здоровье...
Не прерывая свой кечуанский клекот, Хустино вцепился инспектору в глотку. Чакалтана чувствовал, как воздух покидает
его легкие, горло, рот, который беззвучно пытался объяснить,
что он всего лишь чиновник по надзору за выборами. Индеец не
ослабил хватку, наоборот: он сжимал пальцы все сильней и сильней. Инспектор пошарил правой рукой вокруг, нащупал камень
и из последних сил ударил им Маиту по лицу. Индеец рухнул, как
подкошенный. Однако прежде чем встать, Чакалтане пришлось
отдышаться. Он втянул в себя столько воздуха, сколько смог.
Ему казалось, что грудная клетка сейчас разорвется. Хустино
поднес руки к лицу. Инспектор испугался, что он снова ринется
в атаку. Но индеец в красном чульо тихо заплакал.
— Я ничего такого не делал, дяденька! Это все мой брат.
Все он!
— Если честно, я ничего не понимаю, — только и сумел выговорить инспектор.
— Это все мой брат, брат, дяденька! Я ничего такого не делал!
Чакалтана понял, что индеец неспособен добавить что-нибудь еще на своем испанском. Он также понял, что имели в виду Пачеко и Каррион, когда заверяли его, что эти люди не умеют говорить, не умеют общаться, что они как неживые. Индеец
распластался по земле. У него было квадратное, плотное тело
деревенского трудяги, но инспектору он вроде уже не угрожал,
скорее, он о чем-то молил. Из нападавшего он превратился в
жертву инспектора, который стоял, не шелохнувшись. Чакалтана решил, что теперь его обидчик позволит отконвоировать себя в город, потому что наконец-то осознал принцип подчинения власти, в данном случае — прокуратуре. Инспектор решил
отвести его к переводчику. Наверняка его показания важны.
Можно даже позвонить в Аякучо. Но где здесь отыскать телефон! Тем временем индеец все больше раскисал, и дело кончилось тем, что он со стоном повалился Чакалтане в ноги. Инспектор твердо решил заставить полицейских принять
пойманную им жертву для дачи свидетельских показаний. Они
не смогут ему отказать. Чередуя всхлипы со стонами, индеец
продолжал бубнить что-то про брата. Чакалтана стал вспоминать, к какой юрисдикции относится Явармайо, к какому судье
ему следует доставить задержанного. Но вдруг его поразила догадка, которая прежде не приходила ему в голову. Вернее, он
просто осознал очевидное. Взглянув еще раз на извивавшегося
по земле горемыку, Чакалтана спросил:

[ 76 ]

Перу

ИЛ 10/2023

— А ведь ты... ты хотел меня убить?
Инспектор никогда не задумывался над тем, что кто-то может захотеть его убить. Наверняка Хустино собирался сжечь
его, чтобы избавиться от трупа. Инспектору страшно захотелось ударить индейца, запинать его ногами до крови. Но он понял, что не сможет этого сделать. Отчаяние Хустино обезоружило Чакалтану. Убийца истощил свои силы в нападении. И
теперь, несчастный, рыдающий у его ног, он внушал ему такой
же страх и жалость, как эти горы, ручей и чистый сухой воздух.
Чакалтана обхватил индейца сзади за шею и поставил на
ноги.
— Я отведу тебя в полицейский участок. На этот раз лейтенанту придется меня выслушать.
Но у Хустино были другие планы. Едва оказавшись на ногах,
он резко ударил инспектора локтем в живот. Чакалтана задохнулся и не смог никак отреагировать. Тогда Хустино двинул ему
кулаком по лицу и пинком ноги швырнул на землю. Затем он одним махом подскочил к каменной стене и полез наверх. Распростертому на земле инспектору окружной прокуратуры Феликсу
Чакалтане Сальдивару не оставалось ничего другого, как наблюдать за его бегством и пытаться довести до сведения беглеца, что с этой минуты ему в вину еще вменяется разбой и побег.
Когда к инспектору вернулись силы, он поспешил в город,
не сомневаясь в том, что полицейские еще успеют поймать
Хустино. В участке он застал Юпанки и Гонсу — они играли в
карты. Инспектор влетел, запыхавшийся, жадно хватая ртом
воздух. На лице у него расцвел здоровенный синяк.
— Я встретил террориста. Мне известно его имя и приметы. И я знаю, куда он побежал. Мы еще успеем его поймать.
Юпанки метнул на стол очередную карту. На Чакалтану он
даже не взглянул.
— Уходите, сеньор инспектор.
— Послушайте! Этот человек убийца. Я могу это доказать.
Партию выиграл Юпанки. Он осклабился и сгреб со стола
карты вместе с тремя монетами по одному солю. Гонса досадливо махнул на него рукой. Юпанки сказал:
— Если вы не уйдете сами, нам придется вас вывести.
— Я хочу поговорить с лейтенантом Арамайо.
Юпанки перемешал колоду и снова начал сдавать карты.
Чакалтана не унимался:
— Я хочу поговорить с...
— Не повышайте голос, сеньор инспектор. Лейтенанта
нет. И для вас больше не будет.
Инспектор вышел из участка. Он брел к дому Теодоро и
всматривался в горы так, словно отсюда мог разглядеть ук-

[ 77 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

рывшегося в них Хустино. Враг представлялся ему похожим
на горы: такой же безмолвный, неподвижный, неприметный — часть ландшафта.
Чакалтана долго стучал в дверь Теодоро, прежде чем ему
открыли. Его вещи лежали на месте, но были разворошены и
перерыты. Мятый костюм валялся под сумкой. Чакалтана с
удивлением подумал, что ему это безразлично. Теодоро сказал
ему что-то на кечуа. Теперь его слова звучали не жалобно. Они
звучали ворчливо. Инспектор достал из кармана пару монет и
положил их на пол перед хозяином, который не произнес после этого ни слова. Чакалтана оценил свои успехи в навыках
общения. Он сразу лег спать, не снимая ботинки и одежду. Хотя еще только смеркалось, он чувствовал себя уставшим.
Ночью снова гремели взрывы и полыхал в горах огонь.
Чакалтана не стал смотреть, что делает семейство Теодоро,
не стал выходить из дома. Первые крики напомнили ему какой-то старый кинофильм. Затем все превратилось в закадровый трек для ночного кошмара.
Он думал о матери.
В эту ночь он так и не уснул.
На следующее утро Чакалтана встал пораньше, чтобы заняться работой. Полицейские с семи утра уже были на ногах
и красили стены домов. Собак не вешали и в эту ночь.
Голосование началось в восемь утра при отсутствии шестерых членов избирательной комиссии и при полнейшем отсутствии представления о том, что такое выборные процедуры, у
присутствующих шестерых. Они долго пытались заманить себе
в помощь кого-нибудь из избирателей, пока двое солдат довольно жестко не запретили им этого делать. Ни одно официальное
лицо, ни один представитель политических партий на выборах
не появился. Все полицейское отделение в полном составе
обеспечивало безопасность в окрестностях школы имени Альберто Фухимори Фухимори.
После полудня в небе появился гражданский вертолет, который сел за городом, всколыхнув воздушным потоком всю
окрестную растительность. Местные жители с интересом наблюдали за его посадкой. Дети побежали к нему, чтобы поразвлечься. Из вертолета один за другим вышли гражданские
журналисты с фотокамерами и диктофонами. Все до одного
белые, все до одного жители Лимы или американцы. Выглядели они очень солидно. Поздоровавшись с полицейскими и
Джонатаном Кауиде, журналисты направились в школу, чтобы удостовериться, что на участке все спокойно. Там они пообщались с двумя членами избирательной комиссии, умевшими говорить по-испански. Члены избирательной комиссии

[ 78 ]

Перу

ИЛ 10/2023

спросили у журналистов, не прилетел ли вместе с ними президент.
Пока фоторепортеры заканчивали делать групповые
снимки, один из редакторов вышел на площадь и закурил. К
нему подошел местный житель и попросил сигаретку. За ним
другой. За ним третий. Через пять минут журналист стоял в
толпе желающих покурить. Инспектор Чакалтана счел нужным их разогнать. Он подошел и попросил собравшихся позволить журналистам спокойно выполнять свою работу. Когда они остались одни, журналист спросил:
— Все как будто бы спокойно, верно?
— Как будто бы да.
— В последние дни ничего такого не происходило? Эта зона окончательно вернулась к мирной жизни?
Инспектор Чакалтана подумал, что, наверно, это его последний шанс рассказать все, что он знает. Репортер сможет записать его рассказ и обнародовать в Лиме, и тогда наверняка
поднимется волна возмущения, сюда направят комиссию или
потребуют расследования. Возможно, комендант просто не в
курсе происходящего, но, если приказ поступит из Лимы, он
вынужден будет провести еще одну проверку. Чакалтана собрался рассказать о Хустино Маите Карасо, о его таинственных
появлениях и исчезновениях, о серпах и молотах, горевших по
ночам в Явармайо, о криках в горах и о криках местных парней,
запертых в военном фургоне. Он открыл рот и начал:
— Знаете, иной раз...
— Иной раз кажется, что войны здесь и не было.
Перебивший его голос принадлежал лейтенанту Арамайо,
который подошел к ним со спокойной, благодушной улыбкой.
— Судите сами, — продолжал полицейский, — отличный
климат, деревенская тишина, народ, свободно изъявляющий
свою волю... Чего еще можно желать?
— И не говорите, — кивнул журналист. — Пора и мне сюда
перебираться. Лима иногда бывает просто невыносимой.
— Могу себе представить, — с удовлетворенным видом кивнул Арамайо. — Разрешите стрельнуть у вас сигаретку?
В течение следующих двадцати минут инспектор Чакалтана
не произнес ни звука. Потом журналисты снова сели в вертолет
и улетели. Из-за сильного ветра позднее двух часов пополудни
все полеты в Аякучо были отменены. Приходилось торопиться.
Со своего места инспектор видел, как из окошек вертолета фотоаппараты отщелкивают свои последние кадры.
К четырем часам дня, то есть к закрытию участков, предварительные подсчеты показали, что побеждает кандидат от оппозиции. Согласно некоторым из них, он получил больше поло-

вины голосов. В НБОВ и среди военных поднялась какая-то
странная возня. Да пяти часов Кауиде беспрерывно отвечал на
телефонные звонки и подготавливал пакеты, которые грузили
в военную машину. Офицеры бегали взад-вперед, не замечая
инспектора, стоявшего в сторонке, словно еще один бессловесный предмет для погрузки.
Через четыре часа грузовик подъезжал к Аякучо под звуки
включенного радио. Между сальсами и вальенато1, которые военные слушали в пути, прозвучала новость о первых официальных результатах. Все предварительные подсчеты оказались
ошибочными. На самом деле наибольшее количество голосов
набрал президент. Открытым оставался лишь вопрос о том,
понадобится ли второй тур голосования. Солдаты, сидевшие
впереди, переключились на другую музыкальную волну. Политика нагоняла на них скуку.
Когда до конца пути оставалось часа два, Чакалтана вспомнил слова Арамайо о том, что в Лиме не желают замечать, что
творится в провинции. Он спросил себя, почему (в последнее
время он часто задавал себе вопрос: почему) лейтенант не просветил ни журналистов, ни командование. Наверно, ему было
стыдно. Нелегко признавать, что сам ты уже ничего не значишь.

[ 79 ]
ИЛ 10/2023

В связи с атакой сендеристов, приведшей к взрыву объектов энергетической инфраструктуры региона, восьмого марта 1990 года в дом семейства Маита Карасо по адресу улица Сукре, 14 в населенном
пункте Кинуа, прибыл военный патруль для проведения следственных мероприятий в отношении подозреваемого в терроризме Эдвина Маиты Карасо, на тот момент достигшего двадцати трех лет.
В целях обеспечения безопасности военный патруль, возглавляемый лейтенантом вооруженных сил Перу Альфредо Касересом
Саласаром, проник в указанное жилище без предупреждения, законным образом используя камуфляж и предназначенные для борьбы с терроризмом штурмовые винтовки H&K, и обнаружил в нем
ночевавшую семью: вышеупомянутого подозреваемого, его брата
Хустино и мать обоих вышеупомянутых, сеньору Нелиду Карасо,
вдову покойного Маиты.
После проникновения в указанное жилище оба Маиты мужского пола сопротивления не оказали, но для большей надежности были обезврежены прикладами винтовок, в то время как Нелиду Карасо, вдову Маиты, удалили из зоны операции два представителя

1. Популярный жанр народной музыки в Колумбии.

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Понедельник 10 апреля/пятница 14 апреля

[ 80 ]

Перу

ИЛ 10/2023

личного состава, заявившие в своих рапортах, что удерживали ее
под дулами винтовок у внешней стены вышеупомянутого здания,
чтобы она не привлекала внимания соседей криком или каким-то
иным способом. Факты указывают на то, что их усердие увенчалось успехом, поскольку ни один из жителей улицы Сукре не подтвердил версию событий в изложении семьи Маиты Карасо, при
этом многие сослались на свое отсутствие дома с полуночи до трех
часов ночи (то есть в период указанных событий) по различным
причинам, связанным с трудовой деятельностью.
По приказу лейтенанта Касереса Саласара личный состав
патруля провел в доме обыск с целью выявления взрывчатых веществ и сендеристских пропагандистских материалов. После того
как осмотр внутренних помещений дома и вынос мебели не принесли результатов, военные допросили обоих подозреваемых, не признавших свою причастность к какому-либо виду террористической
деятельности. Лейтенант Касерес, однако, рассудил, что террористы, которые не похожи на террористов, представляют собой самую серьезную угрозу национальной безопасности страны, вследствие чего была произведена конфискация имущества семьи и
задержан подозреваемый Эдвин Маита Карасо, в то время как его
брат был оставлен на свободе в связи с тем, что во время допроса он
сломал себе левое бедро.
Одновременно мать обоих подозреваемых, Нелида Карасо, вдова
покойного Маиты, предприняла попытку войти в дом, где находилось ее потомство, в связи с чем представители вооруженных сил
Перу были вынуждены удержать ее от этого шага, чтобы не допустить помех в работе представителей власти. В результате их действий и как указано в должным образом оформленном медицинском свидетельстве, Нелида Карасо получила перелом челюсти,
осложненный нарушением париетальной костной структуры.
По завершении операции подозреваемый Эдвин Маита Карасо был доставлен специальным транспортом на военную базу
Висчонго, расположенную в нескольких часах пути от его места
жительства, где к нему был применен допрос с пристрастием.
Задержанный многократно отказывался признать свою
связь с организацией “Сияющий путь”, что, по словам лейтенанта Касереса Саласара, еще больше убедило его в причастности
подозреваемого к совершенным атакам, поскольку террористы
отличаются тем, что всегда отрицают свое участие в такого
рода акциях. По этой причине, а также для достижения большей сговорчивости задержанного, к нему была применена техника дознания, состоящая в подвешивании допрашиваемого к потолку за связанные за спиной запястья и удержании его в таком
положении до тех пор, пока болевые ощущения не побудят его к
признательным показаниям в преступных деяниях.

Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар в десятый раз перечитал докладную записку. Последнюю
редакцию он уже не выкинул в урну. Но раздумья его не отпускали. На душе у него было неспокойно. С точки зрения синтаксиса записка вышла неплохая, хотя, может быть, излишне прямолинейная и с отклонениями от общепринятых норм.
Например, в ней не указывался возраст некоторых лиц, не во
всех случаях ему известный. Но особенно инспектора тревожила незаконность повторного открытия дела, а также тот факт,
что полиция, как говорил ему капитан Пачеко, не занимается
проблемой терроризма.
Он снова задумался над словами Хустино: “Это брат. Это
все он”. Наверно, инспектору следовало отмахнуться от этих
слов, не муссировать их больше, закрыть на все глаза, забыть.
Забыть — это всегда к лучшему. Но тема Явармайо преврати-

[ 81 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Позднее, поскольку задержанный упорствовал в отрицании своей вины, представители власти перешли к еще одной технике дознания, именуемой “субмарина”, при которой голова допрашиваемого многократно и практически полностью погружается в резервуар
с водой и удерживается в нем почти до полной асфиксии, что в значительной мере усиливает восприимчивость допрашиваемого к вопросам представителей власти. Согласно их утверждению, задержанный продолжал отрицать свою причастность к организации
“Сияющий путь”. Несмотря на все усилия военных, им не удалось добиться от него желаемого сотрудничества.
В конце концов из-за упорной несговорчивости Эдвина Маиты Карасо лейтенант Касерес Саласар принял решение освободить его и выпустил из-под стражи на следующий день, о чем
свидетельствуют записи в протоколах военной базы Висчонго.
С этого дня местонахождение Эдвина Маиты Карасо остается неизвестным. Его родные, а также друзья и знакомые отрицают, что видели его после указанной даты, и это придает дополнительную убедительность версии о том, что подозреваемый
ушел в подполье террористической организации (возможно,
“Сияющий путь”), где пребывал по сей апрельский день 2000 года, несмотря на полное пресечение террористической деятельности во всей стране.
В устном признании чиновнику прокуратуры брат подозреваемого, Хустино, подтвердил, что Эдвин совершал опасные действия, но не конкретизировал их характер. В связи со всем вышесказанным прокуратура рекомендует Эдвину Маите Карасо,
Хустино Маите Карасо и лейтенанту вооруженных сил Перу
Альфредо Касересу Саласару в кратчайший срок явиться лично
для дачи показаний.

[ 82 ]

Перу

ИЛ 10/2023

лась в непрерывный гул, вибрировавший у него в ушах, в затылке и в желудке.
К тому же он целыми днями ничего не делал. После своего
возвращения из Явармайо он стал в прокуратуре чем-то вроде
фантома. Никто не поручал ему никакой работы, даже рассмотрения заявлений, даже составления служебных записок.
Пока он отсутствовал, все его дела передали в другие отделы.
Окружной прокурор по этому поводу никаких разъяснений
ему не дал. Коллеги утверждали, что они об этом ничего не знают. Что касалось судьи Брисеньо, то он отвел Чакалтану в сторону и заговорщическим тоном поздравил со статусом нового
протеже коменданта Корриона. Судья подчеркнул, что это самый верный путь к покупке “датсуна”. Инспектор поблагодарил судью за поздравления, не вполне уловив их смысл, а через
несколько часов услышал в туалете, как тот же судья говорил
кому-то возле писсуаров, что Каррион приказал изолировать
Чакалтану, поскольку перестал ему доверять. “Этот лох успелтаки облажаться”, — резюмировал судья. Еще больше, чем
склонность судебной публики к интриганству, досаждало инспектору Чакалтане чувство пустоты. В течение двадцати лет
он исполнял свои обязанности и вдруг стал таким ненужным,
словно его кабинет превратился в ледяной шар, отделяющий
его от всего остального мира. Он отчаянно скучал.
Весь остаток понедельника инспектор убил на попытки попасть бумажным шариком в мусорную корзину. Иногда перед
ним, словно молнии, вспыхивали воспоминания о Явармайо и
о Хустино. Это мой брат. Это все он. Какой брат? Что “все”?
Идти обедать к Эдит он не хотел, по крайней мере до тех
пор, пока не получит какой-то поддержки от начальства или повышения по службе. Когда они расставались, он обещал, что
пригасит ее на банкет для важных персон. Поэтому теперь, по
возвращении, ему не хотелось признаваться, что пригласить ее
он может только в свой опустевший кабинет. Это ее разочарует,
она почувствует себя обманутой. Чакалтана съел принесенного
из дому в термосе цыпленка с рисом и весь остаток дня посвятил
бумажному шарику. Спал он в эту ночь плохо.
Вторник прошел так же. К ночным кошмарам прибавилась чудовищная потливость и изнуряющая тошнота.
В среду двенадцатого апреля, в девять тридцать пять утра,
подстрекаемый жаждой деятельности, он решил поискать
упоминание фамилии Хустино в архивах прокуратуры. Там
могло найтись что-нибудь полезное, на худой конец, он хотя
бы сделает вид, что чем-то занят. Инспектор давно понял, что
не столь важно работать, сколь выставлять свою работу напоказ. В Лиме, где конкуренция была выше, инспектор Чакалта-

[ 83 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

на сидел в своем кабинете до десяти часов вечера даже в такие дни, когда делать было совершенно нечего, и все лишь
для того, чтобы не производить впечатление человека, который рано сбегает с работы. В Аякучо чиновники могли позволить себе уйти домой раньше, зато злые языки в провинциальных городках перемывают косточки гораздо изощреннее.
Архив находился в огромном зале без окон, битком набитом
документами и коробками, и здесь инспектор провел все утро,
роясь в пыльных старых папках восьмидесятых годов в поисках
фамилии Маита Карасо. Она не фигурировала ни в одном из архивов, каталогизированных по именам. Не нашлось ее и в каталоге задержанных или подлежащих аресту за террористическую деятельность и общие преступления. Инспектор уже готов
был бросить свою затею, но тут ему пришло в голову заглянуть в
раздел прекращенных и приостановленных дел. И там он обнаружил заявление матери Эдвина, поданное ею в связи с исчезновением сына. Наверно, это была та самая женщина, которая открыла ему дверь в Кинуа, где позднее его огрели по голове.
Заявление было отозвано на следующий день после подачи, но
без подписи заявительницы.
Опираясь на информацию, почерпнутую из этого заявления,
инспектор начал поиски предшествующих записей об Эдвине
Маите Карасо в разделе “отклоненные иски”. Наконец ему удалось напасть на след: брат Хустино единожды упоминался как
член террористической ячейки, действовавшей возле Уанты,
но вменить в вину ему тогда ничего не удалось. После подрыва
высоковольтных вышек один местный житель донес на двух других участников той же ячейки. И тогда военные решили отыскать Эдвина, чтобы провести дознание.
Вместе с Эдвином в документе упоминались имена других
участников ячейки. Двое из них, мужчина и женщина, фигурировали как подозреваемые с “неустановленным местонахождением”. Третий, Эрнан Дуранго Гонсалес по кличке Товарищ
Алонсо, отбывал пожизненное заключение в Уаманге — тюрьме
особого режима.
Инспектор вдруг понял, что ему ни разу не доводилось разговаривать с террористом. Он задумался над тем, будет ли такой разговор законным с точки зрения следствия и можно ли будет использовать его в качестве доказательства, если речь идет о словах
осужденного за измену родине. Но тут же понял, что это не имеет
значения. Никаких доказательств не будет, потому что не будет ни
следствия, ни суда. Дело о кинуанском трупе уже закрыто.
В тот же день инспектор, пообедав в уличном ларьке, отправился в тюрьму. Ему казалось, что если он раскроет это дело хотя
бы для себя, то его ночные кошмары прекратятся.

[ 84 ]

Перу

ИЛ 10/2023

В тюрьме особого режима Уаманги, рассчитанной на триста
заключенных, отбывали сроки девятьсот семьдесят четыре человека, из них двести пятьдесят два — за террористическую деятельность и измену родине. Подходя к тюрьме, инспектор разглядывал десятиметровые стены и сторожевые вышки по углам.
В радиусе трех километров не разрешалось находиться никому
и ничему, поэтому малейшая активность в этой зоне всегда обнаруживалась быстрее, чем получала шанс переместиться ближе к
застенку. При входе в тюрьму нужно было предъявить удостоверение и сообщить свои личные данные для записи в журнал посещений. После первого поста начинался длинный коридор, который вел к еще одной сторожевой будке.
— Сегодня посещений нет, — сухо сообщил ему второй часовой.
Инспектор показал свое удостоверение. Часовой на него
даже не взглянул.
— Сегодня посещений нет, — повторил он.
Инспектор всегда стремился избегать ненужной конфронтации. Он поблагодарил охранника за уделенное ему время, забрал документ и пошел обратно. Уже за воротами он вспомнил,
что на работе ему совершенно нечем заняться. Вспомнил бумажный шарик. Свои кошмары. Вернулся и снова показал удостоверение первому часовому, который снова молча внес его в
журнал посещений. Инспектор прошел по коридору ко второму пункту контроля.
— Вызовите мне сотрудника Национальной пенитенциарной службы. Я по официальному делу, — решительно потребовал он.
Охранник недовольно хрюкнул, словно раздраженный
тем, что кто-то нарушает его покой неприемных сред.
— Такого сотрудника у нас не имеется.
— Простите, но ведь это исправительное учреждение.
Здесь должен быть сотрудник из...
— Здесь распоряжается полковник Оласабаль. Если вы хотите с ним поговорить, то отправьте факс в центральный административный аппарат полиции с просьбой записать вас
на прием.
Полицейский. Чакалтана знал, что во многих тюрьмах на чиновничьих должностях сидят полицейские, поскольку у пенитенциарной системы нет возможности самостоятельно контролировать все свои заведения и она не располагает собственными
войсками. Инспектор огорченно повернул обратно и решил,
что, наверно, имеет смысл направить в пенитенциарную службу
официальный запрос о предоставлении личного свидания с заключенным. Но тут же снова передумал: следствие по делу завер-

[ 85 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

шено, а система межведомственных контактов показала себя не
слишком эффективной. При всей своей вере в непогрешимость
государственных учреждений Чакалтана понимал, что этого свидания ему никто не предоставит. И тут он вспомнил, что и сам является государственным служащим. Находясь уже довольно далеко от тюрьмы, он стремительно и твердо повернул назад, в
очередной раз показал удостоверение безмолвствующему часовому на воротах и в очередной раз предстал перед вторым часовым, который полусонно выразил какие-то эмоции — вероятно,
удивление по поводу того, что в который раз за день видит перед
собой одного и того же человека.
— Соедините меня с полковником Оласабалем, — потребовал инспектор. — Я с ним поговорю.
— Он занят. Я уже сказал вам, что нужно отправить факс в...
— В таком случае назовите мне ваше имя и номер жетона,
чтобы я мог упомянуть эти сведения в факсе.
Полицейский вдруг словно очнулся. Теперь он не выглядел сонным.
— Простите? — суетливо переспросил он.
— Сообщите мне ваши личные данные. Я запишу их и доложу полковнику Оласабалю о вашем отказе содействовать следствию, проводимому по приказу вышестоящего руководства.
Часовой больше не фыркал. Он побледнел и все заметнее
поворачивался к инспектору боком, стараясь скрыть из виду
свой жетон.
— Ну что вы, босс, — воскликнул он, и инспектор заметил,
что его величают “боссом”, причем гораздо более любезным тоном, чем прежде. — Вовсе нет, но у меня тоже есть приказы, и я
их исполняю. Я вовсе не хотел...
— Ваши объяснения можете оставить при себе, капрал. Я
вас предупредил: или вы сообщаете мне свои данные, или
звоните полковнику Оласабалю. Вам решать.
Инспектор мысленно задал себе вопрос, не обвинят ли его
в неуважении к власти, в нарушении субординации и в измене
родине. Ответ был однозначный: обвинят. Но все-таки он чувствовал, что делает что-то необычное и, может быть, важное —
по крайней мере для себя, для своих сновидений. Злобно зыркнув на Чакалтану, часовой встал и вышел из будки. Вернулся он
минут через пятнадцать и жестом велел инспектору следовать
за собой.
Между главным зданием и бараками высилась еще одна
увенчанная колючей проволокой десятиметровая стена, которую от внешней стены отделяла нейтральная полоса — серая мрачная восьмиметровая зона, малейшее движение на которой неумолимо пресекалось пулей.

[ 86 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар воспринял нейтральную полосу как первый круг ада.
Прильнувшие к решеткам бараков арестанты, их пустые глаза,
десятки лет не видевшие ничего, кроме этих стен. И тут же, рядом, охранники режутся в карты, вытирают обшлагами пот с загривков, отлично понимая, что это место — гиблое для карьеры, и временами изливают свое разочарование плевками в
сторону тюремной решетки. Для шестнадцати заключенных барака Е, приговоренных к пожизненному сроку, это пустое замкнутое пространство было не чем иным, как последней полоской доступной их зрению относительной свободы, служившей
только для того, чтобы они не забывали: ступить на нее им никогда больше не придется.
Часовой и инспектор поднялись на второй этаж центрального здания. На верхней площадке их поджидал высокий офицер,
чистокровно белый и почти лысый, хотя еще довольно молодой. Он был в рубашке с короткими рукавами и без головного
убора. Часовой отсалютовал ему по-военному. Обращаясь к офицеру, он назвал его полковником Оласабалем. В ответ полковник попросил оставить их с инспектором вдвоем.
— Нас не поставили в известность ни о какой проверке, —
сказал он недовольным тоном.
Инспектор попробовал оправдать свое появление:
— Я пришел не для официальной проверки. Мне нужна
личная беседа.
— Я отвечаю на вопросы только своего начальства.
— Речь не о вас. Меня интересует заключенный Эрнан Дуранго Гонсалес.
— Я не могу допустить никаких расспросов без соответствующего приказа.
Инспектор почувствовал, что перед ним осталась последняя стена, отделявшая его от осужденного. Он посмотрел на
пистолет полицейского. И вспомнил, что у него тоже есть
оружие. Обоюдоострое. Он сказал:
— Позвоните, пожалуйста, коменданту Карриону. Он объяснит вам все, что вы хотите знать. Хотя вряд ли будет доволен, что его авторитет был подвергнут сомнению.
Полковник вдруг словно споткнулся. Его глаза расширились, все тело напряглось — все, кроме лица, которое с усилием растянулось в улыбке.
— Я участвую в расследовании Генерального штаба, связанном с...
— Вы не обязаны ничего мне объяснять, — перебил его
полковник. — Наши двери всегда открыты для коменданта
Корриона.

[ 87 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Неожиданно все шестеренки завертелись быстрее. Полицейский поручил инспектора заботам капрала, который должен был проводить его к заключенному. Под его эскортом
Чакалтана пересек нейтральную полосу и оказался возле бараков. Здесь они свернули направо. В длинном коридоре барака Е им встретилось несколько холодных, молчаливо-вопросительных лиц. Они вышли во внутренний двор. Под
зарешеченными окнами стояли столы для ремесленных работ. Заключенные делали рыболовные удочки и грузила.
— Вы здесь по поводу пересмотра наших дел? — спросил
кто-то из них.
— Молчать, мерзавцы! — рявкнул капрал. И заорал в воздух: — Эрнан Дуранго Гонсалес!
Инспектор чувствовал на себе взгляды заключенных,
предназначенные лично ему, человеку в костюме и галстуке,
который может оказаться кем угодно, даже адвокатом. Инспектор представил себя на их месте. Его охватила жалость.
Он ответил арестанту, выкрикнувшему свой вопрос:
— Я постараюсь, чтобы ваше дело пересмотрели, сеньор.
Запишите мне ваше имя, и я...
Капрал рассмеялся. Не дав Чакалтане договорить, он сказал:
— Чтоб этому выродку пересмотрели дело? Да ему уже пересмотрели. Он замочил двадцать шесть человек, в том числе
шестерых детей. Укокошил, не моргнув глазом. Пересматривайте, если вам охота.
Заключенный ничего не сказал. Он выглядел разочарованным. Откуда-то сбоку к ним подошел еще один арестант, худой,
смуглый, с ледяными глазами. Он назвал свое имя: Эрнан Дуранго Гонсалес. Но добавил, что предпочитает, чтобы его называли Товарищ Алонсо. Капрал надел на него наручники и отвел его и инспектора в одно из помещений главного корпуса,
где можно было разговаривать наедине. Пока инспектор думал,
с чего начать, Дуранго уже его опередил:
— Если вы собираетесь выудить у меня информацию в обмен на всяческие милости, то забудьте сразу. Я соратников не
предаю.
Инспектор ожидал этих вызывающих слов, этих первых
попыток смутить собеседника. Он читал о них в многочисленных руководствах по борьбе с подрывной деятельностью.
И ответы тоже читал. Он презрительно усмехнулся:
— Соратников? Твоих соратников больше не существует.
Они все за решеткой. Война закончилась. Ты что, телевизор
давно не смотрел?
Эрнан Дуранго Гонсалес буравил его взглядом. Он словно
затеял игру в гляделки и действительно заставил инспектора

[ 88 ]

Перу

ИЛ 10/2023

опустить глаза. Трудно было выдержать этот взгляд. Нет. Отводить глаза нельзя. Чакалтана попытался скрыть пробежавший по спине озноб. Ему говорили, что расколовшиеся на допросах террористы потом стараются сквитаться, и вразумить
их можно только с помощью сильного характера и парочки
крепких ударов прикладом. Чакалтана постарался не опускать
глаза и не отвлекаться от темы:
— Я пришел спросить тебя об одном человеке, которого
ты знаешь: об Эдвине Маите Карасо.
Террорист, казалось, удивился.
— Об Эдвине?
— Ты хорошо его помнишь?
Дуранго уже справился с удивлением и попытался снова
отвоевать свою территорию.
— Я ничего не скажу.
— Его арестовали десять лет назад. После освобождения
он ушел в подполье.
— Освобождения? — несмотря на искривившую его лицо
улыбку глаза террориста остались стальными, как пули. — Его
арестовал этот пес Касерес. А Касерес подозреваемых не отпускал. Он от них избавлялся.
Инспектор помнил, что не должен вступать в дискуссии, не должен лезть в ловушку спора. Ему объясняли, что
террористы спорят для того, чтобы сбить человека с толку,
лгут, чтобы отвлечь, прикрываются любым обманом. Инспектор глубоко вздохнул:
— Это зафиксировано в наших архивах.
— А убийства Касереса в ваших архивах зафиксированы? А
его слова о том, что сотня мертвых чоло всегда лучше, чем
один живой террорист?
— Я пришел не для того, чтобы обсуждать...
— Знаете, как лейтенант Касерес натаскивал своих людей?
Он заставлял их убивать собак и есть их кишки. С солдатом,
который не соглашался, начинали обращаться, как с собакой.
Отсюда и его кличка. Это все есть в ваших архивах?
Инспектор вспомнил собак из Явармайо. Он попытался
отогнать от себя яркое видение, как отгоняют назойливую
муху.
— Сеньор Дуранго, сейчас вопросы задаю я.
— Ах, правда! Я и забыл, где вы работаете.
Инспектора мучила жажда. Он заметил, что в помещении,
где они сидели, не было ничего: ни воды, ни туалета, ни лишних предметов, только два стула и письменный стол, совершенно пустой, если не считать маленького перуанского флажка. Он продолжил допрос:

[ 89 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Из той информации, которой я располагаю, для меня
осталось неясным, был ли Эдвин активным участником
“Сияющего пути” или он ни в чем не замешан?
— А вы? Вы сами ни в чем не замешаны? А ваше начальство? Ни в чем?
— Я имел в виду, совершал ли он акты терроризма.
— Ну, конечно! Если кто-то убивает самодельной бомбой,
то это терроризм, а если пулеметом и голодом, то это оборонительные действия. Умелое жонглирование словами, верно? А знаете, в чем между нами разница? В том, что нам наплевать. А вот ваши без пулемета в руках — ссут от страха.
Почти двадцать лет назад, во время последнего приезда в Аякучо, инспектор по приглашению своего приятеля-капитана летал на военном вертолете в окрестностях Уанты. Во время полета над горами из зарослей выскочил человек с красным
знаменем в руках. Он был один. Он бежал перед вертолетом и
демонстрировал им свое знамя. У солдата на борту вертолета
имелся при себе ручной пулемет “Стар”. Он дал очередь. Пилот
сменил курс и погнался за красным полотнищем. Человек внизу
бежал изо всех сил, преследуемый градом пуль, которые пытались настичь его раньше, чем он успеет снова нырнуть в чащу.
Но когда он добежал до кустов, в которых можно было укрыться, то продолжил мчаться по открытой местности со знаменем,
похожим на красный плевок в лицо военным. Он не спрятался и
бежал еще несколько сотен метров, игнорируя все естественные укрытия на своем пути, сопровождаемый венчиками пыли,
которую поднимали наступавшие ему на пятки пули. После пяти
минут погони пули наконец его настигли, попав сначала в ноги,
потом, уже упавшему — в спину и грудь, а он в это время тратил
последние силы на то, чтобы удержать знамя как можно выше.
Стрелок возликовал так, как будто подстрелил дичь на охоте, и
продолжал стрелять, выкрикивая всевозможные оскорбления,
которые тому, внизу, уже никогда не суждено было услышать.
— Почему он это сделал? — спросил тогда инспектор. — Почему позволил себя убить?
— Хотел показать, что ему безразлична смерь, — ответил
пилот.
Он развернул вертолет к тому месту, откуда вынырнуло знамя, и прочесал пулеметным огнем кусты, деревья, изгибы реки, прибрежную растительность. Инспектор снова спросил:
— А зачем мы сейчас стреляем в пустоту?
— На тот случай, если удастся попасть в кого-нибудь из ребятишек, которые за ним следили. Их так обучают. “Путь” набирает уйму детей лет по тринадцати, и те от подобных зрелищ приходят в восторг. Каждый покойник со знаменем

[ 90 ]

Перу

ИЛ 10/2023

порождает десять-двенадцать новых убийц, готовых вытворять то же самое.
Этот эпизод секунду занимал мысли инспектора, но затем
он встрепенулся и ответил Эрнану Дуранго Гонсалесу:
— Я запрещаю вам сравнивать личный состав вооруженных сил с...
— Да этих и сравнивать не с кем. Сторожевые псы на службе у своих хозяев.
— Мы вас уничтожили. Вас больше нет.
— Приходилось ли вам разговаривать с людьми, которых
больше нет?
Инспектор подумал о своей матери. Он запнулся:
— Т... Террористы побеждены. Напомню вам, что вы находитесь в тюрьме.
— Мы все на своих местах, сеньор инспектор. Просто притаились. Эти равнины вспыхнут, как бывало во все времена,
достаточно одной искры.
Вспыхнут. Этот глагол встревожил Чакалтану. Он знал, что
не должен ни спорить, ни оправдываться. Поэтому ответил:
— Я пришел, чтобы спросить вас о Маите Карасо. А вовсе
не для того, чтобы выслушивать ваши рассуждения.
Взгляд террориста на секунду как будто смягчился. Он посмотрел в окно. Решетки в кабинете были не такие частые,
как в камерах. Он сказал:
— Неплохо бы вам иногда заглядывать в тюрьмы особого режима, сеньор инспектор. Вы ведь впервые в такой оказались?
— Э-э-э... да. Прежде я не вел подобных дел...
— Хорошо бы вам пройтись по камерам. Вы увидели бы
много интересного. И, может быть, тогда избавились бы от
вашей мании делить всех на террористов и невиновных, как
будто играете в орлянку.
Инспектор знал, что не надо говорить того, что вертелось
у него на языке. Но не удержался.
— Боюсь, что я вас не понял.
— Тут у нас есть осужденный за распространение сендеристской пропаганды, но он неграмотный. Виновен он или нет?
Обратившись мысленно к законодательству, инспектор
промямлил:
— Ну, с технической точки зрения, возможно...
— Другой сидит за то, что метнул в школу гранату. Но этот
парень умственно отсталый. Виновен он или нет? А те, кто
убивал под страхом смерти? По закону они невиновны. Но в
таком случае, сеньор инспектор, мы все тут невиновны. Ведь
все мы убиваем под страхом смерти. На то она и народная
война.

[ 91 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Вопросов накопилось сразу слишком много. Способность
инспектора переключаться между разными законодательными актами дала сбой.
— Я всего лишь спросил вас о том, что вы знаете об одном
подозреваемом.
— А я всего лишь вам ответил, сеньор инспектор.
Между ними могильной плитой опустилось молчание.
Инспектор не мог придумать, что еще спросить. Он растерялся. Наверно, зря он пришел в тюрьму. Никакой полезной информации он все равно не извлек. А ведь его предупреждали,
что для допроса сендериста требуется исступленность, нахрапистость и хорошая палка. Инспектору ужасно хотелось пить. Он
уже собирался завершить беседу, когда террорист вдруг сказал:
— А теперь вы мне ответьте. Как поживает ваша мамочка?
Феликс Чакалтана Сальдивар почувствовал, как каждый мускул его тела скрутила тяжелая, тоскливая дурнота. Глаза заключенного ничего не выражали — надменные глаза, какие инспектор видел у каждого задержанного террориста.
— Что вы сказали?
— Я знаю, воспоминания о ней вам очень дороги. Она ведь
умерла? — продолжал Дуранго.
— Я...
— Вы были еще маленьким, верно?
— Откуда вы все это знаете? — спросил инспектор только
для того, чтобы хоть как-то поменять роли в этом интервью.
Ему вдруг показалось, что допрашивают здесь его.
— У партии тысячи глаз и тысячи ушей, — ответил Дуранго, неотрывно глядя на инспектора. — Это глаза и уши народа. Невозможно запереть и убить весь народ, он присутствует
всегда и везде. Как Бог. Запомните это.
Когда инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар выходил из кабинета, у него кружилась голова, а
в горле стоял ком. Сейчас он отчетливо ощутил, что дело мертвеца из Кинуа имеет к нему лично гораздо большее отношение, чем он предполагал. Ему пришлось зайти в корпус охраны, чтобы сполоснуть лицо. Поскольку бумаги в туалете не
было, он вытерся носовым платком и на ходу пригладил волосы, не желавшие лежать назад. Он вздохнул. Нужно было хоть
немного расслабиться. Открыв дверь в коридор, инспектор
нос к носу столкнулся в полковником Оласабалем. Он испугался. Но Оласабаль всего лишь спросил:
— Как все прошло? Удалось получить нужные сведения?
— В какой-то мере, да...
— Вы можете посетить нас в любое время.
— Не... не думаю, что такая необходимость возникнет.

[ 92 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Чакалтана очень надеялся, что не возникнет.
— Могу я предложить вам какой-нибудь напиток? Кофе?
Мате?
— Нет, спасибо. Думаю, мне уже пора.
— Надеюсь, вы передадите мой привет коменданту Карриону.
— Да, конечно.
Инспектор начал спускаться по лестнице. Полицейский
шел за ним по пятам.
— И передайте ему, что я всегда готов поддержать любую
его инициативу.
— Разумеется, конечно, передам.
— Сеньор инспектор...
— Да?
Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар почувствовал, что должен остановиться и посмотреть назад. Это было нелегко. Ему очень хотелось уйти. Он уже сожалел
о своем упорном стремлении во всем разобраться. Есть факты,
которые лучше оставить в покое, забыть. Есть факты, способные накликать неприятности одним своим упоминанием... слова, которых лучше не произносить. Даже мысленно.
— Как вы считаете... сеньор инспектор... могли бы вы сообщить коменданту Карриону об одном дельце?
— Если вы скажете, о каком. Я передам.
— Я уже десять лет при тюрьме особого режима. Согласно
табели о рангах я давно имею право претендовать на более достойное место в региональной полиции. Мне хотя бы обстановку сменить! Не могли бы вы убедить коменданта согласовать
мой перевод?
Инспектор вдруг почувствовал, что взгляд полковника пробивается к нему из каких-то глубин, отстоящих от его проблем на
сотни световых лет. Он пообещал сделать все, что в его силах, а
затем как можно скорее, почти бегом, выскочил из тюремного
здания, все же стараясь держаться с соответствующим его рангу
достоинством. Когда он шел по открытому пространству, отделявшему тюрьму от города, ему вдруг показалось, что за ним следят. Он обернулся. В радиусе трех километров не было ни души.
Вернувшись в прокуратуру, Чакалтана написал докладную
записку.
И сейчас, на исходе дня, он все еще скрупулезно просматривал написанное, размышляя, нужно ли бить тревогу, или нет никаких поводов для тревоги, и не придется ли ему заплатить за
эту тревогу должностью и местом. Он не осуждал лейтенанта
Альфреда Касереса Саласара и его методы дознания, но не был
уверен, что Эдвин Маита действительно террорист. Возможно,

1. “Перу — больной организм. Куда ни ткни пальцем — сочится гной” —
известная фраза перуанского политического деятеля, поэта и публициста
Мануэля Гонсалеса Прада-и-Ульоа (1848—1918).
2. Густой суп из потрохов.

[ 93 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

он слишком много думал об этом деле. Возможно, Хустино просто сошел с ума после ареста брата и решил, что инспектор к
этому аресту причастен. Как бы то ни было, подытожил инспектор, расследование ограничилось трупом, и оно уже закрыто, а
трупов в Аякучо предостаточно, и лучше не совать в них нос, потому что из каждого сочится гной1. Террористической угрозы
не существует. С терроризмом покончено. Все остальное — небылицы, выдуманные самими террористами, чтобы напустить
таинственности. Он спрятал докладную записку в ящик, под карандаши и формуляры для заказа канцелярских товаров. Посмотрел на часы. Его рабочий день закончился. Чакалтана собрал вещи и вышел с работы минута в минуту. По какой-то
непонятной причине он сильно нервничал. Многочисленные
туристы, приехавшие в город на Пасху, придавали улицам оживленный вид. В большинстве своем это были обитатели столицы,
но попадались даже гринго, испанцы, а то и какой-нибудь француз из тех, что бродят по Альпам с рюкзаками. Инспектор Чакалтана решил зайти к Эдит, чтобы хоть немного отвлечься. К тому
же пора было извиниться за долгое отсутствие. Он с таким энтузиазмом начал с ней общаться, а потом исчез из виду. Порядочные мужчины так не поступают.
В ресторане он застал ее — эка диковина! — одну. Инспектор
сел за тот же столик, что и обычно, но Эдит особой радости не
проявила.
— Где вы теперь обедаете? — спросила она. — К нам даже
не заглядывали.
— У меня много работы. Но зайти я все время хотел.
— Ну да, вы ведь, похоже, теперь слишком большая шишка,
чтобы заходить в такие места. У нас сегодня мондонго2. Будете? — спросила она неохотно, как спрашивают очередного клиента в переполненном ресторане. Он решил согласиться, чтобы порадовать хозяйку. Через пятнадцать минут она поставила
перед ним тарелку и пошла мыть стаканы, повернувшись к нему спиной. По телевизору шла американская комедия. Две
блондинки отчаянно сражались друг с другом за высокого симпатичного парня, который все никак не мог решить, какую из
них предпочесть.
— Я даже платье купила для приема, на который вы меня пригласили. Она кивнула на стул, где висело пышное розовое платье с вышивкой и рукавами “фонарик”. Она держала его здесь

[ 94 ]

Перу

ИЛ 10/2023

много дней, надеясь показать инспектору, как только он зайдет.
Наверно, оно уже провоняло кухней. Платье показалось инспектору красивым. Ему стало стыдно, что он ввел девушку в расходы. Аппетита у него не было. Он смущенно переводил взгляд с
тарелки на Эдит. Он хотел сказать, что у него много работы, что
при таком количестве совещаний, приемов и командировок ему
некогда заходить сюда обедать. Но вместо этого сказал:
— Я не шишка.
— Что? — Эдит недоуменно обернулась. Ее распущенные
гладкие волосы спадали на плечи, шею и лоб.
— Никакая я не шишка, Эдит. У меня нет машины. И никогда не будет. Меня не пригласят на банкет для высшего руководства. Хотя, если честно, мне кажется, я и не подхожу для
таких мероприятий. Когда я пытаюсь на них с кем-нибудь разговаривать, меня никто не слушает. Наверно, я просто не понимаю, что там происходит... Я вообще не понимаю, что происходит в этом городе, в этой стране. Последнее время я
ничего ни в чем не понимаю. И от этого мне страшно.
Ему было неудобно признаваться женщине в своем страхе.
Но слова вылетали изо рта автоматически, как пулеметные очереди из летящего вертолета. Он их не контролировал. И это
было страшнее всего. Мысль о том, что он не может контролировать происходящее в себе, пугала его еще больше, чем неспособность контролировать происходящее вокруг — все то, что
зависело от перешептываний в туалетах, в банкетных залах, в
украшенных знаменами кабинетах и на парадах. Он опустил
глаза в нетронутую тарелку, и только запах дешевого шампуня,
исходивший от Эдит, заставил его заметить, что она стоит совсем близко, почти вплотную к нему.
— Тут вообще никто ничего не понимает, — сказала она. —
Но никто в этом не признается. Нужно иметь смелость, чтобы в этом признаться.
— Я трус, Эдит. Всегда был таким.
Вдруг ладоням инспектора стало тепло, и ощущение это
было приятное и успокаивающее, давно уже им забытое. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел отвести глаза от
мондонго и понять, что это пальцы Эдит сплелись с его пальцами. Они молча просидели так несколько минут, в то время
как на улице все громче шумели туристы, пытавшиеся отыскать бар, в котором можно было бы провести всю ночь. Двое
столичных гуляк заглянули в ресторан.
— Пивом торгуешь?
— Мы уже закрыты, — ответила Эдит.
Инспектор хотел сказать ей, чтобы она не бросала работу
ради него. Туристы пошли бы ресторану на пользу, и в любом

[ 95 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

случае его ситуация не была такой уж плачевной. На самом деле он даже сам толком не знал, в чем заключалась эта его “ситуация”, так что ей точно не о чем было беспокоиться. Но пожатие
худеньких пальцев и запах мондонго, витавший вокруг этой маленькой женщины, словно запечатали ему рот. Когда туристы
ушли, Эдит закрыла за ними дверь, убрала тарелку инспектора
в холодильник, и они вместе вышли на улицу. В полном молчании они шли к его дому. Чакалтана вспомнил, что значит идти
по улице рядом с женщиной, когда две пары ног шагают в одном ритме — не так, как военный патруль, а свободно, спокойно, неторопливо. Временами они оба беспричинно улыбались.
— На пасхальной неделе я буду работать даже по утрам, —
сказала она. — Сюда приедет много народу. Так что вы можете приходить к нам на завтрак. Вы ведь что-то едите по утрам?
— Называй меня Феликсом.
— У меня есть общая с родственниками ферма в Уанте.
Сейчас я здесь, потому что урожай уже собран. Я на следующий год опять приеду.
— И на следующий.
— И на следующий. Здесь всегда так. Все повторяется, снова и снова. Сев, сбор урожая...
— Жизнь может измениться. Когда кто-то исчезает, все становится по-другому. Когда кто-то влюбляется — тоже. На свете
нет ничего такого, что длилось бы вечно.
— Хорошо, если так.
Дома он первым делом предложил ей мате. Они сели в гостиной. Инспектор спросил себя, можно ли считать согласие
Эдит прийти к нему домой готовностью закончить вечер постелью. И тут же понял, что не хочет этого, по крайней мере, сегодня вечером. Сегодня ему хотелось говорить с ней, раствориться в ее голосе и спокойствии, самое большее — обнять. И все.
По крайней мере, так ему казалось.
— От чего умерли твои родители?
— От терроризма, — ответила она.
— Страшное было время, правда?
— Я не хочу об этом говорить.
Никто не хотел об этом говорить. Ни военные, ни полиция, ни гражданские. Люди похоронили воспоминания о войне вместе со своими погибшими. Инспектор подумал, что
воспоминания о восьмидесятых похожи на безмолвную кладбищенскую территорию. Единственное, что всех объединяет, что никогда не обсуждается вслух.
— Ты часто их навещаешь?
— Часто. Я так по ним скучаю. Скучаю постоянно.
— И я до сих пор встречаюсь со своей мамой.

[ 96 ]

Перу

ИЛ 10/2023

Она улыбнулась, не поняв, что он имеет в виду. Тогда он
решил показать ей то, что никому никогда не показывал. Может быть, она его поймет. Он взял Эдит за руку и повел в дальнюю комнату. Когда он открыл дверь, глаза у нее вспыхнули.
За дверью оказалась комната восьмидесятых годов, комната
настоящей сеньоры: большое зеркало, старинная деревянная
мебель, даже давно вышедшие из моды флаконы духов и косметические средства. Эдит обошла комнату, бережно прикасаясь к каждому предмету и словно знакомясь с его матерью через прикосновение.
— Это ее комната?
— Когда я был маленький, наш дом сгорел. После возвращения я восстановил ее комнату такой, какой ее помню. В
ней было красиво, правда?
Эдит ничего не ответила. Сумеет ли она его понять? Он
никогда никому не показывал эту комнату. Может, и сейчас
это было нехорошо. Все равно что раздеваться на людях.
— Она... мое самое сильное воспоминание об Аякучо, —
сказал он.
— Кажется, как будто она и сейчас жива.
— Так и есть... в определенном смысле.
— А твой отец?
Инспектор Чакалтана покачал головой. Он с улыбкой наблюдал за тем, как она ощупывает постель и вдыхает запах
влажного дерева.
— Это очень важно: помнить, — сказала она. — Они нас тоже помнят.
Из глубины комнаты на него потянуло теплом. Инспектор
знал, что эта девушка пришлась бы его матери по душе, что его
мать отнеслась бы к ней, как к родной дочери. Он подошел и
поцеловал ее в губы. Это был легкий поцелуй, почти прикосновение. Она не отстранилась. Он снова поцеловал ее, медленно,
словно вновь привыкая прикасаться к другому телу. Потом взял
ее за руку и повел в гостиную. Ему казалось, что целоваться в
этой комнате как-то непристойно. В гостиной они легли на диван и продолжили бережно изучать друг друга. Через несколько минут он просунул руку ей под блузку. Она не воспротивилась и не разжала объятий. Тогда он задрал ее блузку наверх и
наклонился. Поцеловал Эдит в пупок, в живот и постепенно добрался до груди. Груди у нее были маленькие, как и она сама: еле
заметные бугорки на вытянувшемся теле. Он ощутил почти забытый, слабый жар. Его губы продолжали скользить к ее шее.
Эдит все ему позволяла, но никак не отвечала. Чакалтана почувствовал эрекцию. Он попытался опустить руку ниже ее талии.
Но тут она твердо его остановила. Он нашел глазами ее глаза.

[ 97 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Они были полуприкрыты, но смотрели настороженно. Капли
пота жемчужно поблескивали над ее верхней губой, напоминая
жидкие усики. Она дрожала.
— Прости, — пробормотал инспектор, отстраняясь.
— Я не хочу, чтобы ты потом плохо думал обо мне, — сказала она.
Чакалтана сел. Ему следовало обращаться с ней почтительно, и теперь он не знал, что делать. Одиночество — опасная
штука. Оно накапливается до неконтролируемого уровня, а потом происходит взрыв. Наверное, он все испортил. Надо предложить ей мате. Наверно, алкоголь подошел бы больше всего,
но ничего алкогольного у него в доме не имелось. Несколько
минут он думал, что бы такого сказать, пока не стало совсем
поздно. И наконец сумел промямлить:
— Просто с тобой я чувствую себя не таким нелепым. Я тебя
не понимаю, как не понимаю многие вещи на свете, но ты — то
единственное, что мне нравится не понимать.
Она улыбнулась и ответила ему поцелуем. Он поцеловал ее
много раз, стараясь избегать опасных прикосновений.
На следующее утро Чакалтана проснулся бодрым и веселым:
впервые за долгое время его не мучили кошмары. Пока он прокладывал себе путь сквозь шествие религиозных общин, направлявшихся в церковь Святой Магдалины для подготовки ее пятничных одеяний, он чувствовал, что город набирает привычные
обороты в такт его шагам. В тот день он вышел на работу пораньше, прихватив с собой портрет матери и фотографию Эдит с какого-то документа, которую она подарила инспектору накануне,
в самом конце вечера, когда он провожал ее домой. Он вставил
обе фотографии в портретную рамку на своем письменном столе и открыл окна, чтобы впустить свежий воздух. Увидев чем-то
расстроенную секретаршу окружного прокурора, он бодро поздоровался с ней и сел, приготовившись заняться делом.
Но дел-то у него и не было.
Чтобы не тратить время попусту, он достал из ящика докладную записку об Эдвине Маите Карасо и стал ее перечитывать. Уж если на то пошло, то ничего такого ужасного в ней не
содержалось. Десять лет назад военные провели ничем не примечательную, рутинную операцию, а потом освободили подозреваемого из-под стражи. Вот, собственно, и все. Но записка
могла пригодиться в дальнейших расследованиях: ведь она явно указывала на то, что этот самый Эдвин являлся членом террористической группировки, не оставлявшей в покое полицейский участок в Явармайо. Направить такую записку
показалось ему делом вполне разумным, хоть она и не касалась
никакого конкретного дела. На него она подействовала благо-

[ 98 ]

Перу

ИЛ 10/2023

творно. Как он и ожидал, спалось ему в ту ночь гораздо лучше.
Он вспомнил свою бывшую жену. Воспоминания о ней уже начали бледнеть и растворяться. Чтобы не думать о прошлом, человеку нужно настоящее. У инспектора оно было. В тот день
ему даже показалось, что и у Аякучо оно было, что городу просто нужно больше свежего воздуха и света.
Напевая старинную мелодию уйно1, которую любила петь
его мать, инспектор положил докладную записку обратно в
ящик. Затем дважды повернулся ключ в замке. Весь остаток
пятницы он играл в бумажный шарик с таким ощущением,
будто сбросил с плеч огромную тяжесть. Когда он вышел с работы, на улице уже играли музыкальные ансамбли. В церквях
жгли ретаму, а мужская часть населения возила по улицам быков, разбрызгивающих пиротехнические огни2. Огненных
быков. Чакалтана улыбнулся. Впервые за долгое время он отнесся к огню как к примете праздника и веселья.
В пятницу четырнадцатого апреля инспектор окружной
прокуратуры открыл глаза в 5.30 утра от оглушительных ударов в дверь. Он умел отличить удары рукой от ударов прикладом. Эти относились ко второй категории. Не открывая дверь,
он крикнул, что сейчас оденется и откроет, но солдаты желали
войти сейчас же. Не чувствуя за собой никакой вины, инспектор окружной прокуратуры открыл дверь. Их было трое. Двое
с винтовками FAL. У третьего, лейтенанта, на поясе висел пистолет. Они не взяли его под стражу, но недвусмысленно дали
понять, что спешат. Приказ коменданта Карриона.
Торопливо умывшись, инспектор вышел с ними из дома. Его
посадили в джип, под охрану еще двух солдат. Инспектор сразу
заметил, что их винтовки сняты с предохранителей. Он предпочел не комментировать этот факт. Джип выехал из города и начал подниматься на гряду Акучимай в направлении Уанты. Рассвет инспектор встретил возле акучимайского Христа3,
мысленно представив раскинувшийся у себя за спиной город
под черепичными крышами, в окружении выжженных солнцем
гор, хотя отдельные сезонные дожди еще нет-нет да и случались.
Иисус оберегал лежавший внизу город. Инспектор спросил себя, убережет ли он и его. Интересно, куда они едут?
— Мы едем в Уанту?
— Разговаривать вам не велено, сеньор инспектор.
1. Разновидность народной музыки индейских народов Анд.
2. На самом деле это рамы или подставки в форме быков, на которых
закреплена всевозможная пиротехника. Традиция распространена в
Испании и Латинской Америке.
3. Скульптура Христа, установленная на смотровой площадке на холмах
Акучумай.

[ 99 ]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Разговаривать ему не велено. Как заключенным в тюрьме
Уаманги.
— Это из-за посещения тюрьмы, ведь правда? Конечно, я
воспользовался именем коменданта Карриона, чтобы войти,
но... я понимаю, что нарушил порядок, но думаю, он сумеет
понять... Это было официальное следствие...
— Сеньор инспектор.
— Я вас слушаю.
— Замолчите.
Он повиновался. Наверняка в этом и заключалась его главная оплошность. Ошибка новичка. Но комендант, конечно же,
его поймет. Да и вообще вполне могло оказаться, что он прочитал записку и вызвал инспектора, чтобы поблагодарить. Да.
Скорее всего так и есть. Ведь он уже называл его своим “доверенным лицом”.
Машина повернула налево, на пересекавшую каменистую
пустошь проселочную дорогу, по которой двигалась теперь
скачками. Через полчаса она остановилась перед контрольнопропускным пунктом. Солдаты показали документы, после чего
машина еще какое-то время ехала, пока пересеченная местность и вовсе не лишила ее такой возможности. Солдаты выпрыгнули из джипа и вывели инспектора, держа его за локоть.
Им всем пришлось карабкаться по склону скалы, инспектор то
и дело оступался, и каждый раз солдаты не слишком деликатно
его ловили. Инспектор знал, что поблизости нет ни одной воинской части. Куда его ведут? Наконец они добрались до вершины холма, и он увидел то, что было с другой его стороны. Огромная, притаившаяся среди гор яма метров десять в диаметре.
Военное оцепление вокруг гигантской могилы. Даже не задавая
вопросов, он знал, что находится в этой могиле. На краю ямы,
во главе группы военных, стоял комендант Каррион. Кто-то ему
доложил, что инспектора уже привезли. Комендант был мрачен. Чакалтана попытался выдавить из себя самую дружелюбную улыбку, на какую только был способен.
— Добрый день, комендант. Меня удивило ваше требование...
— Идите сюда, сеньор инспектор, — сказал комендант. —
Взгляните на это.
Инспектор посмотрел в сторону ямы. Ноги отказались ему
служить. За его спиной раздался звук взводимого курка. Он сделал несколько шагов, очень медленных, и получил толчок в спину, подтолкнувший его к краю ямы. Каждому его шагу сзади вторили военные сапоги. Он остановился в метре от ямы. Новый
толчок в спину. Пот лил с него градом. Он вынул носовой платок и протер лоб. Ему хватило смелости обернуться. Комендант

[100]

Перу

ИЛ 10/2023

стоял позади него метрах в двадцати. Он знаком велел инспектору заглянуть в яму. Солдаты отошли в сторону холмов, словно
для того, чтобы не видеть происходящего. Инспектор почувствовал новый толчок в спину. Рукой или прикладом FAL? Он
обернулся, чтобы посмотреть в лицо солдату, который шел за
ним. Солдат был бледен и процедил сквозь зубы:
— Вперед глядим, вашу мать!
Инспектор посмотрел на небо. Оно было чистым, только
вдалеке ползло несколько облачков, направлявшихся в сторону Сеха-де-Сельва. Он снова уставился в землю. Несколько раз
медленно шагнул, вытянул шею и заглянул в круглую темень
провала.
От увиденного он растерялся. Ему показалось, что перед
ним какие-то коробки, старые, ломаные коробки в куче изъеденных временем и грязью тряпок. Но постепенно то, что он
принимал за камни и землю, получило более четкие очертания.
Это были фрагменты тел, руки и ноги, некоторые — полуразложившиеся от времени, другие — с проступающими костями в
окружении тряпок и картона, черные, землистые головы, одна
на другой, а все вместе это составляло груду человеческих останков в несколько метров глубиной. Нагромождению костей и
высохших тел не было конца и края. Инспектор упал на колени,
его стошнило. Пока он выдавал то немногое, что оказалось у него в желудке, ему пришла в голову мысль, что сейчас он находится в идеальной позе, чтобы присоединиться к этим телам:
затылок под прицелом винтовки, тело склонилось над кучей останков, а мысли окоченели где-то в прошлом, в тех временах,
когда все было еще страшнее, и тогда он задался вопросом, как
долго длится умирание, сколько времени уйдет на то, чтобы
угасла память, чтобы затихла боль, чтобы прекратили кровоточить раны, чтобы смежились веки.
Он закрыл глаза. Ему казалось, что те, внизу, множат его,
как зеркала, множат его до бесконечности. Множиться он не
хотел.
Вдруг кто-то резко дернул его вверх. Это был солдат, который его сюда привел. Теперь он поднимал инспектора на ноги — видимо, для того чтобы удобнее было стрелять. Инспектор подумал об Эдит. Подумал об огне. Но солдат развернул
его и повел обратно. Почти за руку, вернее за локоть, почти
волоком, потому что с ногами инспектор оказался не в ладу,
солдат тащил его к джипу, где его ждал комендант, перед которым он его и поставил, как ребенка перед воротами школы.
— Эту могилу нашли вчера вечером, — сказал комендант. —
Новость пришла, когда я дочитывал вашу записку. Вторая могила за три дня.

[101]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Инспектор окружной прокуратуры не знал, что сказать.
Он вновь обернулся к яме, испытывая чуть ли не сочувствие
к коменданту. С холма по другую сторону ямы спускалась какая-то индианка. Она спотыкалась, падала, но снова вставала
и шла дальше. Она что-то кричала на кечуа. Инспектор ее узнал. Это была та самая женщина, которая открыла ему дверь
в Кинуа, мать Хустино и Эдвина, вдова покойного Маиты.
— Нам удалось скрыть это от прессы, — продолжал комендант, словно не замечая вдову. Инспектор внимательно посмотрел ему в лицо. Нет, он видел ее, потому что темные стекла комендантских очков отражали женщину, бегущую к могиле.
Солдаты схватили ее за руки, но она вырвалась и с криком устремилась вперед. Ей удалось добежать до края ямы. Казалось,
она хочет броситься вниз. Один солдат схватил ее за юбку. Другой начал с ней драться, пытаясь волоком оттащить ее от обрыва. Индианка упиралась. Она была чуть ли не сильнее троих
солдат. Тогда один из них выхватил пистолет. Индианка этого
не видела. Она смотрела в яму и не слышала ничего, кроме собственного крика. Солдат прицелился ей в спину.
— Пойдемте, сеньор инспектор, — сказал комендант.
Но инспектор не мог оторвать глаз от индианки и солдат.
Комендант взял его за плечо. Инспектор сказал:
— Остановите их, комендант.
Но комендант ничего не предпринял, не отдал никакого
приказа, не прикрикнул на подчиненных. В тридцати метрах
от них солдат с пистолетом все еще медлил, а индианка все
еще пыталась броситься головой в кучу мертвецов. Сначала
он целился ей в спину, потом в затылок, потом в ногу. Двое
других пытались ее угомонить. Они что-то ей кричали. Инспектор расслышал только: “Уходи отсюда, мамаша, здесь не
на что смотреть”. Первый солдат поднял пистолет вверх. Он
посмотрел на своих товарищей. Потом на коменданта. Комендант следил за ним, не шевелясь. Инспектор хотел закричать.
Но сразу понял, что ничего не изменит, что лишние вопли
пригодны только на то, чтобы заглушить выстрел. Он проглотил слезы и крик. На другой стороне ямы первый солдат заткнул пистолет за ремень и помог двум другим оттащить старуху за периметр оцепления.
— Они никогда не убьют пожилую мамашу, сеньор инспектор, — сказал комендант. — Бывает, что они струхнут и переусердствуют маленько. Бывает, что кого-то и ударят. Но убить
не убьют. Даже по приказу начальства. Через это им не переступить. Это закон природы. Они просто не смогут.
Еще два солдата подоспели на помощь тем троим. Они
подняли индианку в воздух и понесли в сторону холмов. Ко-

[102]

гда инспектор садился в джип, чтобы вернуться в Аякучо, ее
крики все еще раздавались в горах. А может быть, и нет, подумал инспектор, может быть, эти крики, подпитанные воспоминаниями, звучали только у него в голове.

ИЛ 10/2023

Перу

ты вел себя плохо, хустино. ты вел себя плохо, очень плохо.
я этава не заслужил. я повернул тебя к свету, вместе с тобой заглянул в черную пасть смерти, а ты платиш мне такой монетой.
это плохо, тебе ясно? погляди на свое отраженье, погляди на себя, ведь ты предатель.
не смотри на меня так, это не моя вина. даже не мое решение. кровь делает нас сильнее, она не приносит вреда. даже такой тупица как ты может понять силу нашева дела. мы создаем
новый мир.
но ты слабак. это нормально. никогда нельзя затевать битву
думая что победиш очень быстро. ты понял? она займет века,
она уже заняла века. важно помнить. каждую жизнь, каждого из
павших. они копятся в истории и сливаются с ней, как слезы с
дождем. это элексир, чтобы его пили те, кому претстоит умереть. так будет и со мной будет, не думай что это несправедливо.
слышиш, хустино? этот голос. да, это твой брат, он зовет тебя. слышиш? ты не хотел на него смотреть? вот он, с нами, там,
внизу, посмотри. не плач, хустино, негоже мужчине плакать.
особенно такому, который сделал то, что сделал ты, что сделали мы. мы пролили кровь вместо слез, хустино, паршивый ты
говнюк. ты почти заслужил право жить потому что твоя жизнь
это мучительная медленная смерть. но я тебя избавлю от усилий, да. ведь для этого и есть на свете товарищи, верно? именно
для этого.
иди сюда, давай, так... положи голову мне на плечо. я буду с
тобой на каждом шаге, я не оставлю тебя одного. мы не оставим
тебя одного. мы проводим тебя до самого конца. мы провожаем
всех, кто с нами, всех, кто с нами с начала времен. момент приближается, хустино. с каждым днем приближается момент победы. видиш пятна на земле? видиш красный цвет этих луж в ночной темноте? это твое семя, хустино, это ты поливаеш землю,
чтобы из твоих потрохов рос мир, за который мы столько сражались. наслаждайся, потому что это последнее, чем ты насладишся.

— Вы считаете нас сборищем убийц. Верно я говорю, Чакалтана?
Вопрос коменданта прозвучал после долгого молчания,
когда они уже ехали по шоссе в сторону Аякучо, между горами и рекой. Комендант вел машину сам. Они ехали вдвоем.

1. Смесевое взрывчатое вещество, состоящее из аммиачной селитры и углеводородного горючего вещества, чаще всего дизельного топлива.

[103]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Я не понимаю... не понимаю, о чем вы говорите, комендант.
— Не прикидывайтесь дурачком, Чакалтана. В докладных записках я умею читать между строк. И по лицам неплохо умею
читать. Вы что себе вообразили? Что вы тут один грамотный?
Инспектор почувствовал необходимость объясниться.
— Мы затеяли справедливую войну, комендант, — сказал он,
и сказал именно так: в первом лице. — Безусловно. Но я иногда
с трудом отличаю своих от врагов. И тогда я себя спрашиваю, за
что же мы все-таки боремся?
Комендант молчал несколько минут и только потом заговорил:
— Вы когда-нибудь бывали на войне, Чакалтана?
— Что, простите?
— Бывали ли вы на войне? Под пулями и снарядами.
Инспектору вспомнились пожары в Явармайо. Он подумал
о бомбах и отключениях света в Лиме, вспомнил ночные дежурства, машины скорой помощи, дома, подорванные АСДТ1, глаза полицейских при виде искалеченных, окровавленных тел,
торчащих из-под обломков. Нет. Он никогда не был на войне.
Комендант продолжал:
— Случалось ли вам оказаться в окружении и в ту минуту
осознать, что ваша жизнь сейчас не стоит ни гроша? Случалось
вам оказаться заброшенным в густонаселенную деревню без малейшего представления о том, помогут вам эти люди или убьют
вас? Видели ли вы, как ваши товарищи гибнут в бою? Доводилось ли вам обедать с человеком и знать, что эта встреча с ним
может оказаться последней и в следующий раз вы увидите его
уже в гробу? А? В такие времена перестаешь заводить друзей,
потому что знаешь: ты их все равно лишишься. К боли потерь
привыкаешь, просто стараешься сам не превратиться в очередной пустующий стул за столом, которых в столовой скапливается с каждым днем все больше. Знакомо вам все это? Нет. Вы не
имеете об этом ни малейшего представления. Вы жили в Лиме,
пока ваши земляки здесь умирали. Наверно, упивались чтением
стихов Чокано. Всякой там литературой, верно? В литературе
слишком много красивостей, сеньор инспектор. Слишком много. Вы, интеллектуалы, презираете нас, военных, за то, что мы
ничего не читаем. Да-да, и не делайте такое лицо, я слышал ваши шуточки, видел физиономии прежних политиков, когда мы
брали слово. И я их понимаю. Наша проблема в том, что мы по

[104]

Перу

ИЛ 10/2023

самые яйца увязли в реальности, и нам не довелось видеть те
красоты, о которых пишут в ваших книжках.
Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар понял, что его причислили к интеллектуалам. В определенном смысле он все-таки побывал на войне, как невольный
свидетель — тот, кто не выбирается за пределы крепостных
стен столицы до тех пор, пока от огня не начинают рушиться
стены, пока трупный запах не отравит весь воздух. Вдруг полковник остановил джип на обочине и повернулся к инспектору
всем телом:
— Здесь была не пара-тройка террористических групп. Здесь
была война, сеньор инспектор. А на войне люди умирают.
Комендант начал заводиться. Его голос, обычно такой властный, вдруг словно сорвался на каком-то слоге, а сам он почти уткнулся лбом инспектору в лицо. И, видимо, по этой причине, уже не мог сказать ни слова. Инспектор попытался его
успокоить.
— Я не против вас, комендант. И знаю, что здесь происходило. Я тоже это видел, хотя и с другой стороны.
Комендант отодвинулся обратно на свое место. Он тяжело вздохнул. Теперь он не выглядел злобным. Он выглядел
растерянным.
— С другой стороны! Рано или поздно те, что с вашей стороны, придут. Рано или поздно они явятся из Лимы, Чакалтана. Явятся по нашу душу. И принесут в жертву именно нас —
тех, кто здесь сражался.
Комендант сильно вспотел. Инспектор предложил ему
свой носовой платок. Но Коррион смотрел прямо перед собой. Смотрел неотрывно. Инспектор не решился совать свой
платок ему под нос.
— Вопрос стоял так: они или мы.
Больше комендант ничего не сказал. Они или мы, подумал
Чакалтана, и так до тех пор, пока мы не станем одинаковыми,
такими, что не различить.
— Понимаю, — сказал он.
Комендант снова завел двигатель. Выруливая на шоссе, он
понемногу остывал.
— Важно, чтобы вы это поняли, — сказал он, — потому что
вы еще ничего не видели.
В Аякучо они поехали в военный госпиталь, где и оставили
машину. Поднялись по лестнице, прошли через приемный покой. Никто их не спросил, куда они идут, никто не преградил
им дорогу. Никто не бегал по кабинетам, чтобы узнать, имеют
ли они право здесь находиться. Они вошли в коридор, который
Чакалтана хорошо помнил по своему предыдущему визиту, и в

[105]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

нем опять сидело несколько раненых, но никто из них не обратился к ним за помощью. Инспектор быстро сообразил, что комендант ведет его в гинекологическое отделение, в ту запертую
комнату между родильными палатами. Он подумал о матери, и
в этот момент холодный искусственный свет выхватил из полумрака фигуру судебного врача.
— Пожалуйста, закрывайте за собой дверь побыстрее.
От порога перхоть на его плечах была незаметна. И только
когда они подошли к секционному столу, инспектор заметил,
что судмедэксперт выглядит еще более засаленным, чем в прошлый раз. Запах в кабинете тоже отличался от прежнего. Он
был отчетливо трупный. Еще не гнилостный, но уже всепроникающий. Под столом валялось много окурков и спичек. Оберток от шоколада на этот раз Чакалтана не заметил.
— Я вижу, сеньор инспектор, вы сегодня не один.
— Добрый день, Посадас.
О медицинских документах никто даже не заикался. Комендант молча кивнул врачу. Судмедэксперт выдал им две хирургические маски, пропитанные мазью “Викс ВапоРаб”.
— Это может пригодиться, — сказал он.
Затем он встал и подошел к накрытому покрывалом столу.
Инспектор поднес ко рту носовой платок, предвидя, что его
ждет. Светильник моргнул. Его так никто и не починил. Да и не
починит. Врач снял покрывало. На этот раз труп был не так
сильно обезображен. Он был свежий, без ожогов, еще синюшный, на первой стадии окоченения.
— В нем практически нет крови, — прокомментировал Посадас. — И обратите внимание на плечо.
Грудь трупа представляла собой гигантскую красную щель
с торчащими из нее острыми металлическими предметами. С
левой стороны было месиво из костей, мышц и сосудов. Не
было руки.
— В первый раз была правая, этому оттяпали левую. Похоже, господа мастерят себе куклу.
Коррион склонился над лицом мертвеца. Растянутым в последнем крике, с распахнутыми, вылезшими из орбит глазами.
Комендант прикрыл покойнику веки. Только теперь, освободившись от этого взгляда, инспектор узнал в нем Хустино Маиту Карасо.
— Его только что привезли, — сказал Каррион. — Труп нашли на рассвете, сразу после известия об общей могиле.
В тот момент инспектору не вспомнился огонь, но вспомнились удары, удары в грудь, следующие один за другим, как
падающие со стола капли, как стук в дверь на рассвете, когда
в доме еще темно.

[106]
ИЛ 10/2023

— Теперь понятно, что этих людей несколько, — сказал инспектор. — Как минимум два физически сильных человека. То,
что они натворили, в обоих случаях нельзя было сделать в
одиночку.
— Как и вскрыть ту могилу, — добавил комендант.
Инспектор попросил воды. Врач достал бутылку из холодильника с образцами для исследований. Инспектор решил
эту воду не пить. Врач достал ее со словами:
— И это хорошо обученные люди. По крайней мере тот,
что с ножом. Хирургическая работа. Они с филигранной точностью проткнули сердце семью клинками. Разными: мачете,
охотничьим ножом, даже ножом мясника. Судя по всему, коллекция у них богатая. Они истыкали сердце, не перерезав основных сосудов, и специально положили тело ничком. Почти
вся кровь вытекла из него через грудь. Проткнутое сердце билось еще несколько минут после смерти. Оно угасало. Медленно. А чтобы ускорить истечение крови, они отхватили ему руку. Способ похож на предыдущий. Такое впечатление, что ее
срезали под корень.
— Возможно, двуручной пилой, — сказал комендант. — Вдвоем перепилить кость не труднее, чем деревянную чурку. Нужно
только терпение. А что это за рваные раны на всем теле?
— Следы клювов, — пояснил врач. — Они бросили труп там,
где мы его нашли, на холмах Акучимай, чтобы его склевали
грифы.
Инспектор чувствовал, что должен поучаствовать в обсуждении. Но он боялся, что, если откроет рот, то из него что-нибудь вырвется наружу: рыдания, рвота, неуместные слова.
Кукла. Кукла из человеческих фрагментов, аякучанский
Франкенштейн. Чакалтана постарался сохранить профессиональный тон.
— А не было ли... рядом с умершим... какого-нибудь... сендеристского послания?
Казалось, вопрос застал врача врасплох. Теперь на его лице одновременно читались облегчение и страх. Он посмотрел на коменданта, и тот достал из кармана и расправил какую-то бумагу. Инспектор хотел попросить его аккуратнее
обращаться с вещественными доказательствами, но предпочел сосредоточиться на записке. Он прочитал:

Перу

УБИТ ПО ПРИГОВОРУ НАРОДА
ЗА ДОНОСИТЕЛЬСТВО
“Сияющий путь”

Они вернулись, подумал инспектор.

[107]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Комендант сказал:
— Так что, в конечном счете... возможно, вы не зря вбили
себе в голову идею о террористах, сеньор инспектор.
Слово “вбили” прозвучало довольно неуместно возле этого трупа. Инспектор пытался сосредоточиться на какой-нибудь наименее жуткой его части. Наконец ему удалось сфокусировать взгляд на загрубевших от босоногой ходьбы
ступнях. С толстыми, уже позеленевшими ногтями.
Доктор Посадас закурил очередную сигарету.
Когда на этот раз инспектор вошел в комендатуру, с него
не потребовали никаких документов. Вместе с комендантом
Каррионом они пересекли внутренний двор старинного здания и по деревянным ступенькам поднялись на второй этаж.
Там, в глубине скрипучего, деревянного коридора, располагался кабинет коменданта. Атмосфера в нем показалась инспектору еще более тяжкой, чем в первый раз. Он вспомнил
воздух Лимы, ее центр, проспект Такна в шесть часов пополудни. Комендант налил им по стопке виноградной водки.
Инспектор решил не отказываться. Они сели друг против
друга, на этот раз — возле рабочего стола. Теперь они были
одинакового роста. Комендант сделал первый глоток.
— Я не люблю сотрудничать с гражданскими, сеньор инспектор. Будем откровенны, мы вообще не очень любим друг
друга. Но сейчас у меня на душе неспокойно.
— Мне кажется, комендант, мы вполне могли бы навести
межинституциональные мосты...
— Ближе к делу, Чакалтана.
— Да, сеньор.
— Мы будем работать вместе, но под моим руководством.
— Конечно, сеньор.
Оба надолго замолчали — казалось, на годы. Наконец комендант очнулся:
— Ну, скажите же что-нибудь, черт вас возьми!
Инспектор попытался собраться с мыслями. Он никак не
мог понять: то ли его бьет внутренняя дрожь, то ли он видит,
как трясется все вокруг. Он решил сосредоточить все мысли на
деле:
— Я написал докладную записку и собирался направить ее
вам, сеньор. Скажу заранее, что буду добиваться допроса упомянутых в ней лиц, а именно: лейтенанта перуанских вооруженных сил Альфредо Касереса Саласара и гражданина Эдвина
Маиты Карасо, поскольку они могут пролить свет на связь покойного с...
— Допроса? Маиты и Касереса? Вы хотите их видеть?
— Видеть... и поговорить с ними, сеньор.

[108]

Перу

ИЛ 10/2023

— Трудновато вам будет с ними поговорить. А видеть их
вы уже видели. С Эдвином Маитой Карасо, по крайней мере
с какой-то его частью, вы познакомились сегодня утром, когда заглянули в могилу. А лейтенанта Касереса Саласара мы
видели тридцать восемь дней назад, когда в Кинуа объявился
его обугленный труп.
Инспектор буквально ослеп, ошалел.
— Сеньор? — прошептал он.
— Да, вы видели мерзавца Касереса. За месяц до той находки его объявили в розыск в Хаене.
— Пса Касереса?
На лице коменданта промелькнула улыбка, как при воспоминании о старом друге:
— Пес, так ведь его называли? Да, дерьмовая порода. Синчи1.
Их долго гноили на военной базе в сельве. А потом привезли сюда, чтобы посвятить в происходящее. Касерес перегибал палку
на каждом допросе. Он почти в одиночку заполнил ту могилу,
которую вы видели. Эдвин Маита Карасо приказал долго жить
во время одной из его операций. Ему задавали вопросы, а он не
раскалывался. Потом заговорил. Рассказал все, о чем его спрашивали, но на втором круге допроса стал сам себе противоречить. Показания не сходились, сведения выглядели неправдоподобными...
— Возможно, потому, что на самом деле он ничего не знал.
— Или потому, что хотел нас одурачить. Вы тоже думаете,
что мы не умеем распознать террориста с первого взгляда?
Инспектор отпрянул назад. Комендант побагровел от злости, но быстро взял себя в руки.
— Прошу прощения, — сказал он. — Одним словом, Касерес
наломал дров. Как обычно. Кажется, задержанный задохнулся, точно не помню. Думаю, лейтенант сочинил справку об
освобождении, а через несколько дней объявил убитого в
розыск. Тело зарыли на ближайшей свалке. Но этим дело не
кончилось. Его мать каждое утро являлась на свалку искать
своего сына. Солдаты старались ее не подпускать, но стоило
им зазеваться, как чертова старуха опять была тут как тут.
Когда у нас начались неприятности, все тела перенесли в
большую яму, которую вы сегодня видели. С тех пор, едва

1. Подразделение десантников Национальной полиции Перу, специализирующееся на операциях по борьбе с повстанцами и наркотиками.
Синчи сыграли важную роль в борьбе против “Сияющего пути” во время
внутреннего конфликта в стране в 1980-х и 1990-х гг.; несут ответственность за преступления, совершенные против населения кечуа в регионах Аякучо, Апуримак и Уанкавелика.

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

обнаружится какое-нибудь захоронение, мать Эдвина Маиты Карасо приходит туда искать его труп. Хотя в газеты про
это ничего не попадает. Уж не знаю, откуда старой ведьме
удается все разнюхать, но она всегда на месте, всегда пыта[109]
ется прорваться, обойти солдат, которые не могут ее под- ИЛ 10/2023
стрелить, и все ищет и ищет своего сына среди трупов. Трупам частенько... отрубали головы, чтобы затруднить
опознание... но эта тетка всегда каким-то образом знает, что
это не ее сын, даже если тело гнило под землей уже несколько месяцев.
— Что сталось с лейтенантом Касересом после того... как
начались трудные времена?
— Военный трибунал в Лиме приговорил его к двадцати
годам. Он отсидел два, потом его отправили в гарнизон Хаена, подальше, с глаз долой. Ему поменяли документы. Приказали исчезнуть.
Чакалтана догадался, что приказ был выполнен беспрекословно. Лейтенант Касерес Саласар исчез. Дальнейшее инспектору было известно:
— До тех пор, пока вдруг не сбежал. Пока не сбежал из Хаена, чтобы появиться здесь. Но зачем?
— Не знаю, Чакалтана, — комендант налил себе еще водки. —
Понятия не имею. Но я с этим уже сталкивался. Те, кто много
убивал, так и не приходят в себя. Бывает, человек годами живет
спокойно, нормально. Но это только вопрос времени — когда
именно ему снесет крышу. За три дня до его смерти спецслужбы сообщили нам, что лейтенант появился в Вилкасуамане. Поговаривали, что он связался с сельскими патрульными отрядами, намереваясь организовать “защиту от подрывной
деятельности”. Вы только вообразите. Конечно, никто не принял его всерьез. Он просто-напросто спятил.
— Возможно, его нашли террористические группы из
Явармайо и расправились с ним из мести.
— Нет, эти под контролем. Они не действуют за пределами
своей территории. Однако, похоже, есть другие. Насчет дат вы
были правы. Но, помимо упомянутой вами, была еще десятая годовщина со дня смерти Эдвина Маиты и с первого урожая 2000
года: “Кровавого урожая тысячелетней борьбы”, как они это называют.
— Если это были террористы, то почему они убили Хустино Маиту?
Комендант посмотрел на один из вымпелов на столе. Затем перевел взгляд на инспектора.
— Думаю, что причина в вас, сеньор инспектор.
— Что?

[110]

Перу

ИЛ 10/2023

— Судя по вашей докладной записке, вы с ним общались,
верно? А сендеристы всегда убивают своих, когда подозревают их в стукачестве.
— Но он не сказал мне ничего важного!
— А откуда им знать? Вполне объяснимый поступок — если
честно, я сделал бы то же самое.
Инспектор вдруг почувствовал, что на его совести смерть
человека. Ему никогда не приходило в голову, что можно
стать виновным в чьей-то смерти просто так, по недомыслию,
неосознанно совершив то, что могло к ней привести. Но, скорее всего, он был не единственным виновным. Скорее всего,
были и другие — ведь он жил в мире, в котором все в чем-нибудь виноваты.
— Почему вы не разделались с ними, комендант? Почему
они до сих пор в Явармайо? Армия могла бы...
— У армии приказ не вмешиваться. А у полиции нет ресурсов. Лейтенант Арамайо уже десять лет просит оружие и боеприпасы. Но Лима не дает добро.
— Но ведь они там должны понимать, что здесь происходит...
— В Лиме все понимают, сеньор инспектор. Они все про
все знают. Если им по какой-нибудь причине это понадобится, они войдут в Явармайо и перебьют всю тамошнюю группировку. Операцию покажут по телевизору. Набежит пресса.
У инспектора в голове все перепуталось. Он устал думать.
Нельзя запретить себе видеть или не видеть, слышать или не
слышать, ты видишь, слышишь, думаешь, и не можешь прогнать мысли из головы, они скачут, множатся, доводят до исступления.
— Зачем... зачем вы мне все это рассказываете, комендант?
На лице коменданта снова мелькнула та же невнятная улыбка — смесь иронии и разочарования. Сейчас он словно пребывал
в другом мире, словно погрузился в воспоминания.
— Знаете, что делал Касерес, когда отлавливал в какой-нибудь
дыре террориста? — сказал он. — Он сгонял всю укрывавшую бандита деревню, раскладывал обвиняемого на площади и отрезал
ему руку и ногу двуручной пилой. Обычно он поручал это своим
синчи, но иногда брался за дело сам, с кем-нибудь на пару. Они успевали управиться, пока террорист был еще жив, и обязательно
так, чтобы все до единого смотрели на это и слышали его вопли.
Отрезанные конечности они зарывали в разных местах. А если
жертва еще продолжала скулить, то, прежде чем бросить ее в
яму, ей дарили пулю милосердия в голову, а яму заставляли зарывать местных жителей. Касерес полагал, что при таком ведении
дел деревня никогда больше не посмеет ослушаться.
— Он и умер по своим законам.

[111]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Он умер по законам того времени, сеньор инспектор, если их можно назвать законами.
— Почему он вас так интересует?
Полковник, казалось, заколебался, прежде чем ответить. Он
посмотрел на бутылку водки, но в руки ее не взял. Он сказал:
— В те времена я был капитаном. Непосредственным начальником Касереса. И, судя по всем признакам, следующей
жертвой... буду я.
Последнюю фразу он постарался произнести твердо. Слегка
дрогнувший голос выдал его душевное состояние. Инспектор проникся сочувствием к этому человеку, признавшемуся в своем страхе. Теперь ему и самому не так тошно было бояться. Он сказал:
— Почему бы вам не поговорить со спецслужбами?
— Никакой Лимы, Чакалтана. Лима не должна об этом знать.
Великая неделя подкинет нам сюда, в Аякучо, тысяч двадцать туристов. Это символ нормализации жизни. Если они узнают, что
все откатилось назад, нам просто яйца отрежут. И я не хочу, чтобы вы хоть с кем-нибудь эту тему обсуждали. Помните Карлоса
Мартина Элеспуру?
Чакалтана помнил функционера Элеспуру. Его вездесущность, его шелестящий голос, небесно-голубой галстук. Его
невозмутимость и высокомерие.
— Ничто из того, о чем мы говорим, не должно дойти до его
ушей, — предупредил Каррион. — А если мы вдруг нечаянно с
ним пересечемся, то повторяйте то, что буду говорить я: что с
терроризмом покончено, что страна выиграла эту доблестную
битву, короче — несите любую ахинею, какая только взбредет
вам в голову.
— Не понимаю, комендант. Что именно не должно дойти
до его ушей?
Комендант достал из ящика стола кожаную кобуру с пистолетом на портупее. Он положил ее на стол перед инспектором. Теперь к нему снова вернулся командный тон:
— С этого момента вы будете расследовать дело самостоятельно. И быстро. Докладные записки направляйте непосредственно мне, а я обеспечу вам любую поддержку, но вы должны,
наконец, узнать, что это за чертовщина и откуда взялось столько террорюг. Берите, это вам пригодится.
— Да зачем же, сень...
— Берите, я вам говорю!
Чакалтана взял пистолет за ствол, чтобы нечаянно не
стрельнуть. Он впервые держал в руках оружие. Для своего
размера пистолет оказался тяжеловатым.
— Чакалтана, держите оружие по-мужски. А теперь проваливайте. Мне надо работать.

[112]

Перу

ИЛ 10/2023

Инспектор встал. Он не мог понять, как относиться к своему назначению: как к почетной миссии или как к тяжкому
бремени. Не знал, благодарить за него или просить перевода.
Он много чего не знал. Все это было затянувшейся местью
Маиты. Она отложилась на десять лет. Подойдя к двери, инспектор обернулся, чтобы задать коменданту последний вопрос:
— Комендант, мне нужно знать. Эдвин Маита Карасо...
был невиновен?
— Не знаю, Чакалтана. Думаю, он и сам этого не знал.
Инспектор вышел от Карриона уже ближе к вечеру и сразу
оказался в толпе туристов, ожидавших первых процессий этого
дня. Он сообразил, что сегодня Страстная пятница. Прокуратура
пустовала. Инспектор поспешил в свой кабинет и заперся на
ключ.
Он положил кобуру на стол. Разглядел ее со всех сторон.
Держать оружие дома, так близко от матушки, ему не хотелось.
Он вспомнил мать Хустино и Эдвина Маиты. Двух сыновей,
потерянных ею за десять лет. Ее семью прошили пули перекрестного огня в той битве, смысла которой эта женщина наверняка не понимала, как не понимал ее и сам инспектор. Он расстегнул кобуру, двумя пальцами вытащил пистолет и снова
положил ее на стол. Пистолет был черный, девятимиллиметровый, с запасной обоймой в кармане кобуры. Таким оружием
обычно пользуются лейтенанты вроде Касереса, отравившегося чужими смертями и покинувшего место своего назначения,
чтобы отправиться навстречу смерти своей. Но зачем?
Инспектору стоило определенного труда вытащить из пистолета магазин и убедиться в том, что он полон. Еще больше
сил ушло на размышления о том, что будет, если “Сияющий
путь” и впрямь готовится к войне? Для того, чтобы взять террористов под контроль, не хватит ни его самого, ни коменданта Карриона, ни всех чиновников Лимы вместе взятых. Он осторожно вернул магазин на место и поставил пистолет на
предохранитель — во всяком случае, защелкнул ту штуковину,
которую считал предохранителем. Если “Сияющий путь” снова копит силы, то самое лучшее, что можно сделать с помощью
этого пистолета, — выбить себе мозги.
Однако у последних смертей были странные особенности.
Детали, не соответствовавшие традиционным методам сендеристов, и ему предстояло в этом разобраться. Теперь его
функция состояла в том, чтобы вести расследование в одиночку, совать голову туда, куда совать ее никому не хотелось,
включая его самого. Наверно, в этом и состоит повышение. К
которому приводят общеизвестные амбиции.

[113]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Инспектор засунул пистолет в кобуру и повесил ее под пиджак, между подмышкой и талией. Встав перед зеркалом, он
убедился, что снаружи ничего не заметно. Зато сам он чувствовал себя каким-то странным и грузным. Он снял портупею, убрал ее в ящик стола и запер его на два оборота. Прежде чем повернуть ключ, он достал докладную записку и запечатал ее в
конверт, чтобы собственноручно отнести Карриону. Ходьба
без висевшего под мышкой пистолета наполнила его ощущением спокойствия и обыденности. На улицу он вышел уже
почти ночью, при первых звуках процессии Скорбящей Девы.
Район Магдалена был заполнен туристами из столицы, одетыми в тренировочные костюмы, с пивом и фотоаппаратами в
руках. Самые молодые аякучанцы обращались к ним с улыбкой, называли “друг”. Старшие, те, кто вырос в военное время,
когда нельзя было выходить из дома, с осуждением смотрели
на эти вольности, хотя многие матери в душе лелеяли надежду,
что какой-нибудь житель Лимы, а еще лучше — гражданин
США влюбится в одну из дочерей и увезет ее из Аякучо. Пробиваться через толпу становилось все труднее. Кругом теснились люди, киоски, пахло пуншем, гудели голоса. Мозг инспектора устал воспринимать беспорядочное движение толпы.
Каждый человек, на которого он натыкался, словно вызывал в
нем какое-то воспоминание.
Когда ему показалось, что он уже почти выбрался, впереди
возникла еще большая толпа. Из соседней церкви выплыли носилки святого Иоанна. Чакалтана сдался и позволил втянуть себя в общий поток. В свете городских фонарей и фейерверков
небо казалось заполненным человеческими душами, которые
гурьбой бредут в неведомом направлении. Иногда инспектор
вздрагивал от взрыва очередной петарды, но звук приглушала
огромная масса людей. Вместе с толпой он дошел до того места,
которое его особенно интересовало: до встречи Агонизирующего Господа и Скорбящей Девы, символизировавших страдания Христа и его Матери. Когда носилки с фигурами начали
сближаться, инспектора окружной прокуратуры вдруг охватило подозрение. Напрягшись, он попытался прорваться поближе, но его не пустила собственная рубашка. Кто-то пришил его
рукав к рукаву незнакомого человека — это тоже было частью
праздника. К удивлению своего смеющегося соседа инспектор
бешено рванулся. Исходившие от носилок и людей запахи вызвали у него тошноту. И в этот момент он почувствовал укол.
Стоявшие рядом женщины, смеясь, кололи друг друга иголками, чтобы “поддержать Господа в его боли”. Инспектор подобрался ближе к носилкам Девы Марии, которая теперь сияла
прямо над ним, как истинное воплощение света, как мать, мате-

[114]
ИЛ 10/2023

риализовавшаяся перед своим сыном, Агонизирующим Господом, которому предстояло умереть, распрощаться со своей земной жизнью. Чакалтана подлез вплотную к носилкам и наконецто смог ее разглядеть. Черное платье Девы, свечи, освещавшие
ее снизу, с носилок, чистое лицо и семь клинков в груди, как и у
Хустино Маиты Карасо, сына матери, искавшей его в общих
могилах.
Инспектор хотел опуститься на колени перед святым образом, но люди шли слишком плотной массой. Он попытался отделиться от нее, уворачиваясь от иголок, как от кинжалов. С семикратно пронзенным мозгом Чакалтана постепенно выбирался из
гущи людей. Он поднял глаза, оказавшись, по его расчетам, напротив ресторана Эдит. Расталкивая людей, он добрался до двери. Эдит заметила его, стоя у барной стойки. Она улыбнулась,
блеснув коронкой в углу рта. Инспектор окружной прокуратуры
Феликс Чакалтана Сальдивар преодолел последние препятствия
в виде массы людей, вошел, бросился к ней и очень крепко обнял, не обращая внимания на посетителей, впервые заполнивших ресторан. Некоторые туристы стали аплодировать, другие
заулыбались, улыбнулась и сама изумленная Эдит, но он не разжимал объятий. Закрыв глаза, инспектор, как в последний раз,
цеплялся за ее маленькое тело, привычно пропахшее кухней.

Перу

Суббота 15 апреля / среда 19 апреля
Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар встретил субботу на танцплощадке. С ним давно ничего подобного не случалось. Поскольку танцы никак не соответствовали его душевному состоянию, он попытался отказаться. Но
Эдит настояла на своем и после работы потащила его на концерт местных эстрадных групп, проходивший на ярмарочной
площадке.
Посреди поля горел гигантский костер, а вокруг него, распивая пиво и пунш, двигались в такт популярной музыке сотни танцующих: кто — с кем-то в обнимку, кто — сам по себе.
Сперва инспектор не танцевал. Эдит удалось затащить его на
площадку, но он чувствовал себя скованным, неспособным
управлять своим телом, пригодным, как он полагал, только
для жизненно важных, базовых функций.
В какой-то момент ему, уже уставшему от толпы и галдежа,
попался на глаза прилавок уличной торговки. Инспектор попросил аякучанский чорисо и пунш. Продавщица отрезала ему
кусок свинины, обжаренный в специях, уксусе и остром перце.
Еда оказалась вкусной. Он ел и смотрел на Эдит, танцевавшую
в самом центре площадки. Был ли какой-то смысл в том, что он

1. То же, что и Вербное воскресенье, праздник Входа Господня в Иерусалим.
2. Во время процессии верующие несут изображение Христа с кистью винограда в руке. Виноград символизирует вино, обращаемое в кровь Христа во
время Святого причастия.

[115]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

делал? Ведь Эдит, ровеснице войны, было не больше двадцати.
А он уже старик.
Он попробовал пунш. Смесь молока с корицей, отдающая
виноградной водкой, разогрела его еще больше. Эдит танцевала рядом с костром, и ее волосы то и дело занавешивали ее
улыбку. Пока инспектор покупал себе еще один пунш, на сцену поднялись братья Гаитан Кастро, и народ приветствовал
их бурными аплодисментами. В их песнях, даже самых веселых, доминировала скорбь андинских народов, и публика была им за это благодарна. Инспектор заметил, что отбивает
такт ногой. Тогда он немного отошел от прилавка.
Эдит увидела, что Чакалтана готов к ней присоединиться, и
подбодрила его улыбкой. Из-за ее маленького роста он то и дело
терял ее в колышущейся массе людей. Работая локтями и добродушно реагируя на ответные тычки, Чакалтана наконец до нее
добрался. Он начал двигать ногами, пытаясь подражать всем,
кто танцевал вокруг. Как бы ему хотелось стать похожим на других, затеряться, растаять в толпе! Эдит одарила его улыбкой, но
он не понял, нежной или насмешливой из-за его неумения танцевать. Однако он не сдавался. Сначала ему пришлось махать руками, как при уборке урожая, потом — надламываться в пояснице, а потом — снова перебирать ногами. Ему никак не удавалось
совместить все это разом. Пока он пытался учиться, Эдит порхала вокруг него на фоне огня, поводила головой, плечами и заливалась смехом, казавшимся инспектору уютнее, чем теплая комната в мороз.
Следующее утро выдалось непогожим, но к полудню небо
понемногу прояснилось. Инспектор Чакалтана встал позже
обычного и сразу побежал здороваться с матушкой и проветривать ее комнату. Он рассказал ей про вчерашние танцы. Откуда-то из непостижимой дали она ответила ему улыбкой. Инспектор вышел из дому.
В префектуре и на рынке горожанам раздавали желтые и зеленые пальмы, привезенные из провинции Ла-Мар, из Сеха-деСельва. В честь Пальмового воскресенья1 верующие прогуливались по городу с ветками ретамы. В церкви Пампа-Сан-Агустин
готовилось шествие — Иисусу виноградной лозы2 предстояло
появиться в тот вечер с виноградной кистью в руке и обеспе-

[116]

Перу

ИЛ 10/2023

чить местных жителей урожайным годом. Весь город жил исключительно праздником.
Инспектор окружной прокуратуры вошел в церковь Сердца
Христова примерно в одиннадцать тридцать пять. В приходской
конторе восемь организаторов праздничных шествий спорили с
падре Киросом, так как все они хотели изменить маршрут. Кирос отвечал им, не скрывая раздражения:
— Мы почти полвека ходим одним и тем же маршрутом и
не будем его менять ради того, чтобы задерживаться возле каждой гостиницы!
— Но ведь там туристы, падресито! Гостиницы увеличат
суммы своих пожертвований, если шествия будут проходить
мимо их дверей...
Организаторы все как один были успешными коммерсантами и известными в своих областях профессионалами. Когда-то
они вели себя как истинно верующие люди, но после войны стали больше интересоваться гостиничным бизнесом, чем сохранением традиций. Слушая из приемной их споры, инспектор
вспомнил уантинского предпринимателя, который в прошлом
году предложил растянуть Великую неделю на месяц и каждый
день проводить новое шествие. Он подсчитал, что это увеличит туристический поток. И прибыль.
Организаторы вышли из конторы в заметном раздражении. Инспектор окружной прокуратуры решил немного подождать. Когда он наконец вошел, падре Кирос уже собирался уходить.
— Надеюсь, вы будете кратки, сеньор инспектор, — сказал
падре, не приглашая посетителя сесть. — Эта неделя — самая
хлопотная в году.
— Я понимаю, падре.
— Как продвигается дело? У следствия появился еще один
кремированный труп?
— Нет. Не кремированный. Хустино Маита Карасо. Вы его
помните?
Падре рылся в своем чемоданчике и вроде бы напряг память. Наконец он закрыл крышку и сказал:
— А! Да. И что же случилось с этим воришкой? Вы его нашли?
— Да, но мертвого.
Священник перекрестился. Инспектор спросил себя, не
слишком ли равнодушным осталось лицо святого отца.
— То есть я хотел сказать... Его нашли на холмах Акучимай, исклеванного грифами. В пятницу, на рассвете.
Священник снова перекрестился. Он что-то торопливо зашептал, возможно, нужную формулу для всех почивших в бо-

[117]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

зе. Хотя, может, и не в бозе: инспектор не знал, как почивают
мертвецы.
— Несчастный случай? — спросил падре.
— Нет.
— То же... то же, что и в прошлый раз?
— Мы думаем, что да.
— Пойдемте со мной.
Они направились в столовую церкви Сердца Христова, находившуюся примерно в ста метрах от конторы. Инспектор
спросил себя, удастся ли ему когда-нибудь поговорить с падре
Киросом не на бегу. Около запертой двери столовой их поджидала длинная очередь примостившихся на земле попрошаек.
Нищие тут же окружили священника, но он отмахнулся от них
приветливым жестом, выдававшим богатый опыт такого рода
общения. Инспектор и священник вошли в столовую, где отца
Кироса с нетерпением поджидала маленькая темнолицая монахиня.
— Сестра, как тут у вас дела?
— У нас появился новый благодетель, падре, он привозит молоко, но нам все равно не хватает. Их слишком много, — ответила она, кивнув на дверь.
— Сделаем, что сможем. Поделите еду поровну, кончится — значит, кончится.
— Хорошо, падре.
Монахиня побежала на кухню отдавать распоряжения, но
сразу вслед за тем вернулась. Она распахнула двери столовой.
Десятки попрошаек, толкая друг друга, ринулись внутрь; некоторые их них стали калеками в разгар боев с террористами”,
другие, обычные сельские жители, пришли в город на Великую
неделю, но не могли оплатить свое пропитание. Все расселись
вокруг четырех огромных столов. Монахиня и еще две сестры
раздавали нарезанный хлеб, стаканы с молоком и густой бульон
в глубоких тарелках.
— Похоже, ваш убийца — верующая личность, — заметил
падре, возвращаясь к теме их разговора.
— Что вы имеете в виду?
— Кремация... грифы. Такое впечатление, что он стремится
разрушить тело, чтобы оно не смогло воскреснуть... если позволите мне такую мистическую интерпретацию.
— Это... эта мысль не приходила мне в голову.
— М-м. Занятно. Мы, человеческие существа, сеньор инспектор, — пустился в рассуждения падре, — единственные животные, отдающие себе отчет в том, что такое смерть. Остальные
творения Божьи не имеют коллективного опыта смерти, а если
даже имеют, то совсем мимолетный. Наверно, любая кошка и

[118]

Перу

ИЛ 10/2023

собака считает себя бессмертной, потому что ей не приходилось побывать мертвой. Улавливаете мою мысль? Но мы-то знаем, что умрем, и живем в навязчивой идее борьбы со смертью,
и это приводит к тому, что ее присутствие в нашей жизни разрастается до непомерных, даже сокрушительных размеров. Человек обладает душой ровно в той мере, в какой способен осознать свою личную смертность.
Несколько нахлебников подошли к падре за благословением. Кирос прервал свою речь и принялся вычерчивать в
воздухе кресты, как бы наугад разбрасывая их по сторонам.
Инспектор в это время пытался обобщить услышанное. Отдельные слова были ему понятны, но общий смысл ускользал.
Возможно, именно тема смерти лишала его способности думать. Как можно думать о смерти или понимать, что она такое? Ведь сам-то он пока не умер — по крайней мере, так ему
казалось. Падре продолжал:
— Мы наблюдаем смерть со стороны, но не примериваем
ее на себя. Мы хотим жить вечно. Поэтому мы сохраняем тело для воскресения. Схоронить означает сохранить. По своей этимологии слова “усыпальница” и “кладбище” относятся
не к смерти, а к сну, к покою — до той поры, пока тело вновь
не встретится с душой. Красиво, не правда ли?
Эти слова священника инспектор понял, хотя и не понял,
что в них красивого.
— Да, очень симпатично.
Падре на секунду прервался, чтобы благословить еще одного побирушку, безногого инвалида, который полз к ним,
отталкиваясь от пола руками. Священник осенил его лоб крестом, и удовлетворенный нищий вернулся на свое место возле стола. Кирос продолжал:
— Некоторые доколумбовы цивилизации хоронили своих
мертвых вместе с домашней утварью, чтобы покойники могли
пользоваться ею в своей последующей жизни. Между прочим,
именно здесь, в тридцати километрах от теперешнего Аякучо,
народ уари хоронил своих знатных людей даже вместе с рабами. Только рабов хоронили живьем. Это была цивилизация
воинов.
Киросу и Чакалтане принесли по стакану горячего молока. В него добавили корицы, как в безалкогольный пунш. Чакалтана решил не просить мате. Пока первый глоток потихоньку возвращал ему силы, он вспомнил, что означает слово
“Аякучо”: территория мертвых. На секунду город представился ему огромным кладбищем зарытых живьем рабов. Могилой, которую он сам выбрал и украсил воспоминаниями о
своей матери. Ему захотелось сменить тему:

[119]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— А кровь? Из тела Хустино была выпущена вся кровь. Заложен ли и в этом какой-то смысл?
Священник пожал плечами:
— Если поискать, то во всем можно найти определенный
трансцендентный смысл. Ибо все есть выражение непостижимой воли Божьей. А что касается крови, то, скорее всего,
этот факт нужно трактовать с языческих позиций. Это может
быть жертвенная кровь. Во многих религиях принесение в
жертву животных имеет целью передать умершим кровь, которая им необходима для сохранения вымышленной жизни.
Лишить кого-то крови означает лишить тело жизни, чтобы
передать эту жизнь другой душе.
Прежде чем продолжить разговор, инспектор хотел отпить молока, но пятно корицы напомнило ему пятно крови.
Непонятно откуда, в голове его всплыли слова: “Не ешьте
крови ни из какого тела, потому что душа всякого тела есть
кровь его: всякий, кто будет есть ее, истребится”. Он произнес эту фразу вслух. Падре кивнул:
— Левит, 17:10—14. Приведенная вами библейская цитата
кажется здесь вполне уместной.
— Не знаю, где я ее слышал. Наверно, запомнил из какойто мессы, на которой побывал в детстве. Обычно я ходил в
церковь с мамой. А семь кинжалов в груди Непорочной Девы? Они что означают?
— Семь серебряных клинков по семи сердечным болям,
которыми отозвались в ее сердце страдания Христа. Сеньор
инспектор, а вы, собственно, ведете расследование или готовитесь к первому причастию?
— Дело в том, что оба трупа, похоже, имеют какое-то отношение к Великой неделе: Пепельная среда и Страстная пятница... слишком невероятное совпадение, вам не кажется?
— Нет. Праздники иногда накладываются друг на друга. Изначально карнавал был языческим торжеством, праздником
урожая. В Великой неделе тоже есть отзвуки культуры народов
Анд, сложившейся до прихода испанцев. Так вышло потому,
что у Великой недели, в отличие от Рождества, нет конкретной
даты, она празднуется в зависимости от наступления сезонных
событий. Как я уже говорил в прошлый раз, индейцам в душу не
заглянешь. Внешне они соблюдают все требуемые религией ритуалы. А что у них внутри — одному Богу ведомо.
Инспектор оглядел нищих, сидевшим на лавках под изображением окровавленного Христа в терновом венце. Еще
один убогий подошел за благословением, священник осчастливил и его. Инспектор сказал:
— А мне они кажутся очень набожными, падре Кирос.

[120]

Перу

ИЛ 10/2023

— По правде говоря, я не уверен, что все индейцы, которые
пришли в Аякучо на Великую неделю, понимают, что они делают. Хотя наша Великая неделя имеет самые богатые традиции
в мире. Вы этого не знали? Наша и севильская. Аякучо хранит
воспоминания о наиболее древнем христианстве. Страстную
пятницу, например, уже почти никто в мире не отмечает.
Инспектор попытался вспомнить, к какой провинции относится Севилья. Пришлось пообещать себе в свободное время найти ее на политической карте страны. Он задал новый
вопрос:
— Какой же тогда смысл придают индейцы Великой неделе?
— Думаю, что для них это просто часть некоего цикла.
Миф о вечном возвращении. События однажды происходят,
а потом возвращаются. Время циклично. Земля умирает после сбора урожая и снова родится для сева. Просто они придают Пачамаме1 лик Христа.
Инспектору нужен был еще один ответ. Пересилив смущение, он спросил:
— А какое значение придаем ей мы?
Падре явно рассердился. Он посмотрел на Чакалтану с нескрываемым осуждением, как смотрят на нерадивого ученика.
— А ведь вы так удачно цитировали Библию... — но он тут
же улыбнулся уголками рта. — Смерть, сеньор инспектор. Мы
отмечаем гибель Христа и представляем ее себе, чтобы сопроводить его в смерти.
— О, это я понимаю... нет, я имел в виду... Почему мы отмечаем смерть? Не странно ли это?
— Мы отмечаем смерть, потому что на самом деле мы в нее не
верим, мы видим в ней переход к вечной жизни — жизни более
реальной. Не умерев, нельзя воскреснуть, сеньор инспектор.
В тот же день Чакалтана попытался пересказать Карриону
те немногие сведения, которые почерпнул из разговора с падре. Но комендант отреагировал на его слова презрительной
гримасой.
— Террористы-католики? Да они просто говеные коммуняки!
В его кабинете Чакалтана увидел множество документов, в
том числе свои докладные записки, и гору тарелок с объедками.
Инспектор догадался, что комендант ничего не делает и никуда
не ходит, что по любому вопросу он требует докладные записки
и не покидает кабинет даже для того, чтобы сходить домой поспать. Но Чакалтану он выслушал лично. Нужно отметить, что

1. Пачамама — богиня земли и плодородия, одно из главных божеств в
мифологии кечуа.

[121]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

инспектору удалось пройти через центральный вход и внутренний двор комендатуры и даже подняться на второй этаж без всяких проверок и вопросов. В приемной коменданта сидел капитан Пачеко. Секретарша объясняла ему, что у Карриона очень
важное совещание, но инспектора впустила в кабинет без звука.
Пачеко посмотрел на Чакалтану с ненавистью. Инспектор понял, что это ему припомнят. Впрочем, в настоящий момент его
занимало другое: как убедить коменданта в том, во что он и сам
не очень верил.
— Оба убийства как-то связаны с религией, сеньор. Они
похожи на... празднование смерти.
— Вы, видно, фильмов насмотрелись, Чакалтана.
Чакалтана подумал о телевизоре в ресторане Эдит. Нет.
Он не часто смотрел фильмы.
— Это... все, что я выяснил, сеньор.
Инспектор чувствовал себя безмозглым, неуклюжим, бездарным следователем. Он подумал, что любому повышению предпочел бы сейчас возможность продолжать заниматься стихами
и служебными записками. Он не хотел становиться значительной фигурой, особенно — в этом деле. Будь он сейчас обычной
пешкой, никто не мешал бы ему проводить время с Эдит и думать о совсем других делах. О своих личных делах. О своей жизни, а не о бесчисленных мертвецах. Комендант снова посмотрел
на него с подозрением.
— И что вы наплели святому отцу? Что у нас появился серийный убийца?
— Я предоставил ему не очень много информации, сеньор.
Только самую необходимую. Он гарантировал мне молчание.
— Молчание! Священник! Да он уже помчался в архиепископство, чтобы растрезвонить об этом на всех углах. Священники хуже кумушек. Потому и ходят в юбках.
— Я думаю, мы можем ему доверять, сеньор.
— Доверять! — Каррион захохотал в голос. — Доверять. А вы
знаете, с какой целью в церкви Сердца Христова появился крематорий?
— Нет, сеньор.
— Чтобы уничтожать неудобные трупы, Чакалтана. Логичная замена. Вместо общих могил — огонь. Они сами нам предложили. Но решение оказалось неудачным. Всё слишком на виду,
в центре города, да еще дым. К тому же у церковников появился непосредственный доступ к нашим секретным операциям.
Из-за этого мы почти не пользуемся печью, а если пользуемся,
то точно знаем, что даже папа римский в курсе дела. Доверять
им нельзя. Если они предложили его построить, то только из
шпионских целей.

[122]

Перу

ИЛ 10/2023

— Крематорий предложили... они?
— Их предложение не выглядело странным. Мы же все хотели избавиться от террористов.
Инспектор согласился с тем, что это объяснимо. Но все равно он верил падре Киросу. Ведь падре так хотел помочь. И, кроме того, надо же хоть кому-то верить. Если все вокруг ложь, подумал инспектор, то это уже не ложь. Если человек живет в
мире фальши, то, значит, фальшь и есть реальность. Кирос говорил о вечной жизни как о жизни более реальной. На секунду
инспектору показалось, что сейчас он понял истинный смысл
его слов. Комендант откинулся на спинку кресла. Он выглядел
недовольным.
— А вам, Чакалтана? — спросил он. — Вам-то можно доверять?
Чакалтане хотелось сказать, что нет, что доверять ему
нельзя.
— Конечно, можно, сеньор.
Комендант был в офицерской рубашке и брюках, но выглядел неопрятно. Его ботинки и шевроны нуждались в чистке. На осунувшемся лице пробивалась щетина, больше похожая на грязные пятна, чем на волосяную поросль.
— Они подбираются ко мне, Чакалтана. Я знаю. Я это чувствую. И пока мы здесь прохлаждаемся, наши убийцы не упускают ни одной минуты.
— Они не доберутся до вас, сеньор. Мы этого не допустим.
На лице коменданта промелькнула вежливая улыбка. Но
он тут же снова помрачнел.
— Все равно они придут, — печально сказал он. — Смерть
уже в пути. Я знаю.
Иногда Чакалтана вспоминал, что ведет расследование
под руководством убийцы. Иногда он спрашивал себя, может
ли быть по-другому хоть на какой-нибудь должности в этом городе или в каком-нибудь городе вообще. Но подобные мысли
всегда сами собой покидали его голову, чтобы не отвлекать
от текущей работы.
— Возможно, вы правы, — подытожил комендант. — Возможно, это как-то связано с Великой неделей. Но не так, как
вы думаете. Интересный вы субъект, Чакалтана. Бьете почти
в десятку, но непременно промазываете.
— Спасибо, сеньор, — сказал инспектор. И тут же спросил
себя, надо ли было так говорить.
— Они пытаются испортить нам праздник. Великий праздник, символ Аякучо — города, в котором восстановлен мир. Рекордсмена пасхального туризма. Им хочется громогласно заявить о том, что они вернулись. Да еще в год нового
тысячелетия. Эффектный ход. Слава богу, нам удалось скрыть

[123]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

это от прессы. Оказаться сейчас в новостях им было бы очень
кстати. Ресурсов у них по-прежнему маловато, зато они научились действовать изощренно. Прежде они бы до такого не додумались.
— Значит, мы можем предположить, что они дадут о себе
знать завтра. В Пальмовое воскресенье. В день официального начала Великой недели.
— И торжественного вступления Христа в Аякучо.
— Совершенно верно, сеньор.
Несколько секунд комендант Каррион размышлял. Затем
вызвал по внутренней связи секретаршу и повернулся к инспектору.
— Меня сочтут ненормальным, но мне наплевать. Я отзову
увольнительные у всех полицейских и запрошу подкрепление
у военных. Вместе они смогут патрулировать каждую улицу:
вооруженные, но в штатском, чтобы не вызывать беспокойства. Своим я эту просьбу как-нибудь обосную. Можете идти,
Чакалтана. И спасибо.
Инспектор встал. Комендант спросил его вдогонку:
— Оружие при вас?
— Что вы сказали, сеньор?
— Где пистолет, который я вам дал? Вы носите его с собой?
Держите его при себе, не будьте ослом! Вы тоже вероятная
жертва. Даже очень вероятная.
— Да, сеньор.
Инспектор ушел из комендатуры, раздумывая над последними словами коменданта. Прежде он как-то не отдавал себе отчета в том, что тоже является вероятной жертвой. Нелегко было
свыкнуться с мыслью, что он достиг достаточных высот, чтобы
его захотели убрать. Убрать, повторил он про себя. Превратить
в ничто. Это звучало ужасно. Он вернулся к себе в кабинет и открыл ящик стола. Осторожно вытащил свое оружие, предварительно еще раз убедившись, что спусковой крючок на предохранителе. Сначала он разглядывал пистолет на столе, потом стал
целиться в зеркало в туалете. Попытался представить себе, что
стреляет. Не смог. Засунул пистолет в кобуру, а кобуру запечатал
в большой офисный конверт. Но пистолет был слишком велик,
конверт его не скрывал. Тогда Чакалтана положил конверт в чехол от пишущей машинки. На улицу он вышел, держа сверток на
руках, как новорожденного младенца. Чакалтана торопливо шагал к дому, нервничал, когда натыкался на туристов и уличных
торговцев, каждый раз обмирал от страха, что, несмотря на предохранитель, пистолет все-таки выстрелит: ведь известно, что
оружие заряжает дьявол. Дома он принес пакет в матушкину
комнату и водрузил его на комод.

[124]

Перу

ИЛ 10/2023

— Все хорошо, матушка, я не буду его разворачивать, не пугайся. Мне просто надо было тебе сообщить, что я его принес. Я
думаю... я думаю, его лучше держать в тумбочке, на всякий случай, хотя, конечно, ничего такого не случится. Потому что ведь
ничего не случится, правда? Ничего не случится.
Чакалтана повторял эти слова, не отводя глаз от свертка, в
течение как минимум двух часов, пока не услышал стук в дверь.
Он убрал сверток в ящик прикроватной тумбы. Но засомневался. Переложил его под кровать. Опять засомневался. В дверь
продолжали стучать. Тогда он судорожно всунул пакет за водяную канистру, которую держал на случай отключения воды. Да.
Никто не будет его здесь искать. Но прежде чем выйти в коридор, он снова вытащил пистолет и опять положил его в ящик
тумбы. И только после этого побежал открывать дверь. На пороге стояла Эдит.
— Сегодня мне дали выходной, потому что завтра я работаю с утра до ночи, — сказала она.
Весь день они бродили по городу, казавшемуся неузнаваемым из-за большого количества людей со светлыми волосами
и столичным выговором. Парочка пьяных туристов из Лимы
присвистнула при виде Эдит. Инспектор крикнул им:
— Катитесь отсюда, ублюдки!
Эдит засмеялась, но, когда они зашли перекусить в кафе,
спросила:
— Что с тобой? Ты сегодня какой-то нервный.
— Это из-за работы. Ничего особенного.
— Ты был сегодня в церкви Сердца Христова? Тебя видели
с падре Киросом.
— Кто меня видел? — инспектор не сумел скрыть в голосе
тревогу.
— Не знаю. Люди. Аякучо — маленький город, здесь все
про всех всё знают. А что? — она ехидно улыбнулась. — Разве
это секрет?
— Нет-нет. Просто... я сейчас веду сложное дело.
— Но ведь так всегда бывает при повышении. На тебя возложили большую ответственность.
— Да, конечно. А где еще меня кто-нибудь видел?
— Не знаю. Я слышала только про церковь. Ты не можешь
рассказать мне про это дело?
— Тебе лучше ничего об этом не знать. Я и сам предпочел
бы о нем ничего не знать.
— Падре Кирос хороший человек. Я часто хожу в его церковь. Он такой приветливый.
— Да. Приветливый.
— Когда ты отвезешь меня в Лиму?

[125]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Для инспектора Лима была воспоминанием, полным меланхолии и уличной гари. Работа и бывшая жена понемногу
стирались из памяти без всякого сопротивления с его стороны, чтобы никогда больше не вернуться. Он ответил:
— Скоро. Когда закончится расследование.
Они любовались сгущающимися сумерками, стоя на смотровой площадке Акучимая под статуей Иисуса Христа. Эдит
затащила сюда Чакалтану, несмотря на все его отговорки. Пока она, держа его за руку, пила “Инка колу”, инспектор понемногу приходил в себя. Он думал о том, что Христос не оченьто его хранит, другое дело Эдит.
— На прошлой неделе у меня был разговор с террористом, — осмелился сообщить ей инспектор. — Думаю, что будет и на этой. Мне было страшно.
Едва Чакалтана произнес эти слова, как понял, до какой степени ему хочется высказаться! Хотя бы в допустимых пределах.
Хотя бы кому-то, кто мог бы ему ответить. Он вспомнил мертвого Хустино. Казалось, что парившие над ними грифы поджидают новое угощение. Немного помолчав, Эдит сказала:
— Не надо бояться. Все позади. Война уже позади.
Он заметил, что она употребила слово “война”. Никто,
кроме военных, не называл происходившее войной. Для всех
она называлась терроризмом. Он еще крепче сжал ее руку.
— Равнина может вспыхнуть в любой момент, Эдит. Достаточно подходящей искры.
— Солнце уже заходит, — сказала она. Ей не нравились разговоры на эту тему.
Внизу началось шествие Господа виноградной лозы. Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар
вспомнил, что сегодня Страстная суббота, и, учитывая это обстоятельство, спросил себя, не станет ли попытка заняться любовью с Эдит неуважением не только к ней, но и к Христу. Чтобы отделаться от этих мыслей, он решил сказать Эдит
что-нибудь приятное:
— Ты бы очень понравилась моей маме.
Эдит не ответила.
Она высвободила свою руку из его руки.
В Пальмовое воскресенье, вслед за освящением пальмовых
ветвей и церковной мессой, Иисус Христос вступил в Аякучо по
выстилавшему город цветочному ковру. Сначала появились сотни ослов и лам, украшенных ретамой, цветными лентами и бубенцами. По пути их следования погонщики взрывали хлопушки
и петарды, вызывая шумное веселье толпы. Впереди процессии
ехал на могучем коне главный организатор шествия с красно-белой лентой поперек груди. Праздник открыл и сопровождал

[126]

Перу

ИЛ 10/2023

отряд всадников и амазонок в уаманганских национальных костюмах, среди которых находились префект со своими заместителями, скотоводы и землепашцы, и все они трубили в бычьи рога,
торжественно возвещая прибытие Иисуса Христа.
Теперь инспектор окружной прокуратуры находился среди
людей, рядом с красно-желтым ковром из цветов в форме сердца Христова, вздрагивал от разрывов петард и старался уловить
каждое подозрительное движение. Он без труда узнавал одетых
в штатское полицейских, поскольку только они были в костюмах, галстуках и белых спортивных носках, а к их повадкам ищеек не доставало только головных повязок с надписью “секретный агент”. Но расставлены они были толково. Инспектор
насчитал не менее двух человек на каждые полкилометра маршрута, а также целую сеть наблюдателей вокруг основных мест
скопления людей и на всех выходах из города. Когда шествие
уже приближалось к центру, он наткнулся на капитана Пачеко,
одетого в парадную форму национальной полиции, но оказавшегося в толпе, а не на почетной трибуне. Увидев его, Чакалтана хотел сразу же свернуть, но капитан сам к нему подошел:
— Вы можете мне объяснить, что происходит, сеньор инспектор?
— Праздник Пальмового воскресенья, капитан.
Где-то рядом взорвалась петарда.
— Не пудрите мне мозги, Чакалтана! Комендант Каррион не
принимает никого, кроме вас. Вы выходите из его кабинета, и
вдруг выясняется, что вся полиция должна отработать двойную
смену. Знаете, какое настроение у моих людей? Знаете, что мне
пришлось выслушать по поводу отмены увольнительных?
— Я не понимаю, о чем вы, капитан. К коменданту я заходил
только для того, чтобы передать ему свою докладную записку.
В одном из углов площади напуганная шумом и толпой лошадь чуть не понесла своего седока. Ему удалось удержать ее
в последний момент.
— Видимо, вы держите меня за идиота, Чакалтана? Среди
этих лошадей должна сейчас гарцевать и моя. Я взял напрокат
самую лучшую, но мне пришлось уступить ее своему недоумку зятю, потому что у меня сегодня пешее дежурство. Почему вы с нами так поступаете, сеньор инспектор? Почему вы так любите
над нами издеваться?
— У меня ни секунды не было намерения осложнить ваши
отношения с зятем, капитан. Просто комендант очень озабочен безопасностью людей на празднике. Вот и все.
В этот момент между ними вклинилась группа туристов.
Капитан на некоторое время сдержал ее напор, чтобы ответить:

[127]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Не думайте, что мне ничего не известно. Я знаю о вас
достаточно. И надо бы вам быть поразборчивее в своих знакомствах. Ваши друзья могут втравить вас в неприятности.
Затем он позволил толпе подхватить себя и унести. Капитан Пачеко исчез прежде, чем инспектор успел отреагировать
на его слова. Что он имел в виду? Знает ли он о подлинных отношениях инспектора с комендантом? Или он подразумевал
террориста? Полицейские обмениваются информацией, и,
возможно, полковник Оласабаль рассказал ему о визите Чакалтаны в тюрьму. Инспектор испугался, что его могли неправильно понять. Он решил, что при первом же удобном случае
информирует коменданта Карриона о том, что посещал тюрьму особого режима, но не превышал своих полномочий.
Стадо уже вывели на Центральную площадь, чтобы прогнать
по кругу. Инспектор подумал, что для лам Пальмовое воскресенье представляет собой самый долгий путь на бойню, поскольку
после праздника всех их съедят. Но они шагали со своим обычным туповатым видом, какой бывает и у коров, со своим обычным, ничего не понимающим взглядом. Счастливые существа.
Возле собора, напротив муниципалитета остановилась специальная делегация, чтобы сложить ретаму, которой предстояло пролежать здесь до следующего воскресенья, когда ее сожгут
на костре. Пока участники делегации под аплодисменты и
вспышки фотоаппаратов торжественно складывали свои пальмовые ветви, раздался новый взрыв. И какие-то крики. Это не
были крики радости, это были крики испуга.
Инспектор и два полицейских из его сектора побежали туда,
откуда они донеслись. Им пришлось двигаться против людского
потока, устремленного в сторону центра. Чуть впереди на земле
лежали два туриста. Вокруг них кольцом сомкнулись зеваки.
Подбежали еще четыре полицейских в штатском. Двое из них
занялись ранеными. Остальные поспешили в ту сторону, куда
указывали люди. Инспектор заметил спины нескольких юнцов,
расшвыривавших на бегу толпу. Вместе с полицейскими Чакалтана бросился в погоню. Чем дальше от площади, тем реже становилась толпа, теперь быстрее можно было бежать, но это давало преимущество убегавшим. К погоне присоединились
другие полицейские, в форме. Зеваки, поначалу путавшиеся у
них под ногами, теперь расступались, но их подсказки только
сбивали с толку: “Туда! Нет! Сюда!” Выбежав из центра города,
беглецы рассыпались в разные стороны, чтобы затеряться в тесных закоулках.
Они не импровизировали. Они хорошо знали, что делают.
Инспектор выбрал двух ближайших и вместе с двумя полицейскими погнался именно за ними. Юнцы мчались через новый

[128]

Перу

ИЛ 10/2023

жилой квартал, застроенный однообразными домами, стараясь затеряться во дворах. Полицейские разбежались в разные
стороны, чтобы отрезать им путь и загнать в засаду. Один из
них запросил по рации подкрепление. Но добежав до конца
квартала, они увидели удаляющуюся спину одного из парней.
Все трое припустили за ним. После жилого квартала начинались трущобы: хижины из циновок и цинка, улицы без асфальта. Укрытие — лучше не придумать. Петляя среди углов и тупиков, трое преследователей пытались догнать мальчишку, а в
это время к нему присоединился и второй. Полицейские снова
разделились. Инспектор заметил, что бежит один. Он спросил
себя, что будет делать, если догонит кого-то из беглецов, как
надо проводить задержание, подвергает ли он угрозе свою
жизнь, и кто кого ловит на самом деле. Однако это его не остановило. Впрочем, времени удивляться собственной храбрости
у него тоже не было. Завернув за угол почти в конце трущоб,
там, где уже начинался склон холма, он нос к носу столкнулся с
одним из полицейских. Как говорится в таких случаях: вот и
приехали!
— Черт! — ругнулся инспектор, стараясь отдышаться. Он
вынужден был привалиться к стене. Через несколько секунд к
ним присоединился и второй оперативник.
— Они наверняка в одном из этих домов, — кивнул на трущобы первый. — Больше им некуда было деваться.
Преследователи стояли, жадно хватая ртами воздух, и не знали, что делать дальше. Один полицейский отправился в лавку за
каким-нибудь питьем. Инспектор был обескуражен и зол. Он тоже вошел в лавку, в которой торговала девочка лет четырнадцати. Второй полицейский остался стоять снаружи. Девочка поставила на прилавок две “Инка колы”. Кроме этого напитка в лавке
имелись только пачки соленого печенья “Филд”. Делая первый
глоток, полицейский неотрывно смотрел на девочку. Казалось,
его одолевают сомнения. Он перевел взгляд на закрывавшую
подсобку занавеску. Покачал головой, как будто что-то его смущало. Затем улыбнулся девочке и сказал:
— А печенья мне продашь, лапуся?
Девочка повернулась к ним спиной, чтобы достать галеты.
Пачки лежали высоко. Как только она подняла руки, полицейский выхватил из-за пояса девятимиллиметровый пистолет, такой же, как тот, что остался лежать у инспектора дома, и перемахнул через прилавок. Схватив девочку за шею, он приставил
дуло ей к голове. Прикрываясь заложницей, словно щитом, он
вошел в подсобку, выставил пистолет вперед и заорал:
— Не двигаться, твари, не то я ее пристрелю! Не двигаться, вам говорят!

[129]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Занавеска скрыла их обоих, оставив инспектора в полной
растерянности. Встревоженный шумом, на ходу вынимая
оружие, в лавку шагнул второй полицейский. В подсобке раздавались крики первого полицейского и еще двух человек:
— Нет, дяденька, мы ничего не делали, дяденька! Не трогайте нас!
Второй полицейский прицелился в занавеску. Они слышали звуки ударов, бьющегося стекла, падающих с полок предметов, женский, скорее даже детский, плач.
— Руки за голову, твари! Назад!
Из подсобки, держа руки на затылке, вышли два парня.
Инспектор узнал белую рубашку одного из тех, за кем они гнались. Полицейский, стоявший в дверях и целившийся им в
лицо, увидел их и разъярился:
— Вы? Сукины дети...
Парней поставили лицом в стене, ни на секунду не выпуская из-под прицела, и инспектор их обыскал: он нашел у них
два ножа и маленький револьвер. В ожидании патруля, который должен был увезти задержанных, полицейские слегка наваляли парням и заставили их лечь на пол с раскинутыми в
стороны руками. Они и девочку уложили на пол.
— В Аякучо разбойничать несподручно, — сказал полицейский, который узнал девочку в лицо. — Здесь все друг друга
знают.
Один из парней застонал.
— Заткнись, гаденыш! — рявкнул второй оперативник и
пнул парня ногой в живот. Парень сдержал стон.
— Кто они такие? — спросил Чакалтана.
— Эти? Мелочь пузатая. Когда “Сияющий путь” уже отдавал концы, сендеристы понизили возрастной ценз для своих
отрядов. Стали набирать десятилетних, а то и девятилетних
сопляков. Они выдавали им оружие и учили обращаться со
взрывчаткой. Потом “Путь” накрылся, а эти остались шататься по округе и теперь уже превратились в обыкновенных уголовников.
Инспектор посмотрел на распростертых на полу парней.
Одному уже было лет восемнадцать. Другому — не больше пятнадцати.
— Но почему им удается этим заниматься?
— А что с ними делать? Еще совсем недавно они были несовершеннолетними. Исправительных колоний у нас нет. Зато
ветераны вроде этого говнюка — и он ударил старшего ногой по
лицу — уже много лет обучают детей, вроде этого — он наступил
на руку тому, что помладше. До инспектора донесся стон мальчишки. Скорее даже, детское хныканье. — Годков им с каждым

[130]

Перу

ИЛ 10/2023

разом все меньше, а наглости у них все больше. Зато у нас попрежнему нет на них никакой управы.
Инспектор заметил, что у девочки проступил под глазом
синяк.
— И что вы будете с ними делать?
Второй полицейский сказал:
— Да будь на то моя воля, я бы сейчас же пустил их в расход. С ними уже ничего не сделаешь. Горбатого могила исправит...
Старший парень повернул голову и с ненавистью посмотрел на полицейского. Тот плюнул на него с высоты своего
роста и сказал:
— Что уставился? Ты, поди, уже подрос. А? Поди, годковто двадцать стукнуло, а все косишь под сопляка, беспаспортник чертов. При твоем послужном списке мы без проблем
устроим тебе изнасилование по высшему разряду. Так что ты
не слишком на меня пялься, не то мигом превращу тебя в подстилку, ты меня знаешь.
Инспектор понял, почему он никогда не слышал об этих
парнях. Заявлений на них в прокуратуру не поступало, они
вообще не значились ни в каких документах. Как говорил комендант Каррион, “у этих даже имени нету”.
Инспектор вернулся в центр города подавленный и встревоженный. Пока он шел через новый микрорайон, ему показалось, что за ним следят. Он обернулся, но увидел только какуюто сеньору с букетом праздничных цветов. Позднее, уже в
полицейском участке, ему рассказали, что подвергшиеся нападению туристы не получили даже царапин. Просто перепугались. Тот полицейский, который брал у них показания, добавил
уже от себя:
— Это ж гринго, инспектор, педерасты все как один. Знай
себе верещат, хотя им никто ничего плохого не сделал. Их даже не обокрали, они же сразу начали орать. Отправить бы им
на экспорт наших уголовников, чтоб вкусили прелесть настоящих грабежей и не заставляли нас тратить время на свои
россказни.
Весь остаток дня инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар наблюдал за праздником. Он видел,
как Иисус Пальмового воскресенья на белой ослице тожественно выплыл из монастыря Святой Терезы, сопровождаемый
двенадцатью аякучанцами в апостольских одеяниях, а также
всем городским начальством. За ними вели еще одного осла,
нагруженного корзинами с фруктами. Когда процессия добралась до собора, изображение Христа сняли с седла и внесли в
храм под приветственные крики и аплодисменты толпы. Ин-

[131]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

спектор узнал ковер в форме сердца Христова, который видел
в начале церемонии. После потоптавшихся по нему людей и
животных он приобрел жалкий вид. Цветное сердце развалилось на части, его лоскутья свисали с ослиных копыт.
В понедельник, пообедав в ресторане у Эдит, инспектор
окружной прокуратуры отправился в тюрьму особого режима
Уаманги. На этот раз проникнуть в нее оказалось проще. Полковник Оласабаль встретил его с распростертыми объятиями
и сразу предложил выпить мате — любимый, как он знал, напиток инспектора. Чакалтана не стал спрашивать, откуда такая
осведомленность. Он уже примерно представлял, каков будет
ответ: Аякучо маленький городок, здесь все про всех всё знают. Инспектор заверил Оласабаля, что похлопотал о его повышении, после чего сразу получил возможность повидаться
с Эрнаном Дуранго Гонсалесом по кличке товарищ Алонсо.
— Похоже, вы начинаете питать ко мне нежные чувства,
сеньор инспектор, — с порога сказал террорист. — Меня никто так часто не навещает.
— Я пришел по делу, сеньор Дуранго.
— Пожалуйста, зовите меня Алонсо.
— Ваше имя Эрнан.
В прошлый раз террорист держался агрессивно и уверенно. Теперь в его взгляде, таком же пристальном и неподвижном, как обычно, угадывалась какая-то ирония. Помня, что у
Дуранго ответ готов даже на незаданный вопрос, инспектор
решил его опередить.
— Я хочу знать, какие связи...
— С чего вы решили, что я вам хоть что-то расскажу, сеньор инспектор?
Хороший вопрос. Инспектор мысленно перебрал возможные варианты ответа: потому что я не могу придумать, с кем
еще поговорить на эту тему, потому что совершенно не понимаю, что здесь происходит, потому что я не полицейский и
не умею вести расследование, потому что мне нужно составить докладную записку, которую я в первый раз в жизни не
знаю, как составить...
— Потому что вам нравится разглагольствовать, сеньор
Дуранго, — сказал он наконец. — Вы чувствуете свое превосходство над нами, и вам нравится это показывать.
— Но до предательства мне еще далеко. Вам не кажется?
— Я уже говорил в прошлый раз, что предавать вам некого.
Вашим соратникам пришел конец. Но я расследую особое дело, в котором вы можете оказаться полезным.
— Премного благодарен, — ехидно ответил террорист. —
Могу я покурить?

[132]

Перу

ИЛ 10/2023

Как и в прошлый раз, он был в наручниках. Инспектор решил, что сигарета поможет террористу немного расслабиться.
Он выглянул в коридор и попросил закурить у надзирателя.
Прикуривая, он закашлялся. Затем вернулся в кабинет и передал сигарету террористу. Дуранго жадно затянулся и посмотрел в окно.
— Там, на воле, Великая неделя? Я сужу по многочисленным пасхальным визитам.
— Только не говорите, что вы этого не знали.
— Я уже давно не слежу за временем.
Инспектор заметил оттенок грусти в голосе террориста. Он
счел это специальной уловкой, попыткой сбить себя с толку. В
свою очередь он тоже попытался сбить с толку террориста:
— Я и не подозревал, что вы такой набожный католик.
Взгляд Дуранго был прикован к окну. Он обернулся к инспектору и вдруг начал цитировать:
— “И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и
покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи
продающих голубей, и говорил им: написано, — дом Мой домом
молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников”1.
Дуранго гордо и пристально смотрел на инспектора. Чакалтана спросил:
— Это из Библии?
— Евангелие от Матфея. Есть чувства, разделяемые всеми,
инспектор Чакалтана, например, отвращение к разбойничьим
вертепам.
— Занятно. А существует ли какая-нибудь связь между вашим движением и религиозными пророчествами? Об апокалипсисе, например... или что-нибудь в этом роде?
Террорист захохотал. Он хохотал до тех пор, пока его
смех не отозвался эхом от пустых стен кабинета. После этого
он сказал:
— Мы материалисты. Но подозреваю, вы даже не в курсе,
что это такое.
— А что, по-вашему, происходит после смерти?
На этот раз товарищ Алонсо расплылся в мечтательной
улыбке.
— После смерти все будет, как во сне слуги-индейца. Знаете эту историю? Рассказ Аргедаса2. Вы книги читаете?
— Я люблю Чокано.

1. Мф. 21:12—13.
2. Хосе Мария Аргедас Альтамирана (1911—1969) — перуанский писатель,
переводчик, этнограф.

1. Речь идет о рассказе “Сон слуги-индейца” (“El sue…o del pongo”).
2. Адвокатское бюро, защищавшее интересы сендеристов.

[133]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Террорист саркастически засмеялся. В его смехе чувствовалась издевка над столь непритязательным вкусом. Он явно
не считал инспектора интеллектуалом.
— Я предпочитаю Аргедаса. Здесь нам не позволяют читать, но я никогда не забуду этот рассказ. В нем говорится о
слуге-индейце, самом ничтожном существе в поместье, рабе
из рабов1. Как-то раз он рассказал своему хозяину, что видел
сон. Во сне они оба умерли и попали на небо. Там Бог приказал ангелам обмазать все тело слуги навозом. Богача же, наоборот, велел целиком искупать в меде. Хозяину приятно
слышать такой сон. Ему кажется, что это справедливо, он верит, что Бог именно так и поступит. Он ободряет слугу, спрашивает: “И что же было дальше?” Слуга говорит: “А дальше,
увидев их полностью обмазанными, одного — навозом, другого — медом, Бог распорядился: теперь вылизывайте друг друга с головы до ног, пока не станете совершенно чистыми”. Видимо, это и есть божественная справедливость: когда все
обращается в свою противоположность, когда побежденные
становятся победителями.
От неловкости инспектор даже вспотел. Он немного покашлял.
— Это просто рассказ, — сказал он. — А я имел в виду, верите ли вы в Бога и в воскресение...
Даже самому инспектору вопрос показался чересчур
странным для допроса, но ведь и само дело было чрезвычайно странным, поэтому он счел свое любопытство допустимым. Прежде чем заговорить, террорист некоторое время
смотрел в окно и продолжал курить:
— Года четыре назад товарищу Алине один посетитель передал маленький радиоприемник, такой... малюсенький радиоприемник на батарейках, почти невидимку. Иногда ей удавалось
переправлять его в мужской корпус. Пару ночей мы его слушали, а потом каким-нибудь способом возвращали обратно. Частенько сами полицейские носили его между корпусами за курево и еду. Для нас такая возможность стала событием. Мы много
лет не слышали новостей, не смотрели телевизор, не видели никаких газет, ничего не читали. Приемник пробыл у нас два месяца, пока один охранник не разозлился за что-то на товарища
Алину, за какую-то ерунду, конечно, и не донес начальству. Полковник Оласабаль потребовал сдать приемник. Товарищ Алина
и представители “Народной поддержки”2 отказались. Они зая-

[134]

Перу

ИЛ 10/2023

вили, что согласно закону и декларации прав человека нам разрешено пользоваться радиоприемниками. Оласабаль пригрозил обыском, но товарищ Алина не отдала приемник. Сказала:
только через мой труп...
У террориста дрогнул голос. Он бросил окурок на пол и
раздавил ногой. Он вдруг весь как-то сник. Инспектора удивила такая слабость. Он снова заподозрил, что его пытаются
сбить с толку. Дуранго продолжал:
— Оласабаль не решился провоцировать бунт, и мы про это
забыли. Но два дня спустя всех женщин и мужчин, сидевших
за терроризм, построили на центральном дворе. Остальных
заключенных заперли по камерам. Мы думали, что будет
обычный шмон. Но раскрылись ворота и вошел спецназ в сопровождении сотрудника прокуратуры... кстати, такого же инспектора, как вы. Инспектор сказал, что будет производиться
изъятие запрещенных материалов, и спросил, есть ли у когонибудь предметы, о которых мы обязаны заявлять. После долгого молчания Алина подняла руку и сказала про приемник,
но отдать его отказалась. Инспектор дважды повторил свой
приказ — безрезультатно. Тогда он объявил, что все требования закона соблюдены... Он объявил нас мятежниками... и передал в распоряжение офицера спецназа. Инспектор ушел. А
дальше... — У террориста покраснели глаза. Теперь, когда он
говорил, между губами его протягивались нити слюны. — Ворота заперли, и на нас, сеньор инспектор, набросились спецназовцы. Их было сотни две, вооруженных дубинками, парализующим газом и цепями, они были похожи на злобных,
спущенных со сворки собак, которые скачками мчались к нам
через двор. Большинство арестантов было в наручниках и
кандалах. Мы, некоторые их тех, кто был не скован, побежали, чтобы окружить Алину, защитить ее... — Голос Дуранго на
мгновение пресекся. Казалось, что он не будет продолжать,
что голос ему изменил. — Человек двадцать прямым ходом ринулись к ней. Нас окатили водой и, пока мы ничего не видели,
сшибли дубинками с ног. Они не унимались до тех пор, пока
не стало ясно, что на ноги мы скоро не встанем... Меня били
по голове, в пах, в живот... Но и этого им было мало, — теперь
Дуранго смотрел в какую-то точку на белой стене, в какую-то
область бесконечности. — С женщин... — он закрыл глаза, —
они сорвали одежду, а потом, прямо перед нами, хохоча и
грязно ругаясь, схватили свои дубинки, “иди сюда, красотка,
тебе понравится”, говорили они... Хотите... хотите знать, что
они делали этими дубинками, сеньор инспектор?
Нет. Инспектор не хотел этого знать. Он хотел встать и уйти, хотел закрыть глаза и стиснуть зубы навсегда, хотел ото-

1. Первые строки стихотворения “Черные герольды” перуанского поэта и
писателя Сесара Вальехо (1892—1938): “В жизни бывают такие удары,
такие… / Как гнев господень…” Перевод Марка Самаева.

[135]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

рвать себе уши, чтобы не слушать дальше. Дуранго уже не стеснялся слез, катившихся по щекам.
— А вам бы надо знать, — продолжал он, с ненавистью глядя
инспектору в лицо. — Вам бы надо знать, что они сделали своими дубинками с женщинами, потому что потом они то же самое сделали с нами, мужчинами...
Он старался держаться, подавить слезы стыда и ярости. Инспектор тоже пытался держаться. Наступило молчание. Проплакав некоторое время, террорист закончил свой рассказ:
— Вы спросили, верю ли я в Бога. Я верю в ад, сеньор инспектор. Я в нем живу. Ад — это невозможность умереть.
Феликс Чакалтана Сальдивар, инспектор окружной прокуратуры, вернулся в город в семь часов вечера, когда процессия с
Иисусом Гефсиманского сада выходила из храма Праведной
Смерти по направлению к центральной площади. Носилки были украшены ананасами, фруктами и початками кукурузы, свечами и оливковыми ветвями в память о молитве Иисуса на Масличной горе, обращенной к его отцу, с просьбой избавить его от
мучительной смерти. Инспектор задумался над тем, почему никто на свете не может вымолить себе жизнь вместо смерти или,
как иной раз бывает, смерть вместо жизни. И сам себе ответил,
что там, наверху, наверно нет слушателя для наших молитв, и
что наши молитвы — просто слова, которые мы говорим самим
себе, поскольку никто больше не хочет их слушать.
Во время шествия Великого понедельника петарды уже не
взрывали, настало время покаяния. Но в тот вечер, обнимая
Эдит и стараясь не выходить за рамки дозволенного, инспектор
снова вспомнил об экзекуции. Удары, отдававшиеся у него в
ушах и затылке, удары такие, как гнев господень1, удары, которые мог прекратить, обратить в пепел, в тишину, в беззвучные
мольбы только огонь. Он разжал свои объятия.
— Что с тобой? — спросила Эдит.
Чакалтана подумал, не рассказать ли ей обо всем. Он
вспомнил явармайского лейтенанта Арамайо. Вспомнил его
неспособность говорить.
— Я тебя люблю, — больше он ничего не добавил.
Он снова обнял ее и прижался к живому, горячему телу,
впервые за столь долгое время. Он попытался стащить с нее белье, но она не позволила. Тогда он лег на нее сверху и стал тереться бедрами о ее бедра, однако Эдит досадливо пресекла и
эту попытку.

[136]

Перу

ИЛ 10/2023

— Тебе только это и надо, да? — сказала она.
Инспектора обеспокоило не столько желание ответить ей,
что это правда, что только это ему сейчас и надо и что он уже не
в состоянии сдерживать себя. По-настоящему обеспокоила его
уверенность в том, что он может все это получить, и получить
легко, достаточно протянуть руку и перестать быть таким хорошим, добрым, слабым, каким был всегда. Почти бессознательно он предпринял еще одну попытку. Он куснул ее за ухо и подсунул ладони ей под спину. Остановив его и на этот раз, она
кивнула на фотографию над диваном. Его мать смотрела на них
с явным неудовольствием.
— Она как будто здесь, — сказала Эдит.
Дальше продолжать они не посмели.
Вечером, проводив Эдит домой и вернувшись к себе, он
пожелал спокойной ночи матери, убедился в том, что ее
дверь плотно закрыта, и пошел мастурбировать в ванной, боясь, как бы она его не услышала.
Во вторник инспектору пришлось принять участие в шествии Иисуса Приговоренного, патрона сотрудников судебной
власти. В прежние времена он был бы горд стать частью такого
шествия, но сегодня у него не было на это ни малейшего желания. Он чувствовал себя разбитым и не мог думать ни о чем другом, кроме грудей Эдит. У захваченного иудеями Христа были
связаны руки, на теле проступали следы пыток. Инспектор покосился на это израненное, изможденное тело, на устрашающие
синяки и шрамы. Сегодня ему трудно было на него смотреть.
Перед началом процессии к нему подошел судья Брисеньо, один из восьми организаторов шествий:
— У вас усталый вид, сеньор инспектор, — сказал он с крысиной ухмылкой. — Провели бурную ночь? Говорят, вы теперь активнее участвуете в общественной жизни...
— Просто... я плохо спал.
У него застучало в висках. Судья Брисеньо, казалось, был
доволен.
— Наверно, вам снился капитан Пачеко. В последнее время, сам не знаю почему, этот сеньор воспылал к вам острой
неприязнью, если позволите мне такое откровенное замечание.
— Отчего бы это, ума не приложу, сеньор судья.
— Необъяснимо, правда? Но так или иначе, я хотел выразить свою радость по поводу того, что вы участвуете в нашем
шествии. Коллеги должны все и всегда делить между собой, не
так ли? Утаивать что-то лично для себя весьма некрасиво.
Инспектор не хотел даже задумываться над смыслом этих
слов.

слышишь? как будто кто-то стучит.
пора тебя освободить. пора тебе улететь. слишком долго тебя заставили щитать часы, дни, секунды. тебе пришлось ждать.
всего важнава нужно ждать. но тебе теперь уже ненужно.
ты видел сегодня шествие встречи? было красиво. все верующие в печали, да, в грусти, да, чуствовали смерть близко. он
умер. назарянин. монашки санта-клары два дня его наряжали, готовили, стригли ему волосы и бороду что отросли с того года. он
же умирает каждый год.
поди сюда, поближе, вот так, хорошо. знаешь что? я тебя слушал все это время. да, я слышал твой голос. говорящий со всеми
этими людьми, с товарищами, с цепными собаками империи.
твой голос доходил до меня. твои церберы разявы, спят когда
бросиш им кусок мяса. так что сегодня твой день. я тебя слышал
все это время. а ты меня слышал? ты должен был меня слышать.
я говорю в твоих снах, на границе твоего сазнания, в воротах
рая, так же, как этот звук. щас ты его слышиш?
ему устроили встречу с его матерью. назарянину. она была в
черном. о, какую боль она чувствовала. и я вместе с ней. был мужской хор. они пели. да. пели за тебя. и вероника тоже была, вытирала назарянину кровь и пот, чтоб он умер чистый. тебе бы
понравилось. жалко что ты не мог прити. потом вероника пошла
к святому иоану сказать что была с исусом. такая шлюха. показала ему платок. и все пели.
тебе это нравится? конечно тебе нравится. ты родился для
этого. не скули. у каждого из нас свой крест, который надо нести.
может быть немношко больно. все важное приходит с болью. история отмывается только кровью. да. ты меня этому научил. я хороший ученик, правда? мы хорошие ученики, потому что нас
много, кто хочет проснуться. ты нас поведеш. я выбрал тебя, да,
чтобы ты перешел кровавую реку.

[137]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Конечно, — с трудом промямлил он.
— Ну что ж, оставляю вас с вашими раздумьями, — попрощался с ним судья.
Инспектор механически, как автомат, шагал в рядах процессии, стоял на четырнадцати стояниях, читал молитву Крестного Пути, пел наизусть священные стихи на кечуа и на испанском. В тот день никто не погиб. И он воспользовался
своими молитвами, чтобы попросить Бога о прекращении
убийств, для одной недели достаточно двух убийств, он просил, чтобы их больше не было, чтобы “Сияющий путь”, объявляя о своем возвращении, ограничился только этими двумя. Однако за все время шествия ему ни на минуту не удалось
не думать об оплеухах, ударах, пинках...

[138]
ИЛ 10/2023

на христе красно-золотая туника. говорят ее зделали два ангела в одну ночь а потом сбежали. два ангела как мы, верно? два
ангела сделавшие христа по образу и подобию своему, по нашему образу и подобию, чтобы он каждый год проходил кресный
путь.
нет. ты не сопротивляйся. это твое место. ты его заслужил.
мы много сражались чтобы тебе его обеспечить. теперь ты меня
вспомнил? нет? мы не в первый раз видимся. ни в последний. мы
виделись раньше когда были живы. может мы и сейчас живы. в
наше время нет большой разницы. ты хорошо пахнешь. я тебе
говорил? пахнешь лугом и божим днем. счастливым божим днем.
раньше мой голос был слабый, как ручеек. понемношку он
набирал силу как всякий большой поток. он достиг этово сам, он
занимал главное место в моей памяти. он занял место других. И
теперь нет других голосов. теперь есть только я и эхо. да. эхо далеких времен. но я заговорил громче. как сейчас. видишь? твоего голоса не слышно. слышно только мой и еще звук гвоздей.
слышишь? пробивающих дерево, пробивающих мясо, пробивающих время.
да. теперь ты слышишь.

Перу

Четверг 20 апреля
В среду девятнадцатого апреля 2000 года около полуночи, при совершении ночного обхода тюрьмы особого режима, а именно корпуса Е для осужденных за террористическую деятельность, дежурный полицейский Вилдер Ороско Париона зафиксировал
факт отсутствия заключенного Эрнана Дуранго Гонсалеса — он
же товарищ Алонсо — в отведенной ему камере.
Подняв по тревоге соответствующие подразделения охраны,
полковник Оласабаль приказал всем заключенным построиться
во дворе означенного корпуса, где донесение рядового Ороско касательно вечернего побега осужденного за терроризм нашло свое
фактическое подтверждение.
Полицейский гарнизон тюрьмы, убежденный в том, что исчезновение арестанта не может иметь разумного объяснения, поскольку ни туннелей, ни иных применяемых арестантами средств
побега обнаружено не было, немедленно приступил к прочесыванию
всей прилежащей к пенитенциарному заведению территории в поисках каких-либо улик относительно неустановленного местонахождения вышеуказанного заключенного, но практических результатов первые часы поисков не принесли.
В четверг двадцатого апреля, приблизительно на рассвете, когда полицейский патруль возвращался в пенитенциарное заведение
особого режима после бесплодной поисковой операции, его личный

[139]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

состав обратил внимание на едва различимый костер, горевший
на одном из прилегавших к тюремной территории холмов, с обратной его стороны, что делало огонь практически незаметным из
всех зданий заведения. Сочтя наличие костра в непосредственной
близости от тюрьмы явлением необычным, патруль принял решение подойти ближе с целью выяснения его причин и предотвращения потенциального стихийного бедствия.
Оказавшись у основания указанного холма, патрульные, согласно их собственному заявлению, заметили нечто похожее на человеческую фигуру необычных пропорций, расположившуюся возле костра. Несмотря на многократные оклики, предполагаемая
личность не пошевелилась и никак не отреагировала, оставаясь
неподвижной и задумчивой. Поскольку темнота не позволяла определить ни черты лица, ни принадлежность указанной персоны
к политическим или преступным группировкам, представители
гражданской гвардии, согласно их собственному заявлению, привели в боевую готовность табельное оружие и продолжили приближаться к неизвестной персоне, не предпринимавшей попыток
скрыться и не выражавшей удивления по поводу их прихода.
В непосредственной близости от костра, отдав вышеуказанной персоне приказ положить руки на затылок и не шевелиться,
как того требуют меры безопасности при проведении досмотра
подозреваемых, полицейские, согласно их собственному заявлению,
обнаружили, что описываемый объект, принятый ими за человека, не подает признаков жизни и скорее похож на труп, чьи значительные размеры, как выяснилось в этот момент, явились следствием того факта, что покойного с крестообразно раскинутыми
руками удерживал на высоте примерно двух с половиной метров
ствол дерева, к сучьям которого были прибиты его запястья.
Одна из нижних конечностей трупа тем же способом была
прикреплена к нижней части ствола, в то время как другая описанного положения не занимала по причине ее полного отсутствия на теле, от которого она была практически отделена. Также на покойном имелся охватывающий лоб венец из
приблизительно полутораметрового куска колючей проволоки,
насаженного на голову так плотно, что шипы вонзились в кожу
по всему периметру черепа. Резаная рана на левом боку, на уровне сердца, к тому моменту продолжала кровоточить.
Обнаружившим находку полицейским потребовалась психологическая помощь и, соответственно, временное освобождение от
службы. Однако в первые рассветные часы другие сотрудники полиции, а именно Вилдер Ороско Париона и полковник Оласабаль,
опознали в покойном заключенного Эрнана Дуранго Гонсалеса,
именуемого также “товарищ Алонсо”, выразив сожаление по поводу столь злосчастного результата его побега.

[140]
ИЛ 10/2023

Инспектор поднял голову от пишущей машинки. На этот раз
он даже не стал проверять написанное. Свою служебную записку он считал никчемной бумажкой. В ней не было нужных
сведений. Изложенные факты имели отношение не к убийству, а лишь к выявлению самого факта убийства. Все равно что
вместо описания рыбалки рассказать, в каком виде рыба была подана на стол. Ничего действительно важного. На самом
деле ни одна из его записок не имела никакой связи с тем, что
действительно важно. Информация первостепенной важности — вот что отсутствовало в его служебной записке: кто совершил убийство, по какой причине, что происходило в этот
момент в голове убийцы. Настоящая, полезная служебная записка должна быть написана со знанием каждой мелочи из
жизни упомянутых в ней лиц, из их прошлого, их воспоминаний, привычек, даже вроде бы посторонних разговоров и порочных мыслей, проносящихся в их головах в момент экзекуции — то есть всего того, чего ни один человек на свете знать
не может. Он пришел к выводу, что настоящая служебная записка может быть написана только Богом или, по крайней
мере, кем-то, имеющим тысячу глаз и ушей, кто способен
знать все. Но если бы такие люди существовали, подумал он,
служебные записки стали бы никому не нужны.
В то утро он впервые попал на место преступления — туда,
где был найден распятый труп. К верхней части ствола была
прикреплена табличка, нечто вроде INRI1, на которой кровью было написано:
УБИТ ЗА ДОНОСИТЕЛЬСТВО
“Сияющий путь”

Перу

Понять, отличался ли почерк записки от предыдущей, не
представлялось возможным. Любой человек по-разному пишет пером и острием ножа. Несмотря на то, что посещение
места преступления казалось ему поступком весьма профессиональным, об этом трупе он узнал не больше, чем о предыдущих. Поблизости нашли следы грузовика, но здесь проходила дорога в тюрьму. Почти все проезжавшие рядом машины
либо везли в тюрьму продукты, либо доставляли арестантов
или сменный караул.
Инспектор вернулся в город в шесть утра, когда месса уже
подходила к концу и работники начали украшать церкви хле1. Аббревиатура латинской фразы “Иисус Назарянин, Царь Иудейский”.
Согласно Новому Завету, Пилат написал эти слова на табличке и прикрепил ее к кресту, на котором был распят Иисус.

[141]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

бами, виноградом и изображениями пасхальных агнцев. Аякучо благоухал ароматическими травами, кипятящимися в
жаровнях.
Инспектор дописал служебную записку и отправился к судмедэксперту.
— Не могу сказать, что ваши участившиеся визиты меня
радуют, — приветствовал его Посадас, вручая ему медицинскую маску. Инспектор хотел ему ответить, что трупным запахом провоняло все гинекологическое отделение, но решил
промолчать. Не его это дело. Ему своих забот хватает.
Снятый с креста покойник лежал на обычном месте, без
покрывала. Сквозь дыры в его руках можно было разглядеть
стол, как и сквозь дыру на единственной оставшейся у него
ноге. Венец свирепо врезался в лоб трупа.
— Избавьте меня от тошнотворных подробностей, доктор. Что в этом деле нового?
— Еще больше тошнотворных подробностей, сеньор инспектор. Это единственное, что появляется нового в каждом
следующем убийстве.
Доктор бросил эту реплику с легкой улыбкой, закуривая
сигарету. Он никогда не выглядел слишком удрученным — наоборот, скорее довольным. Неужели ему нравится его работа, неужели, потроша трупы, он испытывает удовольствие от
своих трудов? — спросил себя инспектор.
— Похоже на творчество целой группы. Один человек не
смог бы за короткий срок организовать такой спектакль.
— Конечно. Я думаю, речь идет о четырех здоровенных
парнях.
— Возможно, всего о двоих. И одной женщине, как обычно.
— Женщине?
— Это еще одна странность террорюг. Раньше они организовывали отряды из мужчин под руководством женщин. Не
знаю, делают ли они так и сейчас, с ними никогда не угадаешь. Но совершенно ясно одно: женщины вообще сильнее
идеологически. И гораздо кровожаднее. Я бы сказал, что мужчины — простые исполнители. Но право милосердно добить
жертву всегда оставалось за командиршей.
— Женщина не может сотворить такое.
— Не может. Но может приказать.
Инспектор тяжело опустился на один из стоявших в кабинете стульев. Силы его покинули. Он сказал:
— Я даже не знаю, надо ли подробно осматривать труп. Теперь появились новые необъяснимые детали. Например, побег. Как удалось Дуранго сбежать из тюрьмы усиленного режима, чтобы никто этого не заметил?

[142]

Перу

ИЛ 10/2023

Доктор достал шоколадку и откусил от нее кусок. Шоколадку он держал в одной руке, а сигарету в другой.
— Вас только это беспокоит? Если вы обещаете, что будете
молчать, я вам отвечу: полковник Оласабаль — редкостный
недоумок, который живет только мечтой о повышении. Ему
могли что-то предложить. Он уже давно готов работать на любого.
Этого только не хватало. Ближайшие пособники террористов — полицейские. И все же концы с концами не сходились:
— И Дуранго сбежал для того, чтобы его убили?
— Может, они же его и убили.
— Если бы вы видели лица полицейских, которые нашли
труп, вы бы так не говорили.
— Это уже другой вопрос. Не мое дело. И запомните: я ничего не говорил.
Светильник на потолке моргнул. Посадас был прав. Это
действительно другой вопрос. Но вопрос самый главный. Все
жертвы шли на заклание чуть ли не сами, почти добровольно.
С Маитой и Дуранго это было объяснимо. Они доверяли своим товарищам и не сопротивлялись. В случае с Касересом тоже имелось свое объяснение: он был законченным психопатом, помешавшимся на крови. Те, кто много убивал, уже не
приходят в себя. И не важно, на чьей стороне они этим занимались.
Судмедэксперт в общих чертах описал ему все травмы на
теле: ссадины и шишки на плечах предполагали отчаянное
сопротивление прежде, чем его прибили. Мышечные разрывы от длинных гвоздей в конечностях. Чакалтана его не слушал. Он рассеянно смотрел на лужицу из стекавших из ран
жидкостей. Красноватой от крови и какой-то исчерна-зеленой, непонятного происхождения. Но выяснять, что это такое, он не стал. Его занимали только собственные мысли.
Из госпиталя инспектор вышел с тяжелой головой. Толпы
народа собрались вокруг епископа Уаманги, совершавшего традиционное омовение ног двенадцати беднякам. Инспектор отправился со своей докладной запиской к Карриону. Проходя по
зданию комендатуры, он думал о том, что скажет коменданту.
Что он ничего ни о чем не узнал, что террористы по-прежнему
на свободе, что теорий у него не осталось, да, собственно, никогда и не было. На глаза ему навернулись слезы. Как поступила
бы на его месте матушка? Он собрался с духом, оставил докладную записку в приемной и пошел дальше — к церкви Сердца
Христова. Он застал падре Кироса в дверях. Падре Кирос всегда встречался ему в дверях. Увидев инспектора, священник
изобразил улыбку, едва скрывавшую раздражение.

[143]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Сегодня вы действительно меня извините, сеньор инспектор, но у нас Великий четверг, и, как вы понимаете, принять вас я не могу. К тому же у нас выходные. Почему бы вам
не продолжить свое расследование в понедельник?
— Я пришел не по поводу расследования, падре.
— Ах вот как!
— Я... пришел исповедаться.
— Ну что ж, это тоже, наверно, может подождать. Господь
вас поймет.
Падре посмотрел на дверь, возле которой его поджидали
две монахини. Затем он перевел взгляд на часы. Инспектор
сказал:
— У нас появился новый труп.
Падре взял Чакалтану под руку и, стараясь одновременно
слушать, медленно повел в сторону двери.
— Сочувствую. Как он умер?
— Вам лучше этого не знать. Зато я знаю, кто их всех убил.
— В самом деле?
Похоже, падре не слишком вникал в его слова. Казалось,
его одолевали совсем другие мысли.
— Я, — сказал инспектор.
Священник побледнел. Он как будто бы даже дышать перестал. Стараясь взять себя в руки, падре вобрал побольше
воздуха и обернулся к монахиням у входа. Молчаливым жестом он отослал их прочь. Монахини огорчились, но возражать не стали. Отец Кирос повел инспектора в исповедальню, где каждый из них занял свое место. Услышав звук
сдвигаемой решетки, инспектор опустился на колени и сказал:
— Я не знаю, как это делается, падре. Я очень давно не исповедовался.
Священник торопливо прошептал какие-то слова, которых Чакалтана не расслышал. Потом он сказал инспектору:
— Просто расскажи. Сейчас не время для интенсивного
курса святых таинств.
Инспектор судорожно сглотнул. Прежде чем заговорить,
он обвел взглядом барочные изображения на стенах, красные свечи на алтаре.
— Все люди, с которыми я поговорил, умирают, падре.
Мне страшно. Как будто... как будто, уходя, я подписываю им
смертный приговор.
— Сын мой, — начал священник. Чакалтана вдруг заметил,
что перестал быть сеньором инспектором, — возможно... возможно, ты берешь на себя слишком много... Эти смерти не
твоя вина.

[144]

Перу

ИЛ 10/2023

— Мне страшно. Я плохо сплю. Я... я как будто уже все это
видел. Во всем этом есть что-то такое, что уже было, что как-то
связано со мной. Вы понимаете меня? Не понимаете, правда?
— Сын мой, террористы в своем умопомрачении не ведают ни резонов, ни чувств. Если ты позволишь им разрушить
себя морально, то они от этого только выиграют. Именного
этого они и хотят. Чтобы ты сломался. Тогда им останется
меньше работы.
Глаза инспектора снова наполнились слезами:
— Я видел такое... Такое, чего вы даже представить себе не
можете. Их... — Он только сейчас понял, как тяжело ему говорить. — Их разрывали на куски... Отрезали им руки и ноги...
— Ты недооцениваешь меня, сын мой. Я тоже с ними боролся. И знаю все то же, что и ты. Я с ними знаком.
— Почему, падре? Почему они не могут просто убить? Почему нужно вытворять такое?
— Помимо варварства, есть еще одна причина, — отеческая теплота в голосе падре постепенно выстуживалась, переходя в сухой и мрачный тон. — В Андах существует легенда об
Инкарри, короле инков. Дело было в колониальные времена,
после восстания индейцев Тупака Амару1. Подавив восстание, испанские солдаты пытали Тупака Амару, избили его до
полусмерти... — Оплеухи, удары, пинки, подумал инспектор. — А потом привязали за руки и за ноги к лошадям и разорвали на части.
Разорванный на части Тупак Амару предстал перед глазами инспектора, словно наяву. Однажды мать рассказывала
ему эту историю, когда они ездили в Куско — город, осажденный вождем, в котором он и нашел свою смерть. Мать инспектора была родом из Куско. Священник продолжал:
— Индейцы верят, что части тела Тупака Амару были зарыты в разных местах империи, чтобы им никогда уже не удалось
воссоединиться. Согласно их легенде, эти части будут расти до
тех пор, пока не встретятся друг с другом. А когда они встретятся с головой, инка снова оживет, и цикл замкнется. Империя воскреснет и раздавит тех, кто ее обескровил. Земля и
солнце поглотят Бога, навязанного им испанцами. Иногда, когда я вижу индейцев такими покорными, готовыми со всем соглашаться, я спрашиваю себя, не думают ли они в эту минуту,
что в один прекрасный день мы поменяемся ролями?
— Но какое отношение имеет ко всему этому “Сияющий
путь”?

1. Тупак Амару (1545—1572) — последний правитель инков.

[145]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Самое прямое. Ведь “Путь” провозгласил, что он и представляет собой возрождение. Террористы всегда знали цену
символам. Однажды они убили женщину и разорвали ее тело
на куски взрывчаткой. Теперь ее части никогда не смогут соединиться. Воскресение стало для нее невозможным.
— С кем мы боремся, падре? Они везде и одновременно нигде. Они невидимы. Это все равно что борьба с фантомами.
— Это все равно что борьба с богами, которых мы не видим. Наверно, мы воюем с мертвыми.
Они немного помолчали. Вдруг Кирос словно что-то
вспомнил:
— Когда был убит этот последний?
— Вчера, примерно на рассвете, после шествия, посвященного Встрече Агонизирующего Господа и Скорбящей Девы. —
Поговорив с падре, инспектор немного успокоился, но так ослабел, словно из него выкачали весь воздух. Он глубоко вдохнул. — Усиленное патрулирование к тому времени мы уже сняли. Оно продолжалось все Пальмовое воскресенье, вплоть до
понедельника, но тянуть дальше у нас не было оснований.
Священник немного подумал и сказал:
— Есть... еще одна легенда, которую тебе, возможно, надо
знать. Обычно, начиная с вечера Великой среды, индейцы
пускаются в развлечения гораздо более... греховные. Безудержное пьянство, много секса, нередки случаи насилия. И
так вплоть до Пасхального воскресенья.
— До Славного воскресенья.
Падре поморщился:
— Правильно говорить “Пасхальное”. Только неучи и богохульники называют его “Славным”.
— Извините. А почему они так себя ведут?
— Очередное суеверие жителей Анд. После Великой среды, крестного пути Христа, Бог мертв. Он больше не видит.
Не осуждает. У них есть три дня, чтобы грешить.
Услышав эти слова, Чакалтана понял, что времени терять
нельзя. Необходимо вернуть патрулирование. Он словно очнулся после колдовского оцепенения. У падре тоже были неотложные дела. Выйдя из исповедальни, Чакалтана с искренней благодарностью пожал ему руку:
— Большое спасибо, падре. Мне стало гораздо легче. К тому же вы дали мне много полезных подсказок. Я... — он замешкался, но затем решил договорить: — Я общался с людьми, которые не очень вам доверяют. Но есть и другие, которые вас
чрезвычайно ценят.
Направляясь к двери, падре улыбнулся. Инспектор заметил, что во всем храме он был единственным, кто улыбался.

[146]

Перу

ИЛ 10/2023

— Не буду спрашивать, кто отозвался обо мне плохо, но я
действительно хотел бы знать, кем был тот, кто отозвался хорошо.
Инспектор почувствовал себя сплетником. Однако он подумал, что не будет ничего плохого, если он ответит, даже наоборот.
— Эдит Аяла. Та, что из ресторана на площади.
Падре заулыбался шире.
— Конечно, я ее знаю! Она часто сюда приходила. Бедная
девушка столько пережила из-за своих родителей!
— Из-за родителей?
— А вы не знали?
— Она почти не говорит на эту тему.
— Оно и понятно. Ее родители были террористами. Они
погибли при нападении на полицейский участок. Оба одновременно.
Инспектор вспомнил свой разговор с Эдит: От чего умерли
твои родители? От терроризма. От. Не от рук террористов, а
от их идей. Прощаясь со священником, он постарался забыть
эту новость. Нужно было думать о более неотложных делах. Он
помчался в комендатуру, лавируя между туристами, которые
заходили в церкви или наслаждались местной кухней у прилавков на Центральной площади. Инспектор подумал, что любой
из них может оказаться участником сендеристского возрождения. Он дошел до комендатуры и поднялся в приемную Карриона. Его секретарша выглядела расстроенной.
— Могу я войти? — спросил он.
Она посмотрела на него с беспокойством.
— Он никого не хочет видеть. Сидит здесь безвылазно с самой пятницы. Даже поесть не выходит. Мы приносим ему
еду, но он к ней почти не притрагивается.
— Может, я смогу чем-то помочь.
— Пожалуйста, постарайтесь. Может, к вам он прислушается. Если я сообщу о вашем приходе по селектору, он не ответит.
Инспектор вошел в кабинет. Внутри стоял затхлый полумрак. Шторы были опущены, из-под рабочего стола высовывались две тарелки с прокисающей едой. Комендант сидел в
своем кресле, осунувшийся, с чернотой под глазами, и выглядел так, будто несколько месяцев не мылся. На приветствие
он не ответил.
— Вы слышали о Дуранго? — спросил инспектор.
Прежде чем заговорить, комендант словно заставил себя
откуда-то вынырнуть.
— Меня это уже не касается.

[147]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Он протянул инспектору листок бумаги, который держал
в руке. Несмотря на полумрак, Чакалтане удалось его прочитать. Это было письмо из Лимы со штампом объединенного
командования вооруженных сил. Оно сообщало Карриону об
его отставке.
— Но ваш срок еще не вышел, — удивился инспектор.
— Здесь срок выходит тогда, когда им удобно. Они меняют
военную структуру по своему усмотрению. Все кончено.
Оба погрузились в тягостное молчание, которое через несколько минут прервал комендант.
— Это от вас просочилась информация к Элеспуру, тому,
который из разведки? Вы обсуждали с ним это дело?
— Нет, сеньор. Я понятия не имею, как они могли узнать...
— Им все известно, Чакалтана. Все. Впрочем, это уже не
важно. Мой сменщик прибудет сюда после праздников. Возможно, тут и связи нет никакой. Просто ожидается второй
тур выборов, и, наверно, они хотят поставить сюда кого-то не
засвеченного. Или кого-то посговорчивей — черт их знает.
Инспектор не смог бы с уверенностью сказать, облегчение или разочарование звучало в голосе коменданта. Он почувствовал себя покинутым, преданным. Ему казалось, что
для коменданта бросить его одного среди уймы проблем — самый простой выход. Но, приглядевшись, он изменил свое
мнение. Похоже, для этого человека простых выходов не существовало.
— И что вы будете делать? — спросил инспектор.
— Поеду на север, в Пиуру или в Тумбес. В какое-нибудь тихое место. Главное — подальше отсюда.
Инспектор тяжело опустился на стул. Несмотря на то, что
место было непочетное, на этот раз он не казался ниже коменданта.
— Вы не можете просто так уехать, — сказал он твердо. —
Мы не довели дело до конца.
Комендант засмеялся. Сначала тихо, потом в голос. Когда
ему удалось успокоиться, он, кашляя, закурил. Инспектор никогда не видел его курящим. Каррион сказал:
— До конца? Это только начало, Чакалтана. Все наши двадцатилетние труды пошли теперь коту под хвост. Мы даже собственную безопасность гарантировать не можем. Нам никогда
их не остановить. Они будут возвращаться снова и снова.
— Но это наша работа...
— Сражаться с морем? Потому что именно этим мы и занимаемся. Я тут начитался всякого, пока сидел взаперти. Аякучо — странное место. Когда-то здесь существовала культура
Уари, потом жили чанка — народ, который так и не позволил

[148]

Перу

ИЛ 10/2023

инкам себя закабалить. Потом эти индейские восстания, поскольку Аякучо оказался как раз посередине между столицей
инков Куско и столицей испанцев Лимой. И независимость
Кинуа. И “Путь”. Этому месту на роду написано купаться в
крови и огне, Чакалтана. Почему? Понятия не имею. Не важно. Мы ничего не можем изменить. Советую вам тоже уехать.
Вы наверняка уже у них на примете и будете следующей жертвой.
— Мы должны расследовать действия Оласабаля. Побег
Дуранго выглядит очень подозрительно. Вы так не считаете?
И, возможно, именно полковник донес об этом происшествии в Лиму.
— Вы что, глухой? Сегодня праздник, а в понедельник я
уезжаю. А вы поступайте, как знаете, мне все равно. И оставьте себе пистолет. Это подарок.
Затем он сделал рукой такой жест, который обычно сопровождал словами: “Спасибо, можете идти”. Но на этот раз
ничего не сказал. Они снова помолчали.
— У меня к вам просьба, — проговорил наконец инспектор. — Я имею все основания думать, что следующие теракты
случатся в эти дни. Я хочу усилить патрулирование.
Раздражение в глазах Корриона, и без того злых, стало
еще заметней.
— Чакалтана, опять? Разве мы недостаточно выставили себя на посмешище?
— На этот раз вы можете мне верить. Я не подведу.
Коррион смотрел на него так, как смотрят на сына, наследника — скорее с нежностью, чем с гордостью.
— Когда-то я тоже был таким, Чакалтана. Верил, что мы
сможем все это остановить. Но оно сильнее нас обоих. Это
история страны. Избавьте себя от лишних разочарований.
Чакалтана был далеко не мальчик. Но несмотря ни на что
еще чувствовал в себе силы. Он чувствовал, что подбирается к
ним все ближе и что его жизнь обретет, в конце концов, какойто смысл, даже если этот смысл обернется смертью. Подобная
мысль уже не казалась ему противоречивой. Он выдержал
взгляд Карриона и сказал:
— Я должен остаться. Это все равно сильнее меня. Вы пока еще у власти. Подпишите приказ о патрулировании. А я
возьму на себя остальное.
Комендант достал из стола чистый проштампованный
лист бумаги и подписал.
— Продиктуйте моей секретарше все, что хотите. Это последнее одолжение, которое я вам делаю, Чакалтита. У меня
к вам встречная просьба: пожалуйста, будьте осторожны.

[149]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Чакалтана простился с комендантом по-военному. Ему хотелось его обнять, но он не посмел. И все-таки ему хотелось. Обнять, как обнимают отца. Комендант Каррион был кем угодно,
только не хорошим человеком, но свои последние деяния он,
по крайней мере, искупил страхом. Наверно, это и был единственный честный способ их искупить.
Через двадцать минут инспектор шагал с подписанным
приказом в полицейское управление. Бессменный сержант
встретил его в дверях.
— Добрый день, сеньор инспектор. К сожалению, капитан
Пачеко приказал вам сообщить, что в настоящее время его здесь
нет, но чтобы сен... Сеньор инспектор! Сеньор инспектор!
Чакалтана направился прямо к двери кабинета и распахнул ее. Внутри сидели капитан и судья Брисеньо. Исполнявший функции вахтера сержант пытался оттащить инспектора
за рукав и одновременно объясниться с капитаном.
— Прошу прощения, сеньор! Я доложил инспектору, что в
настоящее время вы находитесь в отсутствии, но...
— Заткнись, недоумок! — сказал Пачеко. — Исчезни. Проходите, сеньор инспектор. Раз уж вы растеряли хорошие манеры, то, по крайней мере, сядьте.
Продолжая стоять, инспектор положил листок на письменный стол капитана.
— У меня приказ коменданта Карриона немедленно удвоить патрулирование.
— Чей-чей? — недоуменно переспросил капитан.
— Коменданта Карриона, он выразил беспокойство...
— Боюсь, до вас еще не дошла новость, — вмешался судья
Брисеньо. Капитан широко улыбался. — Оно и понятно. Похоже, вы очень заняты собственными делами. Комендант
здесь больше не начальник.
Судя по их лицам, новость привела их в прекрасное расположение духа. Наверно, они как раз ее и отмечали. Инспектор сказал:
— Отставка еще не вступила в силу, сеньор судья.
— Когда человек умирает, — ответил судья, — не принято
ждать, когда смерть вступит в силу. Человек умирает и все,
Чакалтана.
Инспектор поочередно оглядел их обоих. Он сказал:
— Приказ отвечает потребности в экстренных мерах безопасности...
— В отсутствие коменданта я решаю, какие меры безопасности нужны, — прервал его Пачеко. — И я не собираюсь без
серьезных причин лишать своих людей отдыха. Если только
у вас нет решения суда. Почему бы вам не попросить его у су-

[150]

Перу

ИЛ 10/2023

дьи Брисеньо? А! Я забыл! Сегодня праздник, судья не работает! — Он посерьезнел. — И мы тоже.
— Вы не понимаете. Убийца на свободе!
— Убийца? — переспросил судья. — Мы ничего не знаем ни
о каких убийцах. В органы судебной власти не поступало заявлений об убийствах. Возможно, вы и шушукались о чем-то со
своим комендантом, но лично мы об этом ничего не знаем. А
если вы хотите, чтобы государственные органы действовали,
нужно, чтобы они получали информацию, сеньор Чакалтана.
А как же иначе?
Чакалтана заколебался. Но сразу овладел собой:
— Если вы не исполните приказ, то станете соучастниками.
— Простите, — ерничая, обиделся Брисеньо. — Вы нас в
чем-то обвиняете? Если так, то выражайтесь, пожалуйста, яснее. Это можно расценить как неуважение к власти и нарушение субординации. Так что вы нам хотите предъявить?
Он сделал вид, что собирается записать ответ на бумагу.
Пачеко продолжал улыбаться той же улыбкой, с которой
смотрел на него со стены президент. Инспектор подумал, что
в этом кабинете сейчас сошлись закон и порядок. И понял,
что продолжать не имеет смысла.
— Ничего, сеньор судья. Это... недопонимание.
— Конечно, недопонимание, — согласился капитан Пачеко.
Инспектор заметил, что оба смотрят ему в глаза, ввинчиваются ему в зрачки, словно пытаясь выведать еще что-то через его зрительный нерв. Брисеньо сказал:
— А теперь, когда ясность восстановлена, вам, пожалуй,
лучше сесть. Возможно, у нас еще есть время поговорить о будущем. Мы с капитаном как раз пытались скоординировать
наши действия в отсутствие Карриона. Наверно, вам имеет
смысл присоединиться к нашей рабочей группе.
Месяц назад такое приглашение могло бы ему польстить.
Он побежал бы к Эдит, чтобы отпраздновать свое приобщение
к властным структурам Аякучо. Он с энтузиазмом участвовал бы
в собраниях рабочей группы, рассылал бы докладные записки и
настаивал на реформах, необходимых для оживления административных процессов. Но предложение поступило слишком
поздно, словно из другой жизни. Он заметил, что стал старше
и, возможно, впервые почувствовал себя взрослым, способным
принимать решения, советуясь только с собой. Он посмотрел
на чиновников и не смог сдержать легкой улыбки, едва коснувшейся углов его рта, улыбки превосходства и уверенности в своих силах.
— Вижу, что идея вам по вкусу, — сказал Брисеньо. Сидевший по другую сторону стола капитан Пачеко продолжал бла-

[151]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

женствовать от каждой чванливой фразы, произнесенной
судьей. Инспектор покачал головой, но улыбаться не перестал. Он сказал:
— Нет-нет... Думаю, что нет.
К удивлению обоих, он вышел из кабинета, сильно хлопнув дверью. Инспектору представились хохочущие в кабинете судья и капитан, празднующие смерть в Великую неделю,
готовые, как два вампира, высосать из города всю кровь. Кот
Каррион оказался вне игры. Мыши возликовали, не успел он
еще покинуть город.
На улице темнело. В тот день не было процессий, туристы
слонялись по городу без всякой цели. По углам Центральной
площади кучковались пьянчуги. Чакалтана не мог в одиночку
патрулировать город. У него не было тысячи глаз и ушей, его
не хватило бы даже на то, чтобы составить донесение. Он
вспомнил, что еще не обедал. И ему нужно было поспать. Решив никуда больше не ходить и ни с кем не встречаться, он
сразу отправился домой. Там он поздоровался с матерью, приготовил себе куриный суп и лег спать. Ему было тоскливо, он
устал, устал до такой степени, что ничего не мог делать. Он
вспомнил, что ночью случится новое убийство, но никто об
этом не знает. До него вдруг дошло, что очередной жертвой
может оказаться он сам. Встав с кровати, он неторопливо, как
человек, занятый рутинной работой, запер двери и окна. Окно в спальне матери он запер даже на висячий замок, извинившись перед сеньорой Сальдивар де Чакалтана за причиненные неудобства и заверив ее, что речь идет лишь о временных
мерах. Диван и кресло он придвинул к входной двери, комод
и шкафы — к окнам. Затем снова лег, предварительно убедившись, что оружие лежит у него под рукой. Пытаясь уснуть, Чакалтана думал об Эдит. Ему лучше к ней больше не ходить. Не
подвергать ее опасности. Все люди, с которыми я разговариваю, умирают, подумал он. Вспомнив ее шелковистую, пропахшую форелью грудь, он решил заняться онанизмом. Но не успел. Несмотря на страх, его веки смежились.
В два часа ночи Чакалтане снова приснился кошмар. Чтото связанное с огнем и церковью. С жестоким избиением в
храме. Он видел, как белокожий выходец из Лимы бьет женщину. Видел кровь на крестильной купели, на белых алтарных покрывалах, на потире и ризе. Потом раздался взрыв, и
обоих охватил огонь. Но злодей все продолжал избивать женщину, пинать ее ногами, что-то кричать. Инспектор хотел подойти, заступиться за нее, пробраться через пламя. Он где-то
слышал эти крики. Особенно голос незнакомца, но не мог извлечь его из памяти, сгоревшей в том, другом пожаре. Посте-

[152]
ИЛ 10/2023

пенно он подбирался все ближе. Во сне у него не было оружия, но он не сомневался, что справится с этим человеком голыми руками. Теперь кровь затопляла храм. Кровавая лужа
росла у него под ногами, добралась до колен, до живота, мешая ему приблизиться к злодею, уже задыхавшемуся в красной жиже. Наконец инспектор добрался до него, схватил за
плечо и повернул к себе. На секунду ему показалось, что перед ним зеркало. Он увидел собственное лицо.
Чакалтана проснулся в холодном поту. Он сходил в ванную и умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Он чувствовал себя старым. Ему вспомнились собственные слова, произнесенные утром в исповедальне. Все, с кем я разговариваю,
умирают. Его кольнуло предчувствие. Он попытался снова уснуть. Не сумел. Тогда он встал, оделся и, царапая пол, отодвинул мебель от двери. Вышел на улицу. Через сто метров повернул обратно. Снова вошел в дом. Тихо, чтобы не услышала
мать, подкрался к ночному столику. Достал из ящика пистолет, повесил его под пиджак, запер дверь и пошел в церковь
Сердца Христова.

Перу

Пятница 21 апреля
ты рассказывал обо мне, падресито?
ты рассказывал обо мне богу?
расскажи ему обо мне. скажи чтоб освободил мне место. я
сделаю так, что он тебя услышит. да, он тебя послушает, ты сможеш положить свою лысую головенку ему на колени и лизать
ему ноги. он позволит тебе трогать себя, гладить пониже спины. тебе понравится. открой рот, падресито, вот так. позволь
мне увидеть твой святой язык. позволь увидеть твои белые зубы.
мне нравится все белое, чистое. у меня есть для тебя угощение.
отведай тела христова.
вот так, теперь гораздо лучше. теперь ты утихомирился. знаеш? лучше вести себя спокойно. все уже идет к концу. заканчивается, да. терпение. у всего должен быть конец чтобы вернуться к началу. тебя, меня, всех ждет конец. да. мой тоже близок. но
твой уже пришел. так-то. дьявольское отродье.
ты грязный. представь. грязный как городские побирушки.
сегодня банный день. я отмою тебя чисто. о, тебе понравится.
ничего не говори, падресито, не разговаривай с набитым ртом.
он грязный. так-то лучше. видишь как ты становишся чище, падресито? ты весь полон греха. мы все здесь тебя поэтому помним.
тела которых ты зжег тебя поэтому помнят. а ты уже забыл? забыл как их тела исчезали в твоей печи? забыл их пепел?

Когда инспектор добрался до приходского дома, было два
тридцать ночи. На улицах еще встречались приезжие туристы со своими аякучанскими девицами, все подвыпившие, но
уже не такие шумные. Некоторые из них ссорились между собой, другие переругивались с оставшимися без внимания на
праздничные дни местными ухажерами. Все верующие уже
успели разойтись по домам, чтобы выспаться в преддверии
следующих, самых главных праздничных ночей. Инспектор
Чакалтана никого не замечал. Он шел решительно, привыкая
к весу пистолета под мышкой и набираясь смелости по мере
приближения к цели. Прежде чем позвонить в дверь, он задумался над тем, чем сможет объяснить священнику столь поздний визит. Но тут же сам себе ответил, что падре прекрасно
поймет его беспокойство и что, скорее всего, уже и сам его
ждет. Отбросив сомнения, инспектор позвонил.
Прошло несколько секунд. Ему показалось, что внутри послышался какой-то звук, возможно, чей-то голос. В ответ он
назвался.
— Я пришел проверить, все ли у вас в порядке, — добавил он.
Ему никто не ответил, и больше он не услышал ни звука.
Вдруг его внимание привлекло ритмичное постукивание. Оно
раздавалось не в доме, а где-то за углом. Инспектор не мог решить, что делать: остаться возле двери или идти искать источник звука. Он вспомнил, что в подвале под потолком было маленькое оконце, выходившее как раз в этот переулок. Можно
ли через него выбраться из дома? Он снова позвонил в дверь —
с тем же результатом. Звук в переулке стих, чтобы через не-

[153]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

зато они тебя не забыли. они там, с богом, где будеш и ты,
они будут вспоминать тебя всякий день. они уже не смогут
ожить. их тел уже нет. и к лучшему. теперь у них есть вечная
жизнь. верно? настоящая жизнь. теперь ты встретишся с ними.
потому что ты теперь чистый. ты сможеш с ними увидеться. они
будут говорить, да. из века в век.
подвинься немного. святая вода должна покрыть тебя целиком. это вроде крещения. понимаеш? святое таинство. твое крещение огнем. этому мы научились у тебя. огонь очищает. а как
же иначе?
слышиш? похоже к тебе пришли. ты пригласил помыться
еще одного убогого? ты сердобольный. ты добрый. кто это там?
а, я знаю кто это. да. мы с ним виделись раньше. быстро он явился. ты рассказывал ему обо мне, падресито? ну ничего, я на тебя
не сержусь. давай присовокупим его к нашим, а? давай приласкаем его нашими огненными языками, давай отмоем его от всей
скопившейся скверны, падресито, ведь у нас много общего.

[154]

Перу

ИЛ 10/2023

сколько секунд возобновиться снова. Инспектор вышел на
угол переулка, отделявшего дом от храма. Ничего особенного
он не обнаружил, но теперь из-за поворота церковной стены
донесся глухой стон. Инспектор нащупал пистолет и прошел
еще несколько шагов. Прежде чем свернуть за угол, он остановился и прижался спиной к стене. Теперь к стону добавился
скрежет трущихся предметов и стук помойных баков, как будто кто-то нарочно ударял их о стену. Чакалтана заметил, что
сжимает рукоятку пистолета, не расстегнув кобуру. Не шевелясь, он отщелкнул застежку одними пальцами. То, что он слышал, напоминало тяжелое дыхание двух людей, возможно, запыхавшихся под тяжестью перетаскиваемого тела. Он
спросил себя, вооружены ли они. Поскольку речь шла об убийцах-террористах, ответ был однозначный: конечно, да. Чакалтану одолели сомнения. Перестрелку он очевидно проиграет.
Наверно, самым разумным было бы разглядеть их, не обнаруживая себя, а поимку организовать уже днем. Или вообще забыть об этом деле, пойти к судье Брисеньо, присоединиться к
рабочей группе и когда-нибудь в будущем купить себе “датсун”.
Но было уже поздно. Теперь уже убийца преследовал его, а не
наоборот, он чуть ли не в прятки с ним играл. Я не смогу забыть об этом деле, подумал он. Даже если его раскрою, то все
равно, скорее всего, забыть не смогу. Если раскрою. Уже целый месяц он занимался отправкой служебных записок, а не
расследованием. Инспектор глубоко втянул в себя воздух, стараясь не шуметь. Затаив дыхание, он выглянул за угол. В закутке, позади мусорных баков, копошились две тени. Они располагались к нему спиной. Инспектор подумал, что мог бы
воспользоваться ситуацией и официально задержать их именем закона. Но тут же сообразил, что не имеет полномочий кого-либо задерживать. Все еще сомневаясь, он сделал шаг вперед и нечаянно пнул ногой пивную банку, с грохотом
влетевшую в стену. Плохо различимые субъекты прекратили
сопеть и возиться. Теперь они о чем-то шушукались. И тут инспектор понял, что в действительности только один из них
стоит к нему спиной — высокий блондин, что-то нечленораздельно мычавший и прижимавший к стене вторую персону —
цепко охватившую его ногами женщину. Инспектор убрал руку
с рукоятки пистолета. Не сдержав приглушенного вздоха облегчения, он тяжело привалился к стене. Его глаза встретились с глазами незнакомца. Тот не шевелился и явно не знал,
что делать. Первой заговорила девица:
— Ты полицейский?
Инспектор ответил:
— Что? А, нет. Конечно, нет.

[155]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Тогда проваливай отсюда, подонок!
У этой-то выговор был точно перуанский. Чакалтане захотелось выгнать их отсюда взашей. Ведь это неуважение к падре Киросу и к церкви. Но он понимал, что его просто поднимут на смех. Он вернулся к двери приходского дома. Может
быть, пока его не было, дверь кто-то открыл? Свет в окнах попрежнему не горел, но это ничего не значило. Он снова нажал кнопку звонка. Может быть, падре нет дома. Встреча с
любовной парочкой навела инспектора на мысль, что у него
просто разыгрались нервы. Ведь священник мог уехать из Аякучо, заночевать где-нибудь в деревне. Исключено. Не на Великой же неделе! Инспектор решил залезть в дом через окно,
но все окна были забраны коваными решетками. Идею залезть через подвальное оконце он отбросил сразу. Ему помешала бы та парочка. К тому же пришлось бы разбить стекло.
Тогда он решил воспользоваться телефоном, но никак не мог
вспомнить, есть ли в приходском доме телефон. Обычно падре звонил из церковной конторы. К тому же если он не отзывается на стук в дверь, то трубку тоже вряд ли поднимет. От
досады и безысходности инспектор дернул дверную ручку. К
его удивлению, дверь поддалась. В доме царила непроглядная
темнота. Несколько минут он простоял на пороге. Теперь, конечно, придется войти. Казалось бы, он сам этого хотел, но
уже не знал, хотел ли. Единственное, чего он действительно
хотел, так это спокойно спать по ночам. Он громко позвал
падре. Ответа не последовало. Чакалтана оглянулся. Улица
была пуста. Он сделал два шага вперед, не закрывая дверь,
чтобы воспользоваться проникавшим с улицы светом. Отбрасываемые фонарями тени, казалось, дрожали от ночного ветерка. Нащупывая выключатель, он снова громко крикнул:
— Падре Кирос?
Да, сейчас он отчетливо это услышал. Звук был похож на
неодобрительное шиканье, как будто что-то волокли по полу.
— Падре? Это Феликс Чакалтана.
Инспектор нашел выключатель и зажег свет. И тут же испуганно подскочил при виде человека, оказавшегося на самом деле распятием метровой высоты. В комнате царил тот же беспорядок, что и в прошлый раз. Тяжелая дверь подвала была
открыта. Чакалтана прошел вглубь дома до самой спальни священника. Прижавшись к косяку, осторожно в нее заглянул. Поскольку никаких звуков он не услышал, то включил свет.
В спальне, напротив, было идеально прибрано. Там стояли
рабочий стол, комод и тщательно, без единой морщинки застеленная кровать. На стене висело еще одно распятие, поменьше, словно охранявшее покой этой комнаты. Снаружи, в при-

[156]

Перу

ИЛ 10/2023

емной, снова раздался какой-то шорох. Почти инстинктивно
инспектор расстегнул кобуру и достал пистолет. Он вернулся в
приемную, попеременно переводя дуло пистолета с одного
ящика на другой. Ему пришло в голову взвести курок, чтобы в
экстренной ситуации выпустить пулю как можно быстрее. Он
заметил, что у него дрожит рука. Прижавшись спиной к стене,
он начал обходить комнату по периметру, огибая попадавшиеся на пути ящики. По дороге он достал носовой платок, чтобы
вытереть пот. Лицо у него было совершенно мокрое. Дойдя до
двери подвала, он начал спускаться, не отлипая спиной от стены. В какую сторону целиться? Он решил целиться вниз — туда,
где темнота сгущалась плотнее всего. На него дохнуло знакомым запахом пепла и сырости, но и еще каким-то химическим
веществом, которое он не смог определить.
Спустившись вниз, инспектор попытался вспомнить, где
выключатель. Поскольку в правой руке он держал пистолет, то
свободной левой сверху донизу обшарил стену слева от себя.
Стена была пустая, влажная и холодная. Тогда он переложил
пистолет в левую руку и повторил ту же операцию справа от себя. Выключатель оказался довольно низко. Инспектор зажег
свет. Мигающая лампа создала ощущение, что в комнате, кроме него, есть кто-то еще. Инспектор вскинул револьвер и закричал:
— Ни с места! Я вооружен!
Ответа не последовало. Когда лампа перестала мигать, он
смог оглядеться. Тело, вернее, половина торчавшего из печи
тела, принадлежала падре Киросу. На нем было церковное облачение, заголившиеся руки свисали в разные стороны. Преодолевая отвращение, инспектор подошел ближе. Изо рта священника высовывалось что-то похожее на очень длинный,
неподвижный язык. Подойдя вплотную, инспектор понял, что
это рукоятка ножа. Остальная его часть скрывалась внутри головы, пронзая ее до самого затылка. Натекшая изо рта кровь
еще не успела свернуться. Она продолжала капать на влажный
пол и пачкать край печи. Смерть наступила совсем недавно.
Капала не только кровь. До или после казни убийца выплеснул
на лицо и руки священника какую-то кислоту. Открытые бутылки еще стояли рядом. Те части тела, на которые попала
жидкость, покрылись язвами и расползлись, кожа на них то ли
сморщилась, то ли облезла, превратившись в липкую жвачку
из человеческой плоти. В глубине печи инспектор сумел разглядеть, что у священника отрезана нога. Чакалтана содрогнулся и сделал шаг назад. Незрячие глаза падре смотрели в потолок подвала, возможно, надеясь увидеть небо, но его небо
осталось под землей.

[157]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Наверху, на лестнице, раздался шорох. Несмотря на ужасающую находку, а может быть, благодаря ей, инспектор отреагировал мгновенно. Он обернулся и нажал на курок. Это
был первый в его жизни выстрел. Звук оказался гораздо громче, чем он ожидал, и его отбросило назад, на мертвое тело. Пуля отрикошетила от стен, оглашая дом пронзительным эхом
щелчков по камню. Инспектор вспомнил про подвальное
оконце. Он прикинул, что та парочка снаружи сейчас находится всего в нескольких метрах от него. Они должны были слышать выстрел. Возможно, они вызовут полицию. Хорошо бы
вызвали! И тут он услышал — на этот раз совершенно отчетливо — доносившийся с лестницы скрежет металла. Звук удалялся. Инспектор предположил, что у преступника нет при себе
огнестрельного оружия, поэтому он удирает. Чакалтана бросился за ним следом. Взбегая по лестнице, он успел увидеть,
как дверь подвала закрылась. Еще не добежав до верха, инспектор услышал звук поворачивающегося в замочной скважине
ключа. Он закричал. Изо всех сил навалился на дверь. Ударил
ее ногой. Она не сдвинулась ни на миллиметр.
Чакалтана медленно спустился вниз. Ему показалось, что
Падре Кирос его поджидал. На лице священника появилась
презрительная гримаса. Инспектор решил набраться терпения. Скоро сюда явятся обеспокоенные стрельбой представители власти. Он объяснит им, что произошло. Возможно, они
еще успеют догнать убийцу. Однако мало-помалу его мысли
начали проясняться: что именно он им объяснит? Что он им
скажет? Его найдут запертым вместе с трупом, с незаконно
приобретенным пистолетом в руке, рядом со всеми орудиями
убийства. Он вспомнил о том, что каждая из трех последних
жертв незадолго до смерти с ним общалась. Инспектор попытался рассуждать здраво. Нет. Он невиновен. Еще сегодня
днем он просил вывести дополнительную охрану на улицы города. Ему отказали. Охрану на улицы города. Но о доме священника он ничего не говорил. Из этого можно сделать вывод, что он действовал для отвода глаз. Пачеко будет просто
счастлив подписать такое обвинительное заключение, а судья Брисеньо с не меньшим удовольствием вынесет ему приговор. Наверно, даже комендант Каррион усомнится в его невиновности.
Сердце инспектора бешено стучало. Он представил себя
перед судьями — ведь его могут предать военному трибуналу.
Или гражданскому суду. Он встретится с прокурором, “таким
же, как вы”, как сказал террорист, имея в виду инспектора,
одобрившего “спецоперацию” в тюрьме особого режима.
Будь он сам себе прокурор, он сумел бы привести тысячу до-

[158]

Перу

ИЛ 10/2023

казательств своей вины. Чакалтана мысленно прочитал служебную записку: “В пятницу 21 апреля 2000 года, обнаружив
Феликса Чакалтану Сальдивара с огнестрельным оружием в
руках...”. Здесь, в подвале, он даже не сможет избавиться от
пистолета. Тогда он решил отрепетировать свой ответ: “Я
пытался преследовать убийцу”. И явственно увидел судью
Брисеньо: “Почему вы не обратились в полицию? Сотрудники прокуратуры не занимаются ловлей преступников. Верно
я говорю?” Просто к обвинительному заключению добавят
попытку узурпировать чужие функции. Возможно, еще и сокрытие информации. Ведь к судебным властям не поступало
ни одного заявления. Каррион, боясь оказаться замешанным
в дело серийного убийцы, будет все отрицать.
Инспектор попытался отогнать от себя мысли о судебном
процессе, который как наяву разворачивался у него перед
глазами. Однако в полной мере ему это не удалось. Пока он
представлял себе капитана Пачеко, дающего показания в суде, ему пришло в голову взгромоздить друг на друга столько
ящиков, сколько удастся, и через оконце вылезти наружу. Он
взялся за дело. Ящики оказались слишком тяжелыми. Приходилось тащить их волоком. Едва взявшись за первый, он уронил бутылку с кислотой. Жидкость выплеснулась на пол и дотекла до головы и рук Кироса. Инспектор запрыгнул на
ступеньку. Если так пойдет и дальше, то он оставит следы по
всему помещению. Кислота уже покрыла пол, собралась даже
под оконцем. Инспектор поднялся еще на одну ступеньку.
И тут Чакалтана вспомнил, что у него есть пистолет. Нужно
воспользоваться им еще разок. Он поднялся к двери и прикинул максимальный угол, с которого можно попасть в замочную
скважину. Первый выстрел он сделал примерно с середины лестницы. Пуля вошла в древесину, не задев замка. Второй выстрел оказался почти точным. Инспектор подошел к двери. Какое-то время ему пришлось колотить по ней ногами и трясти
ее руками, в результате чего он загнал в ладонь острую щепку.
Пока он ее выковыривал и останавливал кровь, до него дошло,
что кровавые отпечатки его пальцев остались на всей поверхности деревянной двери. Он достал платок, чтобы ее протереть. На улице шумели люди, возвращавшиеся после ночных
развлечений домой. Слышался мужской и женский смех. Незнакомая речь. Инспектор подумал, что надо поторапливаться. Найдя точку опоры, он принялся бить каблуком в замок до
тех пор, пока тот не вылетел, распахнув по инерции дверь. Инспектор вышел в темную гостиную, а из нее — на улицу. Уже на
тротуаре он огляделся. В нескольких метрах от двери стояли
те двое, которых он застукал в переулке. При виде Чакалтаны

[159]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

они окаменели. И тут до инспектора дошло, что он все еще держит в руке пистолет. Он жестом попытался их успокоить, одновременно засовывая пистолет в кобуру. Они подняли руки.
Они не шевелились.
— Ради бога... послушайте, это не то, что вы думаете.
— Хорошо, хорошо, — сказал приезжий. — Все в порядке...
Мы ничего не видели...
По мере того как инспектор пытался к ним подойти, они
пятились назад.
— Не уходите, послушайте... Мы должны вызвать полицию...
Добравшись до ближайшего угла, парочка остановилась.
Инспектор подумал, что сможет наконец с ними поговорить.
Он прибавил шагу, и тогда они развернулись и дали стрекача.
Он попытался их догнать, но очень скоро потерял из виду.
На этот-то раз они его отлично разглядели. Чакалтана подумал, что любое его действие только ухудшает дело. Он решил срочно собраться с мыслями. Для начала нужно застегнуть кобуру, чтобы не нажить новых неприятностей. Никто
из местных жителей не выглянул в окно. Возможно, они приняли выстрелы за фейерверк. Да. Наверное, самым разумным
было бы дождаться полиции, все подробно объяснить и начать новое расследование. Но ему тут же вспомнились лица
капитана и судьи, какими он видел их в кабинете Пачеко. Не
в силах больше сдерживаться, он бросился бежать.
Через несколько минут он попробовал сообразить, в какую сторону ему лучше двигаться. Только не домой. Там его
могут поджидать и убийца, и полиция, если она еще не устроила за ним погоню. В прокуратуру и комендатуру путь ему
тоже был заказан. Миновав арку, он направился на окраину, в
район Сан-Хуан. Через пятнадцать минут он уже был возле дома Эдит, стоявшего чуть ли не за городской чертой. Инспектор нажал на кнопку звонка и решил не убирать палец до тех
пор, пока Эдит не отзовется. Он заметил, что плачет. Пару
раз он пнул дверь ногой. Выкрикнул имя Эдит. И тут же понял, что сейчас переполошит весь квартал. Он снова попытался собраться с мыслями. Ведь он был сотрудником прокуратуры. Умеешь обвинять, умей и опровергать обвинения.
Чакалтана глубоко вздохнул. В окне второго этажа появилась
голова старухи в броне из бигуди.
— Что случилось? Что вам надо?
— Я ищу Эдит.
— И, по-вашему, это подходящее время? И подходящая манера ломиться в дверь?
— Извините... я...

[160]

Перу

ИЛ 10/2023

Я — что? Что он мог сказать? Что за ним гонится полиция
или что он сам полицейский и гонится за кем-то другим?
Женщина продолжала его разглядывать, и он уже стал подумывать, не сбежать ли отсюда тоже. Но вдруг входная дверь
распахнулась. На пороге стояла заспанная Эдит — в футболке,
фланелевых брюках и резиновых шлепанцах. Ее распущенные волосы блестели. За спиной девушки инспектор увидел
лестницу. Провожая Эдит по вечерам, Феликс Чакалтана ни
разу не видел ее дом изнутри. Это было старое трехэтажное
здание, разделенное на квартиры, и звонок, судя по всему,
раздавался сразу во всех одновременно. Только теперь, когда
Эдит извинилась перед соседкой и впустила инспектора в
дом, он понял, что старуха живет в другой квартире. Он услышал, как Эдит объясняла ей, что это ее двоюродный брат из
Андауайласа и что он приехал к ней на Великую неделю. Эдит
пообещала, что шум больше не повторится. Старуха в ответ
промолчала. Просто втянула голову обратно в свою комнату
и в свою жизнь.
Феликс и Эдит поднялись на третий этаж, в крошечную
каморку с электрической плиткой в углу. Здесь не было ни
туалета, ни холодильника. Чакалтана предположил, что эти
удобства Эдит делит с кем-то из соседей, возможно, с той самой старухой, которая устроила ему выговор. Но он не стал
об этом думать. Едва только заспанная Эдит закрыла за ними
дверь, он обнял ее с такой силой, словно хотел в ней раствориться. Ей в ребра уперся твердый бугор пистолета, и она попыталась отстраниться.
— Что с тобой? Что случилось?
Но Феликс ее не отпускал. Он стоял, изо всех сил прижавшись к ней, до тех пор, пока не заметил, что слезы все еще текут у него по лицу.
— Хочешь мате?
Он кивнул. Эдит согрела на плитке воду, так и не сумев отстранить его от себя. Она налила ему мате и села к столу. Он
опустился на пол, положил голову ей на колени и, дрожа, обхватил ее за талию, а она принялась тихонько гладить его по
голове.
— Ты можешь объяснить, что случилось? Наверно, это
связано с твоей работой?
Сейчас в мозгу инспектора Чакалтаны не возникало даже
картин пожаров и экзекуций. В нем образовалась огромная
пустота, голодный мрак, зияющая пасть разверзлась над его
головой. Ему необходимо было выговориться. Рассказать все,
что происходило с ним в последние полтора месяца. Ему нужно было выплакаться, как ребенку. Воодушевленный лаской

[161]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Эдит, он выложил все. Когда первые лучи рассвета забрезжили в маленьком окошке, он закончил свое повествование. Колени Эдит были горячими и сухими. Через несколько секунд,
словно сбросив с себя огромную тяжесть, инспектор уснул.
Проснулся он в восемь утра, проспав совсем мало. Но
больше спать он все равно бы не смог. Ему показалось, что он
даже пошевелиться не может. Испугавшись незнакомой обстановки, инспектор быстро огляделся. Он лежал на кровати.
Его пиджак и портупея висели на единственном стуле, под
стулом стояли ботинки, один возле другого, такие же опрятные и безупречные, как и все, к чему прикасалась рука Эдит.
Она тоже была в комнате и снимала с себя футболку и брюки.
Раздобыв где-то глиняный таз с водой, она принялась намыливать себя при бледном свете зари.
— Добрый день, — сказал инспектор.
Услышав его голос, Эдит, как могла, прикрыла свою наготу. Правой рукой она обхватила грудь, а левой прикрыла пах.
— Отвернись, — сказала она. — Мне здесь некуда деваться.
Инспектор не послушался. Он улыбался. Она улыбнулась
ему в ответ. И сильно покраснела.
— Отвернись! — повторила она.
Он неуклюже отвернулся. Но, пробыв в таком положении
несколько секунд, снова повернул голову, теперь — гораздо
охотнее. Она снова прикрылась руками.
— Если ты будешь так себя вести, то больше сюда не придешь. Не забывай, что ты мой двоюродный брат.
Инспектор вспомнил предыдущую ночь. В мозгу заметались эпизоды его встречи с падре Киросом в подвале, его
приход в дом Эдит, нежные колени девушки. Ему захотелось
прикоснуться к ней. Найти в ней убежище.
— Иди сюда, — сказал он. Его слова прозвучали как приказ.
— Мне пора на работу, я опаздываю. Сегодня придет хозяин, мы ждем много народу. Но ты никуда не ходи. Донья Дора очень зла. Она минут двадцать меня отчитывала, когда я
спустилась за водой.
— Иди сюда, — повторил он.
Эдит завернулась в полотенце и подошла. Она провела ладонью по его лбу и позволила ему медленно поднести свою руку к губам. Он поцеловал ее с обеих сторон. Потом нежно
взял в рот и облизнул каждый палец.
— Что ты делаешь? — удивилась она.
— Спасибо, что ты помогла мне, — сказал он. — Я никогда
этого не забуду.
Она наклонилась, чтобы его поцеловать. Чакалтана ухватился за полотенце и притянул ее к себе. Она сопротивля-

[162]

Перу

ИЛ 10/2023

лась, сначала физически, потом только на словах, но в конце
концов все же уступила.
— Мне пора идти, — напомнила она, смеясь.
Он лег на нее и просунул язык ей в рот. Он больше не чувствовал себя беззащитным ребенком. Напротив, ему хотелось
вернуть себе взрослость. Показать ей, что он тоже может быть
защитником, мужчиной. Он целовал ее в шею, в плечи, в затылок — в то место, где росли короткие черные волоски, похожие
на подросший пушок. Эдит отвечала ему поцелуями в лоб и щеки. Она попыталась его отодвинуть. Он не поддался.
— Не ходи на работу, — сказал он.
Эдит засмеялась.
— Сам не ходи.
Интересно, нашли уже труп или нет, подумал инспектор.
Но тут же отогнал от себя эту мысль. Ему было необходимо
что-то, помимо осаждающей его со всех сторон смерти. Какое-то количество жизни. Он вздохнул. Рот Эдит был приоткрыт. Он укусил ее за губу.
— Ой! — захныкала она. — Твоя матушка знает, какие штуки ты вытворяешь?
— Она нас здесь не видит.
— Она всегда возле тебя. В этом вся беда.
Инспектор смутился. Он не считал, что сейчас уместно говорить о его матери. Он сказал:
— Ты ей нравишься, — момент показался ему решающим,
одним из тех, когда говорят о важном. — Она бы не возражала, если бы... если бы я на тебе женился.
Щеки Эдит вспыхнули.
— Она?
Инспектор улыбнулся, но ответной улыбки не дождался.
Это привело его в замешательство. Он всегда впадал в замешательство, когда не получал от людей того, что ожидал. За
улыбки платят улыбками, неплохо было бы закрепить это положение в каком-нибудь нормативном документе. Она же отплатила ему тем, что погладила по голове и произнесла слова,
тоже показавшиеся ему неожиданными.
— Послушай, Феликс... Я очень тебя люблю, но... честно...
чтобы выйти за тебя замуж... мне нужно, чтобы ее там не было.
— То есть как?
— Я понимаю твои чувства. Но я не могу жить в доме, который принадлежит другой женщине. Тем более такой... которой на самом деле уже нет.
— Она есть, — возразил инспектор. — Ты думаешь, что существует только то, что мы способны видеть?
Эдит опустила глаза.

[163]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Нет, конечно нет. Я пойду одеваться.
Она встала. Он попробовал ее удержать, но не смог. В самой атмосфере что-то сломалось, и инспектор попытался
склеить обломки.
— Послушай... Ты должна понять... я люблю тебя, но... моя
мама... особенно сейчас...
Он знал, что слова стоят у него в горле, что они хотят вырваться наружу, но не знал, как их оттуда извлечь — хоть ложкой выскребай! Обычно слова легко ему подчинялись, но сейчас он чувствовал, что не сможет подобрать такие, которые
нужны для разговора о самом важном. И что еще хуже, именно сейчас у него не было того количества времени, которым
в избытке располагает сидящий за столом чиновник или
склонившийся над бумагой поэт. Нужные слова должны прорастать из сердца, но его сердце было бесплодным.
Эдит взяла со стула одежду. Инспектор почувствовал, что
никогда больше не увидит ее обнаженной.
— Ничего страшного, — сказала она. — Я понимаю.
Ему показалось, что ее голос донесся с другого конца света. С вершины ледника. Он вскочил и подошел к ней. Он хотел ее обнять, но она отстранилась. Он притянул ее к себе и
поцеловал в плечи. Его охватила неудержимая потребность
овладеть ею, не дать ей уйти, но он знал, что нет такого слова, которым он смог бы ее удержать. Тогда он рывком сдернул с нее полотенце и заскользил языком по ее груди и животу. Она попыталась оттолкнуть его плечами.
— Хватит, — прошептала она.
Он не уступал. Держа ее за ноги, он приближался губами к
ее паху и наконец коснулся языком лобка. От Эдит пахло мылом и самой Эдит. И тут инспектор почувствовал рывок за волосы. Он поднял глаза. Эдит смотрела на него с яростью.
— Отпусти меня, — сказала она резко. — Я ухожу...
В любой другой ситуации инспектор отпустил бы ее, извинившись за свое поведение. Сказал бы, что просто не хотел
расставаться. Необъяснимость собственного поведения изумила его самого. Он снова наклонил голову и еще крепче
сжал ее ноги. Он буквально присосался к ее плоти. Теперь
Эдит уже кричала:
— Оставь меня в покое!
Она изо всех сил потянула его за волосы. Чакалтана оторвал ее руки от своей головы. В них остались пряди его волос.
Он прижал руки к кровати и приподнялся, чтобы намертво
придавить ее своим весом. Кровать скрипнула и покачнулась.
Теперь в глазах Эдит читался страх. Необъяснимым образом
он возбудил Чакалтану еще больше. Дрожа, она попыталась

[164]

Перу

ИЛ 10/2023

вывернуться из его объятий. Но он одной рукой сдавил ей
шею, а другой расстегнул ширинку. Прежде чем она расцарапала ему лицо и даже ткнула пальцем в глаз, он успел заметить
красные отметины на ее запястьях, оставшиеся от его железной хватки. И тут он взбесился. Вколотив ее в подушку пощечинами, он приспустил брюки и устроился поудобней. Он
посмотрел на свой постаревший член, так сильно контрастировавший с чистой, свежей плотью Эдит. Его округлившееся
брюшко свисало на ее плоский живот. Он воткнулся в нее.
Она зажмурила глаза и стиснула зубы. Он таранил ее снова и
снова, раскачивая скрипевшую кровать и чувствуя, как ее крошечное тело словно становится все меньше и меньше, содрогаясь под его тушей, обрюзгшей, но сильной, пока еще сильной, даже более сильной, чем прежде.
Когда все кончилось, он сполз на бок. Пот лил с него градом. Голова шла кругом от воспоминаний о вчерашней ночи
и от того, что он сейчас натворил. Эдит не шевелилась. Трудно было понять, что течет по ее лицу: пот или слезы. Эта
мысль вызвала в нем злорадство. Эдит дрожала. Она чувствовала себя истерзанной, уничтоженной.
— Вчера я выстрелил в человека, — сказал инспектор. — Не
знаю, в кого, не знаю, попал ли. Может, я его убил. Это было
похоже на репетицию, на подготовку к чему-то другому. Во
мне что-то изменилось.
Все люди, с которыми я разговариваю, умирают.
— Убирайся, — прошептала она, потом закричала: — Убирайся! Дьявольское отродье!
В качестве оскорбления эти слова звучали безобидно. Но
инспектору Чакалтане было известно, что они означают. Супайпавава. Сын дьявола. Дословный перевод самого худшего,
что можно произнести на языке кечуа. Он понял, что ему действительно пора уходить. В паху у него было мокро, но Эдит
все равно не разрешила бы ему помыться. Она тоже была вся
мокрая, и между ног у нее тянулась нитка крови. Инспектору
не хотелось спрашивать, была ли она девственницей. Ему
приятно было думать, что была.
Закрывая за собой дверь, Чакалтана видел, как она всхлипывает на кровати. Он начал спускаться, надевая на ходу кобуру и проверяя, надежно ли она застегнута. В дверях ему попалась вчерашняя соседка. Он поздоровался, назвав ее по имени:
донья Дора. Свет на улице показался ему гораздо более ярким,
чем тот, что проникал в комнатушку Эдит. Он направился в полицейское управление. Он принял решение сдаться.
Медленно, как будто ему в ботинки налили цемента, он
шел по улицам, на которых горожане готовились к процес-

[165]
ИЛ 10/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

сии Гроба Господня. Его подташнивало. Он представлял себе, как войдет в кабинет капитана, сдаст ему оружие и обстоятельно расскажет все, что произошло предыдущей ночью.
Для него будет почти облегчением, если ему не поверят.
Пусть его отправят в тюрьму, где он сможет все забыть. А если капитан будет настаивать, то он расскажет и о том, что сделал с Эдит. Он слишком устал, чтобы пытаться сбежать,
слишком устал даже для того, чтобы думать, в какую сторону
бежать.
По дороге в полицейское управление он зашел домой. Охраны у двери не было. Но обыск они могли произвести этой
ночью. Он открыл дверь и вошел. Все вещи были на своих
местах — там, где он их оставил, и в его комнате, и в комнате
матери. Инспектор взял в руки ее фотографию, сделанную в
Саксайуамане. Поцеловал смотревшее с нее лицо.
— Видишь, матушка, я не сумел сделать ничего такого, чтобы ты могла мной гордиться. Надеюсь, я не очень тебя разочаровал.
Приводя себя в порядок, он продолжал говорить. Ему пришло в голову, что, наверно, он сможет взять в камеру ее фотографии. Принимая душ, он особое внимание уделил интимным частям тела. Они пахли Эдит. Он постарался не плакать.
Постарался больше не плакать. Он снова вышел на улицу. По
мере приближения к Центральной площади, ему встречалось
все больше полицейских, торопившихся по своим делам из одного конца города в другой. Каждую минуту инспектор ждал,
что кто-нибудь из них возьмет его на мушку и прикажет бросить пистолет на землю. Он надеялся, что его избавят от необходимости признаваться в том, чего он не совершал, поскольку все равно его имя уже связали со вчерашним убийством, а та
любовная парочка уже, конечно, успела его опознать. Жаль,
что солнце не светило еще ярче. Жаль, что всю дорогу до полиции он не стрелял по сторонам из пистолета. Навстречу ему
попадались и солдаты. Он чувствовал себя неуязвимым. Теперь он знал, что значит ходить среди своих преследователей,
когда никто на тебя даже не смотрит, как будто ты призрак.
Ему хотелось закричать, что он преступник, что он убил четырех человек и предположительно совершил изнасилование,
хотя с точки зрения закона в последнем пункте он был не совсем уверен. Ему хотелось смеяться. Он засмеялся прямо посреди площади. Еще ему хотелось танцевать, но он вспомнил
матушку. Она была бы недовольна таким фривольным поведением. Он сдержался. Но, подходя к полицейскому управлению,
продолжал давиться от смеха. Ему вспомнился Пачеко. Вот кто
будет рад его видеть. Конечно, капитан припишет все заслуги

[166]

Перу

ИЛ 10/2023

себе и будет рассказывать, что задержал инспектора после длительного преследования с нескончаемой стрельбой и участием
нескольких полицейских патрулей. Он снова засмеялся и смеялся все громче и громче.
Дежурный в дверях полицейского управления, похоже,
дремал, опершись на винтовку. Инспектор остановился перед входом, чтобы насладиться зрелищем флага с гербом
страны. Он еще раз обернулся на город, кипевший приготовлениями к шествию. Прошли, наверное, века, прежде чем он
сделал последний шаг — в сторону приемной.
Бессменный сержант сидел за письменным столом. Инспектора развеселила мысль, что, прежде чем сдаться, ему
придется проторчать здесь несколько часов, что они помурыжат убийцу за дверью, прежде чем предоставить ему возможность дать признательные показания. При виде инспектора
сержант сразу вскочил. Чакалтана приготовился выслушать
его слова. Он знал, какие это будут слова. И снова улыбнулся.
Он чувствовал тяжесть пистолета на боку. Она уже стала ему
привычной. Сержант поприветствовал его, вскинув руку к козырьку:
— Капитан Пачеко ждет вас, сеньор инспектор.
Они уже знают. Они все знают. Чакалтана почувствовал,
как его вносит в кабинет Пачеко, и спросил себя, должен ли
он протянуть вперед руки, чтобы на нем защелкнули наручники. Пачеко сидел над какими-то бумагами, но при виде инспектора тоже сразу встал.
— Чакалтана! Где вас черти носили? Я все утро вас разыскиваю.
Чакалтана попробовал собраться с мыслями, прежде чем
ответить, где именно его носили черти. Но капитан уже продолжал:
— Они убили падре Кироса. Мать честная, Чакалтана, надо бы вам это видеть! Они уделали его в мясо!
“Они убили”? Не “вы убили”? Чакалтана был настолько готов к признательным показаниям, что лишился дара речи. Он
почувствовал себя по-настоящему виновным.
— Что?..
— Его нашли рано утром. Местные жители слышали выстрелы. Но он не был застрелен. Похоже, убийца просто решил объявить как можно громче о том, что натворил. Фейерверка только не закатил, скотина!
А любовная парочка? А те, кто видел его выходящим из дома?
— Имеются ли... свидетели... заявления соседей?
— Свидетели? Вы же знаете, Чакалтана, как тут обстоят дела. Тут все молчат, никто не пишет заявлений, никому не нуж-

21 апреля 2000 года священник приходской церкви Сердца Христова Себастьян Кирос Мендоса был найден мертвым в собственном подвале после того, как жители окрестных домов вызвали полицию для восстановления порядка и безопасности в связи

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ны неприятности. Они даже о трупе заявили анонимно. Жуткая история. Я приношу вам свои извинения за вчерашнее.
Вы... вы были правы.
Капитан с трудом переборол себя, чтобы извиниться, это
[167]
было заметно. Он страдал. Чакалтана не верил своим ушам, ИЛ 10/2023
когда отвечал:
— Не беспокойтесь, капитан. Я понимаю. Согласитесь,
что нам всем и так хватает поводов для беспокойства.
Капитан кивком поблагодарил его за сочувствие.
— В том, что люди помалкивают, я особой беды не вижу.
Нам чудом удалось оставить в неведении прессу. Хотя туристов и репортеров в городе сейчас просто пруд пруди. Иногда
я спрашиваю себя, уж не слепые ли все эти люди?
Инспектор Чакалтана задавал себе тот же вопрос. Но тут
капитан снова заговорил командным тоном:
— Расскажите мне все, что вам известно об этом деле.
Инспектор Чакалтана рассказал, медленно и подробно,
точно так же, как составлял свои докладные записки. Не
упомянул только о том, что все люди, которые знали о его
расследованиях, были убиты. Он подумал, что капитан и сам
до этого докопается. Полицейский явно хотел заняться
этим делом. Казалось, оно его очень заинтересовало. Возможно, ему позвонили из Лимы, они всегда все знают и если
отправили в отставку коменданта, то как раз потому, что были в курсе происходящего. Но инспектору, по правде говоря, все это было до лампочки. Когда он договорил, капитан
распорядился:
— Отправляйтесь к судмедэксперту и подготовьте докладную записку, чтобы можно было начать следствие.
Чакалтана хотел возразить, что быстро это дело не одолеешь. Что все, что им известно, тянется веками и будет тянуться еще века. Что они ведут бой с призраками, с покойниками,
с духом самих Анд. И что сам он только что изнасиловал женщину — возможно, самую лучшую из всех в своей жизни. Что
по закону он теперь обязан на ней жениться. Что заниматься
этим делом он уже не хочет и предпочел бы уехать вместе с
Каррионом на какой-нибудь живописный северный берег.
Наконец он открыл рот и со всей твердостью, на которую
был способен, ответил:
— Конечно, сеньор.

[168]

Перу

ИЛ 10/2023

со стрельбой, учиненной убийцей на прилежащих к приходскому
дому улицах.
Согласно произведенной судебно-медицинским экспертом реконструкции событий, вышеназванному священнослужителю
сначала связали руки и ноги, заткнули кляпом рот, о чем можно
судить по кровоподтекам на суставах и в углах рта, чтобы затем приступить к прижизненному отсечению его левой нижней
конечности. Ему также были нанесены тяжелые увечья посредством кислоты и протыкания трахеи и гортани острым инструментом, после чего он был оставлен в положении лежа на спине в кремационной печи того же подвала.
Согласно проведенным силами полиции следственным действиям, сразу после этого убийца открыл огонь по стенам и двери
данного помещения, а затем скрылся, прихватив с собой отделенную нижнюю конечность и орудия пыток, наглядно продемонстрировав тем самым слабоумие в медицинском смысле этого слова. Гильзы от патронов, найденные на месте преступления,
соответствуют оружию военного образца, из чего следует вывод,
что убийца может быть террористом, имевшим доступ к военным складам или совершившим умышленную кражу пистолета
у одного из представителей вооруженных сил страны с коварными целями или из мести.
Одновременно следует отметить, что увечья, нанесенные
вышеуказанному священнослужителю Себастьяну Киросу Мендосе, не могли быть нанесены человеком старше сорока лет, поскольку требуют большой физической силы, или, например, чиновником или иным лицом, работающим по найму, или
осуществляющим свою профессиональную деятельность в каком-либо учреждении, поскольку установлено, что для этого ему
потребовалась бы специальная подготовка в проведении полицейских или подрывных операций, практически продемонстрированная убийцей.
В дополнение к вышеизложенному подписавшее настоящий
документ лицо, в момент злодеяния находившееся в собственном
доме в состоянии сна, опираясь на свой криминалистический
опыт, полагает, что преступление могло быть совершено вандалами или преступной группировкой, специализирующейся на
проникновении в частные дома с целью разбоя и грабежа.
Инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар перечитал документ и задумался над тем, можно ли както еще замаскировать свое присутствие на месте преступления. Нет. Сказанного достаточно. Он зачеркнул слово
“полицейских”, чтобы не вступать в дискуссию с Пачеко, и
счел докладную записку готовой. Его не ожидала очная став-

ка со вчерашней парочкой, перепугавшейся, наверно, еще
больше него, но рано или поздно за ним все равно придут. Накануне ночью он не позаботился о том, чтобы не оставить в
подвале следов. Этого довольно, чтобы предъявить ему обвинения. Его отпечатки пальцев будут направлены в Лиму, ответ придет не сразу, и если ему повезет, то этого времени хватит, чтобы найти настоящего убийцу. Несколько дней. В
лучшем случае.
Окончание следует

[169]
ИЛ 10/2023

Из классики ХХ века

Роберто Арльт
[170]
ИЛ 10/2023

Ужасное путешествие
Повесть
Перевод с испанского Екатерины Гадаевой,
Анастасии Олейник, Екатерины Ряхиной

Доктору Эладио Ди Лата,
благородному другу своих пациентов

I

Из классики ХХ века Аргентина

О

ДИН астролог как-то объявил мне, что дом знака зодиака, осенившего мое рождение, предсказывает, в
числе прочих происшествий, зловещие опасности в
путешествиях по морю, и я мило улыбнулся, потому что не верил в силу звезд. Посему, собираясь отплыть в Панаму, я ни
мгновения не думал, что меня могут ожидать ужасные приключения, подобные тем, по чьей милости я и пишу настоящую хронику, которая, вместе с телеграммами корреспондента “Таймс” в Гонолулу, составляет одну из поразительнейших
историй, о каких только могла мечтать геологическая наука,

© Екатерина Гадаева, Анастасия Олейник и Екатерина Ряхина.
Перевод, 2023

[171]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

чтобы дополнить изучение смещений земной коры на дне Тихого океана.
Предчувствие несчастья настигло меня 23 сентября в
16.00, когда я спокойно растянулся в шезлонге на верхней палубе парохода “Блю Стар”, наблюдая, как вечерние сумерки
опускаются на порт Антофагасты.
Над трубами города на краю пустыни поднимался дым, и
желтыми пятнами проступали стены фабрик. Изогнувшийся
дугой порт, с домами, карабкающимися на склоны холмов, собирал в пучок крутые улочки, и казалось, что они растворяются в залитых голубым туманом складках предгорий.
Весь день дул сильный ветер, и воздух наполнился красноватой пустынной пылью. В стороне от порта, по неровному
склону извивались рельсы железной дороги; какой-то пассажирский поезд, с позолоченными солнцем окошками, вдруг
исчез за складками гор, и, не знаю почему, сердце мое болезненно сжалось. Если бы в тот момент я прислушался к голосу
интуиции, я бы тут же покинул “Блю Стар”, но от возвращения на сушу меня удерживало множество серьезных причин.
А потому я оставил размышления о своем мимолетном
предчувствии и сосредоточил внимание на людях, слонявшихся в порту.
Похожие на выживших в катастрофе, проезжали на спинах мулов шоколадные индейцы. Еще более оборванные, чем
обычные попрошайки, вблизи они походили на прокаженных со своими воспаленными веками без ресниц, обожженными в селитряных карьерах. Какой-то однорукий калека с
попугаем на жердочке тихо напевал, протягивая к прохожим
почерневшую культю. Время от времени в этой толпе босяков раздавался гудок автомобиля, и оборванцы бросались
врассыпную, чтобы их не задавило машиной.
“Блю Стар” был пришвартован перед каменным зданием.
У основания стены можно было разглядеть латунную табличку. А если опустить взгляд еще ниже, становились видны многочисленные лодки, сновавшие туда-сюда вокруг парохода,
пока подъемные краны скрипели своими длинными руками,
до отказа заполняя трюм селитрой.
Я лежал в шезлонге, охваченный необычайной усталостью; из-за влажности воздуха, судя по всему повышенной, у
меня ныли суставы. К тому же я грипповал с того самого момента, как поднялся на борт в Пуэрто-Кальдера после многократных и, возможно, чересчур настойчивых советов родственников подольше не попадаться никому на глаза в тех
краях. Воспоминания о последних занятных аферах, которые мне удалось провернуть, вкупе со слабостью так действо-

[172]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

вали на меня, что все вокруг приобретало какую-то стеклянность наваждения. То я представлял своих попутчиков танцующими в кабаре Атакамы, то прикрывал глаза и позволял
глухим скрипам кранов убаюкать меня. Когда я в очередной
раз открыл глаза, то увидел стайку голубей, кружившую вокруг церковной башни, возвышавшейся над уступами каменных домов. По порту все так же тянулся строй индейцев на
мулах; между зелеными кляксами леса виднелась увенчанная
карнизом стена, усыпанная множеством отверстий. Наверное, какое-то административное здание. А еще дальше английский флаг пламенел над так называемым замком Абд-эльКадера1, чья круглая башня вырисовывалась на фоне
розоватого неба, вызывая в памяти древние цитадели.
В этот момент у меня за спиной прогремел голос моего
двоюродного брата Лусиано.
— Мне нужно сообщить тебе одно известие.
Я поднял глаза. Лусиано наклонил ко мне свое землистое
угловатое лицо, на котором застыло выражение, ставшее для
него привычным, так как он уже поднаторел в сообщении
плохих новостей своим ближним, и объявил:
— Уверяю тебя, оно чудовищно. Если бы я мог вернуть билет, я бы это уже сделал.
— Какого черта?
— В “Соленой сирене” (главном кабаре Антофагасты) мне
сообщили, что этот пароход поменял не только хозяина, что
не заслуживало бы внимания, но и название. Раньше он звался “Дон Педро II”, а не “Блю Стар”. А ты же знаешь, что корабль, сменивший имя, обречен.
Тут Лусиано заметил, что Мариана Лакаса прислушивается к его словам, и поспешил повысить голос, чтобы заинтересовать ее своим “известием”. Мариана Лакаса, молодая девушка, в этом круизе сошлась, если можно так выразиться, с
Аб-эль-Кордой, сыном какого-то далекого арабского эмира.
Лусиано был слегка влюблен в Мариану, так что, надеясь вовлечь ее в разговор, спросил:
— Сеньорита Мариана, вам было известно, что наше судно
переименовали?
— Нет.
Она села рядом со мной и добавила:
— Разве это важно?
Лусиано настаивал:
1. Судя по всему, речь идет о не дошедшей до наших дней башне в Антофагасте, построенной в конце XIX в. архитектором итальяно-алжирского
происхождения Луиджи Абд-эль-Кадером. (Здесь и далее — прим. переводчиков.)

[173]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

— Многажды доказано и передоказано, что корабль, сменивший имя, навлекает на себя гнев всех плутонических сил.
Иными словами, нам крышка.
Несколькими мгновениями ранее за спиной мисс Марианы остановился сеньор Гастидо. Сеньор Гастидо был перуанским миллионером и путешествовал со своей супругой и тремя сестрами последней, что не замедлило стать темой для
множества пересудов. Привлеченный ароматом плоти мисс
Марианы, он не без кичливости уточнил:
— А что, собственно, вы, сеньор Камблор, понимаете под
“крышкой”?
Лусиано презирал Гастидо. И, не сумев сохранить спокойствие, ответил довольно резко:
— Что я понимаю под “крышкой”? Что я понимаю? Да то,
сеньор Гастидо, что в этой поездке вы, я и все пассажиры этого судна станем жертвами ужасных событий.
Перуанца мало волновали возможные удары судьбы по
двум причинам: у него имелись деньги, и он неплохо боксировал. Со смесью наглости и скептицизма он спросил Лусиано:
— В таком случае зачем вы изволили подняться на борт, кабальеро?
Лусиано, задетый издевательским перезвоном, которым
отозвалось неподобающее ему обращение “кабальеро”, отрезал:
— Я не имею привычки обсуждать свои предчувствия.
Сказав это, он развернулся спиной к перуанцу и принялся
нарочито сосредоточенно набивать свою трубку.
Ситуация приняла неприятный оборот. Мисс Мариана напевала какую-то нахальную песенку; сеньор Гастидо поглядывал на нас с братом так, словно собирался переломать нам все
кости, но тут его позвала жена и все три сестры жены, и впятером они с достоинством удалились. Лусиано, выпустив изо
рта облако дыма, продолжил свою речь как раз в тот момент,
когда арабский принц присел рядом с мисс Марианой, которую надеялся ввести в скором времени в свой гарем.
— К тому же на борту я обнаружил другую впечатляющую
особенность.
— Продолжайте, Лусиано, прошу вас. Мы слушаем.
— Много странного происходит на этом корабле. Во-первых, как я уже сказал, смена названия. Во-вторых, команда.
— А что с командой?
— Как, вы не знаете?
— Нет.
— Что ж, команда на этом судне — просто сборище проходимцев.

[174]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

— Как это?
— А вот так. Эй, ты, — окликнул он проходившего мимо
стюарда, — чем ты занимался на суше?
— Сапожник я.
— И ни разу не был в плавании?
— Нет, сеньор.
Стюард ушел, а Лусиано, охваченный внезапным отчаянием, продолжил:
— Видите? Стоит морю слегка взволноваться, этот мазурик сгодится только на то, чтобы хвастать перед нами харчами.
Две пожилые сеньоры, которых лексикон моего двоюродного брата привел в ужас, поспешили ретироваться. Лусиано
продолжил, обращаясь к мисс Мариане, к арабу и ко мне:
— Ни разу в жизни не встречал я команды с более впечатляющим прошлым.
Мисс Мариана улыбнулась.
— Не смейтесь, мисс Мариана. Смотрите сами. Стюард,
убирающийся в нашей каюте, раньше работал стрелочником
на железной дороге в Сантьяго, но был уволен за то, что по
пьяной лавочке спровоцировал столкновение двух товарных
поездов; старший официант получил эту должность исключительно потому, что он вроде как из перевоспитанных апачей,
а только кто-то из сынов этого гордого племени смог бы добиться уважения у этого сборища самоучек.
— Но по какой же причине они набрали таких людей? —
спросила сеньора Мириам, супруга протестантского пастора,
переведенного в Кито, тихонько подошедшая к нашей группе.
— В “Соленой сирене” мне рассказали, что компания на
грани банкротства и постоянно воюет с профсоюзами портовых рабочих. Так плохи дела у хозяев “Блю Стар”, что... конечно, это не подтвержденная информация... но мне намекнули, что аппарат беспроводного телеграфа в столь
плачевном состоянии, что вовсе не работает.
— И как же, с учетом всего этого, у вас хватило мужества
подняться на борт?
Мы с Лусиано одновременно вздохнули, не решившись
объяснить, что мы поднялись на борт, потому что билеты были подарком, к тому же меня, правда только меня, а не моего
братца, сопровождал на безопасном расстоянии соглядатай
от начальника полиции. Но это уже другая история...
Вот с такого разговора и началось путешествие, которое
через несколько недель Коун, корреспондент “Таймс” в Гонолулу, руководствуясь отменным чувством слова, окрестит
“Странствием страха”.

II

Большие перепады высот между чилийским и японским побережьями Тихого океана предопределяют повышенную сейсмическую активность в этом регионе, и наиболее правдоподобной представляется теория, утверждающая, что дно Тихого
океана подвержено постоянным изменениям.

Но оставим Коуна и его сводки, мы еще вернемся к ним на
грядущих страницах моей хроники, а пока позвольте мне объ-

[175]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

Я только что просмотрел некоторые фотографии, связанные
с событиями, участниками которых стали мы, пассажиры
“Блю Стар”, а также трех других кораблей, и которые, всего
за несколько часов, заставили поседеть не одного храбреца.
Вдобавок у меня под рукой имеются фотографии людей, столпившихся перед газетными стендами и жадно изучающих телеграфные сводки о нашей агонии.
Какие чудовищные двадцать четыре часа нам довелось пережить! И вокруг — безмятежный Тихий океан, растянувшийся вдоль американского побережья, без единого намека на мегаземлетрясение, закрутившее воронку диаметром в триста
миль; и солнце, которое сияло в небе так ярко, словно нарочно старалось умножить жажду жизни, проснувшуюся в нас,
обреченных на смерть!
Все это живо в моей памяти! На горизонте — ни единого
облачка, а тем временем корабли “Зеленая птица”, “Рэд
Хорс”, “Мария Эухения” и “Блю Стар” скользили по спирали
прямо в очаг неизведанной катастрофы, чья алчная воронка
внезапно разверзлась среди серебристых океанских волн.
Любопытные, застывшие перед газетными стендами, изучив нарисованную в разрезе спираль, достигали некоего понимания природы тех океанических сил, что, закрутившись
окончательно, тащили нас в центр, словно подтягивая за ниточку. Чудовищно было видеть эти корабли, потерянные под
сверкающим небом: машины в идеальном рабочем состоянии; корпусы без единой протечки; команда и пассажиры в
ужасе сгрудились на палубе, хватая за руки безмолвных капитанов и старпомов (некоторые из них в конце концов пустили себе пулю в лоб). Говорю вам, это было чудовищно!
Единственное объяснение произошедшему, а точнее первое объяснение, предложил Коун, корреспондент “Таймс” в
Гонолулу, процитировав фрагмент, вплетенный Френчем в
его “Геологию”, в котором в общих чертах излагается теория
“мегаземлетрясения”:

[176]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

яснить вам причины, по которым я оказался на борту “Блю
Стар”.
Я буду откровенен, абсолютно откровенен.
Из-за серии афер с фиктивными чеками, которые я провернул в ущерб некоторым важным торговцам на юге Чили,
мой отец, воспользовавшись определенными связями, о коих
мне запрещено распространяться, добился, чтобы правительство приписало меня к Комиссии Симпсона. Комиссия
Симпсона, в состав которой входили инженеры, океанографы и геологи, должна была проверить эффективность недавно запатентованного акустического прибора, предназначенного для зондирования глубоких тихоокеанских впадин. Мне
предстояло отправиться в Панаму. В Панаме — встретиться с
некоторыми членами комиссии и отправиться в Гонолулу,
где я пересел бы на оснащенное зондом американское правительственное судно “Н-23” в качестве почетного внештатного
сотрудника.
Откровенно говоря, не стану утверждать, что акустические аппараты и океанические глубины так уж меня интересовали, однако перспективы приключений и высадок на туземные пляжи; долги; почти зловещее внимание, которым
одаривал меня наш префект полиции; гримасы, которые нацепляли мои родственники, стоило мне подойти к их столу, —
все это заставило меня принять предложение правительства,
которое вместо того, чтобы отправить меня за решетку, как
того требовали мои заслуги, назначило меня почетным внештатным сотрудником Комиссии Симпсона по подводному
зондированию. Как я уже сказал, мне следовало присоединиться к комиссии в Гонолулу, и не знаю отчего, но мне пришло в голову, что мои родственники надеялись избавиться от
меня при помощи каннибалов, предположительно все еще
населяющих острова южных морей. Лично я подозреваю,
что ответственность за эти планы лежит на моем троюродном брате Густаво Леони, прилежном читателе пиратских романов Эмилио Сальгари.
12 сентября я поднялся на борт корабля в Пуэрто-Кальдера вместе с двоюродным братом, но тут же был сражен гриппом. “Блю Стар” делал остановки почти в каждом порту до
Антофагасты, где его нагрузили селитрой.
Пассажирами на борту “Блю Стар” были: несколько английских семей; сеньор Гастидо со свояченицами; мисс Мариана; самый настоящий араб, в джеллабе, традиционных
остроносых туфлях и феске. Будь проклят этот араб! Лусиано
был убежден, что несчастье на корабль навлекла смена имени, однако он ошибался. Несчастье на нас навлек не кто

[177]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

иной, как зловещий Аб-эль-Корда, каждый вечер, сразу после
захода солнца, преклонявший колени лицом к Мекке, чтобы
творить свои молитвы, поблескивая в темноте миндалевидными глазами. Он щеголял золотисто-восковым профилем и
козлиной бородкой, да к тому же, приветствуя дам, почтительно касался своего лба, губ и сердца пальцами правой руки, а потому мгновенно превратился в опаснейшего противника в любовных делах. Этот пройдоха, первенец эмира
дамасского, первым делом обратил внимание на мисс Мариану, которая его избегала, тайно опасаясь, что он может заключить ее в свой гарем. Однако араб, поняв, что отвергнут
девушкой, которая, перевалив за третий десяток, в любовных
делах стала решительно отдавать предпочтение морякам, обратил свои усилия на пожилую шотландку, чье веснушчатое
лицо напоминало сито, а дни проходили в перетаскивании
невероятных размеров Библии из одного шезлонга в другой.
Через двадцать четыре часа после начала плавания старухашотландка твердо решила обратить араба в англиканство.
Другим знаменитым персонажем, также путешествующим не
по своей воле, оказался граф Деметрио де ла Эспина-и-Маркези, рыцарь Мальтийского ордена и известнейший международный вор, изгнанный из нашей страны указом правительства. Деметрио де ла Эспина-и-Маркези был истинным
аристократом и изящным кабальеро. Каждый, кому доводилось познакомиться с ним, с радостью проводил время в его
обществе, а он, будучи человеком разумным, чтобы избежать
подозрений в краже любого рода, передал ключ от своей каюты капитану, с тем чтобы последний мог без предупреждения
ее осмотреть, если бы у пассажиров что-то пропало.
Позднее мы убедимся, что подобная предосторожность
оказалась весьма кстати. А пока, как человек чести, он составлял компанию шотландской даме, которая и его собралась наставить на путь истинный, проведя “дорогой разбойников и
погонщиков волов”, как некоторые называют книги пророков.
Я позволил себе отвлечь ваше внимание перечислением
этих любопытных персонажей, в число которых не включил
преподобного Роземберга с супругой, методистского пастора, чтобы дать вам понять, каким странным был состав пассажиров на нашем судне, объединившем самые разнообразные
личности, различные склады ума, характеры и привычки, однако я никогда не предполагал, что поездка, с самого начала
обещавшая стать неповторимой, превратится в то, что позднее так точно назовут “Странствием страха”.
Первые два часа после отплытия стали своеобразным прологом к этому странствию, можно сказать, радостным. Нам

[178]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

еще виден был берег. Рог луны сиял в пространстве, усыпанном крупными, как грецкие орехи, звездами, и я уже забыл о
предсказаниях своего брата, который в это время пил виски
с пастором Розембергом. На место естественной меланхолии, охватившей меня в сумерках, пришло какое-то юношеское благодушие.
Я думал о том, как приятна жизнь на палубе корабля. Хотя
мы и не могли объяснить причин, каждый день путешествия
казался праздником, облачавшим звезды, луну и планеты в какой-то иной свет, отличный от того, которым они светят
нам, когда мы смотрим на них с дымной поверхности твердой земли. Я предавался этим приятным размышлениям, пока пастор разъяснял моему братцу причины превосходства
саксонцев над латинянами, как вдруг преподобный вскочил
на ноги, воздел руку (будто сам Иисус Христос явился ему на
пути в Дамаск), а потом, как громом пораженный, рухнул на
шезлонг. Мы обернулись туда, куда указывал его палец, и не
смогли сдержать крик.
Вихрь дыма и искр взвился над каютой преподобного.
— Пожар, пожар! — закричали все, бросаясь бежать к капитанской каюте.
Услышав крики моих приятелей, все искатели приключений, орудовавшие приборами в столовой, бросились в коридор; две старушки, в гневе покинувшие нас вечером, возмущенные цветистыми выражениями моего брата, почли за
лучшее лишиться чувств; преподобный отец, несколько мгновений находившийся, казалось, в состоянии глубочайшего
обморока, внезапно вознес свою пастырскую фигуру, выхватил револьвер (и зачем это пастору револьвер?) и принялся
палить из него по океану. Я могу все это сообщить, так как я
единственный не бросился на поиски капитана, во-первых,
потому что за ним уже побежали другие, а во-вторых, потому
что на собственном опыте убедился, что, когда в опасной ситуации поднимается суматоха, самое практичное — отойти в
сторону.
Помню я и поведение зловещего араба: поглаживая бороду, он опустился на колени прямо на палубе, лицом к Мекке,
и забормотал свои мусульманские молитвы. Пока Аб-эль-Корда призывал Пророка на помощь кораблю, мисс Мариана как
раз успела отбежать от каюты радиотелеграфиста, который,
красный, как самое пламя пожара, поспешно приводил в порядок свой китель. Заметив огненные вихры над каютой, он
тут же кинулся искать членов экипажа, ругаясь последними
словами, так как никто не предпринимал попыток потушить
огонь. Наконец какой-то юнга, кажется, единственный на-

[179]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

стоящий моряк на борту, схватил шланг, повернул кран и
стал заливать каюту преподобного.
Когда капитан с помощниками соизволили явиться, пожар уже был потушен. Однако капитан подоспел как раз к
мрачному пророчеству моего брата, который, стоя в кругу
людей, вещал:
— Вы видели? Вот что происходит, если кораблю поменять имя! И это еще ничто по сравнению с тем, что будет
дальше!
— Прекратите запугивать пассажиров, или я вас запру в
трюме, — прорычал капитан, переворачивая крюком полусгоревшие тюки — все, что осталось от пасторского багажа. А так
как Лусиано рассудил, что капитан — человек грубый, вполне
способный осуществить свою угрозу, то больше ни словечка
не произнес. С этого момента он расхаживал по кораблю с видом человека, чье ущемленное достоинство не позволяет ему
открыто выразить свое беспокойство, а если кто-то пытался
по секрету выпытать у него откровения, он с большой горячностью отвечал:
— Пророчествовать на этом корабле воспрещается!
Вот какое происшествие “скрасило” первую ночь нашего
путешествия после выхода из порта Антофагасты. В следующие сорок восемь часов не случилось ничего, достойного упоминания. “Блю Стар” медленно продвигался вдоль северного
побережья.
В начале третьей ночи нашего путешествия я раскрыл
один маленький секрет. Судовой врач, которому было запрещено осуществлять свою деятельность на суше по причине
чрезмерного увлечения нелегальной гинекологией, как только пассажиры отправлялись спать, сходился с сеньором Икс
(я так и не запомнил имя сеньора Икс, покончившего с собой
в день великого ужаса), торговым атташе посольства Японии,
мексиканским художником Тубито и еще одним сеньором, который, по моему глубокому убеждению, коротал досуг, занимаясь контрабандой кокаина. Эти господа, соблюдая строгую
очередность, водворялись в приемную доктора, доставали из
аптечки флакончики с аккуратными этикетками, на которых
красовались черепа или значилось “Для наружного применения”, откупоривали их и выпивали содержащийся внутри
ром. Основательно навеселившись, на рассвете они не могли
разобраться, кому в какую кровать. Однажды ночью врач-акушер так безбожно напился, что во что бы то ни стало хотел
попасть в каюту пастора. Он уверял, что супруга преподобного вот-вот родит. Вооруженный пугающими акушерскими
щипцами, он собирался довести до конца этот несвоевремен-

[180]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

ный фарс. В конце концов врач грохнулся на пол, а я пообещал его товарищам сохранить произошедшее в тайне, потому
что и сам имел прожекты по приятному применению благородного нектара, заключенного в флакончиках “Яд” и “Для
наружного применения”. Впрочем, я вскоре утратил интерес
к деятельности алкоголического квадрумвирата, так как посвятил свое время ухаживанию за Анни Грин, которая вместе
с матерью занимала одну из кают верхней палубы.
Анни! Никогда не встречал я создания более сладострастного, чем эта девушка, и вся ее химия тут не помеха. Анни была инженером-химиком. Я чувствовал, как меня засасывает в
воронку мудрости, стоило мне сунуть нос в колодец ее познаний. Невзирая на химию, когда она проводила своей прохладной рукой по моей шее, я впадал в экстаз, подобный тому,
что, наверное, испытывает жаба в присутствии розы. Иногда, прогуливаясь под ручку на мостике, мы забывали о течении времени. Пенные сгустки водной бахромы разлетались в
стороны от просмоленного корпуса судна. Ветер, долетавший из Индии через всю ширь Тихого океана, прижимал платье к фигуре Анни, словно обнимая ее и подчеркивая ее формы. И тогда небо раскрывало передо мной свои двери, и я,
подобно опьяненному светом духу, переносился в прекрасный лес чувственных исполинских деревьев.
В каюте, остановившись перед зеркалом в дверце шкафа,
я видел, что лицо мое покрыто красными метками. То были
следы ее накрашенных губ.
И все же я нервничал. Одна из проблем, весьма волновавших меня, состояла в оценке вероятности того, что мне удастся отказаться от абсурдной роли почетного члена Комиссии Симпсона по зондированию. Какое мне-то дело до глубин
океанического дна! Мне хотелось лишь одного — последовать
за Анни в Шанхай. Погруженный в подобные фантазии, я
встречал рассвет, так и не сомкнув глаз. И лишь затем, накрыв голову подушкой, пытался уснуть.
Возможно, я отчаялся. Какие-то невидимые шестеренки
зажевали своими зубчиками мою волю. Мне казалось, что меня перемалывают самые мощные жернова Судьбы. На какие
деньги я буду жить в Шанхае? Я же беден как церковная
мышь! Злой рок накрепко привязал меня к своей повозке,
рок, чью сущность я еще не до конца осознал, но который
цепко сжимал меня в своем могучем кулаке, не давая отступить от плана.
С каждым часом затаенная злость на моих родственников
возрастала: я злился на отца, который отправил меня, как какого-то жалкого слугу, исполнять дурацкую работу, никоим

образом не способную принести мне пользу. Пусть я жулик,
но и они-то ничем не лучше. Мой собственный отец разве не
был везучим плутом, который...
Но не будем об этом...

[181]
ИЛ 10/2023

Взамен Анни могла открыть мне двери в другой мир, мир на
далеком Западе.
Я не знал языка этого желтого мира, где все было как в
кривом зеркале, но не это было хуже всего, самое худшее заключалось в том, что у меня не было профессии, и я оказывался в неблагоприятном положении по сравнению с Анни.
Это могло стать причиной наших будущих несчастий.
Ранее я уже говорил, что Анни была инженером-химиком,
и это упоминание может показаться недостаточно важным
для тех, кто плохо сведущ в науках, ведь им просто может не
хватить знаний, чтобы оценить, сколько нужно трудиться и
учиться, чтобы стать инженером. Анни была ученым, или, по
крайней мере, ученой... Она специализировалась на коллоидах, а среди коллоидов — на каучуке, то есть на резине, или,
точнее сказать, — на латексе. Насколько я понял, Анни открыла способ, позволяющий избежать обезвоживания латекса,
которое приводит к его коагуляции, и это открытие ни много ни мало могло совершить революцию в производстве прорезиненных тканей или, точнее сказать, насколько я мог судить, в производстве непромокаемых плащей.
Анни все твердила мне об этой революции и о том, что
производители макинтошей разорятся, как только ее изобретение получит распространение. Я ни бельмеса не понимал в
химии, но все же я был не совсем уж неотесанным грубияном,
чтобы не оценить такое доверие Анни ко мне.
Ее планы, вернее сказать, ее виды касательно моей персоны, были грандиозными. Она планировала сделать из меня
своего “менеджера”. Я приставлял бы револьвер к груди каждого производителя макинтошей: либо пусть покупают патент, либо Анни их разорит.
Но если вся эта химия не сработает, чем я тогда займусь?
Анни считала само собой разумеющимся, что все производители макинтошей кинутся покупать права на ее изобретение,
но я сомневался и каждый раз приходил к заключению, что
однажды обнаружу себя женатым на ученой даме и при этом
в ужасно неблагоприятном положении.
Ни для кого не секрет, что каждому увлеченному профессионалу хочется иметь собеседника, с которым можно обме-

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

III

[182]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

няться впечатлениями о последних достижениях в своей области. Выйдя за меня замуж, Анни не смогла бы беседовать со
мной ни о каучуке, ни о химии, ни о коллоидах, во-первых,
потому что я абсолютно ничего не понимаю в химии, а вовторых, потому что химия мне не интересна. И что бы я мог
ответить Анни, если бы однажды, вернувшись домой слишком поздно, она сказала бы, что задержалась на работе поболтать с коллегой, который специализируется в той же области? А если она будет оставаться и болтать с каким-нибудь
товарищем по цеху, кто ей запретит влюбиться в него? Конечно, это не обязательно, но разве это не закон, что схожие
люди притягиваются?
Подобным образом я размышлял на пятое утро нашего путешествия, а рядом крутилась компания пассажиров, среди
которых был мой братец и жена пастора Роземберга. Лусиано пытался утешить жену пастора в связи с ее утратой (составлявшей три пижамы, купальник, несколько сорочек и
фотографии заброшенного поселка), когда показалась сеньорита Хердер — шведская феминистка, занимающая соседнюю каюту с семейством перуанского кабальеро, — она бежала, размахивая тощими, усыпанными веснушками руками и
вопила:
— У меня украли багаж! У меня украли багаж!
Багаж — это вам не носовой платок, который можно быстро и незаметно прикарманить. Невольно все мы уставились
на графа де ла Эспину-и-Маркези, который весело болтал с
мисс Марианой. Этот мальтийский рыцарь, словно не понимая наших красноречивых взглядов, продолжал беседовать с
нашей кокеткой, а мой братец вскричал:
— Дамы!.. Господа!.. Пророчествовать на этом корабле
воспрещается!
Подобное возмутительное происшествие нельзя было игнорировать. Поэтому мы приняли решение всем вместе двинуться к капитану и выразить протест по поводу очевидной
нехватки бдительности и порядка. Капитан, хотя и был совершенным грубияном (кажется, я уже писал об этом раньше), все же выслушал нас, мрачнея с каждым словом. Даже
его впечатлило это совпадение (назовем это совпадением):
едва корабль переименовали, как началась череда происшествий, с каждым разом все более серьезных, как будто бы события в самом деле разворачивались в соответствии с суеверием. Он пробормотал что-то неразборчивое, а затем бодро
направился в каюту мисс Хердер. Граф де ла Эспина-и-Маркези, само собой, не двинулся с места и продолжал беседовать с
мисс Марианой.

[183]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

Каюта мисс Хердер выглядела... пустой. Исчезли два весьма увесистых кожаных чемодана и портфель. В портфеле
мисс Хердер хранила рукопись своего романа. Я успел ознакомиться с двумя главами, и, когда мы обнаружили, что портфель исчез, я подумал, что боги, покровительствующие Здравому Смыслу, попытались предотвратить намерения мисс
Хердер задурить головы своим ближним всей той чепухой,
что рождается в ее черепушке. Роман пропал — это хорошо,
но дело в том, что вместе с романом пропали и все вещи, кроме тех, что были на ней. И это нельзя было так оставить.
Капитан приказал команде, включая телеграфиста, разделившись на группы по несколько человек, обыскать весь корабль. Поиски начались в десять утра. Всех пассажиров, на
всякий случай, собрали в столовой. Помню, как Лусиано подошел к вазе с искусственными цветами и, с многозначительным видом достав из нее бумажную ромашку, начал не спеша
обрывать лепесток за лепестком, а закончив, громко воскликнул:
— Не любит!
Под этим он явно подразумевал, что капитан не найдет чемоданы мисс Хердер, и это заключение было таким вызывающим, что перуанский кабальеро сказал моему брату:
— Ставлю сто солей, что чемоданы мисс Хердер найдутся.
Лусиано с достоинством ответил:
— Не собираюсь спорить с вами ни на единый соль, но даю
слово чести, что чемоданы мисс Хердер потеряны навсегда.
Вне всякого сомнения, Лусиано повел себя крайне дерзко.
Услышав этот диалог, мисс Хердер принялась безутешно
плакать, и тогда к ней подошел протестантский пастор и сказал, чтобы она не обращала внимания на глупые предсказания моего брата. Граф де ла Эспина-и-Маркези добавил, что
гадание на лепестках действительно только, если гадают на
любовь, а не на утерянные чемоданы. Это находчивое замечание графа было всесторонне одобрено окружающими, и Лусиано, нацепив снисходительную улыбку, сказал буквально
следующее:
— Я отказываюсь комментировать выступление графа, но
еще раз утверждаю, что чемоданы не будут найдены.
Слов нет, как глупо вел себя Лусиано.
Я подошел к нему и сказал:
— Какого черта ты распаляешь этих людей? Они все уже
мечтают, чтобы кто-нибудь схватил тебя за ноги и выбросил
за борт. Может, уже заткнешься?
Сеньора Роземберг сообщила (пока ее муж погрузился в
“Житие святого Павла”), что она умеет гадать на картах и

[184]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

шутки ради могла бы сделать расклад на то, будут найдены чемоданы мисс Хердер или нет, и принялась раскладывать.
С помощью своей колоды карт, жена пастора заключила,
что чемоданы найдутся в каюте некоего блондина, и все приветствовали эти оптимистичные предсказания улыбками, а
Лусиано в ответ лишь пожимал плечами.
В пять вечера, к особенному удовлетворению моего братца, показался капитан; его бульдожье лицо побагровело.
Чемоданы найти не удалось! Дескать, он лично проверил
вентиляцию и угольные ямы. И не знал, что еще сказать.
Чемоданы мисс Хердер испарились окончательно и бесповоротно, и, вдохновленный этим событием, граф де ла Эспина-и-Маркези встал и, посмотрев на мисс Хердер, сказал:
— Mia cara signorina (графу нравилось смешивать итальянский с испанским), mia cara signorina, быть может, вы страдаете сомнамбулизмом и под действием очередного приступа
сами выбросили свои чемоданы за борт?
Мисс Хердер категорически отрицала, что подвержена таким приступам. В конце концов другие пассажирки решили
организовать сбор одежды для мисс Хердер на время, пока
корабль не прибудет в порт, а там уже судоходная компания
(по заверениям капитана) возместит ей утерянное.
Был момент, когда мисс Хердер собиралась было покончить с собой, но наследник эмира дамасского так горячо взялся утешать ее от имени всего мусульманского сообщества, что
мисс Хердер передумала совершать самоубийство и устремилась навстречу притягательному обаянию, которое с превеликой галантностью изливалось из мавританских глаз. Неожиданно мисс Хердер радостно воскликнула:
— Я только что вспомнила, что у моей двоюродной сестры
в Пуэрто-Кальдера остался экземпляр моего романа!
Стоит ли говорить, что Лусиано расплылся в улыбке. И,
будто по наитию и в тесной связи с миром духов, возвестил:
— Это еще ничто по сравнению с тем, что будет дальше!
Супруга преподобного Роземберга тут же спросила:
— Вы и вправду полагаете, что случится что-то еще?
— Точно.
Несчастная женщина уронила голову на плечо мужа; преподобный оглядел моего братца с подозрительным любопытством; граф де ла Эспина интимно склонился над ушком мисс
Марианы; Анни прошептала мне: “Твой двоюродный брат —
чудовище”, и в этот момент к нам подошел тот самый героический юнга, что так доблестно боролся с пылающими занавесками в каюте пастора, и объявил, что капитан желает поговорить с сеньором Лусиано.

[185]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

Позже Лусиано рассказал нам, что капитан настойчиво попросил его не тревожить людей на корабле своими прогнозами. На самом деле капитан (и об этом нам рассказал позже сам
капитан) решительно приказал Лусиано прекратить пророчествовать и недвусмысленно и официально пригрозил посадить
его под замок в случае, если он еще хоть раз откроет рот, чтобы
предсказать несчастье. Но было поздно. Откровения моего брата посеяли тайный страх, который дал всходы в подсознании
каждого на судне. Всем до последнего угольщика было известно, что на борту есть пассажир, у которого обнаружился исключительный нюх на несчастья. Дамы были так запуганы, что,
сбившись в стайку в углу столовой, настороженно наблюдали за
Лусиано. Другие молились, чтобы он поскорее умер нехорошей
смертью. Короче говоря, на фоне всеобщей неприязни к Лусиано волнение все возрастало. Некоторые дамы почувствовали
себя больными; часть из них (и мать Анни в том числе) решили
вовсе не вставать с постели, и Анни, к моей великой радости,
воспользовалась отсутствием материнского контроля, чтобы
приходить ко мне в каюту.
Зато другие реагировали на происходящее настолько нервно, что, когда официант (сапожник, отлученный от колодки)
уронил в столовой поднос, третья сестра жены перуанского кабальеро принялась истерически вопить. С ней случился нервный припадок, и ее пришлось вывести из столовой. Это была
уже немолодая дама с прилизанными волосами и чопорная, с
ног до головы увешанная булавками. Она любила рассказывать
о себе, что невероятно добродетельна. Она совершенно бесплодно посматривала в сторону наследника дамасского эмира,
потому что сей превосходный мусульманин, полностью позабыв про Мариану, на которую положил глаз в начале путешествия, решил завоевать мисс Хердер, чья оборона слабела с каждым днем. Гинеколог с озорным блеском в глазах похаживал
вокруг да около, предвещая, что мисс Хердер потеряет в этом
путешествии не только багаж, но и душевное спокойствие.
На самом деле, путешествие оказалось щедрым на романы,
потому что мисс Мариана, кажется, теперь была увлечена разгадыванием загадок азбуки Морзе и проводила с радиотелеграфистом все время, когда он не был занят работой. Ввиду такой
потери, граф де ла Эспина-и-Маркези объединился с контрабандистом, который вез кокаин, и в лазарете он, дон Тубито,
доктор и этот мистер Икс предавались безумной карточной игре и азартно общипывали друг дружку, как заправские шулеры.
Капитан проводил дни в мрачном одиночестве, запершись в
рубке, а через мисс Мариану я узнал, что телеграфный аппарат
так и не заработал. Очевидно, ситуация вышла из-под контро-

[186]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

ля и наше положение было не из обычных, к тому же до побережья было еще очень далеко. На востоке лежало Перу; а мы
сейчас плыли над самыми глубокими пропастями, по мнению
океанографов, исследовавших Тихий океан.
Многие начали ощущать подавленность. Некоторые верили, что чувствуют руку смерти, простертую над их головами.
Казалось, некие высшие силы, словно в насмешку, стараются
доказать правоту моего двоюродного брата.
Анни уже не приносила учебники по химии ко мне в каюту. Ее руки, обвиваясь вокруг моей шеи, связывали наши жизни воедино на веки вечные. Когда ее губы раскрывались навстречу моим, чтобы слиться в долгом, глубоком поцелуе,
“Блю Стар” мог бы пойти на дно, кануть в пропасть. Мы бы и
не заметили.
Но однажды вечером, когда я ходил взад-вперед по верхней палубе, поджидая мисс Анни, случилось нечто весьма
странное. Ко мне подошел, шатаясь, судовой врач и сказал:
— Вы не обидитесь, если я спрошу вас, сильно ли вы влюблены в мисс Анни?
Если бы это был кто-то другой, меня бы такой вопрос не
обрадовал, но любопытство пьяного доктора позабавило меня, и я, не колеблясь, ответил:
— Да. Влюблен. А что?
— Если я вам расскажу кое-что конфиденциальное о мисс
Анни, вы не выдадите меня?
Меня охватило невыносимое любопытство — вечный враг
влюбленных. Не в силах удержаться, я жадно заверил его:
— Можете положиться на мое благоразумие.
— Даете слово?
— Да.
— Вам следует быть осторожным с мисс Анни, потому что
она сумасшедшая.
Я в изумлении уставился на него.
— Сумасшедшая?!
— Да. Она считает, что она инженер-химик и изобрела, не
помню, какую-то ерундовину...
— Невозможно!
— И я про то же...
— Я имею в виду, что я не заметил ничего такого.
— Я говорю как есть.
— Послушайте, доктор. Я много и подолгу разговаривал с
Анни. Все, что я заметил особенного, — ее дьявольские познания в химии...
— Вот потому она сумасшедшая... потому что она считает
себя инженером-химиком...

[187]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

— И всё?
— Вам кажется, этого недостаточно?
— Нет, дело не в том, что я считаю, что этого недостаточно, а в том, что я вообще не понимаю...
— Послушайте. История проще, чем можно подумать. У
мисс Анни был брат, вот он-то и был инженером-химиком.
Мисс Анни нежно его любила, но он погиб в результате несчастного случая в лаборатории, когда проводил очередной
эксперимент. Смерть брата настолько потрясла ее, что это
привело к психическому расстройству. Все еще сомневаетесь?
— Ей богу, слушаю вас и не знаю, что и думать.
— Это ужасно. По совету врачей мать взяла несчастную девочку в путешествие. Ну а теперь я покину вас, потому что меня ждут в лазарете.
Доктор исчез, а я остался на палубе наедине с черным
океаном и небом, усыпанным сверкающими звездами, ошарашенный, будто только что увидел привидение. Мисс Анни безумна! Я влюблен в ненормальную!
Я в отчаянии сжал виски, и вдруг будто чей-то слабый голос, голос другого призрака, который захотел спасти меня от
этого бросающего в дрожь разоблачения, прошептал мне на
ухо: “Все, что наговорил тебе этот пьяный доктор — ложь”.
Я вздохнул с облегчением. Мисс Анни не сумасшедшая. Я
не хочу, чтобы она была сумасшедшей. Все, что напел мне
этот дисквалифицированный врач, — просто пьяные бредни,
и, стараясь изгладить из своего сознания тревожные сигналы, вызванные его откровениями, я начал размашистым шагом ходить вдоль мостика. Вскоре над горизонтом взошла
желтая луна — огромная, будто колесо от телеги, и на поверхности воды, от самого горизонта до корабля, появилась желтая дорожка.
Я вздохнул с облегчением. Ни в суждениях, ни в словах, ни
во взглядах мисс Анни не было совершенно ничего такого,
что выдавало бы в ней человека с психическим расстройством. А что касается ее изобретения, призванного усовершенствовать производство прорезиненных тканей, — это вовсе не было безумием (хотя именно так могло показаться на
первый взгляд), потому что, как показывает опыт, за прошедшие века производство подобных тканей претерпело серьезные технические изменения, и эти изменения были делом
рук ныне неизвестных нам изобретателей, которые, однако,
в то время зарабатывали на этом огромные деньги.
Нет. Нет. Нет. Мисс Анни не сумасшедшая. Эта проклятая
история — плод разыгравшегося воображения пьяного гине-

[188]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

колога. Разве ему однажды уже не приходила в голову безумная идея, что жена пастора Роземберга вот-вот родит, и он не
ломился в их каюту с огромными щипцами?
Двадцать четыре часа спустя я целиком и полностью забыл о фантазиях нашего врача и всецело отдался любви с Анни. Время утекало сквозь пальцы наших сцепленных рук,
словно ручей. Никогда еще стрелки часов не вращались столь
стремительно. Анни проводила ночи со мной рядом, в моих
объятиях, положив голову мне на грудь, устремив глаза в пространство. Когда ее мать засыпала, она проскальзывала в мою
каюту. Сперва я видел, как ее неясный силуэт, словно призрак на фоне звездного неба, на мгновение замирал у иллюминатора, а затем она двигалась вперед, ее обнаженные руки
обвивали меня, прижимая к себе, и на некоторое время мы забывали обо всем на свете.
Она твердо решила, что я поеду в Шанхай вместе с ней.
Теперь она знала разные подробности моей жизни, потому что я не хотел скрывать свои недостатки, а их было много,
и довольно серьезных. У Анни было несколько проектов, в
которых я мог бы что-то делать по-настоящему. Эта возможность никогда не разлучаться означала, что мы без оглядки
можем наслаждаться друг другом.
Мы потеряли счет времени. Дни, часы пролетали мимо, и
все, что было снаружи, казалось одним сплошным сном, который нас нисколько не касался. Я видел двоюродного брата за
завтраком, обедом и ужином, механически выслушивал его
размышления, а затем покидал его и ждал, когда Анни проскользнет в мою каюту. В тот день, когда я вспомнил о четырех пьяницах, собиравшихся в лазарете, у меня возникло
стойкое ощущение, что с тех пор прошло уже очень много
времени. И я удивился, что все еще не рассказал Анни, как несколько дней назад встретился на палубе с судовым врачом, и
неожиданно для себя спросил ее:
— У тебя был брат?
Анни удивленно посмотрела на меня:
— У меня два брата.
— У тебя был брат, который погиб в результате несчастного случая в лаборатории?
Недоумение Анни выросло безмерно:
— С чего ты это взял?
Я пересказал ей разговор с доктором.
Мы под руку шли мимо иллюминаторов столовой. Ани задумчиво сказала:
— Если я тебе кое-что расскажу, обещаешь, что не пойдешь
требовать объяснений у этого человека?

— Не пойду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Так же обещаешь, как до этого и ему обещал?
— Даю слово. Можешь говорить, я буду держать рот на
замке.
— Тогда ладно. Представляешь, вчера... нет, это было позавчера, ко мне подошел доктор и, заставив меня поклясться
всеми святыми, что не скажу тебе ни словечка, сказал, чтобы
я была осторожна, потому что, несмотря на твой здоровый
вид, у тебя серьезная форма туберкулеза... и ты можешь заразить меня.
— Вот каналья!
— Видимо, так. Мне кажется, что он вообще не врач, может, его отчислили с медицинского факультета. На корабле
ему скучно, вот он и развлекается и придумывает всякие истории.

[189]
ИЛ 10/2023

Чудаки, интриги, женщины и несчастные случаи отошли на
второй план. Океану не доставалось даже мимолетного взгляда. Думаю, то же самое творилось и с наследником дамасского эмира. Как-то ночью я застал его, тайком пробирающегося
в каюту мисс Хердер; и, так как мисс Мариана тоже не скрывала своего счастья, пастор Роземберг был несколько возмущен, но вслух заметил только, что он счастлив, что до конца
этого дьявольского путешествия осталось совсем немного.
В самом деле, по расчетам Лусиано, мы должны были находиться недалеко от Ильо или между портами Мольендо и
Кальяо. Вода, как это часто бывает в этих широтах, приобрела белесый оттенок, это явление обычно называют “молочный океан”. Громадные гребни белесой ртути разбивались о
черный корпус корабля; по ночам океан сиял, будто его поверхность покрасили мертвенным светом.
На этом этапе пути произошла серьезная авария.
Было одиннадцать вечера. Сильный удар обрушился на
борт корабля так, что вся левая сторона содрогнулась от низа
до верха. В рулевой рубке командный телеграф принялся отчаянно звонить, а неизвестно как пострадавший корабль начал медленно поворачиваться. Внезапно вся громадина корабля перестала подрагивать.
— Они остановили двигатели, — прошептал Лусиано, который стоял рядом, застегнув крест-накрест ремни спасательного жилета.

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

IV

[190]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

Видимо, случилось действительно что-то очень серьезное. Никто не позволил себе такой слабости, как обморок.
— Наверное, мы налетели на подводную скалу, — выдохнул
я. Помню, что я сильно испугался.
— Нет, — пробормотал мексиканский сеньор. — Если бы
мы ударились о скалу, корабль бы накренился на бок.
Наблюдение сеньора Тубито было не лишено смысла. Люди, встревоженные внезапным молчанием двигателей, в
спешке покидали свои каюты. Анни, в сопровождении матери и какой-то ирландской сеньоры, пристроилась рядом со
мной. Под шалями у них были надеты спасательные жилеты.
Однако ничто не указывало на то, что корпус судна поврежден. Чудовищно тихий корабль чуть поворачивался над
фосфоресцирующей мертвенно-желтой равниной, словно
бык, готовый броситься на врага.
Через несколько минут все пассажиры собрались на палубе, беспокойно рыская глазами в поисках неведомой опасности. Все говорили чуть ли не шепотом, словно подсознательно не желая усугублять несвоевременным звуком невидимый
дисбаланс, таящийся в пространстве.
Вскоре показался матрос и громко объявил:
— Не бойтесь, дамы и господа. Не бойтесь. На рулевом валу сломался болт. Не бойтесь.
Мы выдохнули. Нет ничего смертельного. Лусиано, в окружении группы пассажиров, дивящихся его ясновидению,
не в силах держать язык за зубами, вскричал:
— Это еще ничто по сравнению с тем, что будет дальше!!!
Это был самый великолепный удар, который я видел в своей жизни. Лусиано упал на настил, из носа хлынула кровь.
Раздраженный капитан, который только что подтвердил дурные предчувствия Лусиано (хотя они были не столь личного
характера) скомандовал:
— Заприте этого негодяя на гауптвахте!
Юнга и сапожник, отлученный от колодки, подхватили
безжизненного Лусиано и понесли. Тогда я, встав напротив
капитана, начал заступаться за брата; но капитан, скрестив
руки, зарычал:
— Я никому не позволю тревожить экипаж ради собственного развлечения. Этот человек перешел черту, а я предупреждал его...
— Я с вами полностью согласен, — вмешался перуанский
кабальеро...
— И вы тоже немедленно заткнитесь, иначе запру и вас...
Перуанский кабальеро, не ожидавший такой отповеди,
прикусил язык, и капитан продолжил:

[191]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

— Повреждения штурвала будут устранены через несколько часов. Это незначительное неприятное происшествие... и
я никому не позволю безнаказанно развлекаться, нагоняя на
пассажиров страх.
Слова этого грубияна имели смысл. Бесспорно, Лусиано,
следуя избранной им профессиональной стезе пророка, перегнул палку, но аргументы капитана были весьма далеки от того, чтобы успокоить путешественников, и в конце концов
только напугали их. Никому не казалось, что авария — это
“незначительное неприятное происшествие”. Мисс Мариана, стоявшая рядом с Анни, сказала:
— Если они не починят штурвал в ближайшее время, мы
начнем дрейфовать. Хорошо еще, что на море штиль.
Я спросил ее насчет телеграфного аппарата, не заработал
ли он. Она прошептала:
— Нет.
Сбой мог быть крайне серьезным. С другого боку художник Тубито сообщил мне с таким видом, будто он думал, что
единственный владеет сведениями о состоянии телеграфа:
— Знаете ли вы, что телеграфный аппарат неисправен?
Мы с Анни отошли от мостика. Корабль неподвижно
застыл среди равнины, будто раскрашенной мертвенным желтоватым светом. Был слышен лишь электрический гул динамо-машин. Люди бродили с кормы на нос, приглушенно переговариваясь и жестикулируя; одни считали, что капитан
чрезмерно суров к Лусиано, другие находили наказание вполне заслуженным, а сёстры перуанского кабальеро вместе с
другими дамами решили разойтись по каютам и молиться о
спасении и милости Божией.
Аб-эль-Корда, сын эмира дамасского, человек благочестивый (хотя по нашим западным меркам, слишком свободных
нравов), достал свой Коран и начал размышлять, в каких обличьях явится ему Ангел смерти, когда придет призвать его к
ответу за его земные дела. Мисс Мариана снова пропала в
каюте радиотелеграфиста. Мисс Хердер, феминистка, стала
склоняться к тому, чтобы принять ислам, — такое впечатление у меня складывалось при виде того, как она вилась возле
араба, будто веснушчатая гурия (если предположить, что у гурий вообще бывают веснушки). Граф де ла Эспина-и-Маркези
был занят с доктором и его подозрительными приятелями
очередной нескончаемой партией в покер. Неотесанные
мужланы, прислуживающие в столовой — бывший стрелочник и перевоспитанный апач, — казалось, готовы были перерезать всем глотки в любой момент, возбужденные атмосферой обреченности, охватившей весь корабль, и которую

[192]
ИЛ 10/2023

безошибочно и ясно видел только лишь мой двоюродный
брат Лусиано.
Воспользовавшись тем, что капитан и члены экипажа были заняты ремонтом рулевого вала, я спустился в машинное
отделение, где между второй и третьей лестницами находилась гаупвахта, и поговорил с Лусиано сквозь отверстия в железной двери. За толщей железа его раздраженный голос звучал глухо:
— Не снимай спасательный жилет. Поройся в моем чемодане и принеси мне револьвер.
— Зачем тебе револьвер?
— Чтобы вышибить мозги этому мерзавцу... Не переживай. Все равно нас ждет кораблекрушение, и никто с нас не
спросит за смерть этого гада.
Брат явно был в ярости.
Я ушел с гаупвахты с намерением облегчить его страдания.
Всю ночь механики, под наблюдением капитана, чинили
неисправный штурвал. Сидя в шлюпке, освещая фронт работы факелами, они стучали и громыхали, и вспышки их паяльных ламп вспарывали воду, будто молнии. Наконец звезды
побледнели; на востоке показался край красного солнца, поднимавшегося над горизонтом, словно огненное колесо; матросы подняли шлюпку в шесть утра; корабль завибрировал —
это задрожали двигатели, — и юнга объявил, что авария устранена.
Полчаса спустя “Блю Стар” продолжил свой путь на север.
Мы потеряли семь часов. Не знаю, по каким причинам, но
вскоре в бортовом журнале (на грифельной доске) появилась
надпись, что корабль не причалит ни в Кальяо, ни в Анконе,
ни в Ферроле, но только в порту Малабриго — на границе с
Эквадором.

Из классики ХХ века Аргентина

V
Двадцать четыре часа спустя после этого происшествия мисс
Мариана появилась в столовой в сопровождении телеграфиста и объявила:
— Сеньоры, представляю вам своего жениха. Мы поженимся, как только прибудем в порт Малабриго.
Это объявление было встречено бурной овацией. Мисс
Мариана выходит замуж! Аб-эль-Корда первым поздравил ее:
граф де ла Эспина-и-Маркези, услышав новость, покинул столовую и вернулся через несколько минут с прекрасным ожерельем из искусственного жемчуга, которое преподнес ей са-

[193]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

мым величественным жестом. Вторая сестра жены перуанского кабальеро пробормотала себе под нос, однако достаточно громко, чтобы ее услышали:
— Интересно, где он его взял?
Подтекст вопроса был очевиден. Все мы сделали вид, что
не расслышали, а вечером устроили грандиозную вечеринку.
Лусиано, по особой просьбе мисс Марианы и радиотелеграфиста, выпустили на свободу. Нос его — от великолепного
удара, что нанес ему капитан, — все еще был распухшим и походил на грейпфрут. Шотландская леди, оставив надежду обратить в англиканство араба и вернуть графа де ла Эспину-иМаркези на путь истинный, взяла Лусиано под свое крыло.
Мисс Хердер танцевала с арабом; Анни повела меня на корму,
подхватив под руку. Устроившись на скамеечке, щека к щеке,
обнявшись, мы любовались океаном и мечтали о нашем будущем. Она не сомневалась, что я поеду в Шанхай. Что мы поженимся там. Я просто не имел права уклоняться от тех проектов, которые должны были сделать из меня человека,
полезного для общества.
Проект, или проекты Анни выглядели весьма разумными.
Она обвила рукой мою шею и сказала:
— Ты не станешь продолжать это абсурдное путешествие,
в которое тебя отправили родственники, ведь это очередное
мошенничество.
— Да.
— Поедешь со мной в Шанхай.
— И на что я там буду жить?
— Поселишься у нас...
— Но...
— Послушай... Поселишься у нас, будешь учить английский. Все вокруг там говорят на английском, французском
или китайском...
— Я немного говорю на французском...
— Выучишь английский. Ты его точно выучишь, потому
что окружение будет этому способствовать...
— Да, но без денег...
— Послушай. Поживешь годик на нашем содержании. Я буду работать на самую крупную компанию по производству
шин в Международной концессии. Я буду занимать не последнее место в лабораториях. Когда научишься говорить и читать на английском, я устрою тебя на работу в свою компанию или в администрацию.
— Да... но тем временем...
— Тем временем что...
— Ты не представляешь, что ты предлагаешь... в конце...

[194]
ИЛ 10/2023

Анни рассмеялась.
— Любовь моя! Ты хочешь поехать в Шанхай не меньше
меня. Ты переживаешь, что люди будут считать, что ты как
был жуликом, так и остался, но поверь мне, в Международной
концессии ты будешь не лучше и не хуже многих других работников. А сейчас скажи мне, что ты меня любишь.
— Да, я люблю тебя.
— Только меня.
— Только тебя.
До нас доносились звуки вальса. “Блю Стар” полным ходом шел сквозь молочный океан. Я глядел на Запад, и мне мерещились желтые берега Китая. Что нас ждет впереди? Это
путешествие, которое началось с дурной приметы, было богато на потрясения и бедствия. Мы не могли дождаться часа,
когда покинем этот несчастный корабль с его маленькой сумрачной столовой, темными деревянными каютами и черными трубами, между которыми порхали несчастья.

Из классики ХХ века Аргентина

VI
Путешественниками овладела глубокая меланхолия. Погруженные в себя, они лежали по шезлонгам, позабыв о книгах,
которые принесли с собой. В общем и целом атмосфера становилась все более мрачной; солнце, с каждым часом пылавшее сильнее, раскаляло огромную гладь океана, будто жерло
топки. Вода напоминала расплавленную сурьму, ее серебристая пена била в корпус корабля. По прикидкам Лусиано, мы
миновали Ферроль и приближались к Эквадору. Теперь мы
плыли над самыми глубокими впадинами Тихого океана, которые заключены между двадцатой и сороковой параллелью
и граничат с северной частью Южной Америки.
Мой злосчастный братец проводил дни за изучением астрологии, запершись у себя в каюте и раздевшись донага. Когда он выходил на палубу, то заговаривал со всеми пассажирами подряд и спрашивал у них день, месяц, год и час их
рождения. А затем, поразмыслив, говорил самым загадочным
тоном:
— У вас Марс в Деве, вам следует беречь кишечник... А у
вас...
Кое-кто в итоге стал считать его колдуном. Некоторые дамы, когда он проходил мимо, осеняли себя крестным знамением.
Разумеется, из него было не вытянуть ни слова о том, что
ждет “Блю Стар”. Наказание капитана совершенно исцелило
его от мании пророчествовать; но всякому, кто заглядывал в

1. Твиндек — помещение на судне, расположенное между двумя палубами.

[195]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

каюту к Лусиано, сразу бросался в глаза разложенный на койке спасательный жилет. Две старушки, которые с первого дня
плавания сторонились моего братца, возмущенные его колоритным лексиконом, теперь едва не преклонялись перед
ним. Они вились около него и всячески ему угождали, будто
какому святому. Аб-эль-Корда был убежден, что моему двоюродному брату помогает добрый джинн. Протестантский пастор, напротив, придерживался мнения, что его пророческий
дар имеет дьявольское происхождение. Некоторые матросы
считали, что разумнее всего было бы привязать ему на шею
груз и сбросить за борт, но все молились с удвоенным усердием, и подобный регресс служил доказательством здорового
страха за свою шкуру. На службы, которые пастор проводил в
столовой, собирались все, кто плыл на проклятом корабле,
кроме сына эмира дамасского: тот исполнял свой мусульманский обряд, накрепко запершись в своей каюте.
Но так уж было предначертано, что сюрпризы на этом не
кончились. Весьма примечательное в силу своих странных
обстоятельств событие произошло через две ночи после того, как был починен штурвал.
Часы в твиндеке1 показывали десять, когда те из нас, кто
допивал чай в столовой, оказались свидетелями самого необычайного зрелища, какое только могли вообразить. Сие
необычайное зрелище заключалось в том, что капитан едва
ли не за волосы тащил вторую сестру супруги перуанского кабальеро. Один из матросов держал тощую сеньориту за ноги,
а сама старая дева отчаянно размахивала руками в красных
резиновых перчатках. У капитана в свободной руке были
ножницы. Без малейших церемоний он с помощью матроса
втащил старую деву в столовую и водрузил в кресло, она же с
удивительным спокойствием принялась, не снимая резиновых перчаток, поправлять растрепанную прическу.
Мы, свидетели, молча окружили участников этого действа, и капитан, демонстрируя нам ножницы, объяснил:
— Только что я поймал сеньориту Кориту с поличным — в
тот самый момент, когда она пыталась вот этими ножницами
перерезать основной кабель освещения кают, чтобы снова
вызвать панику.
Мы потрясенно смотрели на сеньориту Кориту, будто видели ее впервые в жизни. Ее вина была неоспорима, как мы
убедились через несколько минут, осмотрев кабель, поцарапанный ножницами, и эти последние, на стальных лезвиях

[196]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

которых остались частички меди. Застигнутая врасплох старая дева не успела даже снять перчатки. Капитан продолжал:
— Именно эта дама устроила пожар в каюте пастора Роземберга, и именно эта дама сбросила в воду багаж сеньориты
Хердер, а теперь намеревалась усугубить ту обстановку страха, которая у нас наблюдается, устроив опасное короткое замыкание. Я предупреждаю всю команду и пассажиров, что буду жестко пресекать всякую панику и вредительство.
Пока капитан говорил, мы разглядывали злокозненную
старую деву. Она сидела на краешке кресла, вся бледная, осунувшаяся, и щерилась, будто кошка на сторожевого пса. Тут
кто-то обернулся и обнаружил, что перуанский кабальеро с
изумлением смотрит в лицо свояченицы. Перуанец осторожно протиснулся между нами, но ближе, чем капитан, не подошел. Только спросил:
— Корита, скажи нам, зачем ты это сделала?
Донья Корита окинула зятя презрительным и сардоническим взглядом, а затем спокойно произнесла, разглядывая
свои ногти:
— Сеньор Лусиано все время предсказывал несчастья, так
что я хотела принести ему славу пророка.
Мой двоюродный братец, более чем удивленный, со стыдом ретировался; мы же не в силах были произнести ни слова, настолько нас ошеломила дерзость поджигательницы. Капитан, прекрасно знавший преимущества своей должности,
теперь ополчился на перуанского кабальеро:
— Если вы не возьмете на себя обязательство оплатить
ущерб, который эта сеньорита нанесла каюте корабля и багажу сеньора Роземберга и сеньориты Хердер, я буду вынужден
передать ее властям в Малабриго.
Перуанский кабальеро чинно поклонился и ответил:
— Я все возмещу пострадавшим, как только они соблаговолят представить мне опись ущерба.
Капитан продолжал:
— Эта сеньорита останется под замком в своей каюте до самого Малабриго. Там ей придется сойти на берег, поскольку
она представляет опасность для других пассажиров.
— Ясно.
Вокруг двоих собеседников повисла тишина; поджигательница же тем временем совершенно спокойно подстригала ногти маникюрными ножничками.
Перуанский кабальеро, бледный из-за пережитого позора,
кусал губы; старая дева то и дело окидывала нас циничным
взглядом сероватых глаз. Наконец капитан прервал эту сцену, позвав матроса и приказав ему отвести арестованную

сеньориту Кориту в ее каюту. Следом за ней вышли ее зять и
капитан, а мы, едва все трое скрылись, принялись обсуждать
необычайное происшествие. Надо же, эта ядовитая сеньорита взяла на себя дело Рока на нашем корабле!

[197]
ИЛ 10/2023

Когда одна из двух старушек спросила, а не донья ли Корита
повредила штурвал, мы расхохотались. Нет, свояченице перуанского кабальеро не хватило бы физических сил, чтобы вырвать болт на рулевом валу, к тому же и сам штурвал находился
вне досягаемости ее злодейских рук, но в любом случае теперь
наша кошмарная попутчица была под надзором матроса и вряд
ли могла снова устроить диверсию. Граф де ла Эспина-и-Маркези полагал, что сеньорита Корита страдает от крайне острой формы истерии. Анни же утверждала, что мы имеем дело
с самой обыкновенной злодейкой, которая поступала как ей заблагорассудится, полагая себя безнаказанной. Не судачили о
случившемся только пастор Роземберг и мисс Хердер — воодушевленные обещаниями перуанского кабальеро, они усердно
сочиняли списки утраченных вещей. Сеньорита Хердер заявляла, что не приписала ни единого предмета; пастор клялся,
что скорее войдет в горящую печь, подобно мученикам Маккавеям, нежели возьмет хоть один лишний платок с щедрого поручителя; однако у обоих был слишком довольный вид, чтобы
мы могли вполне им поверить. Обменявшись заговорщическими взглядами, феминистка и чета Роземберг заперлись по каютам, вооруженные карандашами и тетрадями, и я уверен, что
вещей, которые они стребовали с сеньора Гастидо сверх причитавшегося, хватило бы на целый бельевой магазин. Многие
жалели, что не стали жертвами злодейства старой девы.
Перуанского кабальеро после того случая мы больше не
видели: он обедал и ужинал с семьей, закрывшись в каюте. Думаю, тем самым они пытались укрыться от враждебности пассажиров, которая с Лусиано перекинулась теперь на них. По
ночам, когда команда спала, странное семейство неприкаянно бродило по верхней палубе.
Как ни посмотри, приключение на их долю выпало незавидное. Жара стала невыносимой. Воздух шпарил легкие;
“Блю Стар” вяло шел своим курсом по морю горячего молока,
весь насквозь подавленный. Берега по-прежнему не было видно, но он угадывался в растительном зловонии, которое ветер приносил из гниющей сельвы в низинах. Временами казалось, что воздух наполнен горячими искрами; обливаясь
потом, мы лежали в шезлонгах до самой темноты, пока раска-

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

VII

[198]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

ленная красная луна не взбиралась на небо круглым африканским пожаром.
— Послезавтра к вечеру прибудем в Малабриго, — сказал
мой брат на рассвете пятого октября, — но прежде нас настигнет буря.
И действительно, впереди на севере небесный свод рассекали бледные молнии. Над нами же не было ни облачка. Однако чувствовалось, что воздух напоен электричеством. Ночью в какой-то момент стало казаться, что мы плывем по
океану пламени; горизонт обернулся черной стеной, которую
лизали волны этого свечения, бесшумного и мертвого.
Увидь мы, что по воде шествуют призраки, мы бы не удивились; столь зловещий нас окружал пейзаж, что мы сами порой сомневались, живы мы или мертвы.
Капитан был неспокоен. До одиннадцати вечера ветер завывал и бил в надводную часть корабля, но мой братец, свесившись через перила мостика и обозревая эту адскую картину, сказал мне тоном нового Вергилия:
— Посмотри-ка: ветер дует, а вода не движется.
В самом деле, потому ли, что вода в той части океана имела в силу солености повышенную плотность, или по иной
причине, но поверхность океана оставалась нечувствительна
к порывам ветра и лежала совершенно ровно, будто гигантская простыня из вспененного каучука. Не надо было быть
пророком, чтобы увериться, что грядет перемена погоды.
Анни, прощаясь, сказала, что ночью не придет составить
мне компанию: ее мать лихорадило. И я — быть может, под
действием двух порций виски, которые выпил с телеграфистом, — отправился в постель таким усталым, что мгновенно
уснул.
В четыре часа ночи кто-то со всей силы начал трясти меня
за руку. Вздрогнув, я сел в постели. Меня будил доктор. С ним
были сеньор Икс, торговый атташе японского посольства,
сеньор Тубито и торговец алкалоидами. Этот консорциум
прожигателей жизни разглядывал меня с головы до ног. Доктор, убедившись, что я наконец проснулся, спросил:
— Это вы едете внештатным специалистом в Комиссию
Симпсона по зондированию, верно?
— Верно.
— Вы геолог?
— Нет... нет... я не геолог.
— Но ведь вы говорили, что мы находимся над самыми глубокими впадинами Тихого океана.
— Говорил, но из этого не следует, что я геолог... Послушайте, в чем дело?

[199]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

Доктор почесал подбородок и затем с точностью формулировок, которой я никак не ожидал от болтуна такого сорта,
ответил:
— По всей видимости, мы попали в радиус-вектор водоворота диаметром в сто миль.
Терминология доктора меня удивила. Он заметил это и
пояснил:
— Я должен был стать не врачом, а инженером-механиком.
Но в общем, мне кажется, все ясно... Наш корабль затягивает
в водоворот наподобие того, какой образуется в поверхностном слое воды в ванне, когда мы вытаскиваем пробку. Единственная разница — в диаметре. В ванне длина радиус-вектора
составляет пять сантиметров, а тут — сто миль. Так говорит
второй помощник...
Я тут же понял, к чему ведет предположение доктора, и ответил:
— Полагаю, ваше рассуждение имеет целью показать, что
часть океанического дна провалилась в огромную плутоническую впадину. Вращательное движение воды около края этой
чудовищной впадины и образовало водоворот, в который нас
затягивает.
— Именно так и говорит второй помощник.
— Не могу даже вообразить размеры подобной впадины, —
сказал мексиканский художник.
Я ответил:
— Чтобы дать вам представление о геологических масштабах, скажу, что самый глубокий подводный желоб относительно
размеров Земли соответствует канавке в десять миллиметров
глубиной на поверхности сферы диаметром один метр; однако
сейчас нас меньше всего должны занимать все эти мелочи. Скажите мне, что конкретно происходит?
— Со вчерашнего вечера старший механик, включив задний
ход, пытается вывести корабль из кругового течения, увлекающего нас за собой. Его усилия не увенчались успехом. Неподалеку еще несколько кораблей, угодивших, как и мы, в эту проклятую мышеловку.
Я поспешно оделся. Утреннее небо украшали огромные улитки оловянного цвета, медленно пересекавшие небесный свод с
востока на запад. На обширной водной глади видны были другие
корабли, чье положение относительно нас не менялось, — их
влекло по кругу с той же угловой скоростью, что и “Блю Стар”.
Печально наклоненные мачты и черные, вставшие на дыбы чудовища бортов представляли собой удручающую картину.
Сеньор Икс, надвинув козырек кепки до самого носа, заметил мне:

[200]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

— Обратите внимание, поверхность воды изменилась. Теперь не морщинами идет, а похожа на вращающееся алюминиевое колесо.
Сравнение было метким. Корабль оказался, если можно
так выразиться, вклинен в колоссальный диск из жидкого
алюминия, который вращался с окружной скоростью около
тридцати миль в час. Каждые десять часов мы совершали полный оборот, все больше приближаясь к зияющему центру воронки.
— На этот раз мы в ловушке, — сказал у меня за спиной
граф де ла Эспина-и-Маркези. — Можем вверять свои души al
diavolo.
Я не из тех, кто испытывает чрезвычайное воодушевление, едва подвергается опасности, поэтому скоро почувствовал, как у меня внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз. Мне
казалось, что я плавлюсь; я смотрел кругом и не знал, куда бежать. Сделав огромное усилие, я поборол страх и занялся наблюдением за окружающими. Командный состав корабля
вместе с капитаном оживленно беседовал в рубке. В одиннадцать утра мы все собрались в столовой послушать пастора
Роземберга, который стал читать нам отрывок из Библии. Темой он выбрал пророка Иону. Полным достоинства голосом
пастор начал:
— “И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и
был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи. И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита и сказал: к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Ты вверг меня
в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды
Твои и волны Твои проходили надо мною”.
Тут пастор Роземберг прервался и сказал:
— Какое чудесное совпадение дарует нам милость Божия
через века! Не мы одни унесены и увлекаемы водоворотом,
был в древние времена человек по имени Иона, над которым
проходили воды и волны морские. Но что же стало дальше с
этим человеком, братья и сестры? Чем все закончилось? А закончилось очень просто. Вот что сказано в Писании: “И было слово Господне к Ионе вторично: встань, иди в Ниневию,
город великий, и проповедуй в ней, что Я повелел тебе”.
Пастор снова закрыл книгу.
— Что же это означает? Означает это, что Иона вышел из
чрева кита целым и невредимым, потому что молился Господу. И в знак того, что вышел он целым и невредимым из чрева кита, или же, как говорят иные, большой рыбы, Иона был
отправлен проповедовать в Ниневию. Что означает, снова

спрашиваю я вас, это совпадение обстоятельств? Означает
оно то, что мы, подобно Ионе, спасемся и придем в наши города проповедовать и славить могущество Господа, избавившего нас от такой огромной опасности, как водоворот.
Пока пастор Роземберг столь мудро нас наставлял, шотландская сеньора била себя в грудь кулаками, некоторым образом задавая ритм чтению. Женщины рыдали, а мой братец,
сидевший в углу, пытался удержаться от всхлипов. Паника обратила его в дитя. И не его одного — отнюдь. В три часа дня
драма стала превращаться в трагедию. Один из цветных матросов услышал, как телеграфист в разговоре с кем-то заявил,
что всех нас, вероятно, поглотит океанская воронка и утянет
в подводную пещеру; бедняга пришел в такой неимоверный
ужас, что достал спрятанный у себя в постели револьвер и в
прыжке за борт пустил себе пулю в голову. Тело негра, подхваченное водоворотом, который увлекал за собой судно, осталось плыть у правого борта “Блю Стар”, как будто удерживаемое на поверхности невидимой рукой. Чтобы укрыться от
этого зрелища, все перебрались на левый борт.
В пять вечера мой братец Лусиано, совершенно перепуганный, дотащился до своей койки. Там он и остался лежать,
похожий на умирающего, приоткрыв рот и закатив глаза.

[201]
ИЛ 10/2023

Анни держала меня под руку и не отходила ни на секунду. Черные локоны обрамляли ее бледное лицо с большими глазами,
расширенными от страха. Я уже не знал, какими словами ее
успокоить.
Пастор Роземберг устроил в столовой религиозный кружок. Анни, несмотря на огромную любовь ко мне, в конце
концов присоединилась к группе, которую составили шотландская сеньора, граф де ла Эспина и сеньорита Хердер,
усердно читавшие молитвы всем святым. Аб-эль-Корда не
выпускал из рук свой Коран. В девять вечера мы узнали, что
сеньор Икс, торговый атташе японского посольства, повесился.
В столовой граф де ла Эспина и шотландская сеньора по
очереди читали из книги Иова. В четыре часа ночи я нашел
прибежище в каюте доктора, который, благополучно напившись, заплетающимся языком объяснял художнику Тубито и
торговцу алкалоидами:
— Когда корабль достигнет центра водоворота, вакуумная ось засосет нас, как медицинская банка, и утянет на самое дно. Мы с невероятной скоростью покатимся в глубь во-

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

VIII

[202]

Из классики ХХ века Аргентина

ИЛ 10/2023

дяной воронки, а вокруг будет все темнее и темнее, пока
страшный удар о дно не разорвет нас на части во мраке этой
пучины.
Я, вспомнив школьный курс физики, возразил:
— Оказавшись в центре водоворота, мы сразу же столкнемся с вертикальным потоком воздуха, направленным в противоположную сторону, так что на дно мы, в силу вытеснения
воздуха, попадем, скорее всего, уже полузадохшиеся.
До чего же занятные психические явления вдруг наблюдаются в минуты ужаса! Я, который только днем ранее думал
связать свою жизнь со сладострастной Анни, теперь о ней и
не вспоминал. Когда я мимоходом видел, как она в столовой
читает из Библии книгу Ионы, сидя между веснушчатой шотландкой и международным мошенником, то думал, что в подобном обществе Анни выглядит, честно говоря, смехотворно. Однако и я не был избавлен от гнета страха, временами
заставлявшего меня осоловело падать на первую попавшуюся
койку. Сын эмира дамасского ни на мгновение не отрывался
от своей священной книги.
На суше в это время пресса описывала наше положение в
самых драматических выражениях. Агентство “Аргус” поведало двумстам пятнадцати мировым газетам о том, как обстояли дела на других кораблях (о нашем сведений не было, потому что наш радиотелеграфный аппарат вышел из строя),
следующим образом:
Матросы на кораблях, увлекаемых водоворотом, оставили
свои обязанности и бесцельно бродят, обезумевшие от страха.
Пассажиры на борту — двести женщин и пятьсот мужчин разного возраста — застыли на мостиках, расширенными от ужаса
глазами взирая на концентрические круги в серебристой воде,
с каждым часом приближающие их к центру водоворота. На
всех кораблях остановлены двигатели, поскольку оказалось бесполезно сопротивляться этой новой разновидности мегасейсмических событий. По всей видимости, имела место подводная
катастрофа, последствия которой невозможно оценить. Ось водоворота находится в одной из самых глубоких впадин Тихого
океана, достигающей 11 500 метров. Вероятно, океаническая
земная кора провалилась в подземную полость, величина которой в настоящее время не поддается оценке.
Астроном Деланот связывает произошедшее с активностью
солнечных пятен, хотя он, как все директора обсерваторий,
удивлен тем, что сейсмографы не зарегистрировали никаких
колебаний, эпицентр которых находился бы в занимающей нас
области.

[203]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

Настала ночь, и команду охватил еще больший страх. Некоторые бедолаги считали моего братца Лусиано повинным
во всех бедах на борту. И вот, когда мы меньше всего этого
ждали, отлученный от колодки сапожник, перевоспитанный
апач, стрелочник и еще несколько таких же лиходеев ввалились в каюту несчастного Лусиано, схватили его за ноги, едва
ли не волоком вытащили на палубу и швырнули за борт. Однако тут произошло такое, что иначе как феноменом это не назовешь.
Вместо того чтобы уйти под воду или плавать на поверхности в горизонтальном положении, мой братец, будто его воткнули в океан, торчал из воды вертикально, наподобие тех
целлулоидных кукол-неваляшек со свинцовым грузиком в основании. Удивительная способность Лусиано держаться таким
образом на воде показалась лиходеям вернейшим доказательством того, что он колдун, а следовательно, единственный, кто
виноват во всех постигших нас несчастьях. Но это было не так.
Лусиано был не колдун, а просто неудачник, опрометчиво надевший спасательный жилет под просторный халат.
Увидев, что братец не тонет, я подумал было, что это умиротворит пьяниц, но вышло ровно наоборот: дикари, удостоверившись, что Лусиано жив (они громко позвали его, и он
ответил), притащили все, что могло служить метательными
снарядами, и принялись швыряться в него. Железный крюк
вонзился в голову Лусиано, как в головку мягкого сыра, а слиток свинца оборвал жизнь горемыки.
Так встретил свой конец мой благородный родич Лусиано. Он был уникальный человек, любитель пугать до дрожи
ближних своих, а сам трусливый как заяц. У него была удивительная склонность оказываться везде, где творилось такое,
чего следовало бы избегать. Ему всегда нравилось изображать привидение. Помню, как в детстве он завернулся в простыню, среди ночи спрятался в саду за поворотом и внезапно
выпрыгнул на боязливую тетушку, которая после такого потрясения осталась дурочкой на всю жизнь.
Желал бы я рассказать о Лусиано в более лестных выражениях, но уверен, что он обиделся бы на меня с того света,
скрой я его недостатки за прозаической похвалой умершему.
Неоднократно я советовал ему (а со мной и другие, знавшие
его лучше меня), чтобы он вел себя благоразумнее, но тщеславие его сгубило. Любопытная деталь: одна хиромантка нагадала ему гибель от колеса, и Лусиано всегда думал, что это будет колесо автомобиля, а никак не колесо воды, унесшее его
жизнь. Поэтому он избегал городских улиц и предпочитал
жить в тихих уединенных деревушках, но так уж предначерта-

[204]
ИЛ 10/2023

но, что от судьбы не уйдешь. Если бы мог я спасти его, то спас
бы, однако я не решился вмешаться, опасаясь, что и меня убьют. Капитан из своей рубки видел, как совершалось это преступление, но не помешал ему, а только стоял недвижной сомнамбулой. В полночь до нас докатился с горизонта
страшный грохот, который издавала вода, поглощаемая подводной полостью. Испуганно жестикулирующие тени пассажиров собрались кучками на всех палубах. Наверху, в космосе, звезды сияли как обычно; внизу водоворот всей своей
плотной массой вращался плавно и верно, как маховик только что запущенной машины.
Взошла луна, и нашим глазам предстало удивительное зрелище: водная гладь, обернувшаяся полированным серебряным колесом, отражала лунный свет, подобно параболическому зеркалу. В некоторых местах на корабле на наши лица
падали большие пучки света и теней, как будто мы стояли на
поверхности луны.
В три часа ночи наш капитан, которого, как мы потом узнали, звали Генри Топман, ушел в свою каюту и разрядил пистолет себе в висок.

Из классики ХХ века Аргентина

IX
Дисциплина команды окончательно расшаталась. Отлученный от колодки сапожник, стрелочник, кладовщик и кок устроили чудовищную попойку в машинном отделении. Их песни и крики доносились из чрева судна, словно адский хор
из-под земли. Второй механик попытался вмешаться, но ему
чуть не разбили голову угольной лопатой.
На других кораблях дела шли не лучше. “Мария Эухения”,
полная пассажиров третьего класса, стала ареной всевозможных эксцессов. Группа арабов затеяла поножовщину с группой евреев; второй дежурный механик вынужден был застрелить кочегара, обезумевшего от ужаса; сеньор Ральп,
негоциант с острова Аоба, убил свою жену и сам прыгнул за
борт.
Взошло солнце над вторым днем кошмара. Поскольку матросы “Блю Стар” забросили свои обязанности, корабль превращался в свинарник. Куда ни ступи, везде лежали горы мусора; охладительным оборудованием никто не занимался, и
часть трюма, загруженная мороженым мясом, начала оттаивать ужасающим образом. Казалось, будто мы везем груз
мертвых тел. Все мы были до того деморализованы, что вооружались любыми подручными средствами, не ведая, постигнет нас смерть от руки человеческой или от гнева стихии.

[205]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

Что я могу сказать о наших знакомых? Граф де ла Эспина,
которому надоело ждать смерти и еще больше надоело читать библейские стихи, посягнул на честь шотландской сеньоры. Шотландская сеньора так рьяно оборонялась зонтиком,
что бедный граф в результате стычки лишился глаза. Мисс
Мариана же, внезапно возжаждав добродетели, разорвала помолвку с телеграфистом. Теперь она громко молилась в углу
столовой, стоя на коленях вместе с мисс Хердер, а сеньора
Роземберг и перуанский кабальеро с женой и тремя свояченицами составили свой кружок: хором издавали жалобные
вопли и колотили себя в грудь, словно умоляя небеса обрушить на них весь свой гнев. Безутешная Анни неподвижно сидела в углу своей каюты, глядя в пустоту и вцепившись в руку
матери, а мать ее каждые четверть часа вскакивала в постели
и завывала:
— Боже мой, кто я, скажи мне, Боже мой!
Никогда я не забуду рыжеволосого господина, торгового
агента, продававшего двигатели и электрическое оборудование. Вооружившись топором, он разнес дверь своей каюты, а
затем время от времени бросал за борт кусок дерева и, облокотившись на перила, наблюдал, как тот плывет по кругу следом за кораблем. Другой пассажир, безучастный, как сомнамбула, сидел в столовой, уставившись на карманный компас, и
безумным взглядом следил за медленным движением магнитной стрелки. Одна женщина, растрепанная, будто фурия, в
разорванном на груди платье, восемь часов простояла вцепившись в мачту, неотрывно глядя на круглое серебряное
зеркало, глянцевое в неумолимом свете, льющемся с небес.
Потом она упала. Она была мертва.
Вой далекого водопада все приближался. Солнце горело в
небе доменной печью, исторгавшей снопы искр. Доктор, художник Тубито и торговец алкалоидами, одуревшие от солнца, алкоголя и отчаяния, решили похитить мисс Мариану и
мисс Хердер, но телеграфист свалил двумя выстрелами доктора и сеньора Тубито. Торговец кокаином благоразумно ретировался в лазарет, где стал ухаживать за графом де ла Эспиной-и-Маркези, который, с тех пор как у него вытек глаз,
прискорбным образом бредил. В бреду он выдал хитроумнейший план аферы, которую собирался провернуть вместе со
своим сообщником в Канадском банке Венесуэлы.
Наступил красный закат. Шайка лиходеев продолжала
свою пирушку в недрах машинного отделения. Они разделись
догола; ведущую в отделение дверь пришлось запереть на амбарный замок, чтобы эти дикари не вылезли на палубу и не
натворили бесчинств.

[206]
ИЛ 10/2023

Перуанский кабальеро с женой и свояченицами, мисс
Хердер, мисс Мариана, пастор с супругой и оскорбленная
шотландская сеньора где-то раздобыли свечей. Перуанский
кабальеро извлек из своего багажа громадное золотое распятие, и они устроили шествие по всем палубам, распевая:
“Мать Пресвятая, грешников надежда и так далее и тому подобное!..”. Голые разбойники выкрикивали всевозможные
гнусности из-за решетки машинного отделения, когда процессия шла мимо, но богомолки и их спутники оставались невозмутимы. Во главе шествовал телеграфист со свечой в одной руке и револьвером в другой.
Сын эмира дамасского, преклонив колена на мостике перед рулевой рубкой, отбивал земные поклоны и читал “молитву от страха”. И в тот самый момент, когда процессия вышла на корму, в столовой неистово грянул гонг, и оттуда
выскочил кокаиновый контрабандист с воплем:
— Самолеты! За нами прилетели самолеты!

Из классики ХХ века Аргентина

X
Из-за горизонта стали слышны завывания сирены, океан наполнился звучащими столпами. Спасены! Спасены! Небо со
всех сторон заполнялось флотилиями гидропланов. Я зарыдал как дитя, в обнимку с контрабандистом.
На этот раз вихрь безумия пронесся по кораблю из конца
в конец. Женщины падали на колени на палубе; из темных углов выбирались заросшие мужчины с ввалившимися глазами;
дебоширы, нагишом бесчинствовавшие в глубине машинного
отделения, выбили решетку и, как были, в чем мать родила,
бросились плясать по всем коридорам, радостно подвывая.
Но на этот раз никто не злился. Откуда-то появились ящики с вином и пивом. Выпивка лилась рекой. Кто-то пел хором,
все ходили туда-сюда; никто не сокрушался об имуществе, которое придется оставить; во всех коридорах, перед каждой
каютой сходились и расходились группки людей, протягивавших друг другу бокалы с шампанским; и чем глубже проникала радостная новость о спасении, тем полнозвучней становился этот людской гул.
Вдруг я вспомнил об Анни и побежал к ее каюте. Она все
еще была там, сидела на краю материнской кровати. Лицо ее
озадачилось странным выражением.
— Анни, — я окрикнул ее, — Анни, ты понимаешь меня?
Она не посмотрела на меня. Улыбаясь по-детски рассеянно, она проговорила:
— Я не хочу есть. Говорю же тебе, не хочу.

[207]
ИЛ 10/2023

Роберто Арльт. Ужасное путешествие

И тогда я все понял. Она сошла с ума.
Снаружи уже было слышно мощное гудение винтов первых самолетов, которые улетали, полные возвращенных к
жизни.
— Анни, — снова закричал я, — Анни, ты что, не понимаешь?
А она снова:
— Говорю же тебе, не хочу.
И тогда, опечаленный, я сел на край кровати и оставался
там, рядом с ней, пока за нами не пришли.
Мы спустились по лесенке в лодку. Я шел рядом со своей
милой, словно мертвец. К нам подлетел гидроплан. Анни не
произнесла ни слова. Я взял ее холодную руку в свою. Механик помог мне, Анни и ее матери забраться в летательный аппарат. И вот, когда мы уже уселись, мать Анни тихо призналась мне:
— Она всегда болела. Всегда, понимаете.
И в тот момент я понял, что судовой врач не соврал.

Аугусто Роа Бастос
[208]
ИЛ 10/2023

Глаз смерти
Рассказ
Перевод с испанского Натальи Куроптевой

таверны уже были привязаны кони, но своего коня он
привязал напротив — в густых зарослях чирки. Трудности побега научили его всегда быть осмотрительным.
В свете луны конь-малакара1 казался полосатым. Чтобы
его было не видно, всадник забрался в заросли поглубже, насколько возможно. От усталости, а может быть и безысходности, всадник и конь слились воедино в спокойной сонливой
поступи. Только инстинктивная потребность стать незаметным отличала человека от животного.
Он спешился, развязал недоуздок и привязал его к колючему
кустарнику. Кокосовые пальмы неподалеку отбрасывали на них
длинные безмятежные тени. Он ослабил подпругу, снял седло,
чтобы свежий воздух мог попадать под подседельник, и уздечку,
чтобы конь мог спокойно пастись. Затем прислонился лицом к
морде коня, и тот кивнул два или три раза, словно что-то поняв.
Он нежно потер его уши, теплую кромку носа. Под левым глазом
ощутил вязкую полоску и отдернул мокрую, липкую руку. Он подумал, что это слюна, загустевшая от жевания. Когда они пере-

Из классики ХХ века Парагвай

У

© Losada, 1997
© Наталья Куроптева. Перевод, 2023
1. Малакара — масть коня; основная особенность — белый цвет большей
части морды. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Популярная в Южной Америке карточная игра.
2. Иди сюда, парень (гуарани).
3. Так, приятель? (Гуарани.)

[209]
ИЛ 10/2023

Аугусто Роа Бастос. Глаз смерти

ходили вброд ручей, конь много пил. Он не придал этому значения, не подумал об этом. Но теперь это было неважно — главное,
что у них двоих теперь была передышка до рассвета.
Он направился к таверне. Из-за двери ранчо виднелась полоска света. На длинном крепком бамбуковом стволе, привязанном к коновязи, словно пятно в темноте, колыхался на
ночном ветру белый лоскут: вымпел таверны Клето Ногеры.
Выпивка и карты. Холодный мате и залетные полуночники,
всегда готовые перекинуться в труко1.
Он толкнул дверь и вошел. Под порывом ветра огонь масляной лампы колыхнулся. В движении дымного пламени лица,
обернувшиеся на пришедшего, также, казалось, качнулись.
Утихло многозначительное перебирание грязных и потрепанных карт. Умолк бессвязный шум голосов, еле слышно обсуждавших доставшиеся им карты. Вдруг кто-то весело сказал:
— Да это же Тимо Альдама! Apese pues el kuimba’е2. Здесь
труко ждет тебя уже год.
Прошел год, как он был в бегах.
Все вернулись к игре, смеясь и подшучивая над Тимо.
Тимо Альдама подошел к круглому столу и сел на край скамьи.
— Как пить дать, у Тимо полно денег, — добавил, сжимая в
руках выигрышную комбинацию, узнавший его. — ?Ayе,
cumpа?3 Он ходит на родео и делает деньги, объезжая диких
лошадей одним ударом шпорами.
— А если нет, — заметил другой, — то на скачках и петушиных боях. Тимо умеет делать ставки. Он везунчик.
— А еще он игрок высшей пробы, — вкрадчиво сказал ктото другой. — Вы помните тот раз? Он всех нас обыграл. С него надо брать пример.
— Он выиграл у меня длинный ствол тридцать восьмого калибра, — с некоторой злостью припомнил невысокий косоглазый погонщик, лениво почесывая живот в том месте, где
обычно за пояс заткнут револьвер.
— А у меня забрал шелковый платок и нож “золинген”.
Козни погонщиков смыкались вокруг только что прибывшего баловня судьбы. Кто-то, возможно сам Клето Ногера,
протянул ему кувшин. Альдама жадно выпил. Спиртное обожгло ему горло и заставило закрыть глаза, в то время как остальные продолжали “готовить” его к ожидаемому реваншу.

[210]

Из классики ХХ века Парагвай

ИЛ 10/2023

— А я чуть не проиграл свою жену. Если бы с последней
раздачи мне не выпало тридцать три1, койка осталась бы пустой и я бы спал один, мучаясь стояком.
Дружный взрыв смеха поддержал непристойную шутку.
Сам Альдама рассмеялся. Но сразу же, почти серьезно, снял
обвинение.
— Нет, Бенитес. Я не играю на женщин. Моя девушка у меня дома. Я хороший семьянин.
— Только немного игрок, — подшутил один.
— И... когда представляется случай, я не выпрямляю карты
в колоде. Каждый метит их по-своему.
— Мне это нравится, — польстил тот, кто заговорил первым, снова протягивая ему кувшин. — Тимо Альдама знает,
как ему умереть. Вот каким должен быть настоящий мужчина.
Лесть скользнула по Тимо, но не задела. Он задумался.
Другой настаивал:
— Сыграем вшестером, Тимо?
— Нет. Я собираюсь немного осмотреться.
Но он произнес это уже машинально. Его лицо омрачилось
воспоминаниями. Теперь он воскресил в памяти то, что давно
забыл. Возможно, именно разговор о картах, о способах крапления каждым игроком, напомнил ему об этом. Возможно, причина была в том, что кто-то сказал, что “он знает, как ему умереть”. Он вспомнил об этом именно сейчас, хотя воспоминание
могло возникнуть в любой другой момент прежде и окутать его
своим невидимым дымом, а потом резко вернуть в жестокую реальность, непрерывно преследовавшую его. Например, при
бегстве от головорезов, которые чуть не поймали его в ловушку: конь во время прыжка через канаву покатился по откосу и запутался головой в колючих зарослях кустарника.
На самом деле, конь своим падением поставил смерти подножку и спас их. Силой удара их обоих на мгновение придавило в зарослях, в которых они утонули, а погоня прошла мимо,
их не заметив. Все еще лежа в мягком гамаке из веток и листьев, он видел, как конь поднялся, утомленный и прихрамывающий, в то время как галоп отряда затих в зарослях.
Но не скрытая причина падения, а обыденное упоминание карт вызвало у него в памяти слова старухи, которые он
теперь припоминал, как будто только что их услышал.
Это случилось на празднике в Санта-Кларе. Он еще не начал
жить с Анунсией; Поилу еще не родилась.

1. Максимальная комбинация в труко.

[211]
ИЛ 10/2023

Аугусто Роа Бастос. Глаз смерти

На окраине города расположилось племя цыган. Это было
странное, шумное, невиданное прежде зрелище — странные
люди, наряженные в лохмотья ярких цветов. Их непонятный
язык. Длинные косы женщин. Таинственные улыбки мужчин.
Младенцы, которые, казалось, не знали слез.
Тимо Альдама, окруженный приятелями, только что выиграл скачки. Проезжая перед цыганами, он показывал им акробатические номера на своем скакуне и, наконец, заставил
его извиваться и подскакивать в польке. Над зеленым ландшафтом в красноватом свете заката два народа смотрели друг
на друга, стоя лицом к лицу, словно намекая на поединок, состоящий из цветов, улыбок и пророчеств. Молодость делала
тело Тимо Альдамы легким и безразличным. Ритм коня пел у
него в шпорах; ритм, который он сдерживал своими сильными жилистыми руками. У цыган была только ночь и расстояния; их вороватая нищета. Из толпы вышла толстая старуха,
приблизилась и остановила за вожжи скакуна великолепного
наездника. Темные и зеленые глаза встретились.
— Чего ты хочешь, бабуля?
— Расскажу тебе твою судьбу, парень.
— Я сам делаю свою судьбу, бабушка. Разве не у всех так?
— И все же ты кое-чего не знаешь.
— Чего же?
— Когда ты умрешь.
— Ну, до этого еще далеко. Умирают в назначенный день.
Не накануне.
— Но ты можешь узнать, что это будет за день...
— Как?
— Ты хочешь знать?
— Да. Чтобы показать дьяволу язык.
— У этого есть цена.
Тимо Альдама вынул из кармана несколько купюр, скомкал в кулаке и опустил в руку старухи, превратив их в одну
скрученную серую сигару. Вокруг него раздался мужской
смех. Толстая цыганка схватила сигару и спрятала ее у себя на
груди за пазухой. Цыгане бесстрастно наблюдали.
— Ты не умрешь, пока глаз твоего коня не поменяет цвет.
— Этого коня, бабушка? — Желтоватое лицо Тимо нависло
над ней, словно ворон.
— Того, на котором ты в решающую минуту будешь сидеть.
И тогда, может быть, может быть, тебе удастся предотвратить опасность, если замрешь, если не убежишь. Но... это не
точно.
— Ну, бабушка, спасибо за предупреждение. Когда придет
время, я вспомню о вас. — И конь Тимо Альдамы снова возгла-

[212]

Из классики ХХ века Парагвай

ИЛ 10/2023

вил отряд шумных всадников, отмечая в пыли ритм польки
тонкими и гибкими ногами, гася пылью пророчество цыганки.
После этого произошло многое.
Та стычка, в которой он ранил человека за нечестное пари,
смерть раненого несколько дней спустя, преследование, та
партия в труко, в которую он впутался, предлагая этим людям
нечто большее, чем месть — почти посмертное возмещение, —
все это было лишь последними обстоятельствами, а не последними эпизодами судьбы, которая, кроме той случайной и неподдающейся расшифровке загадки старой цыганки, постоянно отказывала ему в своих откровениях и милостях. Так он и
шел, продвигаясь вперед и убегая, как слепец, посреди все сгущающейся тьмы.
Те самые люди, которые символически уничтожали его, играя в труко на засаленном пончо, казались ему тенями незнакомцев. Он знал их имена, но не знал, кто они такие. И тот факт, что
они не упомянули о преступлении или побеге, сделал их еще более подозрительными. Они наверняка знали, но притворились,
словно совсем не знают, чтобы веселая засада принесла свои
плоды. Он понял, что эти люди были там с определенной целью.
Он не смог этого избежать. Судьба вырвала у него в уходящей ночи все то, что он, в свою очередь, вырвал у тех же самых людей год назад, в том же самом местечке Канго, где он
впервые заночевал в начале своего побега.
Шелковый платок, ремень с патронташем, длинный ствол
тридцать восьмого калибра, нож “золинген” с рукояткой из
оленьего рога — ржавый и тупой, — большие серебряные шпоры; все снова оказалось у своих владельцев.
Потом он начал терять — отдавать — свои собственные вещи; одну за другой, без серьезных колебаний. Наоборот, это
было минутное наслаждение, простой факт, сложный только
для понимания. Он как будто сам избавлялся от препятствий,
обрезая ненужные побеги.
Рассвет застал его в одной рубашке и драных штанах. Ему
пришлось выйти оттуда, придерживая их руками. Ремень и
сапоги он оставил в таверне, проиграв их в последней партии
в карты.
Клето Ногера закрыл за ним двери. В своем опьянении,
ощущая зловещее головокружение, которое давило на него, но
также и подталкивало, он чувствовал, что эти двери закрывались, оставляя его не в огромном поле, полном розового света,
ветра, свободы. Он чувствовал, что его запирают в темном тоннеле, по которому он может двигаться только вперед.
В зарослях чирки он оторвал кусок лианы и повязал вокруг штанов, которые то и дело сползали с его тощих бедер.

[213]
ИЛ 10/2023

Аугусто Роа Бастос. Глаз смерти

Малакара лежал в высокой траве. Конь увидел приближение хозяина, он дернул головой в его сторону, склонив ее влево. Тимо Альдама нежно похлопал его. Конь поднялся; сначала
круп, затем передние ноги. Он отдохнул и был готов продолжить бесконечное бегство. Тимо Альдама снова прижался лицом к морде животного, как накануне вечером, до того как оставить его перед входом в таверну. Конь снова кивнул два или
три раза, словно отвечая.
Именно тогда он заметил. Левый глаз коня изменил цвет:
он был неясного голубоватого оттенка, переходящего в пепельно-серый, и был влажным, словно кровил. В нем ничего
не отражалось. Он выглядел мертвым. Другой глаз был попрежнему темным, живым, блестящим. Рассвет мерцал в нем
слабыми золотыми бликами.
Пророчество цыганки сбывалось. Он почувствовал рокот,
ему показалось, что он видит темное небо, полное ветра и воды, и огромное измятое мачете, вылетевшее из глубины этого
черного неба, между ослепительных молний, которое искало
его и обрушилось со слепой и зловещей яростью, неизбежно.
Он больше не мог думать ни о чем, кроме неотвратимости
этого ошеломляющего откровения. Всякая способность обосновать простые факты покинула его. Например, что глаз изменил цвет из-за повреждения шипом колючего кустарника,
когда конь скатился в канаву. Для него слепой глаз коня был
непостижимым глазом смерти.
Старуха в цветастых лохмотьях также сказала ему: “И тогда, может быть, может быть, тебе удастся отвратить опасность, если замрешь, если не убежишь. Но... это не точно”.
Но он уже не мог этого вспомнить. И побежал через поле
в розовую зарю.
Железнодорожная бригада, которая ехала на дрезине,
ритмично передвигая ножные рычаги, увидела идущего по
полю человека, который издали отчаянно сигналил им руками. Посреди высокой сорной травы он выглядел как потерпевший кораблекрушение. Они остановились и стали ждать.
Он едва добрался до насыпи и рухнул, не в силах доползти до
рельсов. Тогда железнодорожники погрузили его на дрезину
и продолжили свой путь на юг. Ночью они должны были прибыть в Энкарнасьон.
Мужчина больше походил на труп. Худой, истощенный,
бледный. Вероятно, он не пил и не ел несколько дней. Ноги
его были воспалены, а плоть истерзана шипами. От его одежды не осталось ничего, кроме лохмотьев того, что должно было быть рубашкой, и старых штанов, перетянутых обрывком
лианы вместо ремня.

[214]
ИЛ 10/2023

По дороге он начал реагировать на их слова и, казалось,
немного ожил, но ни разу не заговорил. Обессилевшие глаза
смотрели на что-то, чего бригада не видела. Он знаками попросил остановить дрезину или разогнать ее сильнее. Его
взволнованный жест был двусмысленным. Железнодорожники предположили, что он сошел с ума, но не могли же они оставить его на верную смерть на обочине дороги, на этом необъятном пустыре во время надвигающейся бури. Небо на
юге было ненастным и черным и на нем рисовался гигантский череп словно из чугуна. Мужчина снова стал настаивать.
Что-то беззвучно торопило его. Железнодорожники, не переставая управлять дрезиной, протянули ему фляжку с водой и
сигару. Мужчина жестом отказался. Казалось, он забыл о таких вещах.
Дрезина въехала в пригород Энкарнасьона в тот момент,
когда ураган, впоследствии разрушивший город, только начинал бушевать.
Человек проворно спрыгнул с дрезины и направился к домам, чьи крыши начинало сносить громовым ветром к поднимавшемуся из Параны смерчу, в котором влага мешалась с
корнями и цветками водяных гиацинтов. Он двинулся к зловещему центру вихря неустрашимо, без колебаний, как лунатик в своем кошмарном сне.
Черный от вязкой тьмы распотрошенного неба, зеленый
от воды, пепельный от кружения, белый, словно расплавленный свинец, выбрасываемый центрифугой, ветер хлестал атмосферу своими огромными сплетенными змеиными хвостами и жевал землю, сельву, город своими яростными
челюстями из воздуха, из серных раскатов грома. Среди цинковых листов, похожих на огромные измятые мачете, летали
обломки домов, обломки повозок, куски человеческих тел,
разбрызгивавших воду или кровь. Они носились, гудя, с огромной, фантастической скоростью над человеком, который
шел во сне, который легко проник из одной магии в другую,
который продвигался и продвигался к зеленоватому и взрывоопасному чреву бури, пока она не засосала его, чтобы родить на другой стороне, на стороне смерти.

В малом жанре

Бернардо Эскинка
[215]
ИЛ 10/2023

Великий недуг
Перевод с испанского Анастасии Ивашиной

Андресу Риосу Молине,
Виктору Мантилье и
Джонатану Миниле.
Каждый сам знает о роли,
отведенной ему в этой истории.

М

НЕ годами снилась медсестра, но причины этого я не
знал. Она являлась ко мне как будто со старинной фотографии цвета сепии, на ней были белый халат и
медицинская шапочка. Медсестра возникала из глубины
длинного темного коридора и представала передо мной. Потом смотрела на меня измученными глазами и произносила
слова, которых мне так и не удалось расслышать, как будто
это был фрагмент из немого кино. На самом деле, я не раз
приходил к мысли, что это какая-то лента, которую я смотрел
в киноклубе университетского городка, где, будучи студентом
архитектурного факультета, регулярно бывал. Как же сильно
я ошибался. Хотя в свете того, что мне удалось недавно обна© Bernardo Esquinca, 2011
© Анастасия Ивашина. Перевод, 2023

[216]

В малом жанре Мексика

ИЛ 10/2023

ружить, сегодня, когда я пишу все это в полумраке квартиры
с наглухо закрытыми окнами, мне известно, что воспоминания, нам не принадлежащие (по крайней мере, не в этой жизни), приходят к нам в виде фрагментов потерянного фильма.
Даже мой психиатр не приблизился к разгадке правды. Он
попытался связать повторяющиеся появления медсестры в моих снах с моей умершей матерью — детская травма, справиться
с которой так и не удалось. Его теория так меня и не убедила,
хотя в ней присутствовала логика: моя мать умерла от рака поджелудочной железы, после долгого лечения в мрачной больнице, когда мне было одиннадцать. Я прекратил встречи со своим психиатром задолго до того, как узнал правду, но мне
хотелось бы знать, что он подумал бы по этому поводу. Я никогда особо не верил в психиатров — не думаю, что решение проблем современного человека заключается в укрощении его демонов, — но они напоминают мне друга, на которого человек
может выгрузить все, что накипело, не прибегая при этом к выпивке. В любом случае, мои сомнения никуда не денутся, ведь
я принял решение, и назад пути нет. Я выдернул телефонный
провод, запер дверь на два оборота и выбросил ключ в унитаз.
Теперь я был полностью изолирован от внешнего мира.
В подростковом возрасте меня поразил тот факт, что я был
зачат в Торрес-де-Мишкоак1, на месте, где когда-то возвышались корпуса общей психиатрической лечебницы Ла-Кастаньеда. Мой отец рассказал мне об этом просто как о чем-то любопытном, а я использовал эту информацию, чтобы впечатлить
своих школьных товарищей. В то время у меня начала проявляться эпилепсия: припадки, которые заставали прямо в классе, превратили меня для всех в белую ворону, в больного, которого нужно было избегать, как будто бы он был заразным. Я
попытался завоевать друзей, рассказывая историю про ЛаКастаньеду. Некоторые из моих товарищей были заинтригованы и попросили пригласить их к себе домой, они были одержимы идеей найти какие-то следы сумасшествия, но как
только они видели безвкусные серо-красные многоэтажки и
двор с игровыми площадками и клумбами, они разочаровывались и теряли интерес. Моя внезапная популярность испарилась так же быстро, как и появилась, и вскоре меня снова стали сторониться, и я вновь стал одиночкой, хотя к тому
времени лекарства уже контролировали мои приступы. Кроме того, эта тема перестала меня вдохновлять, и со временем

1. Жилой квартал в Мехико, построенный в 1969 г. (Здесь и далее — прим.
перев.)

Кажется, X предчувствует свои эпилептические припадки, и
тогда ему хочется обладать мной. Он яростно переворачивает
меня, швыряет на кровать, задирает мне юбку и врезается в меня с неистовством, которое заставляет меня присоединиться к
нему в его безумии. Когда все заканчивается и мы падаем без

Бернардо Эскинка. Великий недуг

я о ней забыл. Но есть вещи, которые являются неотъемлемой
частью человека, и рано или поздно они возвращаются, чтобы занять свое законное место. Так было с Ла-Кастаньедой, но
для этого должно было пройти больше тридцати лет.
[217]
Когда я собирался поступить в среднюю школу, мы пере- ИЛ 10/2023
ехали. Мой отец, младшая сестра и я переехали в Копилько и
оставили позади Торрес-де-Мишкоак. Однако отец не хотел
избавляться от квартиры, так как она досталась ему в наследство от дедушки, и стал ее сдавать. Было суждено, что она будет и дальше принадлежать семье, потому что мой отец, которого не стало пятнадцать лет назад, оставил ее в наследство
нам с сестрой, даже несмотря на то, что он снова женился и
родил двоих детей со своей новой женой. И хотя ни я, ни моя
сестра не собирались там жить в тот момент, — она уже давно
живет за границей, а я предпочитаю центр города, — мы все
равно решили ее сохранить. Дома — это шкатулки с воспоминаниями и чувствами, и в большинстве случаев, когда семья
распадается, мы цепляемся за стены, как будто в них может
быть заперто что-то из нашего прошлого. Вот почему родительские дома в конечном счете напоминают музей. Однако в
моем случае это было нечто большее.
Ее имя я узнал из книги. Два месяца назад, когда я рылся в
букинистическом магазине на улице Донселес в поисках словаря по урбанистике, я наткнулся на исследование под названием “Горы безумия. Обычаи и традиции общей психиатрической лечебницы Ла-Кастаньеда”. Воспоминания сработали
мгновенно: я почувствовал, будто у меня в руках маленькая
машина времени, хотя в тот момент я не знал, что это не метафора. Оставался всего один экземпляр, так что я решил отложить до следующего раза то, что искал, купил найденную
книгу и пошел домой читать. Я прочел уже достаточно много,
когда наткнулся на изображение, которое преследовало меня
во снах. У той женщины в белом халате и шапочке было имя
и история: Леонарда Сервин в сороковых работала медсестрой отделения для эпилептиков Ла-Кастаньеды. Книга воспроизводила некоторые фрагменты ее дневника, в котором
она признавалась в своей любовной связи с одним из пациентов. Она упоминала его только как X, но вот описания их свиданий содержали гораздо больше деталей:

сил, он подносит руку к моему влагалищу, собирает вытекающую оттуда сперму и подносит к моим губам, чтобы я выпила.
Говорит, что так мы будем связаны навсегда.

[218]
ИЛ 10/2023

На следующих страницах рассказывалось, что Леонарда
начала проявлять чрезвычайное психическое сочувствие к X,
до такой степени, что временами сомневалась в собственном
здравомыслии. В заметке своего дневника, датированной
1945 годом, она написала:

В малом жанре Мексика

Прошлой ночью у меня было странное видение, когда я обходила корпус. Свернув за угол в одном из коридоров, я наткнулась на X, который сидел за письменным столом. Сначала меня
встревожило, что он вышел из своей палаты, но потом я поняла, что он не похож на человека, которого я слепо любила. На
нем была одежда, не свойственная психлечебнице, как будто он
был иностранцем или неместным; у него даже была другая
стрижка. Он склонился над блокнотом, в котором очень сосредоточенно что-то писал. Я позвала его, но он, казалось, не замечал моего присутствия. Я двинулась к нему, мое сердце забилось
быстрее, а ледяной пот покрыл лоб. В глазах помутнело, ноги
подкосились, и я потеряла сознание прежде, чем дошла до него.
Через несколько минут я очнулась на полу в коридоре. Образ X
исчез. Затем я направилась к нему в палату, где нашла его спящим.

Роман между X и Леонардой внезапно прервался в конце
десятилетия, когда дневник был обнаружен, а ее изгнали из
Ла-Кастаньеды. Исходя из документов психлечебницы, X неоднократно просил своих родителей, чтобы они позволили
ему вернуться домой; были и отчаянные попытки продолжить отношения с любовницей, но семья никогда не хотела
его возвращения. В книге объяснялось, что в ту пору эпилепсия — которую психиатры называли Великим недугом — считалась социальным клеймом, “деградацией рода”, поэтому
родственники больных обычно оставляли их на произвол
судьбы в Ла-Кастаньеде вместе с другими отбросами рода человеческого, сосуществовавшими за ее стенами и имевшими
мало или совсем ничего общего с сумасшествием: проститутками, нимфоманками, алкоголиками или бунтарями, опередившими свое время.
После столь продолжительного дня, прошедшего за чтением, я подумал о Торрес-де-Мишкоак и о своем детстве, проведенном среди этих зданий, построенных в то время, когда
замкнутая и самодостаточная среда считалась синонимом

1. Кончерос — исполнители традиционных индейских ритуальных танцев.
2. Смола дерева семейства Бурзеровых, используемая как ритуальное благовоние в Мексике и Центральной Америке.
3. Археологический комплекс в Мехико, наследие ацтекской цивилизации.
4. Богиня земли; многотонный монолитный монумент с ее изображением
был найден во время раскопок в центре Мехико.
5. Камень Солнца — базальтовый монолитный монумент в форме диска с
изображенным в центре ацтекским богом солнца.

Бернардо Эскинка. Великий недуг

авангарда. Архитекторы — сторонники современности — были уверены, что эти маленькие города внутри большого города могут процветать без загрязнения со стороны внешнего мира. Я понял, что та же самая идея прогресса послужила
[219]
вдохновением для строительства Ла-Кастаньеды сто лет на- ИЛ 10/2023
зад, хотя там было наоборот: отчужденных нужно было изолировать, чтобы не “загрязнять” общество. Я также подумал
о Тлателолко, Хуаресе, Санта-Фе; обо всех этих многоквартирных домах, построенных в соответствии с городской реальностью, которая не оставляла места для утопий. Ирония
была в том, что идею урбанистических экспериментов извратил не город, а жители самих этих домов. Многоквартирные дома, превращенные своими же обитателями в человеческие ульи, не смогли стать пространствами истинной
свободы... Это та цена, которую приходится платить за желание жить в этом городе и в то же время пытаться спрятаться
от него.
Одно притягивает другое. Через несколько дней после
прочтения книги я открыл газету и наткнулся на объявление:
на следующей неделе в Историческом центре, всего в нескольких кварталах от моей квартиры, должна была открыться фотовыставка о Ла-Кастаньеде. Я пришел на открытие в
Каса-де-лас-Ахаракас, где находится Музей фотоархива, но
там было слишком много людей, и выставку нельзя было спокойно посмотреть. Я взял у официанта бокал вина и вышел на
улицу Гватемалы, где кончерос1, окутанные дымом копаля2,
начинали бить в барабаны и дуть в раковины. Танцоры, собирающиеся вокруг Сокало, всегда казались мне зловещим
предзнаменованием, напоминанием о реванше, который может состояться в любой момент. Потягивая дешевое вино и
наблюдая за движениями кончерос на фоне руин Темпло
Майор3, я вспомнил, что Каса-де-лас-Ахаракас — колониальное здание, построенное в XVII веке, — несколько лет назад
обрушилось, и что из-под обломков возник монолит с изображением Тлальтекутли4, размерами превосходящий Камень
Солнца5. Теперь я знаю, что ничто не происходит случайно,
но в ту ночь меня стало охватывать чувство, что события по-

[220]

В малом жанре Мексика

ИЛ 10/2023

следних нескольких дней связаны между собой. По возвращении домой, в попытках уснуть, я размышлял над идеей, которая в итоге превратилась в убеждение: вещи, которые занимали какое-то место, а затем были разрушены или стерты, не
исчезают так просто. Какова же тогда роль архитектора в
этом городе-палимпсесте? Я пришел к выводу, что в Мехико
нужно быть не архитектором, а археологом. Здесь не нужно
строить ничего нового, а только раскапывать все то, что
скрыто от глаз.
На следующий день я вернулся в музей и смог детально осмотреть выставку. От первого же изображения Ла-Кастаньеды мне стало не по себе: этот внушительный фасад во французском стиле, с часами наверху, служившими абсурдным
напоминанием о том, что время, вероятно, по-прежнему важно для тех, кто уже живет за его пределами. Пока я рассматривал разделы выставки, я понял, что это ощущение связано
не с отчужденными пациентами, в которых я в какой-то степени видел родственные души (некоторых из них я уже встречал на фотографиях в книге), а с архитектурой места, с прямоугольными зданиями и их пыльными, растрескавшимися
внутренними дворами. Больше всего меня угнетали стены,
начинавшие душить при взгляде на каждую из фотографий. В
какой-то момент я хотел оттуда уйти и вообще покинуть музей, но мне было любопытно узнать, что же меня беспокоит.
Я подумал о своем психиатре и о том, что бы он сказал по этому поводу: “Ты просто почувствовал эмпатию: ведь в конце
концов там практически прошло твое детство...” Я нашел ответ на третьем этаже. Там была фотография входа в эпилептическое отделение. За решеткой стояли несколько пациентов, прислонившись к стенам или к самой решетке. На
заднем плане четко выделялся сумасшедший: он пристально
смотрел в камеру и при этом загадочно улыбался. Его гримаса как бы подводила итог последним событиям и замыкала
идеальный и отвратительный круг. Я долго смотрел на снимок, как завороженный, пока меня не прервал сторож, со словами, что уже пора закрываться.
Я не знаю, прочтет ли кто-нибудь когда-нибудь эти заметки, которые я пишу в полумраке квартиры в Торрес-де-Мишкоак, куда переехал неделю назад. Мне не нужно прояснять
подробности гипотетическому читателю, который найдет
это археологическое исследование обо мне самом. Рассказы,
в отличие от домов, построенных по заказу жильцов, пишутся не для того, чтобы кому-то понравиться; однако есть то, в
чем они похожи: всегда найдется тот, кто захочет в них жить.
Хотя я полагаю, что лучшие истории похожи на заброшен-

Бернардо Эскинка. Великий недуг

ные дома, в которых никто не хочет оставаться, но о которых
нельзя перестать думать, проведя там ночь.
Сегодня отключили свет за неуплату, так что я заканчиваю
писать при дрожащем свете свечи. Я смотрю на стены комна[221]
ты. Кто-то развешивает на стенах картины и портреты, а у ме- ИЛ 10/2023
ня — это тени, колышущиеся на стенах галерей моего семейного музея.
Дверь тщательно заперта на два оборота.
Телефон отключен.
Окна заколочены гвоздями и кусками дерева.
Пузырек с моим лекарством полон, потому что я уже несколько дней его не принимаю.
Я предчувствую первые конвульсии. Как будто какое-то
животное копается в моем мозгу. Я закрываю глаза и вижу
длинный и темный коридор, который открывается передо
мной как путь; белая шапочка и измученные глаза, в которых
теперь появился огонек надежды. Я впервые понимаю слова,
произнесенные медсестрой.
Она говорит: “Я ждала твоего возвращения”.

Либерато Таварес
[222]
ИЛ 10/2023

Куртка
Перевод с испанского Анны Райвес

В малом жанре Доминиканская республика

—Д

АВАЙ же! Подымайся, чертов головорез! — Полицейский пнул его, чтобы тот встал.
— Э-э... в чем дело? — Очнувшись от побоев, запертый в камере Андрес перепугался.
Каким боком он тут оказался? От невыносимой мигрени
вот-вот треснет голова.
— А? В чем дело? Гнида ты, вот ты кто, щенок. — Полицейский давно мечтал произнести эти слова, подражая лучшему
герою из “Тюрьмы Блэк Рок”1. Не успел задержанный опомниться, как он схватил его за шиворот и вытолкал из камеры. — В чем дело, лейтенант тебе сам расскажет, гнида.
Сотрудник полиции Кальдийо походил на былинку; его
девчачий голос никого не устрашал, и, чтобы запугать преступников, он прибегал к насилию.
Коридорами изолятора они добрались до помещения для
допроса. Андрес все еще пребывал в ступоре, не понимая, что
происходит. Его опустили на стул и наручниками приковали
к столу. В лицо ему светила одинокая лампа.

© UME Editores, 2019
© Анна Райвес. Перевод, 2023
1. “Тюрьма Блэк Рок” — восьмитомный роман Ф. Трухийо Санса и С. Гарсии. (Прим. перев.)

Либерато Таварес. Куртка

— Больше всего я презираю убийц-психопатов. Благодари
Боженьку, что у меня с собой нет дубинки, иначе я б тебе, гниде, за все про все такую трепку задал.
Андрес знать не знал, что за ахинею он порол. Тут в поме[223]
щение вошел другой полицейский и злобно взглянул на них. ИЛ 10/2023
Нос его был сломан. Под глазами карнавальной маской багровели синяки.
Новоприбывший цербер одним только дюжим видом и недружелюбной физиономией умел нагонять страх. Он непринужденно откашлялся, и Кальдийо, не будь дурак, вышел из
комнаты, оставив их наедине.
Испуганный и растерянный, Андрес никак не мог взять в
толк, каким ветром его занесло за решетку. Он отрабатывал
свою смену в баре — вот и все, что он помнил, — и вдруг очнулся в клетке. Он был спокойным и порядочным человеком и никогда никому не делал зла. Андрес весь измучился, пытаясь решить эту головоломку, но недоумение заволокло ясность ума.
Бросив на него суровый взгляд, злобный полицейский положил на стол желтую папку, резко выделявшуюся на фоне
поверхности.
— Лейтенант Эрос Сапорити, по убийствам, — представился служащий. — Вынужден сообщить, что у вас, господин
Дельгадо, большие неприятности.
Сконфуженный, Андрес вжался в стул, сидевшего напротив полицейского, впившегося в него взглядом, он уже не
воспринимал. Этот человек нагонял на него страх. На лице
лейтенанта Сапорити читалось презрение. Андрес даже не
представлял, чем заслужил такую немилость и почему его держали под стражей.
— Ради всего святого! Объясните же, что здесь происходит? — потребовал отчаявшийся Андрес.
— Я ж только что сказал, скотина. Вы арестованы за убийство семи человек!
После такого обвинения Андреса чуть инфаркт не хватил.
Он, который и мушки не обидит, и тут убийство... Нет, совершенно невозможно.
— Мне очень жаль, — начал было извиняться он, — но здесь
явно какая-то ошибка. Я не...
— Да как же! Убить этих людей, еще и так хладнокровно, —
вот где ошибка.
Быть такого не может, подумал перепуганный Андрес, молясь, чтобы из темноты выскочил кто-нибудь с камерой в руках, чтобы зажегся свет, чтобы все это оказалось розыгрышем... Но никто ниоткуда не выскочил, и горела только
освещавшая его лампа.

[224]

В малом жанре Доминиканская республика

ИЛ 10/2023

Раздраженный, но сохранявший самообладание лейтенант Сапорити, опустив руки на стол, наклонился в сторону
Андреса. Выжатый как лимон после тяжелого рабочего дня,
он явно не намеревался тянуть резину. По-видимому, боль от
удара причиняла ему немалые страдания.
— Значит, будем отпираться и отрицать свою причастность к убийству? — открывая папку и доставая фотографии,
произнес он, не спуская при этом глаз с задержанного. — Значит, предоставим доказательства, и когда до тебя дойдет, что
ты пропал, ты от страха штаны обмочишь.
Андрес жутко испугался, увидев на фотографиях трупы нескольких человек. Желудок сжался, к горлу подступало. Он
страдал гематофобией, и даже крови на изображениях было
достаточно, чтобы он побледнел как лист бумаги.
— Все это какое-то недоразумение, я никого не убивал, я
всего лишь бармен.
Сапорити вздохнул: то была для него обыденность, хотя это
преступление могло стать исключительным по своей жестокости за всю его службу. Трудно представить, чтобы такой заморыш, как Андрес, с виду совсем безобидный, мог учинить подобную расправу. Не увидь лейтенант собственными глазами,
ни за что бы не поверил, что он совершил это зверское деяние.
— Я... — пытался объясниться Андрес, но слова застряли в
горле. Его обуял ужас.
Глубоко вздохнув, лейтенант Сапорити впустил стучавшегося в дверь Кальдийо. Этот тип, подделывавшийся под полицейского, совершенно ему не импонировал. Идиот идиотом.
Тем временем Кальдийо, трусивший — и не без оснований —
в присутствии Сапорити, вручил ему необходимый планшет
и, сказав что-то, чего задержанный не расслышал, удалился.
Сапорити показал Андресу видео, на котором тот усердно наводил порядок в баре отеля “Таларион”. Его смена закончилась, и он, поздоровавшись со своим сменщиком Тони, ненадолго исчез из виду. Теперь на экране была запись другой
камеры, из раздевалки. Андрес разглядывал куртку, будто бы
сомневаясь, его ли она. Поразмыслив, он надел ее и вышел из
раздевалки, оставив шкафчик открытым, что его, впрочем,
мало заботило. Камера вновь показывала бар. Андрес подошел к смеявшейся за стойкой парочке, которой Тони наливал
пиво. То были завсегдатаи бара Томас и Кармела, новоиспеченные муж и жена. В день свадьбы Андрес лично обслуживал
их. Вдруг на видео он хватает с соседнего столика бутылку вина и изо всех сил ударяет Томаса по голове. Тот рухнул на
пол, и смешанное с кровью и стеклом вино умыло парализованную от страха Кармелу.

Либерато Таварес. Куртка

При виде этой картины Андрес пришел в исступление, едва усидев на стуле. Он не верил собственным глазам. Несмотря на исключительное сходство, то явно был кто-то другой.
Андрес не помнил ровным счетом ничего. В отличие от это[225]
го типа с записи, Андрес вовсе не был агрессивным, он нико- ИЛ 10/2023
гда не совершил бы ничего подобного, и уж тем более с Томасом, который всегда относился к нему по-доброму. Он
пытался понять, что все это значило, но тщетно.
Сидевший по другую сторону стола Сапорити глядел на
него с лютой ненавистью. Он ненавидел его и все это бандитское отродье и уж ни за что не даст ему ни шанса выйти сухим
из воды. Ошибка? Как бы не так.
Объятая ужасом, Кармела закричала. Андрес же бутылочным горлышком, будто кинжалом, перерезал ей горло, словно курице. Тело ее соскользнуло вниз, заливая стойку кровью. Впавший в ступор Тони не сумел вовремя спохватиться,
когда его напарник, перемахнув через стойку, схватил нож
для колки льда и без малейших колебаний вонзил его прямо в
сердце. Тони погиб на месте, на лице его запечатлелись испуг
и потрясение. Ошеломленные посетители поспешили покинуть бар. У выхода началась толкотня. Забравшись на стойку,
Андрес набросился на пытавшегося спастись клиента и засадил ему несколько раз ножом прямо в глаза. Бившееся в конвульсиях тело осталось лежать в растущей луже крови. Потерявшая от страха самообладание пожилая дама, не сумев
определиться, куда бежать, понеслась в противоположную
сторону. Возможно, она думала спрятаться в уборной, куда ее
внук ушел справить нужду, но растерянность, остолбенение и
страх привели ее прямо в руки Андреса, который, хватанув ее
за волосы, несколько раз проколол ей трахею. Вышедший из
туалета внук при виде захлебывавшейся в собственной крови
бабушки остолбенел. Он стал самой юной жертвой этой ночи. Ему было всего десять лет. Неторопливо, без какого-либо
волнения, Андрес приблизился к Анни — кассирше, которая
уже звонила в полицию. Заколоть ее ножом у него не вышло:
выскользнув прямо у него из-под носа, она ринулась за стойку
и попыталась через нее перескочить. Андрес схватил ее и повалил на пол. Деваться ей было некуда. Камера запечатлела,
как перед самой смертью лицо Анни исказилось от страха.
Продолжать мучительный просмотр Андрес был не в силах. Где он, а где эта кровавая расправа? Нет, невозможно.
Он хотел закрыть лицо руками — не вышло: наручники сковывали движения. Кровь. На руках была кровь. Сдерживаться
он больше не пытался, на глазах проступили слезы, и его
стошнило. Рухнув прямо на лужу рвоты, он забился в конвуль-

[226]

В малом жанре Доминиканская республика

ИЛ 10/2023

сиях. Сотрясавшийся стол, к которому его приковали наручниками, выдержал испытание: он был намертво вмонтирован
в пол.
Сапорити попридержал Андреса, не то еще башку себе
размозжит. Она у этого ублюдка и без того больная, с него
хватит. Сапорити он нужен был целым и невредимым, чтобы
смог прочувствовать всю тяжесть правосудия. Однако этот
выродок по-прежнему мог повыворачивать себе руки. То ли
Андрес и правда припадочный, то ли еще что — этого лейтенант Сапорити не знал, но в одном он не сомневался: конвульсии эти настоящие, а то большинство задержанных, когда вдруг до них доходит, что гнить им всю жизнь за
решетками, начинают прикидываться, кто во что горазд. Сапорити бросил взгляд на видео, которое продолжало воспроизводиться: два полицейских, придя в себя после жуткого
происшествия, направились к убийце, а он как ни в чем не бывало попивал кофеек прямо посреди бойни. Андрес выглядел
спокойным как танк, будто произошедшее его вовсе не касалось, а затем, отбиваясь, сломал лейтенанту Сапорити нос.
При виде этой картины носовая перегородка заныла так, что
у Сапорити искры из глаз посыпались, и он от всей души пожелал, чтобы Андрес захлебнулся в собственной блевотине.
— Даже не думай подыхать, мерзавец. Вот поставят тебя на
ноги, тогда и продолжим нашу беседу. Засадят тебя в самую
темную и вонючую дыру, где тебе гнить до самой смерти — об
этом я позабочусь.
Стоя в дверях, Сапорити кричал о помощи, но его, кажется, никто не слышал. Почему на его зов не откликаются? Он
хотел узнать, в чем дело, но оставлять задержанного одного
не мог. Лежавший за его спиной Андрес тем временем приходил в себя.
— Это все... куртка, — прошептал он, стараясь восстановить дыхание и вернуть самообладание, но муки продолжали
терзать его.
— Это куртка, — повторил он уже отчетливее.
Сапорити не без осторожности приблизился к нему, пытаясь понять, о чем шла речь. Он уже видел, на что способен
этот психопат, и попасть в его ловушку явно не желал.
— Что ты несешь? Говори четче, а то не разберешь.
— Во всем виновата куртка. Это она заставила меня убить
людей. Приказала.
— Вот же!.. Да ты совсем поехавший!
Лейтенант Сапорити чего только не слышал за время своей службы: зов разрушения, шепот из потустороннего мира,
телереклама и даже животные, которые, как признавались

Либерато Таварес. Куртка

некоторые сумасшедшие маньяки, призывали их убивать. Но
говорящая куртка-убийца... Что-то новенькое.
— Припоминаю, — с ужасом продолжал Андрес. — У себя в
шкафчике я нашел куртку. Принадлежит ли она кому из ре[227]
бят, этого я не знал, но как она там оказалась, если я закрыл ИЛ 10/2023
шкафчик на замок? Во дела, подумал я, ведь ключ есть только
у меня. Ну или мне так казалось. Я уже собирался пойти спросить, чья куртка, когда она вдруг со мной заговорила.
— Мать честная, теперь ты мне будешь рассказывать сказки
про остроумную куртку? Таких невменяемых еще поискать надо.
— Я не вру. Куртка со мной заговорила. Но не человечьим
голосом. Она как будто повелевала, заставляя меня надеть ее.
Она управляла мной против моей собственной воли. Все произошло как во сне.
Сапорити хотел что-то сказать, как вдруг раздалось несколько выстрелов. Он напрягся и непроизвольно потянулся
к кобуре, но табельное оружие осталось в столе под ключом.
Брать его на допрос было запрещено. Снова выстрелы.
— Да что за... Что там творится? — Он хотел выяснить, кто
устроил перестрелку в самом отделении, но оставлять преступника одного, пусть и прикованного наручниками к столу,
он не собирался.
Уже случалось, что некоторым задержанным, остававшимся без присмотра, удавалось освободиться, и, когда полицейский возвращался в помещение для допроса, на него нападали. Лейтенант Сапорити решил: если Андрес попытается
воспользоваться суматохой и сбежать, он лично всадит ему
заслуженную пулю прямо в лоб. Руки у него чесались.
Снова пальба. Грохотало, как на войне. Не теряя больше
ни минуты, он побежал по коридорам отделения в сторону
канцелярии. Двух выстрелов и крика боли было достаточно,
чтобы Сапорити пригнулся, заслонившись столом. Его напарники бездумно выкрикивали приказы.
— Эй... Лейтенант... Ох.
Сапорити оглянулся и увидел бестолкового Кальдийо,
трусливо спрятавшегося за соседним столом. Пистолет его
валялся на полу.
Лейтенант Сапорити потребовал объяснений, но тот
только и делал, что стонал, не говоря ничего толкового. Раздраженный, Сапорити подполз к Кальдийо, готовый бросить
ему резкое словцо, как вдруг понял, почему он не отвечает.
Смертельное ранение. На полу лужа крови.
— Лейтенант... Николас... сошел с ума. — Кальдийо изо
всех сил старался говорить четче, но в горле его клокотало. —
Мы... как вдруг...

[228]

В малом жанре Доминиканская республика

ИЛ 10/2023

— Тише, тише, — успокоил его Сапорити. Хоть Кальдийо
был не подарок, ярость при виде умирающего сотрудника полиции от этого не ослабевала.
Кальдийо настаивал, и Сапорити под свистящими над ними пулями позволил ему объясниться. Не закончив, Кальдийо умер. Будто целью всей его жизни было дождаться лейтенанта и доложить ему о случившемся.
Расстроенный смертью товарища, он взял его оружие и
пополз под столами, минуя трупы, среди которых были и гражданские, и полицейские, погибшие во время перестрелки.
Еще живых он перетаскивал в укрытие.
— Да что тут творится? — спросил он у другого полицейского, спрятавшись за столами.
— Это все Николас, лейтенант Сапорити. Ни с того ни с сего открыл стрельбу.
— Ни с того ни с сего открыл стрельбу? А ну объяснись,
чайник!
— Не могу, лейтенант. Мы разговаривали о бойне в отеле,
когда к нам подошел Николас со штурмовой винтовкой в руках и на ровном месте начал в нас палить. Спятил!
Сапорити знал Николаса как хорошего и преданного сотрудника, беспрекословно исполнявшего обязанности и соблюдавшего порядки. В своем психическом здоровье ни разу
не дал повода усомниться. Подняв голову, лейтенант Сапорити увидел, как остальные, спрятавшись кто где может, тоже
стреляют в зачинщика, но без толку. Театр абсурда какой-то.
Неужто куртка на Николасе та же самая, что была и на Андресе, когда его задержали?
Сомнений не оставалось: Сапорити сумел разглядеть на
ней кровь. Внезапное помешательство Николаса и показания
Андреса, уверявшего, что, едва надев куртку, он потерял над
собой контроль и убил семерых человек, заставили его задуматься. Лейтенанта Сапорити суеверным не назовешь, но даже он признавал: происходило нечто из ряда вон выходящее.
Пальба быстро вывела его из размышлений.
Обезвредить спятившего полицейского никак не получалось, а пули у него все не заканчивались. Сапорити пополз вкруговую по залитому кровью своих товарищей полу, усыпанному
щепками и осколками битого стекла, пока наконец не добрался
до удобной позиции. Он выглянул из-за стола с пистолетом
Кальдийо наготове, надеясь попасть точно в цель; вдруг из-за колонны выскочил спятивший Николас с автоматом наперевес.
Сапорити прицелился и твердой рукой всадил две пули прямо
ему в голову. Череп помешанного превратился в кровавое облако, и его обмякшее тело повалилось, ударившись об пол.

Либерато Таварес. Куртка

Не прошло и часа, как повсюду, фотографируя, помогая
раненым и делая все возможное, чтобы навести порядок, уже
сновали журналисты, фельдшеры и сотрудники полиции.
Лейтенант Сапорити стянул с Николаса куртку: надо бы
[229]
изучить ее, пока она не оказалась на ком-нибудь еще.
ИЛ 10/2023
Вот только он так и не смог понять, из какого материала
она была сшита. Сапорити — не кожевенных дел мастер, но
такую кожу он видел впервые. Плотная, но вместе с тем невероятно легкая; пористая, но такая шелковисто-мягкая... Ему
не терпелось примерить ее на себя, куртка его так и манила.
Вдруг он ощутил на собственной шкуре ту власть, о которой
говорил Андрес. У Сапорити в голове не укладывалось, как такое возможно. Внезапно он почувствовал всю свирепую силу,
исходившую от куртки. Но меньше нравиться ему она от этого не стала.
— Сапорити, что вы себе позволяете? — крикнул ему рассерженный капитан полиции, которому теперь из-за случившегося проблем не обобраться. — Вы что, глухой? Я приказываю вам опустить оружие, лейтенант. Лейтенант Сапорити?
ЛЕЙТЕНА-А-АНТ!

Рене Маркес
[230]
ИЛ 10/2023

Трое у реки
Перевод с испанского Ольги Рогожиной

Лишь низвергнув божество
страха, вы обретете свободу.

Пророчество Байоана1

АИНО2 проводил взглядом муравья, который, замешкавшись всего на мгновение, уверенно вскарабкался по
мочке и скрылся в ухе. Будто по сигналу фотуто3, недоступному человеческому слуху, остальные, уже нисколько не колеблясь, двинулись тем же маршрутом и начали один за одним
исчезать в сердцевине бледной до нелепости раковины.
Таино сидел на корточках — неподвижный, будто касик4 на
троне, бесстрастный, будто истукан, которого вырезали на

В малом жанре Пуэрто-Рико

Т

© Casa de las Amеricas, 1962
© Ольга Рогожина. Перевод, 2023
1. Байоан — главный герой романа “Паломничество Байоана” (1863)
пуэрториканского писателя Эухенио Марии де Остоса. Будучи активным
сторонником независимости Пуэрто-Рико, в романе де Остос в иносказательной форме изображает разрушительные последствия испанской колонизации. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Собирательное название ряда индейских племен, населявших острова
Карибского бассейна.
3. Индейский духовой инструмент, изготовленный из дерева или морской
раковины.
4. Вождь племени таино.

1

1. Твердая древесная порода, распространенная на островах Карибского
бассейна.
2. Пряность и пищевой краситель красного цвета, получаемый из семян
одноименного дерева, распространенного в тропических лесах Южной
Америки.
3. Хрустящие лепешки из крахмальной муки, которую получают из клубнеплодного растения, также называемого кассавой.
4. Название Пуэрто-Рико на языке таино.
5. Юкаеке — деревня, гуасабара — война, битва (на языке таино). Юкию —
бог мира и плодородия, его брат Хуракан — бог стихии, насылающий ураганы и землетрясения (из фольклора таино).

Рене Маркес. Трое у реки

стволе гуаякана вместо того, чтобы высечь в камне. Не моргая, он следил за цепочкой муравьев, тянувшейся к уху того,
кто лежал на земле. Он не испытывал при этом ни тревоги, ни
радости, ни ненависти. Просто смотрел. Наблюдал нечто не
[231]
имеющее к нему отношения — безжалостное и неотвратимое.
ИЛ 10/2023
Сумерки замешали щепотку ачиоте2 в небесную синеву
над рекой. Тени в ближнем лесу потихоньку удлинялись. Человеческие голоса молчали перед лицом этого таинства. Монотонную лягушачью песнь нарушали лишь нестройные
вскрики попугаев, прятавшихся в зарослях.
Таино взглянул на своих спутников. Оба сидели на корточках, так же неподвижно, как и он сам, не сводя глаз с несуразного человека, цветом напоминавшего кассаву3. Ожидание их
было долгим. Вот уже дважды солнце всходило над Боринкеном4 и столько же раз покидало его. Таино вдруг ощутил безграничную благодарность к тем двоим, что сидели рядом. Не
за их храбрость. И даже не за терпение, но за то, что вместе с
ним уверовали в это богопротивное злодеяние.
Мучила жажда, но на реку не хотелось даже смотреть. Плеск
воды обрел новый смысл, в нем слышалась агония, предсмертный шепот бога. Таино пробрал озноб. Вот и холод спускается с
гор. По правде сказать, он вовсе не был уверен, что дело в этом.
Холод спускается, упрямо повторил он про себя. И яростно сжал
зубы.
Уверенность была ему необходима — хоть в чем-то ведь нужно быть уверенным, когда все в мире потеряло смысл, когда боги словно сошли с ума и бросили Человека, беспомощного, будто цветок мальвы, упавший в кипучую реку, болтаться на волнах
без цели и замысла, кружить в водоворотах, едва держась на плаву. Прежде был порядок — и не земле, и за облаками. Для людей
порядок циклический: безмятежность юкаеке и пыл гуасабары,
благословение Юкию и ярость Хуракана5, жизнь всегда сладкая
и всегда горькая смерть. А для богов — неизменный порядок:
вечное, незримое существование на вершине Горы. И все в мире имело смысл, а то, что казалось бессмысленным, объявлялось

[232]

В малом жанре Пуэрто-Рико

ИЛ 10/2023

промыслом божьим и божьей мудростью, которой человек не
искал объяснения, ведь человек — не бог, и его единственный
долг — жить хорошо, наслаждаясь своей свободой. И защищать
эту свободу от карибов, чьи набеги были частью циклического
порядка, его темной изнанкой. Но тьма никогда не побеждала.
Потому что жизнь есть свет. А свет всегда прогоняет тьму. Так
уж повелось. С тех самых пор, как выросла из моря Великая гора. Но потом случилась беда — Боги явились жить среди людей.
С того дня земля обрела новое имя, и имя это — Ад.
Таино отвернулся и скользнул глазами по телу, лежащему
на берегу. Живот так и притягивал взгляд. Огромный, чудовищно вздутый. Одежда на нем разошлась, обнажив полоску
кожи, цвет которой наводил на мысль о гуамовой1 мякоти. От
этой мысли мутило, совсем как при курении кохобы2 — когда,
в самом начале пьянящего ритуала, только втянешь в легкие
первую порцию священного дыма. И все же он не мог отвести взгляда от этого бугра, повторявшего мистический силуэт
Великой горы. В полумраке мерещилось, будто живот пухнет
на глазах. Разрастается до небывалых, угрожающих размеров, заполняет собой прогалину у реки, напирает на заросли,
неуклонно раздувается, расползается по земле, уничтожая,
подминая под себя все вокруг, растекается по долинам, пожирает горы, безжалостно и безвозвратно погребает под собой
жизнь. Жизнь?
Таино резко зажмурился. Я не верю в его силу. Не верю. Он
снова открыл глаза. Мир вернулся в норму. Это всего-навсего
вспухший живот — и ничего больше. От облегчения хотелось
улыбаться. Но он не улыбнулся. На лице не должно промелькнуть ни малейшего отблеска того, что творится в душе. Этому
он научился у новых богов.
За их улыбками скрывалась ненависть, а за их дружбой —
смерть. Они увещевали любить ближнего, а сами превращали
ближних в рабов. Исповедовали милосердие и всепрощение,
а потом хлестали плетьми тех, кто добровольно соглашался
служить им. Призывали учиться смирению у чудотворца, рожденного в хлеву, и с остервенелой спесью топтали поверженных врагов. Звери они, не лучше карибов. Разве только
людей не едят. И все же это боги. На простых смертных они
не похожи. Смертные выглядят совсем иначе и не умеют за-

1. Гуама — бобовое растение, распространенное в странах Южной и
Центральной Америки. Мякоть бобов имеет кремовый оттенок.
2. Произрастающее в Южной Америке дерево, бобы которого обладают
галлюциногенным эффектом.

1. Агуэйбана I — к началу испанской колонизации самый влиятельный
касик индейцев таино, населявших территорию нынешнего Пуэрто-Рико.
Оказал дружеский прием высадившимся на остров в 1508 г. конкистадорам,
которые впоследствии завоевали и поработили население острова.
2. Игуэро — южноамериканское дерево с круглыми плодами в гладкой плотной оболочке.

Рене Маркес. Трое у реки

точать раскаты грома внутри черных блестящих фотуто. Я вожу дружбу с богами, говорил Агуэйбана Старый1.
Почувствовав на себе взгляды, таино поднял глаза. Оба сообщника молча смотрели на него. Он подумал было, что кто[233]
то из них заговорит, скажет, что устал ждать. Но не увидел в ИЛ 10/2023
их лицах нетерпения или страха. Спокойные, твердые взгляды успокаивали. Будто те нарочно старались его подбодрить.
И снова захотелось улыбаться. И снова на его лице, будто высеченном из камня, не дрогнул ни один мускул.
Запрокинув голову, он уставился в небо. Облака приобрели оттенок глины. Но чуть выше мерцали всполохи желтого.
Вполне подобающие случаю — новые боги молятся на свой
желтый металл. Там, наверху, в незримом, называемом Небесами мире, где обитает верховный бог этих странных существ, все, должно быть, желтого цвета. Да и бог у них странный — выдумал стать человеком, жил среди людей, и за это
поплатился жизнью.
— Он что, правда был человеком? Из мяса и костей, как
мы? — Своим вопросом таино застал врасплох белого старейшину в буром платье — лысого, точно плод игуэро2.
— Да, сын мой. Правда.
— И его убили?
— Да, убили.
— И он взаправду умер? Как люди умирают?
— Именно, как люди. Но на третий день воскрес.
— Воскрес?
— Восстал из мертвых. Ожил.
— На третий день?
— Воскрес.
— А если кого-то из вас убить, вы тоже на третий день оживете?
— Мы оживем только в Судный день.
— Судный?
— В день Страшного суда.
— И когда придет этот день?
— Когда наступит конец света.
— А долго ждать?
— Долго ли? Порядочно. Лет сто, а то и тысячу.

[234]

В малом жанре Пуэрто-Рико

ИЛ 10/2023

Бог в буром платье улыбнулся. И, положив правую руку ему на
плечо, голосом сладким, но с кислинкой, точно плоды генипы, повел речь о совсем уж странных вещах.
— Ты, сын мой, если уверуешь во Христа, тоже будешь жить
вечно...
Таино слышал голос, но не понимал смысла этих слов. Ему уж
точно не хотелось жить вечно под властью новых богов. Агуэйбана Старый умер, его сменил Агуэйбана Храбрый1. Настали
другие времена. И если новые боги не умеют оживать раньше, чем
наступит конец света...
Идея свекнула в голове, точно сам Хуракан метнул молнию. Оглушила, проняла до костей. Таино едва не рухнул ничком на землю.
Его пронзило ужасом от одной мысли. Но к ужасу примешивалось
хмельное чувство свободы. Он вскочил на ноги, с трудом сдерживая
слезы. И бросился бежать, то и дело издавая пронзительные вопли.
Смех белых существ шлейфом тянулся за спиной. А в паузах между
раскатами хохота голоса повторяли: Полоумный! Полоумный!
Опустив взгляд, он снова принялся следить за непреклонным муравьиным шествием. Те уже не следовали по тропинке, проложенной через мочку. Они заползали в ухо со всех
сторон и надвигались полчищами, беспорядочно и торопливо, будто внутри раздутого тела велась грандиозная гуасабара.
— Это слова, а мне нужны доказательства.
— Я добуду доказательства, — сказал он Агуэйбане Храброму.
Для этого придется пойти на чудовищный риск. Он это понимал. Но верил всей душой. И заразил своей искренней верой двух мятежных рабов. Втроем они пробрались через лес к реке, засели в зарослях у берега и стали ждать. Ждали долго. Солнце уже клонилось
к закату, когда на берегу показался человек цвета юки2. Дважды он
попытался перейти реку вброд. Плавать, как видно, не умел. Или,
быть может, просто не хотел замочить новую одежду. Этот не испугается. Он из храбрых. Сразу видно.
Дав сообщникам знак готовиться, таино вышел из зарослей.
С улыбкой поздоровался. Да, он знает брод, он проводит белого
бога. Тот, не колеблясь, протянул руку.
Рука цвета юки была нежной, как папоротник. И чуть теплой, как разогретая на солнце кассава. А ладонь таино горела,
точно разожженный табонуковый3 факел. В заранее условлен-

1. Агуэйбана II стал самым влиятельным касиком Боринкена после смерти
брата, Агуэйбаны I. Возглавил восстание против испанцев в 1511 г.
2. Юка — съедобное клубнеплодное растение родом из Южной Америки, в
очищенном виде напоминает картофель.
3. Табонуко — дерево, произрастающее исключительно на островах Карибского бассейна.

Рене Маркес. Трое у реки

ном месте он резко дернул к себе белую руку. И, воспользовавшись
моментом, бросился на потерявшего равновесие бога. Вцепился
пальцами в нежную шею, окунул золоченую голову в воду — и поверхность реки вскипела пузырями. На помощь пришли сообщ[235]
ники. Вместе они прижали ко дну конвульсивно дергающееся те- ИЛ 10/2023
ло, погрузили его целиком под воду. Время текло. И текла река.
Внезапно налетевший ветерок застал три неподвижные фигуры за богопротивным злодеянием.
Они посмотрели друг на друга. Все трое невольно ждали чуда.
Не могли не ждать. Вот-вот он восстанет из воды, как восстают мстительные боги.
Но этот бог не восстал. Они вытащили тело из реки. И оставили лежать на берегу.
— Подождем, пока солнце трижды умрет и трижды возродится, — сказал таино.
Ждали, сидя на корточках. Вот-вот наступит третий день,
небывалое еще может произойти.
С реки потянуло ледяным ветром, закачалась трава, окружавшая неподвижное тело. В носы всем троим ударил смрад.
И они вдохнули этот отравленный воздух с готовностью, едва ли не с наслаждением. Три взгляда встретились в одной
точке — на куполе вздутого живота.
Он разросся сверх всякой меры. Ткань совсем расползлась,
обнажив туго натянутую, синюшную кожу. Словно загипнотизированные этим жутким зрелищем, они не могли отвести глаз.
Сидели, едва дыша. Даже земля затаила дыхание. Умолкли в зарослях попугаи. Стихла лягушачья песня. Река онемела, замерла в русле. Ветер унялся, охраняя тишину. Трое у реки продолжали ждать. И вдруг это случилось — прямо у них на глазах.
Раздался ужасающий треск. Вспухший живот лопнул, и вся
гниль, что только может поместиться в человеке, излилась
наружу. Вони хватило бы, чтобы разогнать полчище народу.
А их было трое. Всего трое. И они не двинулись с места.
Наконец, таино поднялся на ноги и произнес:
— Они не боги.
По его сигналу сообщники перетащили останки белого человека в синий хлопковый гамак. Взявшись за гамак с двух сторон,
они водрузили его себе на плечи. И замерли, ожидая приказа.
Таино ласково посмотрел на них. И, наконец улыбнувшись, дал знак двигаться в путь.
Моя земля будет свободной.
Он не произнес этого вслух. Просто подумал. И, прижав губы к фотуто, долгим, хриплым ревом возвестил миру о своем
триумфе.

[236]

Эктор Герреро
Монте-де-лас-Пьедрас

ИЛ 10/2023

Перевод с испанского Вероники Силивановой

1

В

СТРЕЧА жителей Сан-Игнасио с кромешным ужасом произошла больше трех десятилетий назад, однако не проходит и дня, чтобы они, каждый по-своему, ее не вспоминали.
Уцелевшие до сих пор спорят о природе тех событий и, пытаясь рационально их осмыслить, выдвигают более или менее убедительные теории. Вот только случившееся той ночью человеческой логике не подчинялось, в этом уверены даже молодые:
самый жгучий страх они испытывают при виде тьмы, что жмется
по углам спален и периферийным областям зрения после заката.
Сути произошедшего никто в полной мере не понимает, зато
всем ясно, что после того маскарада ужас среди них так и остался: Сан-Игнасио словно обзавелся еще одним жителем.

В малом жанре Сальвадор

2
Стоит пояснить: маскарад был кульминацией торжеств в
честь святого Антонио де Порреса1 и мог похвастать более
древним происхождением, чем сам святой. Как свидетельствуют найденные в этой местности камни и кости, ее древние
обитатели — мужчины и женщины, чьи обычаи столь же загадочны, как и их история, — в этот самый день предавали закланию детей в честь неизвестного божества.
Испанские конкистадоры обратили этих дикарей в христианство и превратили их языческий праздник в церковный. Однако из него не вымывалось чужеродное действо, которое шло вразрез с католическим обрядом: в последнюю
праздничную ночь мужчины и женщины надевали маски, одну чуднее другой, и в полночь, под предводительством местного священника — единственного, кому разрешалось выхо-

© Hеctor G. Guerrero, 2018
© Вероника Силиванова. Перевод, 2023
1. Возможно, это имя отсылает к Мартину де Порресу — перуанскому монаху из ордена доминиканцев и первому латиноамериканцу европейско-африканского происхождения, который был канонизирован католической церковью. (Прим. перев.)

3
Маскарад начался, как и каждый год, на закате. Жители деревни повыходили из своих домов в масках, сделанных либо
собственноручно, либо местными швеями.
Все Гутьерресы, от малыша Бенхамина до бабушки Марии, появились в масках из покрытого изысканной тканью
металла и навлекли на себя упреки в расточительстве. Старик
Баудилио показался со своей мулицей Анастасией в полумаске из какого-то тряпья. Рене, хозяин магазина, смастерил маски из белой тканевой материи, которые полностью скрывали
голову ему и его дочерям и вызывали беспокойное замешательство: как это семейство могло дышать?
Повсюду царило праздничное настроение. Кто-то включил на полную громкость радио и настежь распахнул окна, залив землистые улицы и старую площадь звуками кумбии. Несколько мужчин собрались у таверны, чтобы выпить за этот
день. На площади танцевала парами молодежь, смеясь под
своими грубыми масками из латуни, пластмассы и картона.
Взгляду из настоящего в прошлое открывается, что, несмотря на видимость веселья, ужас вторгся в Сан-Игнасио
уже в начале праздника. В восемь часов, ровно в разгар гуляний на площади (пьяные во все легкие горланили на краю
центрального фонтана; остальные — молодые люди, то есть
большинство, — танцевали парами или группами и, чтобы перекрыть шум, громко разговаривали и шутили), вдруг погас
свет. Это был первый тревожный звонок.
Проскользнув между очагами оживления, между танцующими парами, улицы окутала тьма.
Незамедлительно зазвенели ругательства, а за ними шутки
и смех. Одна молодая женщина вскрикнула от неожиданного
прикосновения руки. Там и тут стало раздаваться чмоканье

Эктор Герреро. Монте-де-лас-Пьедрас

дить на улицу с непокрытым лицом, — поднимались на холм
Монте-де-лас-Пьедрас, расположенный в стороне от деревни.
Лишь там, на вершине холма, на коленях перед статуей
Христа, местные жители могли снять маски и получить Бо[237]
жье благословение.
ИЛ 10/2023
Статуя просуществовала много лет, и никто больше не мог
сказать, кто ее воздвиг и почему именно там. Нельзя было не
заметить странного уродства этого Христа: непомерно длинных рук, резко заостренной челюсти и подобия копыт на ногах. Все объясняли эти предполагаемые ошибки неопытностью безымянного ваятеля и шутили по их поводу за спиной
у падре, но то и дело всплывали истории о непонятном страхе, наводимом статуей на животных.

[238]

В малом жанре Сальвадор

ИЛ 10/2023

поцелуев. А потом, как будто перебои с электричеством ожидались, снова зажегся свет, на этот раз факела, который принес с собой Рене — тот самый, из магазина.
Кто-то другой принес палку и тоже обмотал ее с одного
конца смоченной в бензине тряпкой, потом еще одну, и еще;
так за нескольких минут несколько человек зажгли десятки
факелов и привязали их к электрическим столбам. Маски, как
только над ними задрожали тени, приобрели зловещие очертания.
Танцы остановились, и, хотя многие пытались поддерживать дух праздника и дальше, улыбаться по-прежнему было тягостно: произошло какое-то важное изменение, но какое
именно, установить не получалось.
После эпизода с факелами появился незнакомец. Все выжившие позднее поведали, что, пока тот расхаживал по деревне, будто бы бесцельно, они обратили внимание на его присутствие. Никто, однако, не захотел приблизиться к нему или с
ним заговорить, не говоря уже о том, чтобы пойти за ним следом и проникнуть в его тайну. Ходил он как-то неестественно,
словно его ногам досталось больше эластичности и суставов,
чем положено. Одет он был в поношенный, выцветший черный костюм; маска его была тоже просто черной, с парой прорезей для хитрых и быстрых, как у кошки, глаз, и обрамлялась
рыжеватыми волнистыми волосами.
Своей странной походкой он ходил туда-сюда, ни к кому
не обращаясь, но глядя на всех, точно кого-то выискивал. В
тот момент никто не знал, почему мулица старика Баудилио
убежала с маскарада в ужасе, но некоторые утверждали, что
убежала она при виде чужака.
В девять часов жители Сан-Игнасио беспокойно отметили, что стало холоднее обычного. Некоторые дети и старики
вернулись в свои дома лишь для того, чтобы надеть свитера и
шарфы, а затем вышли обратно в сумрак улиц. Теперь люди
разговаривали, разбившись на группы, сидя или стоя, с бутылкой пива или чашкой кофе в руке. Никто уже сильно не
повышал голоса и не смеялся, как пару часов назад.
Бенхамин, младший из Гутьерресов, позже будет вспоминать, что заприметил из деревни пару “очень высоких” силуэтов вдалеке, на вершине Монте-де-лас-Пьедрас; на лесной
тропинке где-то между холмом и местом гуляний они пропали. Тогда мальчик промолчал — решил, что всего-то углядел
пару животных, но с этого момента его беспокойство росло и
росло.
Дальнейшие показания противоречивы. Одни лица утверждают, что первой исчезла старшая дочь Рене, Лусия, вместе

Эктор Герреро. Монте-де-лас-Пьедрас

с Фернандо, ее кавалером. Другие же говорят, что, когда поиски Лусии и Фернандо только начались, некоторые уже разыскивали потерявшихся родственников вовсю.
Порядка исчезновений никто в точности не знает, но к де[239]
сяти часам вечера несколько групп искало уже пятерых чело- ИЛ 10/2023
век. На этом фоне выделялось внешнее спокойствие Рене: в
закрывавшей всю голову белой маске он сидел на ступеньках
приходской церкви и насвистывал.
Стали раздаваться жалобы на тошноту и головные боли.
Один старик сказал, что пойдет домой, потому что маскарад
уже выдохся, но дети вынудили его остаться. Чей-то младенец пустился плакать, и плакать, и плакать, и долго не переставал, как мать ни пыталась его успокоить.
Еще более странный оборот все приняло, когда падре Дерас, который никогда не пополнял число празднующих столь
рано, покинул церковь в непривычном виде: его голову покрывала белая матерчатая маска, как у Рене и его дочерей. Падре не
призывал к тишине, не обращался к толпе и, казалось, не прислушивался к известиям об исчезновениях (хотя долг его обязывал), а вышагивал среди собравшихся нетвердой походкой и
напевал причудливую песню, — знакомой она не показалась никому, и все сочли ее ненормальной. На ходу священник размахивал непропорционально длинными руками.
На долгое время он исчез из поля зрения.
До полуночи все шло по-прежнему. Ни один пропавший
не нашелся, электрический свет не зажегся, гнет тишины все
усиливался, а незнакомец продолжал переходить с одного
места на другое. С полуночным ударом часов падре Дерас —
когда он успел вернуться? — вышел из церкви в своей маске.
Хриплым голосом он попросил односельчан собраться вокруг него, и те растерянно подтянулись его послушать. Его
речь едва поддавалась пониманию, но все различили слова
“за пропавшими мы вернемся позже”, “пора”, “он нас ждет” и
“молитесь богу горы”.
В те дни никто не смел ослушаться религиозного лидера.
Его слово было словом Бога. Мужчины и женщины, дети и
старики, все жители деревни направились к вершине Монтеде-лас-Пьедрас во главе со своим падре в маске, чтобы отдать
дань почтения Христу с длинными руками.
Дорога шла в гору через очень темный лесной массив. Несколько равномерно рассредоточенных человек освещали
факелами путь. Все шагали молча — так быстро, как только им
позволяли ноги.
Подъем сопровождался какими-то звуками, похожими на
стук ногтей по металлу. Краем глаза Бенхамин заметил фигу-

[240]

В малом жанре Сальвадор

ИЛ 10/2023

ру вроде тех, что видел несколькими часами ранее: она двигалась слева, между деревьями, и следила за шествием. Позже
он рассказал, что руки этого существа выглядели очень длинными — как у распятого Христа.
Вершина показалась совсем скоро. Падре Дерас шел быстро-быстро, можно сказать, отчаянно, широкими шагами, а за
ним неестественно ступал Рене: в коленях его ноги точно сгибались и вперед, и назад.
Когда шествие приблизилось к венчавшей холм фигуре, среди людей разнесся беспокойный ропот. Там, где раньше высилась статуя Христа, пляшущий свет факелов осветил полотно,
под которым угадывалась распятая фигура... какая-то другая.
Испытанный жителями Сан-Игнасио ужас умножился, как
только их осенило, что пляску теней на ткани вызывало не подрагивание факельного пламени, а движения существа под полотном.
Жители услышали: что бы это ни было, оно стонало и рыдало.
Началось безумие. Падре Дерас — или тот, кто им притворялся, — кинулся на Рене и, подняв его в воздух, словно пустой
мешок, понес в лес. Жертва разразилась душераздирающими,
нечеловеческими воплями. Нечто метнулось на дорогу и подбросило одного из факелоносцев в воздух. Длинный липкий
предмет — язык? — скрутил некую девушку и потащил ее в темноту. Все это произошло за секунду, а то и меньше.
Шествие бросилось врассыпную. Одни скрылись в лесу
(несчастных больше никто не видел), а другие возвратились
в деревню. Позже Баудилио клялся Богом и девой Марией,
что в хаосе бегства наблюдал, как одна из дочерей Рене, неестественно передвигая ногами, кричала: “Это была ловушка!”.
Нечто — язык? — потом затянуло ее в неизвестность.
Что происходит, никто доподлинно не разумел: факелоносцы в ужасе бежали, и колебание теней мешало что-либо разобрать. Можно было не сомневаться лишь в одном: вокруг кипела загадочная битва, и многих брали в плен и уводили в лес.
Из всех очевидцев дальнейших событий на вершине Монте-де-лас-Пьедрас выжил лишь Бенхамин, младший из Гутьерресов. Он рассказал об увиденном всего раз, захлебываясь
слезами, и его слова никто не дерзнул подвергнуть сомнению.
Жители Сан-Игнасио с уважением отнеслись к его свидетельству, а позже — к его нежеланию продолжить разговор, а еще
позже — к его бесповоротному отбытию из деревни.
Когда все завертелось, мальчик не знал, что ему делать. Он
остался там, посреди битвы, остолбенев от открывшегося глазам зрелища. Пока остальные разбегались сломя голову, а тени
странной формы выступали из леса и в нем же исчезали, незна-

комец приблизился своей шаткой походкой к распятой фигуре
под полотном.
В лунном свете Бенхамин увидел: существо сбросило маску,
парик, одежду и осталось в обличье паука с лошадиными копы[241]
тами, а потом потянулось к кресту и резким движением сдерну- ИЛ 10/2023
ло с него покров.
Послышался пронзительный крик — так кричал Рене, когда
его уносили в лес. За криком последовал каскад слов, одних на
испанском, а других на каком-то непонятном, чужом для этого
мира языке. Бенхамин понял лишь несколько вещей: “они нас
обманули”, “приманка”, “проклятые”, “их бог на свободе”. Затем
чудовище скрылось в темноте леса, и мальчик смог разглядеть,
что было прибито к кресту вместо Христа.
На следующий день выжившие вернулись из деревни с факелами, кирками и лопатами. На вершине Монте-де-лас-Пьедрас они не нашли следов ни странных существ, ни их жертв,
зато нашли плачущего Бенхамина.
А рядом с ним, на месте Христа, нашли распятым отца Дераса.

Эктор Герреро. Монте-де-лас-Пьедрас

4
Больше никто не возвращался ни в лесистую местность, ни на
вершину Монте-де-лас-Пьедрас. На склонах холма установили
проволочный забор — в надежде, что тот защитит от ночных
тварей. Однако очевидно, что ужас не знает преград и что он
уже закрался в кошмары жителей деревни.
После маскарада многие, спасаясь, покинули ее. Сейчас в
Сан-Игнасио живут лишь те, кто смирился со страхом и безумием, кто выносит странные звуки ночи и кто больше не кричит и даже не чертыхается, когда существо, очень похожее на
человека, но с непомерно длинными руками, резко заостренной челюстью и чем-то вроде копыт, останавливается в полночь перед окнами.

Эвелио Росеро
[242]
ИЛ 10/2023

Детская парикмахерша
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

В малом жанре Колумбия

Д

ЕТСКАЯ парикмахерша — это необъятных размеров
старуха с красными от воды руками, пахнущая луком и
петрушкой. На ней синий засаленный фартук, готовый, кажется, треснуть под напором ее телес; и весь этот шаровидный объем заполняет гигантский сгусток вялой, рыхлой плоти, плавно подлетающей вверх, когда она опускает
свой зад на деревянный стул в центре комнаты.
— Подойди, — говорит она. — Сядь ко мне на колени. Теперь уже поздно.
Голос ее звучит хрипло, натужно, замогильно, словно у
нее завязан рот. Из кармана фартука она достает ножницы,
крошечное зеркальце и, наставив их перед собой, как диковинное оружие, опять велит мальчику подойти. Он все еще
стоит на пороге и внимательно смотрит по сторонам.
— Вы детская парикмахерша? — спрашивает он. — Мама велела мне войти, а потом она меня заберет.
Глаза мальчика говорят: “Она бросила меня, и деваться некуда. Убежать я уже не смогу”.
— Как ты видишь, — говорит старуха вместо ответа, — я
слепая. — И после язвительного молчания добавляет: — Или

© Evelio Rosero, 2019
© Ольга Кулагина. Перевод, 2023

Эвелио Росеро. Детская парикмахерша

не заметил? Я не совсем детская парикмахерша, ведь я слепая, но именно поэтому меня и выбрали, чтобы ни тебе не мучиться, ни мне; хотя я все равно мучаюсь, и даже очень. Ты
должен сесть ко мне на колени, тогда я смогу тебя раздеть.
[243]
Твою мамочку я знаю давно. Мы с ней подружки. Живем по ИЛ 10/2023
соседству. Она сказала, что ты жутко оброс, это правда? Как
это отвратительно, как отвратительно выглядят обросшие
мальчики и девочки. Просто безобразно. Дай-ка мне тебя
ощупать. Не забывай, что я слепая. Помоги мне тебя увидеть.
Подойди же, иначе я пожалуюсь твоей мамочке. Мне ли ее не
знать. Женщина она серьезная. Церемониться не станет.
“Слепая”, — кричит про себя мальчик и твердит снова и
снова: “Мама оставила меня со слепой”. Он и сейчас слышит
голос матери, ее слова: “Входи, пусть она тебя подстрижет.
У меня нет времени с тобой сидеть. Входи, я дожидаться не
буду”.
Стиснув зубы, мальчик собирается с духом и подходит к
парикмахерше.
Ее колени — самое мягкое сиденье из всех, какие он знал.
— А ты тяжелее, чем я думала, — говорит она, — сколько тебе лет?
— Десять.
Старуха улыбается и кивает. Одна из ее опухших рук ощупывает его голову.
— Волосы жесткие, — комментирует она, — как у коня. Работенки тут хватит. — Старуха смеется. — И не пытайся меня
убить: стоит мне только пикнуть, как ты даже в горло мне вцепиться не успеешь.
Мальчик испытывает мгновенный испуг, обжигающий
спазм, пронзающий все его существо. Убить? С какой стати
ему ее убивать? У него и в мыслях такого не было.
Рука парикмахерши продолжает ползать по его телу — мягкое насекомое с толстыми, неспешными лапами. Она сползает ниже пупка. Мальчик изумлен.
— Э! — развязно хихикает старуха. — Да у тебя не только волосы, как у коня. Уж эти мне нынешние детки, диво-дивное. —
Она тяжело вздыхает и продолжает разведку. — А твое лицо?
Жаль, что я его не вижу. Мои руки не могут рассказать всю
правду о твоем лице.
Старуха кладет ножницы и зеркало на пол. Мальчик видит
глаза слепой, вытаращенные, неподвижные. Она действительно слепая? Веки ее дрожат, она собралась плакать? Едва
ли: она продолжает слабо улыбаться; это похоже на подавленные слезы. Возможно, она смотрит на него. Она на него смотрит. Смотрит. Она уже сняла с него ботинки и носки. Брюки

[244]

В малом жанре Колумбия

ИЛ 10/2023

и рубашку. Ее движения усыпляюще церемонны. “Это правда! — думает мальчик. — Она меня раздела”. Он не может в это
поверить, голый с головы до ног, как будто стричь будут его
целиком, снаружи и изнутри, вверх от пупка и вниз от пупка.
Пальцы мастерицы бродят по его губам, по бледным выпуклостям скул, по гладкому, широкому, горящему, как в лихорадке, лбу.
— Никогда я не держала на коленях красивого мальчика, —
говорит старуха со вздохом, — никогда ко мне даже не приближался такой складный да ладный ребенок. Должна тебе
сказать, что своих детей у меня нет. Никто не хотел со мной
связываться из-за моей толщины. В детстве у меня был дружок. Его не беспокоило, что я толстая, меня тоже. Мы играли
в дочки-матери. И что я слепая, ему не мешало. И мне тоже. Я
довольствовалась тем, что могла схватить его и знать, что он
не против; такая у нас с ним была бесконечная игра в любовь.
Но в один злополучный день я убила его, навалившись задом
на его лицо. Я удушила его, сама того не заметив. Ведь я в это
время смеялась, смеялась от счастья. С тех пор никто не искал моей дружбы. Наверно, всех пугают мои ягодицы. А ты
меня боишься?
— Нет, — жалобно мямлит мальчик.
— Что ты сказал?
— Нет.
— Что-что?
— Что нет.
— Не слышу.
— Я вас не боюсь, — лжет мальчик после заполненной паникой паузы. Почему мать оставила его с этой старухой?
— И я тебя не боюсь, — улыбается мастерица. — Но я потрясена. Мне, которой никогда не приходилось держать на
коленях ни одного красивого ребенка, сейчас достался прехорошенький мальчик. Признаюсь, дети, которых ко мне
приводят, ужасно уродливы и глупы, слова молвить не умеют,
у них тупые лица, они меня бесят, распускают слюни и больше похожи на каких-то зверьков, чем на нормальных детей.
Их приводят, потому что за ними не нужно возвращаться. И
вдруг мне достается прехорошенький мальчик, как такое получилось? Одному Богу ведомо. В точности похожий на того,
с которым я играла в детстве. Не отличишь. Такая же кожа,
тот же страх. Те же незнакомые глаза. К тому же он пришел
ко мне сам, своими ногами, никто его сюда не тащил, маленький храбрец. Ни дядя, ни брат, ни сердобольный дедушка не
усаживали его ко мне на колени, кто — уговорами, кто — силой. Сам пришел, позволил себя разуть, ошибка номер один.

Эвелио Росеро. Детская парикмахерша

Ошибка номер два: штаны и рубашка. Ты очень храбрый
мальчик. К тому же общительный, такая редкость! А уж я-то
знаю, что говорю.
Ее руки вновь берутся за ножницы и зеркало. Ее глаза мер[245]
цают холодно, как лед.
ИЛ 10/2023
— Это маленькое зеркало я держу для того, — шепчет
она, — чтобы ты увидел себя без волос, и рассказал мне, как
ты будешь выглядеть. Но прежде, умник-разумник, мне нужно
выяснить, каков ты сейчас. Так что я берусь за ножницы, а ты
начинаешь рассказывать мне, как ты выглядишь. Я буду проверять твои слова руками. Руками я увижу, не врут ли твои
зрячие глаза. Ты должен меня понять. Ни один красивый
мальчик, ни один настоящий мальчик не позволял мне до себя дотрагиваться, поэтому я не могла проверить, видят ли
мои руки так же отчетливо, как пара настоящих глаз. Ну, например, в случае с чашкой: если бы чашка, или кот, или собака могли мне себя описать, это было бы легко проверить. Но
ни кот, ни чашка, ни собака не разговаривают, поэтому у меня нет возможности узнать, так ли выглядят коты, чашки и
собаки, как подсказывают мне руки.
— Но разве вы не детская парикмахерша? — с неожиданной запальчивостью спрашивает мальчик. — Я сейчас вспомнил. Мама часто говорила, что рано или поздно отведет меня
к детской парикмахерше. Вы детская парикмахерша.
— К сожалению, да, — отвечает старуха. И издает вздох — чудовищный, как она сама, огненный вздох, который обрушивается на голову мальчика, вызывая дрожь. Старуха продолжает: — Иной раз мне удавалось ощупать настоящего мальчика
или девочку, когда я слышала их голоса и, погнавшись за ними,
с большим трудом ловила. Но они бросаются в рев, едва я их
ощупаю, как сейчас ощупала тебя. Ты не злись. И не дергайся.
Я не профессиональная парикмахерша. И могу отрезать тебе
ухо, а то и сам знаешь что. Не дергайся. Спокойно. Цыц. Достаточно мне закричать, и прибежит твоя мамуля, и уж она-то
подстрижет тебя ремнем. Я ее знаю. Ведь говорила она тебе,
что не хочет видеть тебя в живых, говорила или нет? Еще бы,
мне ли не знать. Я никогда не ошибаюсь. Она сама мне это говорила, без всяких слов, уже одним тем, что привела тебя сюда. Как и многие другие мамаши. Они говорят мне без слов:
“Мы устали от этого ребенка, что нам делать? Ведет он себя
мерзко, как неродной. Наверняка этот ребенок не от Бога, а от
дьявола. Он не дает нам спать. Изводит и нас, и своих пап, и
братишек, и сестренок”. Так они говорят мне без слов, когда
притаскивают к моей двери тех, кого решили притащить. Они
преподносят их мне, как подарок, мне, детской парикмахерше,

[246]

В малом жанре Колумбия

ИЛ 10/2023

у которой никогда не было детей. Поэтому я и говорю: подчинись. Сиди спокойно. Спокойно. Я вовсе не детская парикмахерша. Я свинарка. И не только ухаживаю за свиньями. Они
в моих руках родятся. Я их люблю. Сама их откармливаю, а потом сама же режу. Говорят, я замечательно режу скот, что и понятно: я же слепая. Конечно, я отлично опишу свинью, но и
свинья не сможет подтвердить, что мои руки правы. Так что
эта возможность — одна из самых удачных в моей жизни. Умненький, говорливый мальчик, который не орет, как остальные попадавшиеся мне дети, не визжит, как народившийся поросенок. С таким прекрасным мальчиком на коленях,
толковым, общительным, веселым, говорливым, можно грезить наяву. Хорошо, что я слепая, ведь только благодаря этому
все мамаши, которых утомили эти края, доверяют мне в последний раз подстричь своих детей. Бог мой, что за мамаши! Я
выслушиваю их рыданья, жалобы: “Я устала, — говорят они. —
Мне невмоготу. Риса не хватает. Он ест за троих, только и знает, что ест и спит, как крокодил”. И ни одна из них не подозревает, что я умею видеть руками, хоть и не совсем отчетливо.
Что я способна быть лучшей матерью, чем они. Матерью их
матерей и бабок. Они думают, что я не страдаю. Но я тоже
страдаю. Я испытываю страх и жалость к детям, которых они
мне отдают. У меня тоже есть чувства, и, может, побольше, чем
у них, хоть я и слепая, хоть я и свинарка. Сейчас моя главная
работа в другом: я детская парикмахерша, слышишь? В конечном счете — и в этом секрет — детское мясо перемешивается со
свиным. Дети и свиньи исчезают без всякой причины. Поэтому меня и уважают в этом Божьем краю. Мне надобно тебя подстричь, чтобы твоя мать не горевала из-за своего семейного
очага, которому грозит такая головная боль, как ты, жуткий
монстр. А я с твоей помощью наконец-то выясню, действительно ли мои руки могут видеть, или они просто выдумали весь
этот мир. Я не раз ощупывала самое себя, но разочаровалась:
ничего не удалось проверить, потому что боюсь обмануться. А
сейчас я приступаю к стрижке, и ты должен рассказать мне,
как ты выглядишь. В конце расскажешь, как ты будешь выглядеть без волос. Ты должен описать мне, какой ты сейчас и каким будешь потом. Ну, начинай: какой ты сейчас.
Мальчик молчит.
— Говори.
— Не знаю.
— Знаешь. Говори.
— Такой, как все, — отвечает разморенный жарой, загипнотизированный мальчик после долгого испуганного молчания.

Эвелио Росеро. Детская парикмахерша

— А какие все? — вопрошает старуха.
— Такие же, как я, — отвечает мальчик.
— А какой ты? — не унимается она, на каждом выдохе обдавая его новой волной усыпляющего жара.
[247]
— Такой, какой сижу у вас на коленях, — отвечает мальчик ИЛ 10/2023
с покорным недоумением. Ему холодно. Но вдруг его внимание привлекает филин, мрачный филин на черном шкафу.
Филин моргает одновременно с ним, и это кажется мальчику
странным. Свет тоже моргает, подрагивает полумрак.
— Ты меня не понял, — теребит его старуха. — Погляди в
зеркало. Вспомни себя. Вспомни, какой ты, где бродят твои
глаза, что говорит твой рот. И смотри ничего не перепутай.
Страсть в ее голосе — это новая волна жара. Мальчик разглядывает себя в зеркале.
— Я такой, как уже говорил, — отвечает он.
Парикмахерша силком сует ему в руку зеркало.
— Ты все еще меня не понимаешь, — говорит она. — Это
просто невозможно. Ты первый настоящий мальчик, оказавшийся у меня на коленях. Не какой-нибудь недоумок из тех, кого я знала: полупоросят-полудетей. Ты такой, как надо, маленький мужчина, я слышу это по твоему голосу. Постарайся меня
понять. Посмотри в зеркало. И ничего не путай. Ты не можешь
быть таким же, как все. Для того чтобы твоя мамочка тебя сюда прислала, ты должен быть другим, совсем необычным. Только совсем необычного мальчика можно так ненавидеть, чтобы
отдать его мне. Господи, да расскажи мне, наконец, как ты выглядишь!
Отчаявшись, мальчик возвращает старухе зеркало.
— Я такой, как уже сказал, — говорит он.
— Может, твоя особенность в красоте, — словно про себя
бубнит старуха. — Может, ты развратный, и красота твоя порочна, а твоя мать про то прознала.
— Я вас не понимаю, — говорит мальчик.
— Мог бы и поднапрячься, — ворчит старуха. Одновременно клацают ножницы. Словно подстраивая ему ловушку, она
вкрадчиво продолжает: — Какие, например, у тебя глаза?
— Глаза как глаза, — говорит почти уже заснувший мальчик.
— Ответь, — настаивает она. — Какие у тебя глаза?
— Такие же, как у вас.
— Мои глаза слепые. Это не глаза. Пойми. Мое терпение
скоро лопнет. Какие у тебя глаза?
— Их два.
— Какие они?
— Глаза.
— Просто глаза?

[248]

В малом жанре Колумбия

ИЛ 10/2023

— Черные, — выходит из себя мальчик.
— Черные? — выходит из себя парикмахерша, а затем ликующе спрашивает: — А как выглядит черный?
— Как если зажмуриться, — говорит мальчик, смежая отяжелевшие веки.
— Значит, когда зажмуришься, становишься слепым? —
спрашивает она, и мальчик вновь испуганно их открывает.
— Нет, — говорит он.
— Нет, — повторяет она. — И все же до тебя когда-нибудь
дойдет. Расскажи, а как выглядят другие цвета?
На несколько секунд мальчик задумывается. Он хотел бы
поскорее избавиться от старухи. Если он ей что-нибудь наплетет, поддержит игру, то, может быть, она оставит его в покое,
разомкнет кандалы своих рук, и ему удастся бежать.
— Белый цвет — это черный наоборот, — говорит он.
— Не могу себе представить, — говорит она. — Не могу себе
такого представить.
— Почему? — удивляется мальчик.
— Потому что это невозможно, — говорит она. — Точно
так же ты мог бы сказать, что черный — это белый наоборот,
и я все равно не смогла бы себе его представить. Я действительно не представляю. Ох. Такого разговора я еще ни с кем
не вела. Но особенно мне не дается синий, который называют цветом здешнего мира.
Голос мальчика дрожит от отвращения и страха.
— Для чего вам нужно знать, как выглядит синий? — спрашивает он.
— Сама не знаю, — с горечью отвечает старуха. — Наверное, хочу себя убедить, что я еще больше слепая, чем на самом деле. Будь проклят дневной свет. Без него не было бы ни
синего, ни слепых.
— Все были бы слепыми.
— Нет. Не было бы нас, незрячих. Все видели бы только
руками. Слух у людей обострился бы в тысячу раз. Но ничего
тут не поделаешь. Теперь я понимаю, что мои руки никогда
не смогут видеть по-настоящему. Они умеют только определять форму и материал, примерно так же, как нос рассказывает мне о запахах. Что же еще можно требовать от носа? Но я
все равно чувствую себя счастливой, потому что наконец-то
могу поговорить с кем-то, у кого есть цвета. Взять хотя бы
сны слепых людей. Какие, ты думаешь, мне снятся сны? Вот
уж где настоящая чернота. Мои сны — это шорохи, которые я
могу потрогать. Не смешно? Мои сны полны запахов и звона,
шелеста воспоминаний. Ты — человек, который меня слушает, и слушает внимательно, хоть и поневоле. Ты не орешь. Не

Эвелио Росеро. Детская парикмахерша

рыдаешь. Не выводишь меня из себя. Не нагоняешь на меня
тоску. И лучше тебе и впредь вести себя со мной почтительно, иначе я сама с тобой разберусь вот этими самыми ножницами. Говорю же, я всю жизнь резала свиней, а ни один маль[249]
чишка в свой смертный час не отличается от поросенка.
ИЛ 10/2023
Волосы мальчика падают на пол вокруг. С протяжным
вздохом старуха берется за сверкающее бритвенное лезвие;
из ближайшего ящика она достает посудину с теплой водой и
мыло. Легкий пар от вспененной воды распространяет слабый аромат цветов.
— Мама что-то задерживается, — говорит мальчик. — Пожалуй, мне пора.
— Ты не можешь уйти. Она придет за тобой, но только после того, как я обрею тебе голову.
Мальчик зажмуривает глаза. Старуха деликатно берется за
лезвие; от ее мокрых рук пробирает озноб; она начинает
брить ему голову. Мальчик представляет себе, как он сидит на
исполинских коленях парикмахерши, и ему поневоле становится смешно, но вдруг, подталкиваемый запоздалым страхом и словно решившись наконец защищаться, применить
весь доступный ему арсенал уловок, лукавства и первобытной
хитрости, он тихо, почти на ухо говорит старухе:
— Мне кажется, что я ваш сын.
Она удивленно вздрагивает. На несколько секунд отрывается от работы, раскрывает рот, восторженно краснеет, трет
лицо руками, как будто сейчас закричит от радости, как будто
впервые слышит то, что повторяла себе всю жизнь, но уже через секунду она вздыхает, пожимает плечами и говорит, словно признавая нечто очевидное:
— Это верно: ты мой сын; и не только сын, но и дочь; и не
только дочь, но и мужчина, которого у меня никогда не было.
Поэтому я люблю тебя втрое сильнее и хочу отблагодарить за
твои слова. К тому же мои руки не нашли ничего отталкивающего в твоем лице. Только любовь, ничего больше. Да что я
болтаю. Что болтаю. Сейчас я закончу тебя брить, и нам придется навеки расстаться.
Филин возвращает мальчику взгляд, словно не знает, что
тут добавить. Мальчику все еще не верится.
— Вы меня убьете? — говорит он скорее с интересом, чем с
испугом.
— Ты боишься смерти? — громко выдыхает она.
Мальчик поспешно шепчет:
— Я не хочу умирать. Только спать, — и добавляет, понуждаемый страхом: — Но вы правы: мама часто мне говорила,
что лучше бы я умер.

[250]

В малом жанре Колумбия

ИЛ 10/2023

— Как раз сейчас мне и следовало бы тебя убить, — говорит
парикмахерша, притрагиваясь к его уху. — Но я этого не сделаю. Мне с самого начала не хотелось тебя убивать, не хотелось ни за какие блага на свете, ведь я твоя мать и жена, а ты
мой сын, и дочь, и муж. Но у тебя все равно нет выхода. Если
тебя не убью я, этим займется твоя мать.
— А вы не можете мне помочь? — паникует мальчик.
— Чем? Я всего лишь слепая, как я могу тебя защитить? Такая, как есть, я ничем не могу тебе помочь.
Мальчик понимает, что должен заплакать, что сейчас самое время, но не может. Убежать, спастись от парикмахерши
бегством тоже невозможно. Она роняет лезвие на пол. Приближает нос к его телу. C удовольствием его обнюхивает.
— Что такое ты натворил, что тебя привели ко мне? —
спрашивает она другим тоном, тоном заговорщицы. — Выкладывай как на духу.
— Ничего я не натворил. Никогда ничего не творил. Просто спал.
— Я тебе не верю.
— Честное слово.
— Никогда, никому, ничего? Даже своему деду?
— Никогда.
— А сестренке? Подружке?
— Никогда.
— Что ж. В таком случае у тебя должно быть два сердца.
— Нет, — кричит мальчик.
— Да. Ты красивый изнутри. Ты лучше других людей.
И она снова принимается его обнюхивать.
Мальчик пытается вырваться, но сильные жирные руки
старухи охватили его кольцом.
Филин машет крыльями. Крылья шуршат. Свет мерцает.
Дыхание старухи, оглушительное, ей под стать, начинает
сбиваться. Оно хрустит. Как рвущийся картон.
— Аж сердце разболелось, — хнычет парикмахерша. — Это
выше моих сил. — И добавляет со вздохом: — Будь ты проклят.
Полюбила я тебя, это я-то, детская парикмахерша, не знавшая любви, вдруг тебя полюбила, я, которой довелось раздавить любовь своим задом, Боже, я так раскаиваюсь, он был
так похож на тебя, в точности такой же. — И она хрипло кричит: — Кусай меня за ухо до крови, кусай, как он, не робей, пока я не изнемогу от любви, кусай, как он меня кусал, пока я его
не убила, навалившись задом на его лицо и хохоча от счастья.
Не дожидаясь, пока мальчик что-нибудь сделает или скажет, она на целый смертоносный миг впивается бешеным поцелуем ему в губы.

Эвелио Росеро. Детская парикмахерша

Мальчик полностью сломлен, лишен воли, измотан и похож на дрожащую марионетку на коленях старухи.
Если бы я могла видеть сны, — говорит она, — мне приснилось бы, что ты свободен и живешь у меня, далеко за городом,
[251]
на одной знакомой мне горе. И что я каждый месяц дарю те- ИЛ 10/2023
бе жареного поросенка. Ты любишь жареную поросятину?
Мальчик не отвечает. Его глаза изумленно смотрят в глаза
старухи, а та снова целует его в голову, в шею, в щеки. Несколько мгновений все ее тело — это сплошное чудовищное
исступление, но вдруг она словно сама от него устает, и мальчик замечает в ее глазах влажный блеск.
— Вы плачете? — спрашивает мальчик.
— Я плачу от раскаяния, — говорит она. Голос у нее срывается. Она не в силах продохнуть. — Слезы — это последняя
степень раскаяния.
Вдруг все ее тело оседает. Мальчик удивленно выпрямляется. В дверях стоит его мать. “Что тут происходит? — спрашивает она. — Почему ты голый?” Мальчик не может говорить; его ноги наступают на собственные волосы; мать
приближается к нему, сначала медленно, потом бегом. “Она
тебе что-то рассказывала?” — спрашивает мать и тоже наступает на его волосы. Он по-прежнему молчит. Он только знает, чувствует, что его ноги ходят по его собственным волосам
и что на этих волосах, словно на тюфяке в просторном гробу,
в своей последней постели безвольно распластались исполинские телеса парикмахерши. Его раскрасневшаяся мать тяжело вздыхает и хватает мальчика за руки. “Что ты сделал с
парикмахершей? — кричит она. — Что ты с ней сделал? Ты у
меня не отвертишься!”. Мальчик и филин смотрят на старуху — бесстрастную, одеревеневшую, с застывшей улыбкой.
Наверно, ей видится, что мальчик свободен. И живет у нее. И
она дарит ему поросенка.

Соланж Родригес Паппе
[252]
ИЛ 10/2023

Неловкая история, которую
нам рассказала Оливия
в свой день рождения
Перевод с испанского Ольги Блиновой

В малом жанре Эквадор

(В

ЕРХНИЙ свет. Аплодисменты. Раздаются первые
аккорды праздничной песни в честь дня рождения.
В луче софитов появляется улыбающаяся женщина в
блестящем платье с пайетками и бокалом шампанского в руке. Она одаряет улыбкой невидимую публику. Чувствуется,
что она немного пьяна. Правой рукой она берет микрофон,
который фонит от статического напряжения. Не переставая
улыбаться, женщина в блестящем платье настраивает его и
обращается к зрителям.)
Раз-два-три... Как звук? Хорошо? Задним рядам слышно?
Давайте все поднимем большой палец вверх, пожалуйста! Да?
Отлично! Со второй попытки почти всегда получается. Уж
поверьте вдове. Вы не представляете себе, как мы с самого утра с этим микрофоном мучаемся.
А ведь я неплохо смотрюсь с микрофоном? Да нет, зачем
мне петь? Я лучше расскажу вам кое-что... Длинную-предлин-

© Candaya, 2018
© Ольга Блинова. Перевод, 2023

Соланж Родригес Паппе. Неловкая история, которую нам рассказала Оливия в свой день рождения

ную историю. Я даже попросила наших официантов не угощать вас вином слишком рано. Велела подождать до восьми.
Всем вроде бы весело, я смотрю? Веселее всех Исе, того и гляди примется танцевать на столе. Помните, я обещала на свое
[253]
сорокалетие устроить необычную вечеринку? У нас уже была ИЛ 10/2023
и шляпная вечеринка, правда энтузиазма не вызвала, была и
неудачная вечеринка в стиле двадцатых годов... Кому охота
разбираться, что там за двадцатые? И так ни на что времени
не хватает. А помните, как мальчики в клубе разнервничались
из-за пистолетов? Кто же мог подумать, что они явятся с настоящим оружием? Ангелочку на фонтане крыло отстрелили... Да уж, это все Угито со своими шалостями. Едва обошлось без несчастного случая, так что больше нас в тот клуб не
пускают. Но это, может, и к лучшему, ведь я давно хотела отпраздновать день рождения дома. Хорошая идея, правда? Вот
и я так считаю! Ваше здоровье!
Мне удаются праздники, ведь я в свое время организовала
столько мероприятий для девочек из “Ротари-клуба”. Но ради
этой вечеринки я решила превзойти саму себя. Когда мы обсуждали этот праздник с Исой, то подумали, что мы все любим ходить в театр на спектакли-монологи. Помните? Нет, не
монологи вагины, это вульгарно, а монологи пениса еще хуже. Зачем так зацикливаться на частях тела? После спектакля
я пошла в кассу и потребовала вернуть мне деньги за билет!
Уго разозлился, по его мнению, я смешна, но я не согласна. В
театр ходят, чтобы развлечься. Кто захочет умереть от стыда,
тот может просто выйти на улицу. Достаточно перейти через
мост — там одна нищета. Кошмар, что творится на светофорах, а сейчас перед Рождеством еще хуже стало, откуда их
столько взялось, нищих попрошаек? Орды беременных женщин, полураздетых, таскают за руки мелких детей, облепляют машину, долбят по стеклу, просят милостыню, настойчивые, чумазые. Сколько ни качай головой, ни отводи взгляд,
эти неприкаянные души ни за что не отстанут. Если ехать далеко, то каждый светофор — пытка. Красный горит ровно десять секунд. Я точно знаю, я засекала. Эти десять секунд длятся целую вечность, и все это время они пальцами долбят по
твоему стеклу.
(Она замолкает, отпивает шампанского, призадумывается.)
Я им всегда подавала, у меня в бардачке валяется какая-никакая мелочь, сдача... Уго — тот нет. Уго тверд и холоден, как
камень. Между прочим, это первое, что он мне сказал на нашей свадьбе, когда у меня от избытка чувств слезы полились
рекой. Я поверить не могла, что Уго, этот красавчик, достал-

[254]

В малом жанре Эквадор

ИЛ 10/2023

ся-таки мне. Он подошел ко мне сзади, будто собираясь поцеловать в щеку, и прошептал на ухо: “Ты слишком чувствительная, Оливия. Раз ты стала моей женой, становись пожестче,
черт возьми!” Извините, что ругаюсь, но вот Уго не даст соврать. И я старалась. Но у меня не получилось. Наверно, любопытство и чувствительность — не лучшее сочетание. Посмотрим, что вы скажете, когда я все расскажу до конца. Может,
скажете, что Уго прав. Я не знаю, Уго. Столько строгости, а
ты же сам видишь, Угито творит, что ему вздумается. Сам видишь. Нет, я никуда от микрофона не уйду, пока не договорю.
История, которую я вам расскажу, как раз и произошла,
пока я остановилась на светофоре. Вообще-то я хотела рассказать совсем другую историю, но вы знаете, как бывает: как
начнешь рассказывать, так сама не знаешь, куда тебя занесет.
По дороге можно потеряться в самых странных лабиринтах.
(Она допивает шампанское и ставит пустой бокал на пол.
Потом поднимает взгляд, словно что-то вспомнив.)
На рассвете город сырой, новый, в четыре-пять утра он не
такой цивилизованный, каким мы его знаем. Будто сквозь
скорлупу проклевывается что-то загадочное и таинственное.
Как в театре перед спектаклем ставят декорации. В детстве
мне казалось, что все происходящее — театральное представление, которое играют специально для меня: бабушкина асьенда, где всегда пахло горящими дровами, где у лошадей добрые глаза, где я засыпала на мессе, а монахини лупили меня
по ногам, чтобы разбудить. По деревне шатались бедняки, а я
старалась не смотреть на них, хотя мне было очень интересно. “Не смотри, Оливия, — говорила бабушка. — Мы другие, а
если ты на них посмотришь, ты дашь им право глядеть на тебя”. Каждый шел своей дорогой, погруженный в свою жизнь,
а я воображала, что жителей деревни специально кто-то нанял, чтобы заполонить актерами весь мир, и все это ради меня одной. Больше никто так в детстве не думал? Из-за этого я
раньше всех в доме ложилась спать: мне казалось, что пока я
не усну, актеры не могут наконец пойти отдыхать. Вот дурочка, да? Это все детские глупости. Повзрослела я в одночасье.
Однажды я услышала непонятный шум, зашла в комнату к бабушке, но там никого не было. Странный звук доносился из
ванной, и что вы думаете? Там я и застала бабушку, да не одну, а с пеоном, из тех, на кого она мне запрещала смотреть!
Но уж с тех пор я смотрела, на что хотела. На странных людей я смотрела украдкой, хоть и говорят, что это невоспитанно.
Но я начала вам рассказывать, как на рассвете городом овладевает сверхъестественное. В это время город принадле-

Соланж Родригес Паппе. Неловкая история, которую нам рассказала Оливия в свой день рождения

жит не нам, а другим существам, которые выходят, только когда мы спим, и я говорю не про спящих в подворотнях бездомных. Вам не кажется, что на улицах теперь живет гораздо
больше народу, чем раньше? В центре ни одного чистого
[255]
подъезда не осталось, у каждой двери валяются коробки и ды- ИЛ 10/2023
рявые простыни, из-под которых выглядывают чьи-то глаза,
волосы, грязные ноги. Такое впечатление, что настал конец
света, и выжили только они. Никому больше это не приходило в голову? А я это очень явственно ощущаю. Меня до сих
пор пробивает дрожь после случившегося. От одной мысли
волосы на руках встают дыбом. Волоски, простите, волоски.
Бабушка говорила, что у женщин на руках волос не бывает,
только волоски.
(Кокетливо хихикнув, она прижимает руку к сердцу.)
Я неправильно рассказываю. Я пять лет работала в рекламном агентстве, и мне стоило огромных трудов удержаться
на плаву в этих зыбучих песках среди раздутых эго, в этом морально разложившемся мирке, где вот-вот получишь нож в
спину. Уго говорил, увольняйся. Но я не хотела, потому что
сами знаете, мужчины — это клубок противоречий. Они только говорят, что хотят сильную, независимую женщину, а сами
в итоге женятся на дурах. Этот урок я усвоила еще с первым
мужем. Кроме того, не такой уж Уго богач. Чего таить, я же
решила рассказывать все как есть. Через несколько месяцев
нам, может, придется продать дом. Когда мне стукнуло тридцать шесть, в агентстве мне устроили совсем тяжелую
жизнь. Ведь на мою зарплату они запросто наняли бы двух молоденьких без опыта. И вот чтобы нагадить мне, придумали
специальную должность: теперь с самого раннего утра надо
было дежурить в офисе на случай непредвиденных обстоятельств. Да, прямо как врачи в больнице. Именно так.
Угито это привело в ярость, потому что теперь мне приходилось отвозить его в школу в совершенно непотребное время, в пять сорок утра. Он сидел в машине сонный, в отвратительном настроении, погруженный в свою музыку в
наушниках, но все же не забывая всю дорогу поносить меня
сквозь зубы. А я сижу вся в холодном поту, на губах застыла
улыбка, будто пришитая к уголкам рта, — ведь нас учили, что
с детьми мужа от другого брака надо по-доброму. Какое отвратительное слово — мачеха. Его, должно быть, придумал человек, которому пришлось терпеть папашину новую жену. Даже
если она как Мэри Поппинс, все равно ты ее ненавидишь, по
той простой и единственной причине, что она трахается с
твоим папочкой. Тебе ведь тоже, Иса, так испортили детство? Привели в дом нового папашу, который тебе не понра-

[256]

В малом жанре Эквадор

ИЛ 10/2023

вился? Я прошу прощения! Простите, я вижу, что из-за моих
слов всем стало неловко. Промочу-ка я горло, а то стало тяжело говорить. Ваше здоровье!
(Подходит официант, подливает ей в бокал шампанского.)
Так вот, по утрам город — ненастоящий. Едешь, и нет других машин. Иногда замечаешь, как кто-то делает зарядку на
тротуарах. Пейзаж постепенно заполняется людьми, которые торопятся на работу, в школу, возвращаются с ночных гулянок, а еще происходят странные вещи. Все случается так
быстро, что кажется обманом зрения.
Впервые я увидела ее, когда стояла на светофоре в Урдесе1. Я
ехала по узким переулкам, мимо зачарованных домиков, где прямо из каменных стен растет зелень. И вдруг я увидела нечто необычное, ненормальное. Краем глаза я заметила крохотное существо, которое приняла было за ребенка, но нет, это явно был
взрослый. Какая-то сгорбленная седая старуха с клубком грязных
спутанных волос рылась в куче мусора. Мы каждый день на таких
с жалостью смотрим — и не смотрим. Она подняла на меня
взгляд, и тут я почувствовала себя как та святая, увидевшая коготь дьявола. Знаете эту легенду? Жила-была неизвестно где святая Екатерина. Она возжелала увидеть дьявола и каждую ночь перед сном молила об этом Бога. Наконец на рассвете явился ей во
сне ангел и пригласил спуститься в преисподнюю. Ей-де дозволено увидеть самый кончик одного из дьявольских когтей. Святой
Екатерине надели на глаза красную повязку и сопроводили в жаркое-прежаркое место. Когда жар стал нестерпимым, ей велели
снять повязку, и она узрела кончик дьявольского когтя. Он оказался столь ужасен, что святая Екатерина потеряла сознание.
Примерно так почувствовала себя и я. Та женщина, старуха, с которой я не сводила взгляд, бросила свой мусор, с невообразимой
скоростью приблизилась к моей машине и постучала своим грязным кулаком по стеклу. Она стукнула трижды — так стучатся в
дверь, когда ожидают, что им откроют. Она стучалась, чтобы
войти в мою жизнь. Хотя я видела ее вблизи, я не могу точно описать ее глаза или нос. Знаю только, что она ужасна. Или, скорее,
не ужасна, но... она какая-то не такая, убогая. Мне не так повезло,
как той святой, я не могла упасть в обморок, потому что светофор сменился, и надо было ехать дальше на работу. Но всю дорогу за рулем меня трясло, и я подумала, что повстречалась с призраком, хотя всегда считала, что призраки живут в старых
особняках, а не современных городах.
(Вдалеке раздаются три стука в дверь: тук, тук, тук.)

1. Урдеса — район в Гуаякиле. (Здесь и далее — прим. перев.)

Соланж Родригес Паппе. Неловкая история, которую нам рассказала Оливия в свой день рождения

Сейчас я расскажу вам страшное, как обещала. То, что я сейчас стою перед вами, разговариваю, здоровая, не больная, красивая и стройная — это вовсе не значит, что со мной все в порядке.
Следующие месяцы обернулись для меня черной смутой. С самой
[257]
первой встречи с тем неведомым существом оно не шло у меня из ИЛ 10/2023
головы. Я одновременно и ждала новой встречи, и боялась: как
влюбленная, только наоборот. Мне хотелось удостовериться,
действительно ли она так чудовищна, какой я ее запомнила,
правда ли в ее волосах смешались мусор и земля, носит ли она за
плечом мешок, или это плод моей фантазии. Воспоминания о
ней вызывали у меня смешанные чувства, стыдливое удовольствие и страх. Так ногтем надавливают на свежую ранку и проверяют, будет ли больно, выделится ли гной.
Поначалу я хотела уговорить Уго, чтобы теперь он отвозил
ребенка в школу, но он наотрез отказался. Будет он еще вставать
в пять утра, с его-то напряженным расписанием. Стоило мне
сесть за руль, как меня пробивала дрожь, я не смотрела по сторонам, а только прямо, как скаковая лошадь на ипподроме. Заметив
на улицах какого-нибудь попрошайку, отдаленно напоминающего ту женщину, я истово молила святую Екатерину, чтобы он не
приближался к машине. В замотанных в грязное тряпье нищенках, бродящих по городу, в студентах-художниках, которые просят деньги на светофорах — везде мне мерещился призрак той
старухи с мешком. Так я и ехала, давя то на газ, то на тормоз, в постоянном страхе, лишь бы никто не подошел к стеклу. Мне нечего было им подать, кроме страха и выражения ужаса на лице, изза которого люди начали пугаться меня саму.
(Изображает аргентинский акцент.)
Что с тобой, Оливия? Совсем дома не отдыхаешь? — приставал ко мне на работе коллега-аргентинец. Для нас, между прочим, очень важен внешний вид сотрудников, нельзя же спать
перед монитором, тебе не двенадцать лет! Не подумай, что я лезу не в свое дело, но приведи-ка ты свою личную жизнь в порядок. Ты у нас в агентстве, можно сказать, ветеран (то есть старуха, да?) и кому, как не тебе, подавать пример.
И мне это говорит придурок, которому я в матери гожусь! Разумеется, я выполняла всю свою работу — да, периодически роняла голову на стол, отключалась, но выполняла же. А в свободное время я искала в интернете все про призраков в городах, и
вот что я узнала: все города построены на костях и кладбищах,
так что на четырех горожан приходится по одному призраку.
(Вглядывается в гостей, пытаясь опознать среди них призраков.)
Важнее всего, что я тогда еще чувствовала себя в безопасности, потому что по эту сторону моста нищих никто сроду не ви-

[258]

В малом жанре Эквадор

ИЛ 10/2023

дел. Посмели бы они сюда сунуться! Но сдерживать их вечно не
получится. Чтобы успокоиться и подумать о будущем, я стала ходить на платные детские площадки, наблюдать за играющими
детьми. Понимаете, о чем я? Они там карабкаются по деревянным лестничкам и съезжают с горок на безопасные маты. Как в
парках, только в крытом помещении с кондиционером и под
присмотром воспитательницы и медсестры. Есть за что платить
двадцать долларов в час. Это очень трогательное зрелище, и я
поняла, что хочу ребенка. Малыша, щеночка, но Уго сказал как
отрезал, что школа Угито и развод ему влетели в такую сумму,
что еще за одного он платить не собирается. Так что мне пришлось закатать губу.
(Снова раздается тук-тук-тук, на этот раз ближе.)
У меня появилось чувство, что я качусь в пыли по наклонной, это ранит мое тело и голову, причем я не могу даже различить, что у меня внутри черепа, а что снаружи. Я качусь все
быстрее, царапаюсь о камни, они забиваются под одежду, под
ногти, обдирают мне кожу.
Помню, как-то раз я проснулась до рассвета. Не выспалась.
Послышалось пение птиц, звук жизни. Мне кажется, все животные покинули город и теперь живут лишь в тех немногих деревьях, что у нас остались. Чудом среди этого шума я различила
знакомый тук-тук-тук. Прямо здесь. Среди утренней свежести,
совершенно не к месту, мне напомнили о том, что я стремилась
забыть. Словно парфюм, который, когда развеялись первые
нотки, вдруг начинает источать трупный запах. Босая, я спустилась по лестнице. Я искала спасения, утешения от невыносимой
бессонницы и заставила себя подумать о хорошем. Как прекрасно было бы не спеша насладиться кофе у окна, любуясь ветвями
дерева манго, которые вот-вот зацветут, помечтать о будущем,
может, о смене работы. И опять тук-тук-тук. Неужели это в самом
доме? Стучат снаружи или внутри?
(Она хватается за голову, портит прическу.)
Вас когда-нибудь накрывало морской волной? Тебя словно
бросают на жесткий пол, волокут за волосы, бьют по голове.
И в этот момент ты не знаешь, куда податься, лишь вдохнуть
воздуха, куда плыть, вверх или вглубь.
(Снова тук-тук-тук.)
Меня потянуло из дома. Я схватила ключи и отправилась на
прогулку. Представляете, один из сыновей Исы считал, что во
всех домах на свете есть отопление и кондиционеры! Вот дурень... Я дошла до небольшого общественного парка, где после
обеда в воскресенье полно толстых детишек. Там есть беседка,
горка, карусель, качели, но они, правда, всегда заняты. Парк маленький, но благодаря ему наш район как будто частная закрытая

Соланж Родригес Паппе. Неловкая история, которую нам рассказала Оливия в свой день рождения

территория. Я прошла по дворику босиком, по колючей траве,
вздрагивая от мокрой росы. С первыми лучами утреннего солнца
я осмелела. Я шла и шла, испачкав глиной штанины пижамы.
Приблизившись к садовой беседке, я снова услышала знакомый
[259]
звук — тук-тук-тук.
ИЛ 10/2023
Несколько раз подряд тук-тук-тук.
Сердце у меня в груди заколотилось. Изогнув шею, я посмотрела вверх, на деревья. Сначала я встретилась взглядом с какойто суетливой желтой птицей, которая ни на секунду не переставала вертеть головой. Потом я разглядела ворона или какую-то
другую черную птицу из тех, про кого говорят, что они предвещают беду. Она-то и долбила клювом ствол, тук-тук-тук... Конечно, все это и правда оказалось предзнаменованием. Из беседки
показалась та самая ужасная женщина, которую я видела несколько недель назад. Она нашла меня.
От ее тела пахло, как от переспелых фруктов в жару, это был
кислый, грязный запах. Ее гноящиеся глаза непонятного оттенка затянуло бельмом, лысые веки были лишены ресниц, а темный беззубый рот источал болезненное зловоние. Она обратилась ко мне шепотом, но постепенно голос ее зазвучал все
громче. Когтистая лапа схватила меня за запястье. Я пыталась
вырваться, но как я ни старалась, отцепиться от нее не могла, она
словно приклеилась к моей коже. Ее горячая рука жгла мою. Ребенок, повторяла она, отдай мне ребенка! Что? — не поняла я. Отдай мне ребенка! Это явно был приказ. Тут мне удалось с силой
вырвать руку и, освободившись, я бросилась бежать. Добравшись до дома, я заперла дверь, поднялась в спальню и посмотрела в зеркало. Взмокшая, с выпученными глазами, в грязной пижаме... Я сама походила на нищих попрошаек, которых так
презираю, которые спят на газетах под мостом в городе. Из нашей супружеской постели послышался голос проснувшегося Уго:
“Оливия, ты что, стала бегать по утрам? Молодец! Раз уж встала,
спустись сварить мне кофе, пожалуйста!”
(Драматическая пауза.)
Не смешно, да? И что же вы теперь обо мне думаете? Что
у меня менопауза? Что я свихнулась?
(С угрожающим видом она делает шаг навстречу гостям.)
Нет, не уходите пока. Не уходите, я уже заканчиваю, честное слово. Все останьтесь! Без вас у меня не получится финал.
Официанты, еще вина! Последнюю порцию, пожалуйста, ту,
что специально подготовили. Думаю, я достаточно развлекла
вас своими разглагольствованиями, но самое интересное впереди. Еще десять минут, и обещаю, что будем резать торт! Так
вот... Я поняла, что все кончено: это существо меня отыскало.

[260]

В малом жанре Эквадор

ИЛ 10/2023

Я не знаю, как называть ее, — эта демоница, эта женщина с
мешком, женщина с мусором, не знаю.
Примерно тогда же я заметила, что попрошайки, которые
раньше собирались у въезда на мост, соединяющий наш район с городом, теперь стали переходить на нашу сторону. Как
цыгане, они заселились в заброшенный дом у реки. Потом
этого им показалось мало, и они обосновались у светофора на
главной улице. Они то появляются, то исчезают, как будто чуют, когда проедет полицейский патруль.
Из-за бессонницы я перестала ходить на работу. К утру я была так измотана, что не могла встать с кровати. Известие об
увольнении из агентства мне прислали по электронной почте,
очень изысканное письмо за подписью нашего аргентинца. Я все
задавалась вопросом, за что меня? С вами такого не бывает? Вы
что, никогда не восстаете против неожиданного и несправедливого события? Ведь всем нам судьбой отведена порция не только
удачи, но и ужаса.
Имя ее — Сайона, Сигуанаба, Сигуа, Тунда, Патасола, Вдова,
Ла Кангреха, Ла Кука, Муэлуда1, Сумасшедшая Кошатница... Ей
дают десятки имен, лишь бы заглушить страх. С потерей работы
у меня появилось много свободного времени, и я могла часами
напролет изучать все, что меня интересовало. Мне удалось найти информацию о той женщине с мешком. Я находила ее повсюду, в каждой точке земного шара, под разными именами и в разном обличье. Пока Угито плескался в бассейне со своими
полуголыми подружками, я читала про Яру, водную нимфу, которая любит красивых юношей, желательно утопленников. Она
оплетает прекрасных купальщиков своими длинными локонами
и водоворотом затягивает на дно реки, где пожирает их тела
своими зубками, проливая крокодиловы слезы. Пока домработница тушила курицу, я читала про Самботе, старуху, которая живет в лесной чаще и зазывает в свою хижину потерявшихся путников, предлагает им отведать еды и питья. Путникам невдомек,
что они навеки останутся в доме Самботе, расплачиваясь за угощение и гостеприимство. Когда Уго гасил свет и засыпал, я видела, как из тени деревьев за окном на меня глядят голубые глаза дриад, злых древесных духов.
Через неделю после той первой встречи я узнала, что жду ребенка. Я наспех сделала тест на беременность в туалете торгово-

1. Здесь и ниже перечислены персонажи латиноамериканского фольклора,
в том числе относящиеся к мифологии коренного населения Эквадора,
Колумбии и других стран. Все они — духи в женском обличье, которые либо
нападают на мужчин, либо заманивают их в свое логово, где держат в вечном плену.

Соланж Родригес Паппе. Неловкая история, которую нам рассказала Оливия в свой день рождения

го центра и спрятала результат в ворохе грязной туалетной бумаги. То была странная неделя, меня раздуло, как мыльный пузырь.
Я ничего тебе не рассказала, Уго, потому что ты столько раз твердил мне, что больше не хочешь детей, что Угито обошелся тебе
[261]
в целое состояние: лучшие школы, одежда из Майами, учеба по ИЛ 10/2023
обмену, что развод с твоей кубинкой оставил тебя без штанов...
Но знаешь, Уго, ведь ты ее до сих пор любишь, потому что попрежнему общаешься с ней — тайком, словно делаешь что-то дурное, нехорошее. Но я в твоей стыдливости вижу нежность. Не
бойся, я из-за этого не переживаю. В ярость меня приводит лишь
твое нежелание иметь от меня детей. Но видишь, вот мне пятьдесят, а я беременна, и меня преследует женщина с мешком. Никогда не знаешь, как жизнь повернется. Ну что же, вот и все. Вот
два моих секрета, которые я хранила все это время.
Сейчас я вам расскажу, что случилось сегодня утром. Я поехала за новыми проводами, потому что старые прямо накануне нашего праздника вышли из строя. Не подумайте, что я умирала от
желания устроить эту вечеринку, но ведь я все спланировала заранее еще много-много месяцев назад. Не отменять же. Вывожу
я машину, и тут появляется возмущенный Угито. Говорит, в его
машине поломался какой-то предохранитель, и она не заводится.
Отца он найти не может, поэтому я должна немедленно отвезти
его на другой конец города. Я объясняю, что не могу, что мне отмечать свой день рождения, а техника не работает, а он мне в ответ, что тут все принадлежит ему. Машина его, дом его, моего тут
ничего нет, даже мой день рождения и тот на деньги его отца, так
что его дела и желания важнее моих. Оторопев, я на несколько
секунд потеряла дар речи и просто молча смотрела на него, а он
все кричал, что я ему всю жизнь испортила. И вдруг на меня снизошло откровение, все сомнения развеялись. Меня охватило некое чувство, которое я не могу объяснить. Я говорю: да, конечно,
садись, поедем. Он сел, как обычно, нехотя, на переднее сиденье, сразу нацепил наушники и темные очки, чтобы со мной не
разговаривать. Едем молча. Я смотрю вперед на дорогу и впервые за столько месяцев вдруг понимаю, что устала бояться.
— Вылезай, — говорю я Угито. Резко затормозив, я заставила его вернуться в реальность.
Он не узнает, где мы. Это может быть любой угол, любой
дом, чьи стены поросли зеленью. Но это еще не все. Открыв
дверцу машины, я сразу почуяла в воздухе затхлость, гниль.
Серу, сырость.
— Я же тебе другой адрес назвал. Где мы?
— Проверь задние колеса, пожалуйста. Кажется, села шина,
я в этом не разбираюсь, — говорю я как можно более непринужденно. — Я боюсь ехать дальше, вдруг попадем в аварию.

[262]

В малом жанре Эквадор

ИЛ 10/2023

Бросив на меня злобный взгляд, Угито идет назад проверять колеса. Я спокойна, потому что люди, принявшие неизбежное, скупы на эмоции. Выйдя из машины, я трижды стучу
по лобовому стеклу.
(Раздается ясный, громкий звук: тук-тук-тук.)
Не поверите. Та женщина, как из воздуха, возникла прямо
за его спиной. Я и не заметила, откуда она появилась, она словно материализовалась из ниоткуда. На сей раз она не показалась мне ни такой уж старой, ни больной. Моя ровесница, просто потрепанная жизнью. Подойдя сзади к Угито, который все
еще осматривал шины, она смерила его оценивающим взглядом. Затем привычным, сотни раз отрепетированным движением она накинула на него мешок, опрокинула его в воздухе и
с такой легкостью закинула ношу на плечи, будто внутри был
котенок, а не шестнадцатилетний юноша. Угито кричал и брыкался, но старухе, казалось, ни его вес, ни вопли не доставляли
ни малейшего неудобства.
С мешком за плечами она приблизилась ко мне и обнажила бледные десны — кажется, то была улыбка. Мы стали союзницами: нас, двух странных существ, объединила тайна. С
Угито все будет в порядке, не переживайте. Потом расскажете, не увидите ли вы его на улицах просящим милостыню. А
может, мы о нем больше не услышим. Но своего ребенка, которого я ношу под сердцем, я не отдам никому.
Ну что же... В ядах я не разбираюсь, но, как я уже говорила, у меня было много свободного времени. Я выяснила, что
если смешать рицин с еще одним ингредиентом, не скажу каким, то свойства его усилятся, и смерть наступит меньше чем
через час. Догадались, что было в ваших последних бокалах?
Носы не чешутся? Иса, у тебя не чесался нос, когда ты кувыркалась с Уго по утрам, пока я была на работе? Не пытайтесь
ловить меня, лучше поспешите в больницу. Там вас, может,
еще успеют спасти. Каждая секунда на счету.
(Разувается.)
Любовь к драматичным финалам — это у меня от бабушки.
Я уеду за границу. Меня защитит ребенок, которого я жду, это
неведомое горячее существо, которое я ношу внутри.
(Гаснет свет, звучат первые аккорды праздничной песни,
раздается три стука в дверь.)
Однажды обретя друг друга, мы, чудища, больше никогда
не остаемся одиноки.

Кармен Гарсиа Пальма
[263]
ИЛ 10/2023

Язык пещер
Перевод с испанского Светланы Штанько

Вчера ночью дети не спали. Они
заперли целую стайку цикад в карандашной коробке, и те пели
им под подушкой свою песню,
которую малыши знают испокон
веков, но на рассвете забывают.

Яннис Рицос

© Neоn, 2021
© Светлана Штанько. Перевод, 2023

Кармен Гарсиа Пальма. Язык пещер

Л

УЧШЕЕ время для плавания — утро. Я встаю рано и бегу вниз с горы, чтобы сделать пару гребков. Почти каждый день среди скал вижу маленькую уточку в поисках еды. Вода как парное молоко. Я могла бы находиться там
часами, наблюдая за тем, как мир спокойно проплывает мимо. Но день только начинается, так что после непродолжительного заплыва растягиваюсь на солнышке, чтобы обсохнуть. Мне нравится это ощущение, когда капли стекают по
телу по мере того, как кожа согревается. На несколько минут
теряю из вида утку и вдруг снова вижу ее вдалеке от пляжа.
Как всегда, надеюсь встретить русалку. Мама говорит, что видела одну на этом пляже, когда была маленькой. В час, когда

[264]
ИЛ 10/2023

звонят колокола на церкви, пора возвращаться домой. Мама
ждет меня с фруктами, чтобы перекусить, и говорит, что не
понимает, зачем я так рано выхожу из дома по утрам и почему бы мне не плавать в другое время, не в одиночестве. Каждый раз одно и то же. Я не отвечаю. Никогда. Собираю вещи
и иду в школу. Дорога забирает круто вверх, но мне она нравится, потому что тихо и слышен шум ветра в листве. Иногда
мне хочется петь.
Закрываю глаза и чувствую аромат трав, покрывших склоны.
Анхело играет со мной на переменах. Мы одногодки, но он
всегда казался мне старше. Как будто он знает больше. Анхело спросил, видела ли я русалку. Я ответила, что нет, но, как
и всегда, встретила утку. После уроков мы идем пешком. Садимся в тени кипариса послушать ветер и рассказать друг другу истории про чудовищ и, может быть, никогда не существовавших животных. Однако в этот день история будет другой.
Она про демона, обитающего на острове. Это существо пожирает слова, одно за другим, пока ты не станешь немым.

В малом жанре Чили

История Анхело меня испугала до ужаса, но от усталости я
упала на кровать и провалилась в сон, в котором слова оживают. На следующее утро по дороге со склона на пляж хочу напеть песню, но понимаю, что не могу произнести слово море.
Пробую еще и еще раз, и даже смешно становится, оттого
что, дойдя до этого слова, не могу его произнести. Потом то
же самое происходит со словом фрукт. Меня начинает это немного раздражать. Дома мама заводит прежний разговор, а я
рассказываю ей, что внутри меня сидит демон, который пожирает мои слова. Конечно же, она мне не верит и ругается
такими бранными словами, как будто меня нет рядом или я ко
всему прочему еще и оглохла.
В школе я поняла, что не одна такая. Все ребята из моего класса теряют слова. Анхело почему-то смотрит на меня, как на
сообщника. Преподаватель не знает, что сказать. Всех заперли в классе, как будто мы на карантине. Нас одолевает беззвучный смех, и тогда мы начинаем писать друг другу записки
со словами, которые не можем произнести. Чуть позже заходит директор с врачом, чтобы осмотреть каждого из нас: он
заглядывает в рот, осматривает горло. Всё в норме.
Среди записок, блуждающих по классу, есть и записка Анхело:
“Я знаю, что случилось”. Поэтому после того, что должно бы-

ло быть нормальным учебным днем, мы все вместе идем по
склону, и это больше похоже на тихую процессию к пропасти.
Когда мы добираемся до тени старого кипариса, Анхело расска[265]
зывает вчерашнюю историю. Ему это стоит труда, потому что с ИЛ 10/2023
течением времени все больше слов теряется, но с помощью знаков и рисунков он еще может объясниться. Заметно, что большинству ребят страшно, я вижу это по их взглядам и по тому,
как они сидят, обхватив колени. Сама же не пойму, страшно
мне или нет. Я никогда особенно не любила разговаривать.
По домам мы расходимся под вечер. Вот сейчас мать точно
уже обеспокоена. Она меня обняла иначе. Успокаивает, говорит, что завтра все наладится. В ее словах нет уверенности,
но делаю вид, что верю, чтобы дать ей возможность спокойно поспать. Я же, напротив, не сплю. Не могу сомкнуть глаз и
инстинктивно выхожу в темноту ночи, чтобы посмотреть на
звезды и ощутить землю ногами.

Проходят дни, я потеряла способность спать по ночам. Иногда
пробую поспать, будто в попытках воскресить старую привычку, но каждый раз предпочитаю просидеть на корточках до рассвета, вдыхая влажный воздух ночи и беззвучно говорить со
звездами. Собаки стали очень дружелюбны и сопровождают
мое бдение. Школа превратилась в далекое воспоминание и, судя по тому, что я слышала, никто из наших уже туда не ходит.
Семья перестала горевать из-за моего положения, и теперь все
смотрят на меня как на странное существо, с которым вынуждены делить кров. Мне оставляют еду на полу, как остальным животным. На днях мать пнула меня, перепутав с одной из собак.
Поэтому я предпочитаю устроиться в маленьком хлеву, где стоит ослица и можно защититься от холода. Все хорошо. Собаки

Кармен Гарсиа Пальма. Язык пещер

Начинает светать. В этот момент меня настигает сон, сплю
почти весь день. Понимаю, что мне дали поспать с надеждой
на то, что станет лучше, но просыпаюсь практически немой.
Могу произнести только несколько звуков и покряхтеть, как
еще не умеющий говорить малыш. Ба-ба, ух-х-х, ма-а-а-а. Съедаю
кусок хлеба с медом в тишине под пристальным взглядом обеспокоенной матери. Слышу, как она молится и сыпет проклятиями одновременно. Выхожу в сад, чтобы поиграть, но будто
бы забыла, как это делается. Вместо этого пью молоко ослицы
прямо из вымени. Пока сосу, слышу плач матери, как эхо, которое с каждым разом словно все дальше.

[266]
ИЛ 10/2023

заботятся обо мне, я как среди своих. Мне приходится обходиться ослиным молоком и всем, что найду. Но этого хватает. Понимаю, что больше не принадлежу этому месту. Мое тело источает
сильный запах, который можно спутать с запахом животных.
Уже несколько недель, как я не ношу обувь. Тело прикрыто
лишь остатками платья, в котором я была, когда все началось. С
наступлением ночи спешу по склону вниз, убегая разом от всего.
Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела
море. Луна отражается в воде, и мне становится грустно. Полагаю, что чувствую себя одинокой. Но это чувство быстро проходит, когда, добравшись до пещеры на берегу, встречаю там Анхело, который ест рыбу руками. Я так рада видеть его. Мы
обнимаемся. Он показывает мне пещеру так, как хвастаются
своим домом. Судя по всему, он прожил там уже достаточно долго. Делится со мной едой. Конечно же, едим в тишине. Знаками
спрашиваю, не видел ли он русалку. Отвечает, что больше не
ищет ее.
Это не какое-то специальное решение, просто случилось так,
что я остаюсь там. У нас появляется распорядок жизни, ночной, конечно же. Он включает в себя плавание и ловлю рыбы
руками. Есть рыбы, которые держатся у поверхности воды
рядом с берегом. Со временем мы начинаем придумывать
наш собственный язык. Знаки, которые потихонечку обретают свой смысл. Символы, которые понимаем только мы.
Язык пещер. Утка, которая всегда плавала вдалеке, стала нашим другом. Она навещает нас и подъедает остатки рыбы.
Иногда позволяет мне погладить ее влажные перья.

В малом жанре Чили

Со временем другие дети тоже приходят в это место. Понимаем, что все мы были покинуты так или иначе. Это видно по их
одежде, почти истлевшей, по их телам, все более истощенным. По тому, что шли, согнувшись, почти касаясь руками
земли. Мы принимаем их в свою стаю. Стаю детей без слов.
Остальные перенимают наш образ жизни. Начинают заселять соседние пещеры. Мы понимаем, что ловить рыбу вместе лучше. Со временем начинаем охотиться на кабанов, они
тоже водятся на острове. Делаем копья из кипариса. Когда копья настигают их, они кричат, как младенцы. Сначала нам было жалко, сейчас — смешно.
Язык пещер включает в себя жесты и звуки, которые мы издаем камнями. Пять ударов камня означают, что пора готовить-

ся к охоте. Три — приближается человек. И так со временем
люди, наши семьи стали смутным воспоминанием. Поэтому
порой, когда вдали видим человека, Анхело стучит по камням, и мы прячемся до тех пор, пока он не исчезнет из виду.
Анхело естественным образом стал нашим лидером. Мы немного подросли, и пещеры стали тесноваты. Однажды ночью
Анхело позвал всех. На языке пещер он дал понять, что больше не надо прятаться. Хватит с нас рыбалки и охоты на кабанов. Мы уже готовы к большему.

[267]
ИЛ 10/2023

Кармен Гарсиа Пальма. Язык пещер

Мы дождались полнолуния. Заострили копья. Анхело ударил
пять раз по камням. В тишине начали подниматься в гору.
Люди кричат, как младенцы. Нам смешно.

Альваро Лема Моска
[268]
ИЛ 10/2023

Little People

1

Перевод с испанского Анны Байковой

Мариане Энрикес

В малом жанре Уругвай

О

НА влюбилась в дом, как только его увидела. Ей понравились форма, внешний вид, темнота стен, скрытых густым кустарником. Она почувствовала, что дом
особенный, как почти все вокруг, что встречалось ей по дороге обратно. Поговорив с хозяйкой, щедро сдабривавшей речь
англицизмами, она отбросила последние сомнения в том, что
дом должен стать ее новым жилищем.
Они условились, что передача ключей и переезд состоятся уже в этом месяце, и, проводив нотариусов, остались наедине. Тогда она решилась спросить у старухи, почему та продает дом. Ее обычно волновало прежде всего то, что было
связано с ее предчувствиями, которые она любила называть
проявлениями интуиции.
— Я тут уже целую жизнь, — ответила хозяйка со свойственной ее речи английской интонацией. — Чувствую, надо бы
начать новую в другом месте.
Она смерила старуху взглядом, пытаясь в глазах прочитать
правду. Ее интриговали истории немолодых иностранцев.

© Lantia Publishing, 2016
© Анна Байкова. Перевод, 2023
1. Маленькие люди (англ.; здесь и далее — прим. перев.).

1. Ты знаешь (англ.).
2. Прямо как я (англ.).

Альваро Лема Моска. Little People

— Может быть, чаю? — предложила хозяйка.
Покупательница не могла отказаться от столь заманчивого предложения. Сидя в гостиной за низким столиком, располагавшимся напротив большого окна, которое выходило на
[269]
лужайку перед домом, новые знакомые разговаривали об ок- ИЛ 10/2023
руге, о районе, о том, как он разросся за последние пятнадцать лет.
— Когда мы только переехали сюда, домов было всего несколько. А сейчас посмотри-ка. Почти похоже на город.
Но это было не так. Отсюда никуда не делись присущая курортным районам таинственность, естественная густота зеленых ветвей, тишина, по ночам нарушаемая шумом прибоя там
внизу, соленая влажность ветра и стаи лягушек, стонущих по
обочинам и в канавах. Она хотела убежать от большого города,
а потому лучше этого предложения невозможно было и вообразить. Как-то в субботу вечером она села в машину и поехала
по неасфальтированным улицам, обращая внимание на детали
и оценивая общее состояние зданий. Она удивилась, когда с
грохотом распахнулись ворота этого самого участка, и старуха,
показав дом, мало того что готова была сразу продать его, так
еще и за необъяснимо низкую цену. Дом стоил гораздо больше,
и потенциальная хозяйка, поддавшись порыву нравственной
честности, уже хотела было сказать об этом старухе, чтобы убедить ее поставить подходящую цену, но раскаялась в завладевшем ею стремлении и заплатила, сколько просила сеньора.
— Очень красивый дом, — сказала новая владелица, держа
кружку в руке. — Это ваша семья его построила?
Старуха поспешила ответить:
— Нет-нет. Этот дом принадлежал другим сеньорам, тоже
англичанам. Когда мы с мужем только переехали, тут все было немного другим, you know1. Мы что-то подправили, увеличили, переделали немного. Дома меняют быт хозяев, не правда ли? Наш дом когда-то умел быть и молодым, и полным
жизни, а сейчас он старый и всеми покинутый, just like me2.
Она увидела в глазах хозяйки грусть и почувствовала сожаление, похожее на сострадание, но не нашла подходящих слов
и промолчала. В старухе было что-то необычное, интригующее. Возможно, ее аристократическая английская элегантность, серые глаза, пучок на затылке, белая морщинистая кожа, кисти рук с тонкими пальцами. Или, возможно, то, как она
двигала ртом, произносила слова. Будто все время прилагая

[270]

В малом жанре Уругвай

ИЛ 10/2023

усилия в поисках правильного слова и подходящего стиля, чтобы слушателя впечатляло все, что бы она ни произносила.
— Well1, не то что бы совсем покинутый. Есть они...
Гостье стало не по себе:
— Кто такие они?
Старуха будто бы поколебалась, прежде чем ответить, но
ее ответ звучал, как нечто само собой разумеющееся.
— Они. The little people, — и, протягивая тарелку, она добавила, — еще печенья?
Она переехала на следующей неделе. Обставила дом любимыми вещами: разложила постеры с Патти Смит и пластинки
группы “Рамоунз”, расставила фотографии Мэпплторпа и
книги Буковски. Даже повесила перевернутое распятие на белую стену. Она разрешила себе спокойно сесть и в тишине наслаждаться безмятежным днем, светящими сквозь ветви деревьев лучами солнца, кваканьем лягушек там, снаружи.
Кот по имени По казался напуганным. Вел себя как-то
нервно, опасливо. Настороженно. Без конца мяукал, мало
спал и терся о ноги хозяйки, боясь остаться брошенным на
произвол судьбы в какой-нибудь из комнат. “Наверное, ему надо просто адаптироваться”, — подумала она.
Ей тоже немалого стоило адаптироваться. Она не знала,
что делать с таким количеством свободного пространства.
Она привыкла к жизни в маленьких и уютных квартирах. А
сейчас в ее распоряжении был дом со множеством комнат и
коридоров, больших окон и библиотек, переполненных книгами. В первые дни ей приходилось чуть ли не заставлять себя писать. В голове было много идей, но, когда она садилась
за компьютер и начинала печатать, результат ей не нравился.
Было неубедительно. Все походило на детскую сказку, дешевый американский бестселлер. Даже статьи на заказ для журналов и те получались неубедительными.
И вообще с непривычки ей было тяжело освоиться.
При переезде беспорядок — обычное дело. А в беспорядке
мы все что-то теряем. Никого даже не удивляет, что положенная
на стол зажигалка вдруг ни с того ни с сего исчезает и оказывается на одной из полок, где как-то не помнится, чтобы ее оставляли. Или что закладка в книге, которую читаешь, — гораздо
дальше последней прочитанной страницы. Или ключи. Их никогда не найдешь на обычном месте, выбегая в спешке из дома.
И тут она вспомнила.

1. Ну (англ.).

Когда она проснулась посреди ночи, ей было не по себе. Чтото разбудило ее. Коснулось лица. Она была абсолютно уверена в этом, как и в том, что кот был здесь ни при чем. Она бы
почувствовала его пушистую шерсть, а нечто, что разбудило
ее — совсем другое дело: что-то похожее на морщинистую ладонь, иссохшую обветренную кожу, наждачную бумагу, которой провели по щеке. Когда она подумала об этом, по ее телу
пробежал холодок.
Она включила свет и осмотрелась. Не было ничего, никого.
Ей сразу же пришли на ум the little people. А как иначе? Ею овладела подавленность — она поняла, что увлечение, радовавшее ее еще несколько часов назад, уже успело стать страхом.
На следующее утро нашелся кот.
Поначалу она нигде не могла его отыскать. Миска с кормом была не тронута. Тогда она стала заглядывать во все мыслимые и немыслимые места — оказалось, что кот забился в
угол между деревянной полкой и стеной. Он где-то поранил
лапу, и по его грустным глазам было видно, что ему больно.
Она попыталась взять кота на руки, но животное укусило ее
за руку и в испуге бросилось наутек.

1. Долгожители (лат.).

Альваро Лема Моска. Little People

The little people.
Слова старухи отчетливо прозвучали в ее голове, будто какой-то призрак шептал их на ухо.
И кот, конечно же.
[271]
Все более нелюдимый и злой. Все более странный.
ИЛ 10/2023
Ею завладела эта идея. Ну наконец-то в непроглядно скучную повседневность жизни вмешается необычное явление.
Она побежала к ноутбуку и принялась искать всю необходимую
информацию. Изучив легенды и прочитав о том, какие бывают
сверхъестественные существа, составила список: гномы, гоблины, эльфы, испанские ламии, лепреконы, полтергейст, духи
дианьо, джинны и японские дзасики-вараси. Она проштудировала трактаты Роберта Кирка, ученой Мэррей и очень заинтересовалась теологической теорией longaevi1 К. С. Льюиса.
Она чувствовала, что тема ее по-настоящему заинтересовала,
увлекла. Даже подумала, не сочинить ли какую-нибудь историю
о писательнице, которая переезжает в дом со сверхъестественными существами, где ее ожидает трагический финал. Однако
к вечеру она так устала от чтения, что решила поскорее пойти
спать. Выпила бокал вина, выкурила косяк и легла в кровать.
От усталости она даже и не заметила, что кота нет дома.

[272]

В малом жанре Уругвай

ИЛ 10/2023

Да что же здесь происходит, что с ним случилось...
Дальше становилось только хуже. Она все так же читала и
писала, что могла, предметы всё так же пропадали, а По становился все агрессивнее и шарахался от хозяйки. Обстановка начинала угнетать ее. Старуха англичанка не говорила, что эти
дуэнде1 могут быть такими навязчивыми. Новая владелица догадывалась об их эксцентричном поведении, шутках, но то,
что происходило, было чересчур. Кот перестал есть, не разрешал себя трогать, теперь поиск чего бы то ни было — кухонных
приборов, телефона, одежды — занимал столько времени, что
оказывался невыносимым.
Мне следовало догадаться. Когда я увидела дом. Когда что-то
почувствовала. Когда поговорила со старухой. Мне следовало догадаться...
Хуже всего было по ночам. Ночью все становилось по-настоящему мрачным. Она чувствовала, что миллион глаз следили за ней без конца. Ей страшно было раздеваться и особенно
неловко — принимать душ. Неимоверных усилий стоило ей заснуть, а просыпалась она от малейшего шума.
Еще хуже стало той ночью, когда она увидела его впервые.
Ее разбудил шум. Нечто ужасающее. Смех. Он казался насмешливым хихиканьем ребенка. Она мгновенно включила
свет. Никого не было в спальне. Но какое-то шевеление испугало ее. Тень на стене. Что-то еле заметное, мимолетное.
Как будто дуэнде пробежал там...
И этот тошнотворный запах... Как от гниющих грибов...
Внезапно он появился прямо перед ней. По размеру походящее на карлика существо с огромной головой. Темная кожа
лица как будто из обрывков сотканных воедино кусков кожи.
Огромные глаза и кривые желтые зубы. Он начал распахивать пасть, намереваясь сожрать ее резким, почти незаметным движением. Она хотела закричать, как вдруг, прежде
чем она успела открыть рот, послышался звук, что-то зашевелилось на кровати, и чудовище исчезло.
Оказалось, что кот залез на кровать и с выгнутой, подобно
своду арки, спиной шипел, смотря на то место, где только что
стоял уродливый дуэнде.
Затем произошло худшее. Страх парализовал ее. Она перестала гулять, есть и спать. Больше не мастурбировала по вечерам. Даже думать не могла об этом. Не решалась принимать
душ. Она практически не выходила из спальни, а если и дела-

1. Персонаж испанского и португальского фольклора; живет в доме, жителей которого пугает по ночам.

Альваро Лема Моска. Little People

ла это, то крайне осторожно. Ее ужасала вероятность встретиться с одним из этих дьявольских существ.
Почему я не могу уйти из этого дома, почему...
Потому что этих тварей было больше и больше. Они появля[273]
лись все чаще, всегда одинаково. Зубоскальный смех, спутанное ИЛ 10/2023
преследование и появление — внезапное, резкое, призрачное.
Дом погряз в хаосе. Казалось, будто по нему прошел ураган. Она
лежала весь день в кровати и с широко открытыми глазами ожидала, когда же она будет застигнута врасплох. Она стала себе ненавистна за то, что перестала верить в спасение и уже была не в
состоянии просить спокойствия и помощи в молитве.
И однажды она поняла, что больше так не может. Она не спала уже много часов. Чувствовала себя слабой и потерянной. Болела голова. Она попробовала пойти на кухню и выпить чего-нибудь. Наполнить желудок хоть какой-то субстанцией, которая
смогла бы заглушить чувство ужаса. В коридоре она остановилась у зеркала. То, что в нем отражалось, вызвало в ней отвращение, ярость и боль. Она видела, что превратилась в нечто трупообразное, призрачное. Прозрачную кожу оттеняли только два
пятна синяков под глазами. Лохматые и грязные волосы обрамляли лицо, довершая все это удручающее зрелище. Одежда, тоже грязная, висела на тельце, как на вешалке.
Дома меняют быт хозяев, не правда ли?
Пока она рассматривала себя, один из этих карликов со
сморщенной, будто поношенной, кожей вдруг появился сзади,
и в отражении она смутно различила, как он пытался заглотить
ее шею. Охваченная ужасом, она закричала, развернулась, протянула руку, но там ничего не было.
Только запах сгнивших грибов...
Когда она сделала шаг, кот прыгнул ей на правую ногу и оставил царапину на коже. Он был так же напуган, как и она.
Это стало последней каплей. Бросившись за ним, она догнала
его, крепко схватила и отнесла на кухню. Животное смотрело на нее испуганно. Даже не задумываясь (о таком долго и не
приходится думать), она взяла нож и воткнула коту в глаз. Кот
издал вопль. Очень быстро она вытащила нож и воткнула в
шею, и в холку, и в брюхо, и в лапы.
За считанные секунды белая шерстка По покрылась одним сплошным красным пятном.
Она оставила его там, на столе, хотя потом решила переложить на пол. Перед тем как снова закрыться в спальне, все
еще с ножом в руке, она услышала, как десятки дуэнде заполоняют кухню и подбираются к трупу кота, чтобы насытиться
его останками.

Саманта Швеблин
[274]
ИЛ 10/2023

Птицы во рту
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

В малом жанре Аргентина

М

АШИНА Сильвии стояла перед домом с непогашенными габаритными огнями. Я замер на месте, прикидывая, существует ли хоть какая-нибудь реальная возможность не откликнуться на звонок, но футбольный матч
грохотал на весь дом, поэтому я выключил телевизор и пошел
открывать.
— Сильвия.
— Привет, — сказала она и, не оставив мне времени что-то
добавить, вошла. — Мартин, нам нужно поговорить. — Она
указала мне на мое собственное кресло, и я повиновался, потому что иногда прошлое снова стучится в мою дверь и обращается со мной, как четыре года назад, и тогда я снова начинаю вести себя, словно недоумок. Сильвия тоже села.
— Тебе это не понравится. Это... жуть, — она посмотрела
на часы. — Я о Саре.
— Ты всегда о Саре, — сказал я.
— У твоей дочери серьезные проблемы. Ты, конечно, скажешь, что я преувеличиваю, что я ненормальная и все такое,
но сейчас на это просто нет времени. Сейчас ты поедешь ко

© Samanta Schweblin, 2009
© 2017, Penguin Random House Grupo Editorial, S.A.U.
© Ольга Кулагина. Перевод, 2023

Внешне дом со свежеподстриженным газоном и свисавшими
с французского балкона азалиями — гордостью Сильвии — выглядел по-прежнему. Мы подъехали каждый на своей машине
и вместе вошли в дом. Сара сидела в кресле. Хотя учебный год
уже закончился, на ней был школьный джемпер, в котором
она выглядела, как эти нимфетки в порножурналах. Она сидела очень прямо, сдвинув ноги, положив на них руки, и сосредоточенно смотрела в какую-то точку окна или сада, как будто
вслед за матерью повторяла упражнение йоги. Я заметил, что
она, обычно бледная и худая, сейчас буквально сияла здоровьем. Ее руки и ноги, казалось, окрепли, словно она несколько
месяцев их тренировала. Волосы блестели, а щеки покрывал
легкий румянец, хоть и похожий на нарисованный, но настоящий. Увидев меня, она улыбнулась и сказала:
— Привет, пап.
Моя детка — сама нежность, но даже этих двух слов хватило, чтобы понять: с ней что-то явно не так, и наверняка из-за
матери. Иногда я думал, что мне следовало взять девочку к себе, но чаще так не думал. В нескольких метрах от телевизора,
рядом с окном, я увидел пустую клетку. Пустую птичью клетку, размером сантиметров семидесяти-восьмидесяти, свисавшую с потолка.
— Что это?
— Клетка, — сказала Сара и улыбнулась.
Сильвия поманила меня в кухню. Мы подошли к окну, и
она обернулась, чтобы проверить, не слышит ли нас Сара.
Дочь по-прежнему сидела в кресле, держа спину очень прямо,
и смотрела на улицу так, как будто мы вовсе не приходили.
Сильвия заговорила очень тихо.
— Мартин, послушай, постарайся отнестись к этому спокойно.
— Хватит придуряться, Сильвия! В чем дело?
— Я не кормила ее со вчерашнего дня.
— И сваливаешь вину на меня?
— Чтобы ты увидел это своими глазами.

Саманта Швеблин. Птицы во рту

мне и сам все увидишь. Я обещала Саре тебя привезти. Она
ждет.
— Что случилось?
— Это не отнимет у тебя больше двадцати минут. Не хочу,
[275]
чтобы ты потом говорил, будто она не считает тебя частью ИЛ 10/2023
своей жизни и прочую ерунду.
Мы помолчали. Я раздумывал над тем, каким будет ее следующий шаг, пока она не нахмурила лоб, не встала и не направилась к двери. Я взял пальто и поплелся за ней.

[276]

В малом жанре Аргентина

ИЛ 10/2023

— А-ха... ты, видно, рехнулась?
Она жестом показала, что мы возвращаемся в гостиную, и
велела мне сесть в кресло. Я сел напротив Сары. Сильвия вышла, и в окно мы видели, как она пересекла двор и скрылась
в гараже.
— Что происходит с твоей матерью?
Сара пожала плечами, давая понять, что не знает. Ее гладкие черные волосы были собраны на затылке в “конский
хвост”, густая челка свисала до самых глаз.
Сильвия вернулась с обувной коробкой. Она держала ее
перед собой обеими руками, словно несла что-то хрупкое. Подойдя к клетке, она открыла дверцу, достала из коробки воробушка размером не больше мячика для гольфа, посадила его в
клетку и снова ее заперла. Коробку она бросила на пол и отшвырнула ногой в сторону десятка таких же коробок, валявшихся под письменным столом. Тогда Сара встала — ее “конский хвост” поблескивал то с одной, то с другой стороны
затылка — и направилась к клетке, подскочив по дороге на одной ножке, как делают девочки лет на пять моложе нее. Стоя
к нам спиной и приподнявшись на цыпочках, она открыла
клетку и достала птицу. Я не видел, что она сделала. Птица пискнула, и Сара на секунду напряглась — наверно, птица попыталась вырваться. Сильвия зажала рот рукой. Когда Сара
обернулась, птицы уже не было. Губы, нос, подбородок и обе
ладони Сары были перепачканы кровью. Она виновато улыбнулась, ее большущий рот, изогнувшись, приоткрылся, и
красные зубы заставили меня вскочить с места. Я бросился в
туалет, запер дверь и склонился над унитазом в приступе рвоты. Я думал, что Сильвия побежит за мной и будет из-за двери
громогласно обвинять меня и выкрикивать свои указания, но
этого не произошло. Я вымыл лицо, ополоснул рот, и, глядя
в зеркало, прислушался. С верхнего этажа пронесли что-то
тяжелое. Несколько раз открылась и закрылась входная
дверь. Сара спросила, можно ли ей взять с собой ту фотографию, что стоит на полке. Когда Сильвия сказала “да”, ее голос
доносился уже издалека. Стараясь не шуметь, я выглянул в коридор. Входная дверь была распахнута настежь, и Сильвия
грузила клетку на заднее сиденье моей машины. Я успел сделать пару шагов с намерением выйти из дома и выкрикнуть
несколько слов, но из кухни на улицу вышла Сара, и я остановился как вкопанный, чтобы она меня не видела. Сара и Сильвия обнялись. Мать поцеловала дочь и усадила ее на переднее
сиденье. Я подождал, пока Сильвия вернется и закроет за собой дверь.
— Какого черта?..

Саманта Швеблин. Птицы во рту

— Ты ее увезешь. — Сильвия подошла к письменному столу
и принялась давить и складывать пустые коробки.
— Боже, Сильвия, твоя дочь ест птиц!
— Я больше не могу.
[277]
— Она ест птиц! Ты показывала ее врачу? И куда она дева- ИЛ 10/2023
ет эти гребаные кости?
Сильвия на секунду замерла и растерянно посмотрела на
меня.
— Наверно, тоже глотает. Я не знаю, как у птиц... — сказала она и запнулась.
— Я не могу ее забрать.
— Еще день, и я себя убью. Себя, но сперва — ее.
— Она ест птиц!
Сильвия заперлась в туалете. Я выглянул в окно. Сара радостно помахала мне из машины. Я попытался успокоиться. Мысленно перебрал все, что могло помочь мне добраться до двери
и одновременно успеть, будь на то Божья воля, снова стать нормальным человеком, организованным и собранным парнем,
способным хоть десять минут кряду простоять в супермаркете
перед полкой с консервами, но убедиться, что выбрал самую
подходящую банку горошка. Я подумал, что есть люди, которые
едят людей, — стало быть, есть живых птиц не так уж страшно.
Еще я подумал, что с точки зрения натуризма это безвреднее,
чем наркотики, а с социальной точки зрения — незаметнее, чем
беременность в тринадцать лет. Но, похоже, даже дверная ручка машины продолжала повторять мне снова и снова: “она ест
птиц, она ест птиц, она ест птиц”.
Я привез Сару домой. По дороге она не произнесла ни слова
и, когда машина остановилась, сама выгрузила свои вещи. Клетку, чемодан, который они с Сильвией положили в багажник, и
четыре обувные коробки, похожие на ту, что Сильвия принесла
из гаража. Я ничем не смог ей помочь. Только открыл дверь и
подождал, пока она внесет свои пожитки. Дома я указал ей на
верхнюю комнату. Когда Сара устроилась, я позвал ее вниз и усадил за обеденный стол, напротив себя. Я сварил два кофе, но
она отодвинула чашку и сказала, что не пьет горячих напитков.
— Ты ешь птиц, Сара, — сказал я.
— Да, папа.
Она виновато прикусила губу и добавила:
— Вы тоже.
— Ты ешь живых птиц, Сара.
— Да, папа.
Я представил себе, каково это — глотать что-то теплое и
шевелящееся, в перьях и с лапами, и, как и Сильвия, зажал себе рот рукой.

[278]

В малом жанре Аргентина

ИЛ 10/2023

Прошло три дня. Сара все время сидела в кресле, держа спину
прямо, сдвинув колени и положив на них руки. Я уходил на работу рано, а там только тем и занимался, что без конца искал в
интернете сочетания слов “птица”, “сырое”, “способы лечения”, “усыновление детей”, и все время помнил о том, что она
сидит в моей квартире и часами смотрит в сад. Возвращаясь домой около семи и заставая ее именно такой, какой весь день себе представлял, я чувствовал, что волосы у меня на затылке начинают шевелиться, и испытывал желание уйти, запереть ее на
ключ, запереть герметично, как дети запирают в банку пойманных насекомых и держат в ней, пока не кончится воздух. Смог
бы я так поступить? В детстве я видел в цирке бородатую женщину, которая брала в рот мышей. Она держала мышь во рту,
прохаживаясь перед публикой с вытаращенными глазами, и
мышиный хвост извивался перед ее крепко сжатыми губами.
Теперь я почти каждую ночь вспоминал эту женщину, без сна
ворочаясь в постели и обдумывая возможность поместить Сару
в психиатрическую клинику. Наверно, я смог бы навещать ее
пару раз в неделю. Мы с Сильвией могли бы чередоваться. Я
вспоминал о тех случаях, когда медики рекомендуют пациенту
изоляцию от внешнего мира и на несколько месяцев разлучают
его с родными. Возможно, это было бы наилучшим выходом
для всех, но я не был уверен, что Сара выживет в таком месте.
Или выживет? В любом случае, ее мать этого не допустит. Или
допустит? Я не мог ни на что решиться.
На четвертый день нас посетила Сильвия. Она привезла
пять обувных коробок и оставила их возле входной двери, с
внутренней стороны. Мы оба не сказали по этому поводу ни
слова. Сильвия спросила про Сару, и я кивнул на верхний
этаж. Когда она спустилась, я предложил ей кофе. Мы пили
его молча, в гостиной. Сильвия была бледна, и руки у нее
тряслись так, что фарфор звякал всякий раз, когда она ставила чашку на блюдце. Мы оба знали, о чем думает другой. Я мог
бы ей сказать: “Это твоя вина, вот чего ты добилась”, а она
могла бы наговорить мне всякого бреда вроде: “Все потому,
что ты никогда не уделял ей внимания”. Но правда состояла в
том, что мы оба очень устали.
— Это я беру на себя, — сказала Сильвия, прежде чем уйти,
и кивнула на обувные коробки. Я ничего не сказал, но в тот
момент был ей очень благодарен.
В супермаркете народ складывал в тележки крупу, сладости,
овощи, молочные продукты. Я всегда ограничивался консервами и в очереди стоял молча. В супермаркет я наведывался раза
два-три в неделю. Иногда я заходил в него по дороге домой, хо-

Как-то вечером Сильвия позвонила и сказала, что слегла с
сильнейшим гриппом. Сказала, что не сможет нас навестить.
То, что она не сможет нас навестить, означало, что она не
сможет привезти нам новые коробки. Она спросила, справлюсь ли я без нее. В ответ я спросил, есть ли у нее температура, правильно ли она питается, смотрел ли ее врач, и вынудив
ее отвечать на все эти вопросы, скороговоркой выпалил, что
должен прервать разговор, и прервал. Телефон зазвонил снова, но я не отозвался.
Мы смотрели телевизор. Когда я принес ужин, Сара не
встала, чтобы идти в свою комнату. Пока я ел, она смотрела в
сад, потом снова переключилась на телевизионную передачу.

Саманта Швеблин. Птицы во рту

тя мне ничего не было нужно. Я брал тележку и бродил между
стеллажами, перебирая в голове все, что теоретически мог забыть. По вечерам мы с Сарой смотрели телевизор. Она сидела
очень прямо на краю дивана, а я сидел на другом краю и испод[279]
тишка наблюдал за ней, пытаясь определить, смотрит ли она ИЛ 10/2023
телевизионную передачу или опять не отрывает глаз от сада. Я
готовил ужин на двоих и приносил его в гостиную на двух подносах. Сарин поднос я ставил перед ней — там он и оставался.
Дождавшись, когда я начну есть, Сара говорила:
— С твоего разрешения, пап.
Она поднималась в свою комнату и деликатно закрывала
дверь. В первый раз я приглушил звук телевизора и ждал в тишине. Резко и коротко вскрикнула птица. Почти сразу загудел
в ванной кран, полилась вода. Иногда Сара спускалась через
несколько минут, аккуратно причесанная и спокойная. Иногда она принимала душ и спускалась уже в пижаме.
Сара не хотела выходить из дома. Наблюдая за ее поведением, я решил, что у нее, скорее всего, начальная стадия агорафобии. Иногда я выносил во двор стул и уговаривал ее выйти хотя бы ненадолго. Но все напрасно. Тем не менее кожа ее
по-прежнему сияла здоровьем, а сама она хорошела день ото
дня, как будто постоянно тренировалась на свежем воздухе.
Иногда, занимаясь каким-нибудь делом, я находил перья. На
полу возле двери, позади банки с кофе, между простынями, в
кухонной раковине, влажноватые от воды. Я их подбирал,
стараясь, чтобы Сара не застала меня за этим занятием, и
спускал в унитаз. Я стоял и следил за тем, как перо исчезает в
водовороте воды. Бачок успевал наполниться снова, а вода —
успокоиться и снова стать зеркально ровной, а я все стоял,
смотрел и думал, имеет ли смысл ходить в супермаркет, имеет ли смысл наполнять тележки таким количеством мусора,
думал о Саре, о том, что особенного там в саду.

[280]

В малом жанре Аргентина

ИЛ 10/2023

На следующий день по дороге домой я зашел в супермаркет. Набрал кое-что в тележку, весь свой обычный ассортимент. Побродил между стеллажами, словно впервые попал в
этот магазин. В отделе домашних животных, где продавали
корм для собак, кошек, кроликов, пернатых и рыб, я немного
задержался. Взял в руки несколько упаковок корма, чтобы
рассмотреть состав. Прочитал, из чего он производится,
сколько в нем калорий и какой рацион рекомендуется для каждой особи в зависимости от ее породы, возраста и веса. Потом я пошел в отдел садоводства, где оказались только растения, с цветами и без цветов, горшки и разные виды грунта,
поэтому я вернулся в отдел домашних животных и стал думать, что делать дальше. Люди нагружали тележки и огибали
меня со всех сторон. По громкой связи объявили скидку на
молочные продукты ко Дню матери, а затем включили песню
о парне, который окружен женщинами, но тоскует по своей
первой любви, и в конце концов я покатил тележку обратно в
секцию консервов.
В тот вечер Сара долго не засыпала. Моя спальня находилась под ее комнатой, и я слышал, что она нервно ходит взад
и вперед, ложится и снова встает. Я представил себе ее комнату, в которую не заглядывал с первого дня и которая теперь, наверно, превратилась в клоаку, в загон, полный перьев и нечистот.
На третий вечер после звонка Сильвии, прежде чем вернуться домой, я остановился возле зоомагазина и стал рассматривать висевшие под козырьком клетки с птицами. Ни
одна из них не была похожа на того воробья, которого я видел в доме у Сильвии. Птицы были разноцветные и в основном большие. Я простоял там до тех пор, пока ко мне не подошел продавец, чтобы спросить, интересуюсь ли я
какой-нибудь конкретной птицей. Я сказал, что нет, совершенно не интересуюсь, что просто зашел посмотреть. Продавец покрутился рядом, подвигал коробки, поглядел на улицу,
но вскоре понял, что я действительно ничего не куплю, и вернулся за прилавок.
Дома Сара ждала меня, сидя в кресле, прямая, как йог. Мы
поздоровались.
— Привет, Сара.
— Привет, папа.
Щеки у нее побледнели, и выглядела она уже не так хорошо, как раньше.
— Пап... — сказала Сара.
Я проглотил то, что жевал, и приглушил звук телевизора,
не вполне уверенный, что она мне что-то сказала, но я не

Саманта Швеблин. Птицы во рту

ошибся: Сара сидела, сдвинув колени, положив на них руки, и
смотрела прямо на меня.
— Что? — сказал я.
— Ты меня любишь?
[281]
Я сделал неопределенный жест рукой и кивнул. Все вместе ИЛ 10/2023
это должно было означать “да, конечно”. Ведь Сара все-таки
моя дочь. Но на всякий случай и принимая в расчет то, что моя
бывшая жена называла “корректным поведением”, я сказал:
— Конечно, детка, я тебя люблю.
Сара улыбнулась и после этого смотрела в сад на протяжении всей телевизионной передачи.
Мы снова плохо спали: она ходила по комнате из угла в
угол, а я долго ворочался в постели, прежде чем сумел заснуть.
На следующий день я позвонил Сильвии. Была суббота, но она
не ответила. Я позвонил ей еще раз и еще, уже в полдень. Оставил сообщение, Сильвия не отзывалась. Сара все утро сидела в
кресле, глядя в сад. Волосы ее слегка растрепались, спина уже
не была такой прямой — она казалась уставшей. Я спросил, хорошо ли она себя чувствует, и она ответила:
— Да, папа.
— Почему бы тебе не погулять немного в саду?
— Нет, папа.
Вспомнив наш вчерашний разговор, я подумал, что мог
бы спросить ее, любит ли она меня тоже, но эта мысль тут же
показалась мне идиотской. Я снова позвонил Сильвии. Оставил ей сообщение. Тихим голосом, стараясь, чтобы Сара меня не услышала, сказал в микрофон:
— Это срочно, пожалуйста.
Мы ждали, каждый в своем кресле, перед включенным телевизором. Через несколько часов Сара сказала:
— С твоего позволения, папа.
Она закрылась у себя в комнате. Я выключил телевизор и
подошел к телефону. Снова снял трубку, услышал гудок и положил ее на место. До зоомагазина я доехал на машине, нашел продавца и сказал, что мне нужна маленькая птица, самая
маленькая, какая у них есть. Продавец открыл каталог с фотографиями и сказал, что цены и режим питания у всех птиц
разные. Я стукнул ладонью по прилавку. Что-то слетело с него на пол, продавец молча смотрел на меня. Я ткнул пальцем
в темную птичку, нервно метавшуюся по клетке. С меня взяли
сто двадцать песо и отдали мне птицу в квадратной коробке
из зеленого картона с маленькими отверстиями по краям и на
крышке, а к ней в придачу — сопроводительную брошюру с
фотографией такой же птахи на обложке и бесплатный пакетик семян, от которого я отказался.

[282]
ИЛ 10/2023

Когда я пришел домой, Сара все еще была у себя. Впервые
с тех пор, как она поселилась в моем доме, я поднялся наверх
и вошел в ее комнату. Сара сидела на кровати напротив открытого окна. Она посмотрела на меня, но мы оба не сказали
ни слова. Она сильно побледнела и казалась больной. Комната выглядела чистой и аккуратной, дверь в ванную была приоткрыта. На письменном столе скопилось около тридцати
обувных коробок, но в разобранном виде и сложенных в
стопку, так что много места они не занимали. Пустая клетка
висела возле окна. На тумбочке, рядом с настольной лампой,
стоял привезенный ею портрет матери. Птица зашевелилась,
ее лапы зашуршали по картону, но Сара не двинулась с места.
Я оставил коробку на письменном столе, вышел из комнаты и
закрыл за собой дверь. И тут я понял, что мне нехорошо. Мне
даже пришлось привалиться к стене, чтобы немного прийти
в себя. Я посмотрел на сопроводительную брошюру, которую
все еще держал в руке. На ее оборотной стороне содержалась
информация о том, как ухаживать за птицей, и о цикле ее размножения. Особо подчеркивалось, что в период размножения данному виду обязательно требуется пара, а также перечислялись все возможные способы максимально скрасить
своему питомцу долгие годы жизни в неволе. Я услышал короткий писк, потом загудел кран в ванной. Когда полилась вода, я почувствовал себя немного лучше и понял, что все-таки
сумею как-нибудь спуститься вниз.

Авторы номера

Дарья
Синицына
Переводчик с испанского, галисийского и каталанского языков, старший преподаватель Кафедры романской филологии филологического
факультета СПбГУ, кандидат филологических
наук. Лауреат премий
Инолиттл [2010], ИсЛаHISPАNICA [2016].

Сантьяго
Рафаэль
Ронкаглиоло
Ломан
Santiago Rafael
Roncagliolo
Lohmann
[р. 1975]. Перуанский
писатель, сценарист, переводчик и журналист.
Лауреат премии Альфагуара [2004, 2006, 2010],
Independent Foreign Fiction
Prize [2011] и др.

Роберто
Эмилио
Годофредо
Арльт
Roberto Emilio
Godofredo Arlt
[1900—1942]. Аргентинский прозаик, драматург, журналист.

Аугусто
Роа Бастос
Augusto
Roa Bastos
[1917—2005]. Парагвайский поэт, прозаик,

В ее переводах печатались произведения Г. Кабреры Инфанте, Э. Риверы Летельера, М. Делибеса, А. Сторни, Р. де Кастро, Ж. Кабре и др. В
ИЛ в ее переводе напечатаны фрагменты романа Три грустных тигра Г. Кабреры Инфанте
[2010, № 10], романы Э. Р. Летельера Фата-моргана любви с оркестром [2013, № 3] и Гимн ангела
с поджатой ногой [2017, № 8], Э. Альберто Эстер
где-то там, или Роман Лино и Ларри По [2015,
№ 1], Х. Ибаргуэнгойтиа Лежащие перед тобой
руины [2021, № 4], повесть М. Делибеса Безумец
[2011, № 12], сказки Л. Кабреры [2019, № 8],
рассказы А. Л. Веги [2022, № 4] и др.
Автор романов Стыд [Pudor, 2004], В двух шагах
от жизни [Tan cerca de la vida, 2010], Предельная
боль [La pena maxima, 2014], Великий побег [El
gran escape, 2020] и др., трилогии научно-популярных книг о Латинской Америке ХХ века: Четвертая шпага: история Абимаэля Гусмана и
“Сияющий путь” [La cuarta espada: la historia de
Abimael Guzmаn y Sendero Luminoso, 2000], Воспоминания об одной даме [Memorias de una dama,
2009] и Уругвайский любовник: реальная история
[El amante uruguayo: una historia real, 2013].
Публикуемый роман Красный апрель переведен
по изданию Abril rojo [Lectulandia, 2006].
Автор романов Злая игрушка [El juguete rabioso,
1926], Семеро сумасшедших [Los siete locos, 1929],
Огнеметы [Los lanzallamas,1931], сборников рассказов Маленький горбун [El jorobadito, 1933], Человек, разводивший горилл [El criador de gorilas, 1941],
пьес Триста миллионов [Trescientos millones, 1932],
Саверио Беспощадный [Saverio el cruel, 1936], Необитаемый остров [La isla desierta, 1937], а также
сборников очерков Буэнос-айресские офорты
[Aguafuertes porte…as, 1933] и Испанские офорты
[Aguafuertes espa…olas, 1936] и др.
Его произведения переведены на английский,
французский, немецкий, итальянский, португальский и русский языки.
Перевод повести Ужасное путешествие выполнен
по изданию Viaje terrible [Madrid: Eneida, 2014].
Автор романов Сын человеческий [Hijo de hombre,
1960; рус. перев. 1967], Я, верховный [Yo el
Supremo, 1974; рус. перев. 1980], Прокурор [El
fiscal, 1993] и др., сборников рассказов Пустошь
[El baldyo, 1966] и др., поэтического сборника Соловей рассвета и другие стихи [El ruise…or de la

[283]
ИЛ 10/2023

[284]
ИЛ 10/2023

журналист.
Лауреат
премии имени Сервантеса [1989].

aurora, y otros poemas,1942] и др.
Рассказ Глаз смерти [El ojo de la muerte] взят из
сборника Гром среди листвы [Buenos Aires:
Losada, 1997].

Бернардо
Эскинка

Автор романов Красная красота [Belleza roja,
2005], Писатели-невидимки [Los escritores invisibles,
2009], Восьмая напасть [La octava plaga, 2011] и
Вся кровь [Toda la sangre, 2013], сборников рассказов Соломенные дети [Los ni…os de paja, 2008], Черное море [Mar Negro, 2014] и др.
Публикуемый рассказ Великий недуг [El gran mal]
взят из сборника Демония [Oaxaca: Almadya,
2011].

Bernardo
Esquinca
[р. 1972]. Мексиканский прозаик, поэт,
журналист.

Либерато
Таварес
Liberato Tavаrez
[р. 1977]. Доминиканский прозаик, фотограф, телепродюсер.

Рене Маркес
Renе Marquеs
[1919—1979]. Пуэрториканский прозаик,
драматург, публицист.

Эктор Герреро
Hеctor G.
Guerrero
[р. 1993]. Сальвадорский писатель и университетский преподаватель писательского
мастерства и лингвистики.

Эвелио Росеро
Evelio Rosero
[р. 1958]. Колумбийский
писатель. Лауреат Национальной литературной премии [2006] и др.

Автор сборников рассказов Смерч: хроники ужаса [Vоrtice: crоnicas de horror, 2019] и Ужас в доме
Альберти [Horror en la casa Alberti, 2019].
Рассказ Куртка [La chaqueta] взят из сборника
Смерч: хроники ужаса [Santo Domingo: UME
Editores, 2019].
Автор романов Канун человека [La vyspera del
hombre, 1959] и Взгляд [La Mirada, 1975], сборников рассказов Наш новый день [Otro dya nuestro,
1955] и др., пьес Человек и его мечты [El hombre y
sus sue…os, 1948], Карнавал снаружи, карнавал
внутри [Carnaval afuera, carnaval adentro, 1960].
Рассказ Трое у реки [Tres hombres junto al ryo] взят из
сборника В городе Сан-Хуан [En la ciudad llamada
San Juan. La Habana: Casa de las Amеricas,
1962].
Автор рассказов Монте-де-лас-Пьедрас [El Monte de
las Piedras, 2018] и Блаженны осужденные [Felices
los condenados, 2020].
Перевод рассказа Монте-де-лас-Пьедрас выполнен
по публикации на сайте сальвадорского онлайнжурнала Cafе irlandеs [https://cafe-irlandes.com/
2018/10/29/el-monte-de-las-piedras/].

Автор трилогии Первый раз [Primera vez, 1984—
1988], романов Сеньор, не знающий луны [Se…or
que no conoce la luna, 1992], Плутон [Plutоn, 2000],
Человек хотел написать письмо [El hombre que
querya una carta, 2002] и др. В ИЛ напечатаны его
романы Благотворительные обеды [2016, № 10] и
Война [2017, № 4] и рассказ В незавязанных ботинках [2023, № 1].
Перевод рассказа Детская парикмахерша [La
peluquera de los ni…os] выполнен по изданию Собрание рассказов [Cuentos Completos. TUSQUETS,
2019].

Соланж
Родригес
Паппе
Solange
Rodryguez Pappe
Эквадорская писательница. Лауреат премии
имени Хоакина Гальегоса Лары [2010] и др.
национальных премий
в области литературы.

Кармен
Гарсиа Пальма
Carmen
Garcya Palma
Чилийская писательница. Основатель и исполнительный директор фонда Fundaciоn
Plagio, один из проектов которого конкурс
рассказов Сантьяго в
100 словах.

Альваро
Лема Моска
Аlvaro
Lema Mosca
[р. 1988]. Уругвайский
прозаик, поэт, преподаватель, исследователь истории уругвайского кино.

Саманта
Швеблин
Samanta Schweblin
Прозаик, мастер рассказа. Лауреат Первой премии Фонда национальных искусств Аргентины
[Premio del Fondo Nacional
de las Artes, 2001], кубинской премии Дома Америк [Premio Casa de las
Amеricas, 2008], премии
имени Хуана Рульфо
[2012] и др.

Автор сборников рассказов Дракофилия
[Dracofilia, 2005], Из странного мира [De un
mundo raro, 2021], Шальные пули [Balas perdidas,
2010] и др.
Публикуемый рассказ Неловкая история, которую
нам рассказала Оливия в свой день рождения [La
historia incоmoda que nos contо Olivia el dya de su
cumplea…os] взят из сборника Когда я впервые увидела привидение [La primera vez que vi un fantasma.
Barcelona: Candaya, 2018].
Автор поэтических сборников Настойчивость
[La Insistencia, 2004], Капли на холодном фаянсе
[Gotas sobre loza frya, 2011] и Машина для разговоров с мертвецами [Mаquina para hablar con los
muertos, 2016], романа Стемневшие [Las
Oscurecidas, 2018] и др.
Публикуемый рассказ Язык пещер [El idioma de las
cuevas] взят из сборника Мария и огонь [Marya y el
Fuego. Santiago de Chile: Neоn, 2021].

Автор сборников стихов Этим слишком необычным способом [De esta manera tan inusual, 2012] и
Мир из множеств ничего [Un mundo de nadas,
2013], романов Тишина теней [El silencio de las
sombras, 2014] и Человек без лица [El hombre sin
rostro, 2017] и др.
Перевод рассказа Little People выполнен по изданию Изувечил себя я [Las heridas me las hice yo.
Lantia Publishing, 2016].
Автор повести Дистанция спасения [Distancia de
rescate, 2014; рус. перев. 2018], романа Кентукки
[Kentukis, 2018; рус. перев. 2020], рассказов и нескольких антологий. Ее произведения переведены на многие языки мира. В ИЛ опубликован ее
рассказ Землекоп [2021, № 5].
Перевод рассказа Птицы во рту [Pаjaros en la
boca] выполнен по изданию Птицы во рту и другие рассказы [Pаjaros en la boca y otros cuentos.
Barcelona: Penguin Random House
Grupo Editorial, S.A.U., 2017].

[285]
ИЛ 10/2023

Пе ре во дчи ки

[286]
ИЛ 10/2023

Оль га Ку ла ги на
Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премий Инолит [2017],
ИЛлюминатор [2022].

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], А. Неумана и С. Швеблин
[2021, № 5], Д. Пашковски, Л. Фоти, Л. Валенсуэлы, П. Оргамбиде, С. Ипаррагире, Х. Филлоя [2022, № 12], В. Росеро
[2023, № 1], Э. Халфона [2023, № 3], романы Х. Ибаргуэнгойтиа [2016, № 2; 2019, № 9], А. Неумана [2016, № 4;
2022, № 7—12], Э. Росеро [2016, № 10; 2017, № 4], Р. Риглья [2023, № 2], книги М. Чавеса Ногалеса [2017, № 11;
2020, № 9], повести А. Мангеля [2018, № 10] и С. Айры
[2021, № 5], фрагменты книги К. Ландероса [2019, № 6],
эссе В. Окампо, микрорассказы Э. Г. Киффера, А. М. Шуа,
Д. Лагмановича [2021, № 5].

Переводчик с испанского и
каталанского языков.

В ее переводе вышла книга А. Вентурини Кузины [2023].
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Э. Сольсоны
Маргарит Весла [2020, № 10], также принимала участие в
работе над переводом фрагмента романа А. Санчеса
Пиньоля Фунгус, король Пиренейских гор [2019, № 8].

Ана ста сия
Ва силь ев на
Олей ник

В ее переводе вышел роман Ш. Макгвайр Вниз, сквозь
ветки и кости.
В ИЛ публикуется впервые.

Ека те ри на
Кон стан ти нов на
Га дае ва

Переводчик с английского
и испанского языков, преподаватель математики, методист.

Ека те ри на
Дмит ри ев на Ря хи на

В ИЛ публикуется впервые.

Редактор, переводчик с английского и испанского
языков.

На та лья
Вла ди ми ров на
Ку роп те ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского
и испанского языков.

Ана ста сия
Ан д ре ев на Ива ши на

В ИЛ публикуется впервые.

Лингвист, переводчик с испанского, преподаватель
РАНХиГС.

Ан на Рай вес
Лингвист, переводчик с испанского, рецензент, преподаватель русского как
иностранного. Победитель

В ИЛ публикуется впервые.

стипендии на обучение в
UAM [Мехико]. Сотрудничает
с российскими издательствами и СМИ. Живет в Мексике.

Оль га Ро го жи на
Переводчик с английского
и испанского языков, редактор.

Ве ро ни ка
Вла ди сла вов на
Си ли ва но ва
Редактор и переводчик с
норвежского, финского и
испанского языков. Финалист премии Блог-пост
[2021].

Оль га
Алек сан д ров на
Бли но ва

[287]
В ее переводе напечатаны романы К. Мэнган и К. Ханны.
В ее редактуре опубликованы роман М. Голдинг и сборник
готических рассказов XIX века, включающий произведения Г. Бичер-Стоу, Э. Нэсбит, Р. Броутон и др.
В ИЛ публикуется впервые.
Редактор книг Гранд-отель “Бездны” С. Джеффриса
[2018] и Книжных магазинов Х. Карриона [2019]. В ее переводе выходили Тысяча Чертей пастора Хуусконена
А. Паасилинны [2021], а также Мявка и Тявка и Мявка и
Тявка и безумный шар Т. Парвелы [2021].
В ИЛ публикуется впервые.

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с испанского.

Свет ла на Штань ко
Психолог, лингвист, переводчик с испанского.

Ан на Сер ге ев на
Бай ко ва
Переводчик с испанского.
Участница переводческой
мастерской Дома творчества
писателей в Переделкино.

Автор статей по когнитивной психологии и психолингвистике.
В ИЛ публикуется впервые.
В ИЛ публикуется впервые.

ИЛ 10/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины перуанского
художника
Хулио Киспе Вируэса,
более известного как
Киспехо [р. 1945],
Шествие на Страстную
неделю [2012].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарь€референт
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
28.09.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 13361/23.
Тираж 1700 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Отпечатано
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный в Акционерном обществе
“Можайский
просп., д. 57);
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.