/
Author: Кленнер Г.
Tags: отрасли права юриспруденция монография ленинизм марксизм переводная литература издательство прогресс правовая наука
ISBN: 5-01-001056-9
Year: 1988
Text
HERMANN KLENNER
Vom Recht
der Natur
zur Natur
der Rechts
AKADEMIE VERLAC
BERUN
1984
HERMANN KLENNER
Vom Recht
der Natur
zur Natur
der Rechts
AKADEMIE VERLAC
BERUN
1984
ГЕРМАН КЛЕННЕР
От права
природы
даоде
Под редакцией кандидата
юридических наук Б. А. Куркина
Вступительная статья
доктора юридических наук
Л. С. Мамута
Перевод с немецкого
кандидата юридических наук
Т. Б. Бекназар-Юзбашева
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРОГРЕСС”
МОСКВА
1988
ББК 67.3
К 48
Кленнер Г.
К 48 От права природы к природе права: Пер. с нем./
Под ред. Б. А. Куркина; Вступ. ст. Л. С. Мамута.—
М.: Прогресс, 1988.— 320 с.
ISBN 5-01-001056-9
Настоящая монография принадлежит перу одного из видных
теоретиков права ГДР. Наряду с критикой домарксистских и
позднебуржуазных доктрин естественного права и позитивизма
автор рассматривает ряд кардинальных общетеоретических про-
блем марксистско-ленинской правовой науки. Работа находится
на стыке истории политических и правовых учений и собственно
философии и теории права.
Рекомендуется ученым, преподавателям и студентам.
К
1202000000—520
006(01)—88
ББК 67.3
Редакция литературы по вопросам государства и права
(С) Akademie—Verlag, Berlin 1984
С Вступительная статья, предисловие автора к русскому изданию
и перевод на русский язык, издательство «Прогресс», 1988
ISBN 5-01-001056-9
ВСТУПИ j » jbf| \я ( I л иги
Чем целеустремленней жизнедеятельность общества
ориентирована на демократические и гуманистические
ценности, тем острее оно испытывает потребность в воз-
можно более полном торжестве права. Это представляется
обязательным и необходимым условием для утверждения
в обществе демократии, свободы, справедливости. Факти-
ческая реализация права, степень его престижа, надежность
созданных для него гарантий — важнейшие показатели,
позволяющие точно судить о достигнутом общественным
строем уровне цивилизованности и социальной культуры.
Однако широкое и последовательное укоренение права
в эмпирическом бытии общества весьма сложная и труд-
ная задача. Как известно, различные классы, индивиды
воспринимают право не однозначно. Были и существуют
группы людей, которые испытывают к нему неприязнь.
Поэтому, чтобы преодолеть подобное отношение и способ-
ствовать упрочению права, нужны воля, практическая
энергия, активная борьба. Но одного этого недостаточно.
Многое зависит еще от того, как понимается право, каки-
ми представляются его детерминанты, содержание и фор-
ма, функции, закономерности развития, связи с иными
социальными феноменами и т. д. Ясно, что одним осозна-
нием права не решается задача его широкого и последова-
тельного укоренения в эмпирическом бытии общества.
Вместе с тем отсутствие соответствующего правопонима-
ния, определенной системы знаний о праве вообще исклю-
чает успех такого процесса. Нельзя целенаправленно и
результативно воздействовать на объект (если угодно,
управлять им), находясь в неведении относительно его
основных параметров. Отсюда, в частности, проистекает
непреходящее стремление человека проникнуть в суть
вещей, постичь их диалектику.
Складываясь первоначально под влиянием мифов и
раннерелигиозных верований, правопонимание испытало
на себе их сильнейший отпечаток. В античный период
право рассматривали уже с логико-теоретической позиции.
В средние века его рассматривали и толковали преиму-
щественно с позиций теологии. Эпоха Возрождения и
Новое время принесли с собой светское, рационалистиче-
ское правопонимание, серьезно продвинувшее вперед духов-
ное освоение права.
С созданием и разработкой диалектико-материалистиче-
ского мировоззрения начинается качественно новый этап
в истории юридической мысли, в эволюции правопони-
мания. Исследуемое в контексте этого мировоззрения пра-
во предстает явлением, существование которого детермини-
руют в конечном счете экономический строй и обусловлен-
ное им культурное развитие общества. С марксистской
точки зрения право по своему онтологическому статусу —
категория надстроечная и обладает теми основными при-
знаками, которые присущи всей надстройке. Марксисты-
обществоведы едины в том, что право, как бы его ни оп-
ределять, есть антипод произвола, беспорядка, попрания
человеческого достоинства. Они органически связывают
право с такими завоеваниями цивилизации, как свобо-
да, демократия, справедливость, нравственность.
Однако на стадии конструирования более конкретных,
детализированных теоретических моделей права в марк-
систско-ленинской юридической науке обнаруживаются
различные трактовки его генезиса, содержания и структу-
ры, механизмов действия и т. д. В ней происходят сопо-
ставления этих теоретических моделей, обсуждаются их
достоинства и выявляются слабые места.
Заметный позитивный вклад в современные дискуссии,
которые ведутся вокруг вопроса о природе права, вносят
труды крупного правоведа-марксиста, действительного чле-
на Академии наук ГДР, профессора Германа Кленнера.
В настоящее время он работает в Центральном институте
философии АН ГДР. Область его научных интересов
обширна — это проблемы общей теории государства и
права, история политико-юридических учений и правовой
культуры, критика буржуазной идеологии. Советским
специалистам хорошо известны такие значительные труды
Г. Кленнера, как «Исследование основных прав» (1964),
«Пустота права» (критический очерк «чистого учения о
праве» Ганса Кельзена, 1972 г.— Л. М.), «Кризис филосо-
фии права» (1976), «Марксизм и права человека. Иссле-
дование по философии права» (1982) и др. Общее число
6
написанных им статей, обзоров, заметок, рецензий необы-
чайно велико. Он уделяет большое внимание подготовке
и изданию политико-юридических сочинений выдающихся
мыслителей прошлого (Т. Гоббса, Б. Спинозы, Дж. Уин-
стенли, В. фон Гумбольдта). В 1981 г. под его редакцией
вышла гегелевская «Философия права», а в 1988 г. фило-
софско-правовые труды Канта. Г. Кленнер принимает
деятельное участие в работе различных международ-
ных конгрессов, симпозиумов, семинаров, на которых
активно и убедительно проводит марксистско-ленинскую
точку зрения по ключевым вопросам государства и прана.
На русском языке до настоящего времени была
опубликована только одна статья Г. Кленнера - «Пробле-
мы диалектики в «Философии права» Гегеля» (сборник
«Философия права» Гегеля и современность». М., «Наука»,
1977). Ныне советский читатель имеет возможность по-
знакомиться с монографией Г. Кленнера «От права приро-
ды к природе права», изданной в 1984 г. в серии «Государ-
ствоведческие и теоретико-правовые исследования», кото-
рую выпускает Институт теории государства и права
АН ГДР.
На наш взгляд, нет необходимости в пересказе текста
данного произведения, который примечателен с научной
точки зрения и оригинален по избранному жанру. Читатель,
безусловно, сумеет должным образом оценить как твор-
ческий характер предпринятых автором усилий, так и
ясно выраженную и искренне отстаиваемую партийность
его взглядов, присущее ему чуткое ощущение духа време-
ни, эрудицию, литературный талант. Однако предложенный
читателю материал монографии таков, что побуждает
сопроводить ее рядом необходимых уточнений и допол-
нений. На их фоне, вероятно, ярче сможет проступить
теоретическое кредо автора.
★ ♦ »
Г. Кленнер начинает рассмотрение главного направле-
ния исторически совершавшегося процесса правопознания
с представления о «праве природы», а затем переходит
к понятию «природа права».
Идея «права природы» (в более привычном слово-
употреблении — «естественного права») лежит у истоков
европейской традиции философского осмысления правово-
го. Уже в умозрениях древнегреческих философов середи-
ны V в. до н. э. присутствовал прототип этой идеи: воспри-
7
ятие природы как окружающего человека мира, независи-
мого от людей и управляемого вечным универсальным
законом. Отношение к природе не было отстраненным,
ценностно нейтральным. Она воспринималась не только в
качестве некоей внешней первичной и упорядоченной
среды, по также как нечто истинное, благое, призванное
служить образчиком устройства человеческого бытия. Вот
почему «право природы» оказывается одной из основных
категорий, использовавшихся для изучения и оценки
(чаще всего скептической) наличных социальных инсти-
тутов.
Это, например, рельефно проступает в софистике. По
мнению софистов, законы и учреждения, создаваемые
людьми, антитеза природе. Если природа исконна и
всеобща, подлинна и неизменна, утверждают софисты,
то людские законы и учреждения конвенциональны,
изменчивы, ситуативны. От досократовского периода и до
стоиков «право природы» в древнегреческой философии
толковалось неодинаково. Это было вызвано несовпадени-
ем взглядов мыслителей как на природу, так и на право.
Одни подчеркивали в природе ее первосущность; дру-
гим «право природы» казалось «правом бытия»; считавшие
природу универсальной первоструктурой усматривали в
этом праве «исходный порядок»; для тех, в чьих глазах
природа представлялась прежде всего областью духа,
данное право логично выступало «идеей права»; те, кото-
рые видели в природе совокупность каузальных, причинно-
следственных зависимостей, расценивали указанное право
как «закон природы» («естественный закон»).
Другие грани «права природы» высвечивала в нем и
такая интерпретация, при которой упор делался на
раскрытие особенностей не столько его «природного»,
сколько «правового» элемента. Там, где правом обозначали
объективно существующий порядок, «право природы»
уподоблялось парадигме законодательства. Когда на право
смотрели как на определенные притязания, тогда склады-
вался взгляд на «право природы» как на комплекс при-
рожденных правомочий субъекта, имеющихся у последне-
го по отношению к социуму, государству и т. д.
Историей было опробовано множество вариантов
расшифровки и применения формулы «право природы».
Они достаточно проанализированы в литературе, получив-
шей относительно них немало полезной и нужной инфор-
мации. С помощью этой информации ныне возможно дать
гораздо более достоверное объяснение эволюции юриди-
X
ческого знания, происходившей в эпоху античности,
в средние века и в Новое время ’.
На рубеже XVIII—XIX вв. было отмечено появление в
юриспруденции (прежде всего в германской, а также в
романоязычной и затем отчасти в англо-американской)
формулы «природа вещей», которая была введена в науч-
ный оборот немецким правоведом Карлом Грольманом
(1755—1829). Данную формулу он использовал в
сравнительно узких, логико-прикладных целях: для дета-
лизации различаемых им законных непосредственных и
опосредствованных источников права. Во второй группе
таких источников К. Грольман выделял «природу вещей»
и судебный обычай. Причем в группе законных опосредст-
вованных источников права главенствующее положение
занимает как раз «природа вещей». Законодательство,
по выражению К. Грольмана, не в состоянии быть инстру-
ментом всеохватывающей регламентации, и потому в
обществе неизбежно остаются зоны (поступки, поведение,
отношения), не регулируемые законом. В них, восполняя
имеющиеся в непосредственных источниках пробелы,
роль обязательных правил играют нормативы, которые
вытекают из сущности и назначения санкционируемого
законами социального института. Эти нормативы-регуля-
торы К. Грольман называл «природой вещей».
Со временем трактовка «природы вещей» в качестве
меры, отражающей цели либо функции правового инсти-
тута, учреждаемого законодателем, становится достоянием
различных отраслей правоведения. Наряду с термином
«природа вещей» (не без его влияния) возникает опреде-
ление «природа права» («правовая природа»). Оно конку-
рирует с данным термином и подчас вытесняет таковой.
Это определение толкуется либо как суждение о юриди-
ческой значимости реальных жизненных отношений, либо
как высшее системно-понятийное выражение правового
института 1 2. Как известно, категорией «правовая природа
вещей» пользовался в свое время К. Маркс 3. В «природе
1 См.: Нерсесянц В. С. Право и закон. Из истории правовых учений.
М., 1983; Jlting Karl-Heinz. Naturrecht und Sittlichkeit. Begriffsgeschicht-
liche Studien. Stuttgart, 1983, S. 35—113; Das Naturrechtsdenken heute
und morgen. Gedachtnisschrift fur Rene Marcic. Berlin (West), 1983.
2 Cm.: Historisches Worterbuch der Philosophic. Hrsg. von Joachim
Ritter und Karlfried Griinder. Bd. 6, Basel, 1984, S. 480—481.
3 «Закон не свободен от общей для всех обязанности говорить
правду. Он вдвойне обязан это делать, так как он является всеобщим
и подлинным выразителем правовой природы вещей. Правовая природа
Q
права» сохраняется философская подоплека «природы
вещей»: маркировка субстанции изучаемого предмета и
внутренне свойственной ему структуры (эмпирической,
нормативной, понятийной). «Природа права», подобно
«природе вещей», также указывает на последние, конечные
основания предмета изучения, без которых он ни сущест-
вовать, ни мыслиться не может.
Категория «природа права» отличается в известной
степени от категории «природа вещей». Тем не менее обе
они в общем принадлежат одной и той же научной (ис-
следовательской) программе — устойчивой интеллектуаль-
ной конструкции, заключающей в себе не только характе-
ристики предмета исследования, но и связанные с ними
органично подходы к разрабётке методов и принципов
его познания, предпосылки построения теории предмета,
перспективы ее развития 1. Маршрут изучения права,
задаваемый этой программой, направляет познающую
мысль на выявление детерминант и специфики правового
в пределах общества, истории, социального взаимодейст-
вия, человеческой культуры и т. д.
Совершенно другой путь предписывала познающей
мысли научная программа, в контексте которой складыва-
лась и фигурировала категория «право природы». Он
уводил за пределы мира людей, вынуждал искать право-
образующие факторы в космосе, воле богов, объектах
физического мира и проч. Исторически такая программа
сформировалась первой. Пришедшая ей на смену новая
исследовательская программа, опиравшаяся уже на катего-
рию «природа права», явно превосходила свою предшест-
венницу, во всяком случае, в плане предоставляемых
гносеологических возможностей.
Говоря о различиях между обеими описанными науч-
ными программами, нельзя, однако, умолчать о том пози-
тивном, что во второй (более поздней) программе было
воспринято и сохранено от первой,— об идее объективно-
сти, «нерукотворности» права и законосообразности его
бытия, об идее независимости существования права от
случайностей, от прихоти и своеволия людей.
Таким вкратце рисуется соотношение категорий «право
вещей не может поэтому приспособляться к закону — закон, напротив,
должен приспособляться к ней» {Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 122).
1 Подробнее о научных программах см.: Гайденко П. П, Эволюция
понятия науки. Становление и развитие первых научных программ. М.,
1980, с. 9—12.
10
природы» и «природа права». Они и впрямь обозначают
поворотные вехи в истории юридической мысли. Г. Клен-
нер совершенно справедливо выносит их связку в заглавие
настоящей монографии.
* * *
Примерно треть ее объема занимает критический ана-
лиз буржуазных правовых воззрений XVII—XIX вв., а
также буржуазной правовой идеологии XX в. В центре
анализа находятся два узловых момента: метаморфозы
в социально-классовой роли, выполняемой буржуазными
правовыми взглядами на разных стадиях эволюции капи-
талистического строя, и изменения, которые с течением
времени претерпевает философско-методологический фун-
дамент этих взглядов.
Буржуазное юридическое мировоззрение, как показы-
вает Г. Кленнер, рождалось в борьбе против средневеко-
вых клерикальных концепций права, объявляющих фео-
дальные политико-правовые порядки угодными богу и
потому естественными, незыблемыми. Поначалу оно пред-
ставляло собой идейную платформу притязаний еще в
тот период молодой буржуазии на господство в обществе.
Поскольку буржуазия тогда в целом выступала передовой
социальной силой, постольку ее правовые взгляды, имели
исторически прогрессивный смысл. Но по мере утвержде-
ния и закрепления господства буржуазии над обществом,
с ростом рядов и классовой зрелости трудящихся, с раз-
вертыванием революционного рабочего движения буржу-
азная правовая идеология постепенно утратила некогда
присущий ей прогрессивный характер. Она стала все
больше наполняться антипролетарским, антикоммунисти-
ческим пафосом и приобрела реакционно-охранительные
черты.
Перемены в социально-классовой роли, играемой бур-
жуазным юридическим мировоззрением на разных стадиях
эволюции системы капиталистических отношений, обу-
словливают в итоге изменения, которые закономерно на-
ступают и в его философско-методологических основа-
ниях. В противоположность клерикальному, теологическо-
му мировоззрению, в конфликтах с ним оно формируется
как светское, рациональное по преимуществу. Его творцы
и глашатаи настаивают не только на отделении государ-
ства от церкви, права — от морали, но в особенности на
эмансипации мышления от откровения свыше, знания —
от веры. Под эгидой теологии в качестве основного спосо-
н
ба изучения права доминирует схоластическое толкование
соответствующего текста. Дух, освобожденный от религи-
озной веры, делает непосредственное наблюдение за самим
правом, его исследование, логические рассуждения о нем
и т. д. решающими методами правопонимания. Мыслящий
рассудок становится мерилом существующего; политико-
правовые институты и идеи докапиталистического периода
признаются неразумными, буржуазные — воплощением
Разума. Но со вступлением капитализма в полосу общего
кризиса положение круто меняется. Теперь многие обще-
ственные формы, возникшие уже в Новое время, оцени-
ваются иначе — как покинутые Разумом и подчиненные
власти слепой воли. Мотивы иррационализма в буржуаз-
ном обществоведении звучат все настойчивее. Позднебур-
жуазная социальная и правовая философия, констатирует
Г. Кленнер, превращается в оппозицию своему раннебур-
жуазному предтече, хотя до радикального разрыва между
ними дело не доходит.
Трансформация социально-классовой роли буржуазной
правовой идеологии, преобразования в ее философско-
методологических посылках — реальные и притом очень
важные слагаемые истории юридической мысли буржуазии
в XVII—XX вв. Однако содержание данной истории не
ограничивается лишь ими. В этом содержании «помещает-
ся» еще один процесс, не менее существенный, чем они, и
идущий вкупе с ними — собственно познание правового,
выявление свойств и связей права, раскрытие законов его
структуры и динамики.
Естественно, Г. Кленнер не обходит стороной такой
процесс. Он отмечает, например, материалистические тен-
денции и моменты в идейной «ткани» Просвещения, при-
вычно считающиеся симптомами прогресса познания. Тем
не менее этот аспект истории буржуазной правовой мысли,
думается, освещен в монографии недостаточно. Более при-
стального внимания заслуживает разбор того, каким обра-
зом возникают новые познавательные задачи и вводятся в
оборот новые приемы исследования, как обнаруживаются
неизвестные прежде грани права, его связи с иными явле-
ниями, как иллюзорные представления вытесняются ре-
алистическими и совершается кумуляция достоверных зна-
ний о праве. Как подтверждают факты, приращение подоб-
ного рода знаний в рассматриваемый период развития
буржуазной правовой мысли происходило, разумеется, не
безостановочно и прямолинейно, а с отступлениями, зигза-
гами, крупными издержками и т. д.
12
Начиная с Н. Макиавелли, Т. Гоббса, Б. Спинозы, в
западноевропейской социальной философии сила нередко
изображается основой права. Достоинство такого изобра-
жения заключается, согласно К. Марксу и Ф. Энгельсу,
в том, что благодаря ему преодолевается взгляд на право
как на продукт божьей воли, либо как на нечто производ-
ное от морали ’. При всей ее исторически неизбежной
уязвимости трактовка силы в качестве основы права для
своего времени в научном отношении была плодотворной.
Она «наводит» исследование на те социальные взаимодей-
ствия (прежде всего политико-экономические), совокуп-
ность которых в самом деле образует почву права, обу-
словливает его состав, форму, свойства. Дальнейшие
размышления над правом, берущимся сознательно в пря-
мой связи с этими взаимодействиями, позволяют выйти на
более высокий уровень правосознания. В XVIII в. основой,
первоэлементом всего права признается право частных
собственников, т. е. устанавливается классовость права.
Ценную идею относительно подвижности, изменчиво-
сти и зависимости содержания права, от характера и
изменений определенных внешних факторов разрабаты-
вает историческая школа права. Теоретики этой школы
(Г. Гуго, К. Савиньи, Г. Пухта) доказывают, что право
возникает спонтанно из недр народного духа, будучи не-
отторжимой частью целостной культуры народа. Оно не
может вызываться к жизни произвольными желаниями
отдельных индивидов или групп лиц (даже если эти
люди — законодатели). Предложенное в рамках данной
школы сравнение права с языком по своей сути эври-
стично. Как язык не дан готовым от бога, не учреждает-
ся по предписанию свыше, не создается договором, так
и право появляется на свет не только и не столько по-
средством фабрикации юридических законов, сколько
путем самостоятельного развития, через стихийное фор-
мирование норм общения, добровольно принимаемых
народом в силу их соответствия обстоятельствам его бы-
тия. Эволюция права всегда органична в том смысле, что
она сродни развитию организма из своего зародыша.
Вся история права есть медленное, плавное раскрытие его
особой субстанции, которая, будто зерно, изначально по-
коится в глубинах народного духа. Нарочитое принижение
роли законодательства в судьбах права, наделение «народ-
ного духа» мистическими свойствами не умаляют, однако,
1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 314.
В
научной прогрессивности постановки вопроса о правовых
институтах как социальных явлениях, исторически зако-
номерно рождающихся, функционирующих и развиваю-
щихся в едином потоке жизни народов.
Понимание самой конструкции права, его обществен-
ной природы было поднято на новую ступень немецкой
классической философией. И. Кант, И.-Г. Фихте,
Г. В. Ф. Гегель различают в праве специфический тип со-
циальной связи, которая возникает между субъектами в
процессе их общения. Этот тип социальной связи (отно-
шения) образуется внутри общественного целого и благо-
даря ему на базе взаимного признания индивидами
каждого из участников общения свободным существом .
Причем неважно, урегулировано ли заранее такое отноше-
ние, являющееся правом, законами государства или нет.
В теоретическом активе классиков немецкой философии
содержится не только интерпретация права в качестве спе-
цифической связи между участниками социального обще-
ния, но и трактовка последней как общественного отноше-
ния, в котором воплощена реальность свободы. Свобода не в
смысле произвола, отсутствия каких бы то ни было внеш-
них границ, запретов, а в смысле автономной воли, кото-
рая внутренне ограничивает себя. Для И. Канта, И.-Г. Фих-
те, Г. В. Ф. Гегеля сфера права, отношений права (право-
вых отношений) налицо там и тогда, где и когда субъект
определенным способом самостоятельно проявляет (вы-
ражает) свою собственную волю, т. е. знает и контроли-
рует свою свободу, понимает и соблюдает ее условия и
пределы.
Очень сложно проследить во всех деталях, как в борьбе
передовых и отсталых политико-юридических взглядов,
в столкновениях разных философских позиций, объясни-
тельных схем и проч, совершается расширение и углубле-
ние знаний о праве. Однако именно в правопознании, лишь
через обогащение представлений, касающихся содержания
и формы права, его генезиса и механизма действия, роли
и т. д., накапливается та «критическая масса» идей, кото-
рая делает в гносеологическом плане возможным (при
соответствующем стечении определенных объективных
обстоятельств и субъективных факторов) создание под-
линно научной, историко-материалистической теории
права.
1 Подробнее об этом см.: Марксистско-ленинское учение о юсу
царстве и праве. История развития и современность. М., 1977, с. 31 32.
14
* ♦ *
Краеугольные камни этой теории, как известно, были
заложены К. Марксом и Ф. Энгельсом. Г. Кленнер проде-
лал кропотливую и весьма полезную работу по составле-
нию антологии высказываний основоположников марк-
сизма, раскрывающих социальную природу права, социаль-
ные аспекты правоведения. Собранные воедино, они позво-
ляют читателю получить из «первых рук» информацию об
этапе становления и утверждения историко-материали-
стической концепции права. Г. Кленнер, подчеркивая, что
К. Маркс и Ф. Энгельс лучше других могут интерпрети-
ровать свои мысли, делает следующий вывод: важнее со-
брать и воспроизвести таковые, как они есть, нежели
повторять их бесконечные переложения, выходящие из-
под пера авторов «со стороны». Строго говоря, такой
вывод не представляется нам корректным. Стоит ли про-
тивопоставлять наблюдения, суждения, оценки, принадле-
жащие К. Марксу и Ф. Энгельсу, результатам специальных
научных исследований процесса возникновения и развития
историко-материалистического учения о праве? Точную
и полнокровную картину этого процесса способен дать
лишь разумный синтез обоих указанных массивов знаний.
Первый из таких массивов хорошо представлен в моногра-
фии Г. Кленнера. О втором постараемся рассказать
вкратце.
Новизна и величие характеризуют открытие, совер-
шенное К. Марксом и Ф. Энгельсом в науке о праве.
Это видно из анализа соотношения правовых взглядов
основоположников марксизма с теоретическими источни-
ками, которые в той или иной степени (и форме) подго-
товляли, питали, стимулировали данные взгляды. Круг
этих источников, как известно, велик. Это идеи античных
мыслителей о справедливости, законах, о связи законов
с политическим порядком. Антропоцентризм, гуманистиче-
ские мотивы, привнесенные в правосознание Ренессансом.
Культивируемый Просвещением рационалистический под-
ход к праву; просветительские понятия о свободе и ра-
венстве индивидов и присущих им правах, а также о
зависимости права (законов) от собственности, о значении
юридического закона в жизни личности и государства.
Некоторые правовые конструкции, разработанные немец-
кой классической философией (отчасти уже упоминав-
шиеся) и т. д.
Заключенное в теоретических источниках правовое зна-
ние К. Маркс и Ф. Энгельс творчески переосмыслили с
15
диалектических и материалистических позиций, а также с
точки зрения коренных интересов революционного рабоче-
го класса. В таком виде оно отразилось в марксистской
концепции права. Вне истории правовых учений нельзя во
всем объеме увидеть и понять содержание и суть этой
концепции. Специфика явления не может быть целиком
раскрыта через обнаружение истоков, особенностей гене-
зиса последнего. Неведение же относительно них вообще
исключает возможность его истинного познания.
Своеобразие содержания и формы марксистской тео-
рии права в решающей степени было обусловлено взаимо-
действием между нею и современной ей эпохой. Знание
этого взаимодействия дается в первую очередь анализом
отношения К. Маркса и Ф. Энгельса к тем государствен-
но-правовым институтам и политико-юридическим культу-
рам (а также тенденциям их развития), которые сущест-
вовали в XIX в. В атмосфере напряженной классовой
борьбы, развернувшейся в пронизанном социальными
антагонизмами тогдашнем западноевропейском обществе,
рождается рассматриваемая теория. На нее сильное влия-
ние оказывают интересы пролетариата, стремящегося
низвергнуть буржуазный мир. Она конституируется с уче-
том тактических и стратегических целей пролетарского
движения, практикуемых рабочим классом методов и
средств борьбы (экономических, политических, юридиче-
ских и др.) за свое освобождение. Еще один фактор
современной К. Марксу и Ф. Энгельсу эпохи, в непрерыв-
ном взаимодействии с которым складывается и прогресси-
рует марксистское учение о праве,— общественная наука
(в том числе юриспруденция) XIX в. Их творчество опре-
деленно зависит от ее уровня. Формулируемые ими выводы
и положения известным образом опираются на накоплен-
ную в ней информацию, связаны с разработкой ее соот-
ветствующих проблем, приемов исследования, категори-
ально-понятийного аппарата и т. д.
Для точного и полнокровного изображения процесса
возникновения и эволюции историко-материалистической
теории права необходимо также знание того, как эта тео-
рия построена, какова логика ее движения. Очевидно, что
она является неотъемлемым составным элементом всего
громадного комплекса воззрений К. Маркса и Ф. Энгельса.
От него исходят ее основные философские, идеологиче-
ские, социокультурные качества; в его рамках она функ-
ционирует. Как известно, вся совокупность суждений
основоположников марксизма о праве (куда входит и
16
приводимая Г. Клейнером антология) — дифференциро-
ванная целостность. Такую целостность образует юриди-
ческое знание разного профиля: историко-правовое, юри-
дико-социологическое, философско-правовое, юридико-
психологическое, с которым тесно связаны характеристики
различных отраслей законодательства: гражданского, уго-
ловного, процессуального, фабричного, конституционного
и др. Знание это объединяется одними мировоззренчески-
ми и идеологическими принципами, поэтому возможно и
необходимо его квалифицировать как некоторую предмет-
ную целостность. Но в логически всестороннюю и завер-
шенную теоретическую систему К. Марксом и Ф. Энгельсом
оно не было выстроено. Конечно, данная ситуация создает
его аналитикам ряд дополнительных сложностей. Однако
К. Маркс и Ф. Энгельс не брали обязательств писать
университетские курсы по юриспруденции, дабы потомкам
было легко и просто исследовать начала историко-матери-
алистической науки о праве...
Для распознания сущности динамичного объекта по-
лучение представлений о законах его развития так же зна-
чимо, как и понимание специфических признаков его орга-
низации. Не перечисляя все законы, управлявшие движе-
нием марксистской концепции права во времени, можно
назвать те из них, которые лежат, так сказать, на поверх-
ности. Здесь проглядывается поэтапный ход этого движе-
ния. В главном его этапы совпадают с тремя основными
периодами, пройденными в прошлом веке марксизмом:
1842—1848 гг., 1848—1871 гг., 1871—1895 гг. Развитие
правовых взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса подчинялось
и той закономерности, согласно которой в марксизме сна-
чала акцентировалась преимущественно материалистич-
ность новой системы идей, а подчеркивание ее диалек-
тичности (приверженности диалектике) стало делаться
несколько позднее. Неравномерно в хронологическом
плане и с неодинаковой степенью интенсивности вели
основоположники марксизма разработку всего спектра
интересовавших их вопросов права, законодательства,
правоведения. Актуальные потребности усиления теоре-
тического арсенала революционного рабочего класса вы-
двигали для первоочередного исследования разные право-
вые проблемы и пласты юридического знания. Это иссле-
дование неизменно шло через противоборство с правовыми
воззрениями, которые из-за присущих им идеологических
и философских свойств препятствовали утверждению и
распространению историко-материалистической концепции
17
2-1449
права. Среди таких воззрений можно назвать, в частности,
правовые взгляды П.-Ж. Прудона и М. Штирнера, Ф. Лас-
саля и Е. Дюринга, Дж. Остина и Г. Мейна и др. Опровер-
гались они Марксом и Энгельсом энергично, но главное —
аргументированно и последовательно.
Развитие марксистских представлений о праве про-
исходит, однако, не только через призму критики противо-
стоящей им юридической мысли. Оно осуществляется од-
новременно и в процессе постоянной самокритики: путем
уточнения одних представлений, пересмотра и замены
других (устаревших, пробельных), формулирования новых
и т. д. Поступательное движение совсем еще молодой
тогда марксистской науки о праве менее всего напоминает
постепенный, плавный подъем на пик абсолютного знания
либо непрерывное накопление исключительно безупречных
взглядов. На разных стадиях этого движения она и ее
слагаемые объективно обладают различной степенью зре-
лости, фактологической базой, объяснительной силой.
К. Маркс и Ф. Энгельс стремились излагать свои теоре-
тические выводы так, чтобы они не воспринимались в ка-
честве непогрешимых догм, истин на все времена, чтобы
всегда оставалась открытой возможность продолжения
научного поиска. Марксизм критичен и революционен по
отношению к другим учениям (прошлого и современной
ему действительности); но он таков и по отношению к
самому себе, к собственной истории. Поэтому достойно
сожаления, что применительно к становлению и развитию
в XIX в. марксистской концепции права эта поучительней-
шая сторона дела освещена пока недостаточно.
♦ * ♦
Г. Кленнер удачно сочетает историографические иссле-
дования с рассмотрением ряда кардинальных общетеоре-
тических проблем марксистско-ленинской правовой науки.
Он анализирует базирующееся на разделении труда про-
изводство права и обсуждает тематику, связанную с основ-
ным вопросом философии права. Выбранные Г. Кленнером
сюжеты нетрадиционны. Поэтому их изучение способно
раздвинуть границы имеющихся знаний онтологии и гно-
сеологии права.
Тезис о том, что право — особый вид человеческого
производства, Г. Кленнер считает одним из опорных поло-
жений своей монографии. Оно (право) трактуется им как
IK
результат происходящего в социальной жизни духовного
процесса, который определяют процессы материальной
жизни расколотого на классы общества. По выражению
Г. Кленнера, право есть содержательно детерминирован-
ная конститутивная воля господствующего общественного
класса. Отнесение права к явлениям духа, к категориям
общественного сознания указывает не только на его вто-
ричный (по сравнению с категориями общественного бы-
тия) характер, но также на факт «изготовления» права в
«цехах» духовного производства. Конкретно же под «изго-
товлением» права Г. Кленнер считает нормообразование,
которое он толкует как своеобразную деятельность специ-
альных органов государства (законодательных учрежде-
ний, судов). Институционализируя правосознание господ-
ствующего класса, эти органы создают (принимают и
обнародуют) общеобязательные нормы поведения, выра-
жающие классовый интерес и волю, служащие инструмен-
тами осуществления власти и классового господства.
Вместе с тем можно подискутировать с вышеприведен-
ным высказыванием Г. Кленнера.
С нашей точки зрения, право рождается не в сфере
духовного, не в мире идеальных отражений и отзвуков
действительного жизненного процесса, в котором участву-
ют индивиды (группы, классы); поэтому оно не фрагмент
(момент) общественного сознания, конститутивная воля,
институционализированное правосознание и т. п. Право
возникает в сфере деятельности людей, взаимодействия
субъектов, удовлетворяющих в общении друг с другом
(межличностном, межгрупповом, социальном) различные
свои потребности. Оно представляет собой некое отноше-
ние между ними, некие приобретаемые ими роли («мас-
ки»), появляющиеся у них некие социальные качества
и проч. Поэтому мы считаем, что производство права —
это процесс, который существует не в сознании общества
(и тем более не в сознании группы или индивида), а со-
вершается в жизнедеятельности людей. Он означает преж-
де всего кристаллизацию социальных отношений (связей,
взаимозависимостей) определенного рода, формирование
сопутствующих им позиций, статусов, стереотипов поведе-
ния, появление соответствующих притязаний у субъектов
(сторон) этих отношений ’. Нормативны ли такие отно-
шения, роли, притязания и др.? Да, но иначе, чем админи-
1 Подробнее см.: Общественное сознание и его формы. М., 1986,
с- 110—111.
19
2*
стративный регламент. Субъект, который начинает их
игнорировать, перестает сообразовывать с ними собствен-
ные поступки, просто выпадает из сферы права, как бы
автоматически выбывает из круга участников правового
общения.
Безусловно, в классово дифференцированном обществе
все компоненты права несут на себе сильнейший и неиз-
гладимый отпечаток влияния государственности. Аппарат
государства с помощью общеобязательных предписаний
(законодательства) регулирует поведение тех, кто вступает
в отношения права. Государственный аппарат стремится
упорядочить эти отношения, приспособить их к нуждам
господствующих в обществе (руководящих обществом)
классов, организовать их реализацию и охрану. Однако,
сколь бы тесно и многопланово ни было законодательство
сопряжено с правом, оно не идентично ему. Говоря об
этом, надо откровенно признать, что вопрос о соотношении
права и закона продолжает по-прежнему оставаться од-
ним из наиболее значительных, сложных и остродиску-
тируемых правоведами.
В настоящее время трудами целого ряда исследовате-
лей-марксистов уже заложен фундамент диалектико-мате-
риалистической философии права как отдельной и отно-
сительно самостоятельной отрасли теоретического знания.
Теперь необходимо гораздо конкретнее обозначить ее
проблематику, определить систему адекватных ей познава-
тельных средств и процедур, а также терминологический
словарь; требуется раскрыть особенности контактов этой
отрасли теоретического знания со смежными дисциплина-
ми, установить, каковы специфические ее задачи, и т. д^
Очень важную часть такой работы составляет проделанный
Г. Клейнером анализ основного вопроса диалектико-мате-
риалистической философии права. Данный вопрос он
формулирует следующим образом: отношение юридическо-
го к материальным, в частности экономическим, структурам
жизни общества. На наш взгляд, очень верная и точная
формулировка.
По замечанию Г. Кленнера, научная ценность правиль-
ного понимания этого вопроса заключается отнюдь не в
том, что оно содержит в себе конкретные решения всех
разнообразнейших юридических проблем (такого быть не
может!). Действительная ценность истинного представле-
ния об основном вопросе диалектико-материалистической
философии права — создание самых благоприятных об-
щетеоретических и мировоззренческих предпосылок для
20
успешного поиска указанных решений, для выработки
эффективной методологии такого поиска.
Существует корреляция между основным вопросом
философии права и ее предметом, т. е. совокупностью
философско-правовых проблем, но иного уровня и профи-
ля. Ко всем им обращен основной философский вопрос.
Но сами они логически не выводятся из него, а равно и
к нему не сводятся, ибо вырастают из обобщений соци-
ально-исторического опыта, политико-юридической прак-
тики, на почве достижений человеческого познания .
Г. Кленнер показывает, что для различных мыслителей
и в разные времена основными были вопросы власти и
права, права природы и прав человека, разума и воли, при-
чины (корней) и целей права, законности и справедли-
вости, вечного и преходящего в праве, сущего и должного
и т. д. Эти и им подобные (в том числе новые) вопросы
наследует диалектико-материалистическая философия
права. Она интегрирует их в свой предмет (открытый,
находящийся в движении), объясняя все правовое и его
природу как производное — в конечном счете — от комп-
лекса экономических (материальных), социально-классо-
вых и политических условий жизни общества.
* * *
Не все, что исследовано в монографии Г. Кленнера,
оказалось в поле нашего зрения; главное внимание при-
влек анализ путей и способов рационально-теоретического
изучения, философского исследования права. В стороне
остались интересные материалы, связанные с разбором
правовых взглядов великих немецких писателей И. В. Гёте
и Б. Брехта. Присутствие таких материалов в настоящей
работе, конечно, закономерно, так как целостное духовное
освоение мира права — дело не одной только науки.
В нем по-своему активно соучаствует искусство (художе-
ственная литература — в первую очередь). Но выяснение
того, как осуществляется это соучастие и каков реальный,
осязаемый вклад художественной литературы в духовное
освоение мира права, требует особого изучения.
В замысел автора входило доказать, что бытие права
есть процесс, что право — органический момент социаль-
ной макросистемы, что марксистско-ленинская правовая
1 См.: Богомолов А. С., Ойзерман Т. И. Основы теории историко-
философского процесса. М., 1983, с. 65—68.
21
наука является одновременно и исторической и философ-
ской дисциплиной. Этот замысел Г. Кленнер воплотил
успешно. Обогатилась и упрочилась идея: без права нет
и быть не может демократически устроенного общества.
Марксистско-ленинская юриспруденция предстала не толь-
ко исторической и философской дисциплиной, но также
наукой, в полной мере осознающей и ценящей величие
права.
Л. Мамут
доктор юридических наук
МОИМ СОВЕТСКИМ ЧИТАТЕЛЯМ
В жизни автора, который своим существованием обязан
победе славной Советской Армии во Второй мировой вой-
не, возможность представить свою книгу советским чита-
телям — событие особое,
В предлагаемой книге исследуется проблематика фи-
лософии права и получают дальнейшее развитие положе-
ния, которые автор рассматривал в работах «Кризис фило-
софии права» и «Марксизм и права человека». Они были
опубликованы издательством Академии наук ГДР в 1976
и 1982 гг. Данные работы — вклад автора в изучение
проблемы природы права.
В результате многолетних исследований (в том числе
проведенных совместно с учеными из Москвы, Ленингра-
да, Киева и Баку) автор пришел к кардинальному выводу:
марксистско-ленинская теория права может успешно раз-
виваться только в единстве трех своих слагаемых — исто-
рии, системы и критики.
Без учета опыта истории, включая историю права и
правовой мысли, движение вперед, к будущему невозмож-
но. Будущее должно сопрягаться с его истоками. Вместе
с тем философия права, ориентированная на науку, следо-
вательно и на прогресс познания (а марксистская филосо-
фия права именно такова), не может себе позволить поки-
нуть сферу борьбы идей и удалиться в лабораторию чистой
мысли. Поведение обществоведов, которые считают себя
аполитичными, стараются выглядеть нейтральными и кото-
рые якобы оберегают собственные убеждения и ответст-
венность, заслуживает нашей критики не меньше, чем
различные течения и школы современной буржуазной фи-
лософии права. И наконец, исследование такой фундамен-
тальной дисциплины, как наука о праве, которая базирует-
ся на принципах материализма и диалектики, необходимо
проводить в генетических, структурных и функциональных
связях.
23
Понятие права перестает соответствовать реальности,
когда абсолютизируется хотя бы одно из трех имманент-
ных качеств права: рефлективность (отражение матери-
альных общественных отношений), нормативность (обяза-
тельное правило поведения) или функциональность (ору-
дие власти).
Если опираться только на тезис Маркса, согласно кото-
рому право не имеет собственной истории, а равно и на
высказывание Энгельса о том, что оно не имеет также соб-
ственной (замкнутой в себе) системы, то право должно
восприниматься как обусловленное способом производства
материальной жизни (и воздействующее на нее) отраже-
ние духовной жизни этого общества. Следовательно, право
является самим производством (производимое и произво-
дящее), т. е. право есть процесс, поскольку его бытие —
это реальность и в то же время становление. Право есть
момент социальной целостности, и поэтому правовая наука
одновременно выступает исторической и философской
дисциплиной.
Сделанные замечания определяют суть проблематики
исследований автора. В заключение автор сердечно благо-
дарит всех, кто принимал участие в издании его моногра-
фии, и выражает надежду, что данная книга окажется
полезной для советских читателей. Это доставило бы ему
глубокое удовлетворение.
Герман Кленнер
Берлин, 19 ноября 1986 г.
L ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
Старинная пословица гласит: «Подданные обязаны
плясать под дудку своих господ». Пытаясь ее использо-
вать для определения природы права, было бы разумным
предположить, что право представляет собой ту самую
музыку, которая вынуждает людей совершать определен-
ного рода действия. Для окончательного уяснения сущ-
ности права оставалось бы установить авторство этой
музыки, ответить на вопрос, откуда появились ее ноты,
что же, собственно, заставляет подданных выделывать
танцевальные па (если только речь идет не об их само-
стоятельном внутреннем желании).
Но если говорить серьезно, проблема оказывается
значительно более сложной. Хотя право — это классовая
воля, оно не классовый произвол. Нормативный характер
воли класса обусловливается многообразными, порой
прямо противодействующими факторами. Естественно,
будучи одной из наиболее специфических форм обще-
ственного производства, право подпадает под действие
всеобщего закона социального развития. В соответствии
с этим законом характер политико-юридической над-
стройки, в том числе духовно-правовая жизнь общества,
определяется экономическим базисом — способом мате-
риального производства, свойственным данному обще-
ству. Вместе с тем необходимо учитывать, что основное
содержание права (кто, что, как и для чего регулирует?)
обусловливается экономической структурой общества
только в самом общем виде (частично — прямо, частич-
но— косвенно) и лишь в конечном счете1. Этим, в
частности, предопределяется то, что обречены на провал
любые попытки (к счастью, не слишком часто предпри-
нимаемые в правовой науке) объяснить непосредственно
социально-экономической структурой общества, в прин-
ципе аналогичной для всех буржуазных государств,
25
например, специфику положения глав государств в тех
или иных капиталистических странах (английской коро-
левы, лишенной всех правительственных прерогатив,
президента США, обладающего всей полнотой государ-
ственной власти, президента ФРГ, чьи властные полно-
мочия носят скорее чисто номинальный характер) или
некоторые различия в законодательстве отдельных стран
по вопросам порядка расторжения брака или допусти-
мости абортов. Попытка вывести любое конкретное пра-
вовое регулирование непосредственно из экономических
отношений была бы равнозначна доведению до абсурда
материалистического подхода к пониманию права и,
конечно, не имела бы ничего общего с историческим и
диалектическим материализмом. В методологическом
плане подобная механистическая трактовка сущности
права по своему уровню оказалась бы гораздо ниже
попытки Монтескье установить зависимость между раз-
личными национально-правовыми системами, с одной
стороны, и особенностями климатических условий от-
дельных стран — с другой, что, впрочем, для XVIII в.
было значительным прогрессом в области науки.
Возвращаясь к вопросу об экономической детерми-
нированности права, следует учитывать также, что в
условиях классового общества собственность и тру-
довые отношения, система производства, потребления и
обмена, сфера деятельности государственного аппарата
и взаимоотношения последнего с населением урегули-
рованы (естественно, различным по содержанию и форме
образом) правом. И в этом смысле представляется един-
ственно разумным объяснять социально-упорядочивающую
и социально-охранительную функции права, независимо
от различных форм его проявления, условиями существо-
вания господствующего в обществе класса, в интересах
которого — обеспечить постоянное воспроизводство су-
ществующей общественной системы и тем самым «охва-
тить общим правилом повторяющиеся изо дня в день акты
производства, распределения и обмена продуктов» 2. Это
в свою очередь позволяет говорить не только о регулятив-
ной, но и об индикативной функции права. Последняя
выражается в том, что на основе анализа законодатель-
ства и судебной практики, содержания договоров и
брачных контрактов, завещаний и дарственных, данных
уголовной статистики и правил внутреннего распорядка,
речей адвокатов и текстов учебных пособий по праву
можно довольно точно определить уровень экономиче-
26
ского, политического и идеологического развития общества
в целом в тот или иной исторический период. Часто
подобные документальные материалы оказываются неоп-
ровержимыми, а в отдельных случаях вообще единственно
сохранившимися свидетельствами, позволяющими охарак-
теризовать и оценить события давно ушедших истори-
ческих эпох. Впрочем, здесь существует определенный
предел: как по одному мазку нельзя восстановить, напри-
мер, картину Рембрандта, точно так же невозможно по
обнаруженному фрагменту какого-либо правового доку-
мента (например, отдельным статьям договора аренды)
сделать научно обоснованный вывод о структуре всей
соответствующей общественной системы в целом.
Прежде всего тезис о полной и автоматической детер-
минированности содержания права характером экономи-
ческого базиса лишает право его самостоятельного (хотя
и относительно) значения, делает его существование
бессмысленным, поскольку в этом случае оно превраща-
ется в бесполезное дублирование реального мира. Как
показывает исторический опыт, право отнюдь не тот
феномен, который не имеет причин и не порождает
следствий. Право предстает в конечном счете производ-
ным от экономики, но одновременно — равно как и го-
сударство — оно является специфической «экономической
потенцией»3; восточный, античный, феодальный, капи-
талистический и социалистический способы производства
породили соответствовавшие им в целом типы права,
поскольку они нуждались именно в таком праве 4.
Товарная форма продуктов труда обусловливает правовую
форму договора мены или купли-продажи 5, поэтому
до настоящего времени действуют некоторые правовые
нормы, обнаруживающие удивительное сходство с юри-
дическими принципами, установленными еще в Дигестах
Юстиниана (кн. 18). Одновременно в ходе исторического
развития постоянно предпринимаются попытки усовер-
шенствовать отдельные элементы правового регулирования
(как это было, в частности, при разработке и заключении
в 1980 г. под эгидой ООН Венской конвенци о междуна-
родной купле-продаже товаров). Хотя закон и не может
совершить революцию, но никакая революция не может
быть осуществлена без помощи закона: якобинский
декрет от 17 июля 1793 г. окончательно упразднил еще
сохранявшиеся привилегии феодалов. Один из первых
декретов Советской власти — ленинский Декрет о земле —
26 октября 1917 г. отменил право собственности помещи-
27
ков на землю и безвозмездно передал ее в распоряжение
народа: «Помещичья собственность на землю отменяется
немедленно без всякого выкупа» ь.
Право глубоко интегрировано в процесс развития
человеческого общества, который оно отражает и в кото-
рый оно активно вмешивается. Будучи обусловлено
структурой общества, производно от общественной систе-
мы, право в свою очередь оказывает на общество суще-
ственное обратное воздействие, является инструментом
его организации. Даже если «материальные условия
существования общества являются первопричиной
(primum agens) его количественного и качественного
развития» 7, воздействие права на общество с учетом
относительной самостоятельности его структуры и раз-
вития — объективная необходимость, ускоряющая или
замедляющая эволюцию общества и личности и опреде-
ляющая, следовательно, характер и колебания этой
эволюции.
Юридическая наука, если она стремится к объектив-
ному отражению своего предмета исследования, должна
строиться как наука, изучающая реальное, существующее
положение вещей. Основные отрасли правовой теории
вне зависимости от того, преобладают ли в них фило-
софские, исторические, сравнительные, методологические,
критические, логические или социологические аспекты,
должны следовать этому обязательному требованию.
В противном случае они уходят в небытие.
В той же самой степени, в какой право должно отра-
жать «вечные истины» и быть неизменным, оно подвер-
жено произвольным и случайным изменениям. На первый
взгляд создается впечатление, что и тот и другой тезис
противоречат реальной практике. Но разве не существуют
правовые нормы, которые в течение целых тысячелетий
остаются практически неизменными, такие, например,
как принцип «око за око, зуб за зуб» (он был закреплен
еще в кодексе Вавилонского царя Хаммурапи, XVIII в.
до н. э., говоря современным языком, в параграфах 196
и 200; содержался в римских Законах XII таблиц, V в.
до н. э., и достаточно явно подразумевается в Уголовном
кодексе Ирана, принятом в год освобождения страны от
шахского режима, в 1982 г.)? Вместе с тем разве не
свидетельствует деятельность законодателей различных
времен, их постоянное стремление издавать и принимать
новые правовые акты (в настоящее время для хранения
сведений о них используется машинная память) о подвер-
28
женности права конъюнктурным изменениям, когда
норма, принятая сегодня, завтра может быть изменена
или отменена? С одной стороны, всем людям, как утвер-
ждается в ст. 1 Вирджинского Билля о правах 1776 г.,
божьей милостью принадлежат равные прирожденные
права; с другой стороны, как отметил Блез Паскаль,
«теперь почти все, что мы называем справедливым или
несправедливым, с переменою климата меняет свое ка-
чество. Поднятие к полюсу на три градуса широты ставит
вверх дном всю юриспруденцию! Меридианом определяют
истину; за несколько лет изменяются основные законы;
право имеет свои эпохи... Забавна справедливость, кото-
рую ограничивает какая-нибудь река! Что — истина по
сю сторону Пиренеев, то — заблуждение по ту сторо-
ну» 8.
Если право в силу его якобы «божественного проис-
хождения» определять как некий абсолют, то любая
правовая наука через некоторое время выльется в право-
вую теологию 9 и ее результаты, следовательно, не будут
носить научно обоснованный характер. Если, в противо-
положность этому, право определять, исходя из процесса
его формирования в ходе законодательной и судебной
практики, то юридическая наука, поскольку в этом случае
ее предмет приобрел бы во многом субъективные и слу-
чайные черты, сама приобрела бы случайный, незаконо-
мерный характер. При этом научную ценность и значение
правовой теории можно было бы охарактеризовать сло-
вами, взятыми из известного выступления в 1847 г.
тогдашнего прокурора Пруссии Ж. фон Кирхмана: «Пози-
тивный закон значительно чаще служит послушным ору-
дием в руках деспотов, чем в руках мудрецов; из поборни-
ка правды правовая наука превратилась в источник
заблуждений и непонимания, с высот небесного эфира
она спустилась в глубины земной топи; несколько произ-
вольных поправок какого-либо законодателя — и целые
библиотеки правовых документов превращаются в маку-
латуру» ,0.
Как можно заключить из сказанного, здесь сталки-
ваются два противоположных подхода к правовой науке:
правовая теория — это Сцилла или Харибда? Это служан-
ка (непознаваемого) бога или (непредсказуемого) зако-
нодателя? Прежде чем ответить на эти вопросы, необхо-
димо более четко очертить контуры возникающих проблем
и определить логическую последовательность их осве-
щения.
29
Что касается так называемой «теологической подопле-
ки» юриспруденции, то, идя по пути, обозначенному
в свое время Кантом ”, можно поставить ключевой вопрос
о притязаниях богословского факультета на то, что фило-
софский факультет остается его служанкой: несет ли эта
служанка факел перед милостивой госпожой или шлейф
позади нее? При этом следует иметь в виду священный
принцип инквизиции: тот, кто осмеливается доказывать
существование бога, уже впадает в ересь. Что же касается
процитированного выше высказывания Кирхмана, то
показателен вопрос, адресованный ему одним из его
идейных противников: «Где гарантия того, что ваш суд
присяжных, судивший коммунистов, лишил обвиняемого
его собственности не из тайного побуждения разделить
с господином истцом это имущество?» 12
Независимо от того, считается ли, что при помощи
правовой науки реализуется стремление использовать
правовой опыт для укрепления веры в бога 13 либо что
она служит поиску практического смысла в законода-
тельстве и его обоснованию, правовая теория и в том
и в другом случае вынуждена была бы иметь дело с имею-
щимся нормативным материалом. Ее познавательные
возможности оказались бы весьма ограниченными. В ка-
честве правовой онтологии она обнаруживала бы явную
склонность к метафизике; в качестве «правовой техноло-
гии» — служила бы дашь цели совершенствования содер-
жания действующих предписаний, к тому же не всегда
подсказанного разумом.
Рассмотрение противоположных толкований природы
права подвело нас к принципиальному спору, который вот
уже долгие десятки, а то и сотни лет ведется в области
правовой теории между материалистами и идеалистами,
диалектиками и метафизиками, рационалистами и ирра-
ционалистами. В общих чертах об этом в свое время
говорил Д. Юм: «Нет ничего такого, что не было бы пред-
метом спора и относительно чего люди науки не при-
держивались бы противоположных мнений. Мы не обхо-
дим в наших спорах самого простого вопроса, а самый
важный не в состоянии решить сколько-нибудь опреде-
ленным образом». И касаясь исхода противоборства
ученых, шотландскйй мыслитель продолжал: «...награда
достается не разуму, а красноречию... победу одерживают
не вооруженные люди, владеющие копьем и мечом, а тру-
бачи, барабанщики и музыканты армии» |4.
Прекрасная перспектива! Мы не поддерживаем ил-
30
люзию, исключающую возможность существования точек
зрения, находящихся на противоположных полюсах
дискуссии о принципах правовой науки. Скорее, наоборот,
целесообразно рассматривать идейные противоречия в
качестве необходимого элемента окружающей действи-
тельности, раздираемой противоречиями, от которых
можно абстрагироваться лишь в воображении.
Однако уже пора высказать собственную точку зрения.
Что касается права (необходимо сразу оговориться, что
в соответствии с избранной логикой изложения далее
затрагиваются в основном вопросы теории права), то
собственно диалектико-материалистическое его понимание
может быть обозначено следующими основными посту-
латами, прямо противоположными идеалистической трак-
товке:
а) Право понимается и исследуется как явление,
которое, с одной стороны, обусловлено социальной жиз-
нью общества, а с другой — оказывает на нее обратное
воздействие. Отсюда отвергается любое аналитико-пози-
тивистское представление об абсолютном своеобразии
права (нормы права могут быть выведены исключительно
из «самих себя», а посему их причинность не подлежит
анализу). Если бы не существовали реальные, объективные
взаимосвязи между «сущим» и «должным», между
«должным» и «сущим», то содержание права можно
было бы обосновывать и оценивать не с научно-объектив-
ной точки зрения, а исключительно с морально-субъек-
тивистских позиций. Правовая философия в этом случае
предстала бы не как определенная система знаний, а
лишь как некий набор мнений.
Вывод: диалектико-материалистическая правовая тео-
рия не отрицает необходимость разграничивать объектив-
ное содержание правовых норм и отразившиеся в них
субъективные мнения, а равно и необходимость анализи-
ровать структурные связи в рамках системы норм; тем
не менее ограничение предмета исследования исключи-
тельно изучением соотношения внутренних элементов пра-
вовой системы отвергается как ненаучное, нефилософ-
ское.
б) Поскольку для содержательного развития права
в общем и целом можно найти причинно-объективное
объяснение, то следует отклонить функционалистское
представление об абсолютной производности права, изо-
бражаемого в качестве произвольной институционализации
изменений, происходящих в жизни общества. Если все
31
содержание права сводить к произволу законодателя, а
форму права понимать как условную систему социальных
обычаев произвольного содержания (в конечном счете
как определенный набор правил), то философия права
окажется правовой технологией, а любая попытка анализа
онтологических аспектов права исключается вовсе. В этом
случае состояние стабильности общества стало бы наивыс-
шим критерием эффективности права, а правовая фило-
софия превратилась бы лишь в средство совершенствова-
ния существующих общественных структур.
Вывод: сомнение вызывает отнюдь не функциональный
анализ права, то есть выяснение его роли в системе
общественных отношений «цель — средство»; отвергается
в качестве ненаучного сам отказ от рассмотрения функ-
циональной стороны права как формы выражения
причинно-объективных связей, от выяснения элемента
истинности и справедливости в праве.
в) Поскольку право надлежит анализировать в тесной
связи с общим развитием общества, следует отвергнуть
сложившееся в естественно-правовой теории метафизи-
ческое представление о существовании каталога норм,
действующих вне пространства и времени. Если бы «зем-
ное» право своими корнями уходило в некое «божествен-
ное» право, то его содержание предстало бы заранее
данным для всех времен и народов; тогда не было бы
никаких материальных оснований для правовой фило-
софии, а существовали бы лишь теологические предпо-
сылки, которые исследовались бы не при помощи научных
методов, а посредством откровения, ниспосланного свыше.
Методом подобной философии права оказалось бы не
познание, а озарение, ее целью — не заполнение пробе-
лов человеческого знания, а их преумножение.
Вывод: неверно выдавать позитивное право в качестве
своеобразной norma normarum или оспаривать необхо-
димость объективированных критериев оценки действую-
щего права (независимо от того, служат ли они оправда-
нию или критике последнего); следует отклонить огра-
ниченный в научном отношении тезис о том, что земные
законы формируются на основе божественного права или
же могут быть оценены на основе сложившихся в нем
критериев.
г) Поскольку право понимается не только как резуль-
тат развития общества, но и как средство его организа-
ции, следует полностью отвергнуть механистическое
толкование права, представляющее его в качестве пассив-
32
ного отражения отношений политического и экономиче-
ского господства в обществе. Если бы право действительно
было лишь автоматическим придатком власти, то правовая
философия, как относительно самостоятельная научная
дисциплина, оказалась бы лишенной своих социальных
предпосылок, превратилась бы в один из разделов поли-
тической экономии или полностью растворилась бы в
политологии.
Вывод: нельзя не признать, что сложившаяся в об-
ществе система социальных и правовых норм (общие
правила поведения, субъективные правомочия и правовые
обязанности, судебная практика) с большей или меньшей
степенью точности отражает материальные условия жизни
господствующих социальных классов. Однако, исходя
исключительно из экономической структуры общества,
невозможно представить всю систему правового регулиро-
вания в целом, ее отдельные структурные элементы,
характер ее обратного воздействия на общественные
отношения.
Принимая во внимание все сказанное выше, следует
сразу же ориентироваться на то, чтобы рассмотрение
юридических институтов, в том числе в философско-пра-
вовом аспекте, не снижалось до уровня своеобразной
«воскресной проповеди» и исследователь, как говорится,
не пускался бы «во все тяжкие».
Такой подход позволяет исследовать право и теорию
права как объективно существующие явления в их
историко-генетическом, структурно-логическом и исто-
рико-функциональном аспектах, избегая при этом излиш-
них абстракций и чрезмерных обобщений. Одновременно
он становится предпосылкой того, что обоснования, аргу-
менты, критические замечания и опровержения в отно-
шении содержания действующего права и правовых кон-
цепций, которые разрабатываются или будут разрабаты-
ваться в рамках философии права, не оставались бы
просто субъективно-моралистическими постулатами или,
складываясь в определенное юридическое мировоззрение,
не ограничивались бы замкнутым в самом себе самопозна-
нием существующего правопорядка. Поскольку право
в действительности не является ни продуктом правотвор-
чества «небесного», ни результатом деятельности «земно-
го» законодателя, любое сколько-нибудь принципиальное
сужение анализа сущности права до решения проблем
de lege lata должно квалифицироваться как неисторическое
и ненаучное, как позитивистская апология и должно
33
^-1449
отвергаться независимо от того, предстает ли право в
своем «божественном» или «земном» качестве.
Точка зрения, отстаиваемая в настоящей работе, не
ограничивается в своем обосновании относительно узким
горизонтом права. Она основывается на опыте, заимство-
ванном из истории и современной практики экономи-
ческой, политической, идеологической и юридической
борьбы классов и получившем всестороннее отражение
в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина. Позиции
и цели автора не носят соответственно нейтрального и
чисто абстрактного характера, их классовая направлен-
ность ничем и никак не маскируется. Его основная задача
состояла в том, чтобы внести посильную лепту в осмысле-
ние процесса общественного развития в переходную от
капитализма к социализму эпоху, процесса гуманизации
социальных отношений.
В отличие от принадлежащей перу автора работы
«Кризис философии права» (Klenner Н. Rechtsphilosophie
in der Krise. Berlin, 1976), в которой была предпринята
попытка (возможно, и не очень убедительная) разобрать-
ся главным образом в идейно-критическом плане, в
неразберихе, характерной для процесса формирования
различных направлений современной правовой философии,
данная монография затрагивает одну из кардинальных
проблем в области исследования основ правовой теории,
взятую в единстве ее исторического и философского
измерений.
Взаимосвязь между системой, методом и критикой,
между юридической наукой и общественной практикой
никогда не должна нарушаться, теория права не должна
подменяться теорией теории права. Если столкновения
мнений ограничиваются спорами по поводу дефиниций,
то, как свидетельствует опыт дискуссий по вопросам
права, это в лучшем случае приводит к своеобразному
бегству из сферы реального в сферу идеального, можно
даже сказать — в сферу догматического. Необходимо,
как минимум, стремиться к тому, чтобы теоретический
поиск не ограничивался жесткими рамками действующего
законодательства, а учитывал в качестве основополага-
ющих факторов непрерывное историческое развитие
и безграничные проявления человеческого разума. В
отдельных разделах книги приводятся хорошо известные
исторические примеры, получившие самую различную
интерпретацию в специальной отечественной и зарубежной
литературе. В некоторых случаях речь идет о принци-
па
пиально новом подходе к переработке несистематизиро-
ванного, фрагментарного материала, содержащегося в
соответствующих публикациях.
Автор надеется, что книга представит определенный
эвристический интерес для представителей смежных
юридических дисциплин; сам он извлек большую пользу
из их изучения 15. Однако в отличие от позиции ряда
специалистов 16 он не склонен рассматривать философию
права в качестве своего рода «парадной формы», которую
нужно сдать в гардероб прежде, чем вступить в покои
собственно юридической науки.
Предлагаемое читателю исследование обязано своим
появлением многочисленным дискуссиям в кругу юристов
и философов, а также других ученых, которым автор
приносит благодарность за плодотворность выявившихся
разногласий, давших богатую пищу для размышлений.
На Йенском партийном съезде германской социал-
демократии в 1905 г. один из делегатов решительно
отверг массовую политическую стачку как форму классо-
вой борьбы пролетариата, указав при этом на соответ-
ствующий запрет, содержавшийся в германском Уголов-
ном кодексе 1871 г. Подвергая критике подобную по-
зицию, Карл Либкнехт попытался вскрыть истоки и основу
оппортунистических воззрений адвоката Вольфганга
Гейне: «Юридические ухищрения вызывают формализм
и мешают революционному мышлению и революционным
чувствам» 1 . Естественно, отнюдь не юриспруденция
является основным источником политики оппортунизма
в рабочем движении. Кто, однако, может отрицать, что
в условиях капитализма позитивистское правопонимание,
мышление, ориентирующееся исключительно на действу-
ющий закон, отрывают право от истории и философии,
бытие права от его становления, делают незаконной
любую попытку вырваться из «оков зависимости».
2. НАЧАЛО И КОНЕЦ БУРЖУАЗНОГО РАЦИОНАЛЬНОГО
«ЕСТЕСТВЕННОГО» ПРАВА
В современном мире иррационализм связан с одной
из основных и долговременных тенденций развития
позднебуржуазной философии права и правовой практики,
отражающей коренную незаинтересованность господ-
ствующего класса в прогрессивном переустройстве обще-
ства и соответственно этому их очевидную направлен-
ность против социалистического рабочего движения, а
затем и практики реального социализма. Анализ совре-
менного состояния «иррационалистического направления»
в правовой идеологии в той или иной степени обнаружи-
вает его окончательный разрыв с «классическими» буржу-
азными естественно-правовыми учениями, начиная от Гоб-
бса до Гегеля. Это неудивительно, так как правовая
«школа», способная терпеть свою собственную неспособ-
ность внести рациональное начало в исследование
права, прикрываясь тезисом о том, что это вообще невоз-
можно, не могла не отрицать начисто лозунги Просве-
щения, чьим центральным понятием был разум, торже-
ство которого должно было сделать государство мысля-
щим, а право разумным. Пользуясь образным выражением
Гегеля, к этому «величественному восходу солнца» 1
буржуазного Просвещения и революций относилось и
«классическое» естественное право. Будучи основанным
на человеческом разуме, оно стало той теорией, которая
выступила как антипод прежним обоснованиям неспра-
ведливости, как своего рода абсолютный критерий по
отношению к любому авторитету — будь то догмы рели-
гии или законы государства.
Позднебуржуазная социальная и правовая философия
приобрела по сравнению со своей предшественницей прямо
противоположную направленность. Сомнительный путь
познания Хайдеггера, заявляющего, что мысль начинается
лишь тогда, когда освещаемый веками разум разоблача-
36
ется как самый закоренелый враг мысли, диаметрально
противоположен гоббсовской идее о тождестве филосо-
фии, науки и разума2. Отнюдь не геройское отречение
Фрайера — «Человек существует, и единственное, что
от него требуется,— это то, чтобы он старался соот-
ветствовать своему внутреннему ,,я“»,— ничего общего
не имеет с иллюзорным представлением Канта о человеке-
герое: «Природе угодно, чтобы человек был причастен
к тому совершенству, которое он добывает себе собствен-
ным разумом» 3. Определение, которое дал праву Адорно
как «первоявлению иррационального рационализма»,
противоречиво не только само по себе, оно прямо проти-
воположно фихтевскому пониманию права, которое он
выводил из сущности разума4. Позиция Хайека, осно-
ванная на субординации «человека разумного» в рамках
саморазвивающихся институтов, стоящих выше него,
которая сводится к тому, что не человек принимает новые
нормы, потому что он разумен, а разумным он стал в
результате подчинения новым нормам, глубоко отлична
от данной Гельвецием характеристики законодательства
как вершины творчества разума3.
Утверждение Бальвега, что задача философии отнюдь
не в том, чтобы порождать истинные знания, а в том,
чтобы- обнаруживать и доказывать несостоятельность
отдельных попыток приближения к истине, не обременено
чертами особого сходства с концепцией Христиана Воль-
фа, заявлявшего, что, поскольку истина служит одним
из устоев государства, тот, кто ее оскверняет, разрушает
последнее 6.
Однако что же нас, собственно, интересует в том
процессе освобождения знания от веры, мысли от откро-
вения, государства от церкви, права от морали, который
происходил на ранних стадиях развития капитализма?
Ведь эти притязания саморазвивающегося разума, про-
возгласившего в ходе беспрецедентной по своим масшта-
бам революции идей лозунг рационального преобразования
человеком природы и общества, в конце концов оказались
самопознанием классом буржуазии своих жизненных
интересов, а «царство разума» обернулось буржуазным
обществом, верхом неразумия и несправедливости. Зачем
же нужно нам, людям, причастным к процессу роста
самосознания рабочего класса с его принципиально
иными жизненными интересами, содействовать музейному
обновлению идейного наследия европейского Просве-
щения?
37
Верно ли, что, чем больше мы будем позволять себе
роскошь «романтического» погружения в историю и ее
восприятия как некоего богатства, тем меньше мы будем
в состоянии реально представлять себе далеко не роман-
тические требования современности? Являются ли просве-
тители выразителями той традиции, которая содействует
прогрессу? Или же наш интерес к просветителям как
к представителям буржуазного юридического мировоз-
зрения вызван исключительно тем, что благодаря ему мы
можем выверить свои позиции в борьбе против этих
идеологов?
В той же степени, в какой история развития идей не
является замкнутой в себе и оторванной от развития
общества «непрерывной цепью идей», она не представляет
собой и «историю нонсенсов», просто «груду развалин»,
груду не оправдавших себя систем 1. Именно потому, что
история общества, а также ее теоретический компонент —
история идей отражают в своей совокупности процесс
развития человечества, их исследование помогает сделать
исторический опыт пригодным для его использования
в современный период. История позволяет выделить
определенные этапы эволюции общества, отказ от обра-
щения к которым чреват отступлением от принципа
научности. Ввиду этого сегодня, при изучении тенденций
развития иррационализма, и особенно поворотного мо-
мента этого развития, для нас не может быть безразлична
оценка того периода, когда в борьбе с феодально-клери-
кальным естественным правом, со взглядами на госу-
дарство как на «мистическое политическое тело» началось
утверждение буржуазно-рациональной концепции есте-
ственного права. И это независимо от того, что есте-
ственно-правовая философия, ориентировавшаяся на
поиск рационального объяснения склонности человека
к общественной жизни, не порвала окончательно со своим
теологическим прошлым, оказалась не в состоянии под-
няться над интересами общества частных собственников.
Значимость вклада просветителей определяется,
однако, не столько результатами, которых они смогли
добиться, сколько тем путем, который они проложили
в истории. В частности, просветители XVII в., выступав-
шие как идеологи политического освобождения, несмотря
на наличие у них существенных расхождений по отдель-
ным вопросам, не только внесли решающий вклад в окон-
чательную победу буржуазного строя на Европейском
континенте, но оказали также огромное влияние на
38
формирование идей английской политической экономии,
«классической» немецкой философии и утопического
французского социализма, наследником которых выступил
марксизм и традиции которых в настоящее время про-
должает развивать марксистско-ленинская теория во
всех странах. То, что теоретический фундамент, на ко-
тором возник марксизм и который был заложен трудами
Смита, Гегеля, Сен-Симона, оказался столь прочным,
было заслугой и мыслителей эпохи Просвещения, стояв-
ших у истоков этих учений. Богатство идей Ф. Бэкона,
И. Альтузия, Г. Гроция, Р. Декарта, Т. Гоббса, Дж. Миль-
тона, Б. Спинозы, С. Пуфендорфа, Дж. Локка, Г. Лейбни-
ца (этот список мог бы быть продолжен, но мы ограни-
чимся перечислением,так сказать,«звезд» первой величины)
действительно относится к конститутивным моментам
бытия социалистического общества вообще и социали-
стической науки о государстве и праве в частности.
Это тем более верно, что философы Просвещения
никогда не стремились лишь блеснуть игрой ума. Отправ-
ным пунктом их мировоззренческих концепций служили
существующие в обществе структуры власти, конечная
же цель заключалась в фундаментальных изменениях
этих структур. Можно сказать, что взгляды просветителей
носили не легитимирующий, а делегитимирующий харак-
тер. Даже их наиболее абстрактные конструкции, отражая
в конечном счете потребности классовой борьбы в соот-
ветствующих странах и в соответствующие эпохи (хотя
это и не всегда совершенно очевидно), перерастали в
конкретные политико-правовые требования или, во всяком
случае, создавали основу для дальнейшего развития поли-
тической мысли в определенном направлении. При помощи
естественного права были подорваны принципы, слу-
жившие обоснованием законности феодального строя.
Лозунги естественного права стали идейно-теоретическим
фундаментом нового общественного строя — капита-
лизма 8.
Естественно-правовые учения эпохи Просвещения, бу-
дучи своеобразной кристаллизацией всей социальной
философии того периода, не представляют собой единой,
однородной идеологии. Это было обусловлено тем, что
процесс формирования «классической» буржуазной фило-
софии права в западноевропейских странах охваты-
вал исторический период длительностью в несколько столе-
тий. На характере теоретических конструкций отдельных
представителей теории и философии права отразились так-
39
же особенности прихода к власти соответственно италь-
янской, голландской, английской, французской и немецкой
буржуазии. Большое значение здесь имело также и то
обстоятельство, что идеологи естественного права выра-
жали в своих учениях несовпадающие интересы различ-
ных социальных групп и слоев, участвовавших в подго-
товке буржуазных революций.
Чтобы продемонстрировать это на примере того, кто
наметил ориентиры систематической разработки буржуаз-
ной философии права, а именно на примере Гуго Гро-
ция, важно прежде всего сказать, кем Гроций не являлся
(ведь голландец не избежал судьбы тех, чей авторитет
покоился на ложно понятых заслугах). Вопреки утверж-
дению, кочующему из словаря в словарь, из учебника
в учебник, Гроция нельзя назвать ни основателем естест-
венно-правовой теории, ни создателем международного
права. Он также не был представителем плебса, и тот,
кто пытается обнаружить у него вульгарные высказывания
(подобные формулировкам Себастьяна Франка), усердству-
ет напрасно. Гроций не был радикалом или революцио-
нером ни в своих принципах (подобно Гоббсу или Спинозе),
ни в своих выводах (подобно Руссо или Фихте). Равным
образом он не может считаться выразителем интересов
народных масс; подтверждением этого служит факт одо-
брения им мысли Аврелия Августина о том, что «народ
в такой же мере должен выносить государей, как и рабы
господ»9. Свои идеи Гроций черпал не в условиях жизни
и стремлениях народа, а в фолиантах ученых различных
эпох и государств.
Гроций не был демократом (без тени критики он го-
ворит, что и в самой свободной республике отдельные
слои населения — бедняки, чужестранцы и женщины —
лишены права голоса 10), тем более не был он социа-
листом-утопистом. Он даже не был последовательным
противником рабства, не говоря уже о частной собствен-
ности. Находясь по своим убеждениям несравненно бли-
же к Эразму Роттердамскому, чем к Лютеру, Гроций тем
не менее не являлся пацифистом. Более того, он при-
знавал возможность войны, взаимно справедливой для
«обеих сторон»11. Не был он ни явным, ни скрытым
атеистом и — к удовольствию нынешних эйфориков —
не смог отказаться от идеи бога, порвать с религиозным
мировоззрением как с мировоззрением ненаучным. Его
вера в бога, который сотворил все вокруг себя и с небес
вершит человеческие дела , не могла вызвать никаких
40
подозрений со стороны инквизиции. Гроций был добро-
порядочным христианином, его постулаты — «бог един»
(«Deumsse unum») и «бог есть причина всего» («Deumsse
causa omnium») 13 — были, насколько возможно, благопри-
стойны и благочестивы. Он не принадлежал к левому
крылу Реформации, и в его произведениях нельзя найти
ничего общего с «ересью простолюдинов». Он не при-
надлежал также к категории «витающих в облаках» уче-
ных, которые всегда сами создают условия для собствен-
ных неудач или даже провалов. Он был значительно более
хорошим дипломатом в теории, чем на практике: созда-
вая свой большой курс международного права в самый
разгар Тридцатилетней войны, он даже не упомянул ни
об этой войне, ни об ее идейных мотивах — борьбе ре-
формации с контрреформацией. Однако он не ощущал
себя и неким «свободным художником» или «наивным
чудаком», оторванным от реальной жизни. Когда он ра-
товал за свободу мореплавания, то при этом подразуме-
валась не свобода морей как таковая, а свобода плава-
ния голландских торговых судов и, даже страшно сказать,
присутствовала апологетика колониальной политики. Тот
исследователь, которого привлекает упоительность заблуж-
дений буржуазных просветителей, мир их вдохновенных
фантазий и прекрасных иллюзий, обратившись к Гроцию,
почувствует тщетность своих усилий. Он не отыщет у него
даже яркой цитаты.
Гуго Гроций был типичным представителем господст-
вующего класса своей страны — голландской буржуазии
(то обстоятельство, что его, запутавшегося в борьбе от-
дельных группировок в ее среде, приговорили к пожиз-
ненному заключению и последние двадцать четыре года
своей жизни он был вынужден провести в эмиграции,
не имеет в данном случае никакого значения). Он рацио-
нализировал интересы, прежде всего материальные инте-
ресы своего класса. Так же, как и Цицерон — один из
наиболее почитаемых им авторитетов, Гроций защищал
интересы представляемого им класса. И поэтому рацио-
нализм Гроция нельзя понимать как беспристрастное,
внеклассовое мировоззрение. Его определение и понимание
«рацио» представляет собой начало теоретического осмыс-
ления потребностей своей страны и своего времени. При
этом в первую очередь речь шла о формировании бур- *
жуазной ’ идеологии в Голландии, которая была первой
«образцовой» капиталистической страной XVII столетия |4.
Ее торговый флот в результате первой победившей бур-
41
жуазной революции в Европе (в 1581 г., за два года
до рождения Гроция, Генеральные Штаты провозгласили
независимость Нидерландской Республики Соединенных
провинций от феодально-монархической Испании) прево-
сходил по своим размерам флот торговых судов всех
европейских стран, вместе взятых, а Амстердамский банк
исполнял роль главного кредитора этих стран. Речь шла,
таким образом, о рационализации интересов той страны,
колониальная экспансия которой оказалась необходимой
предпосылкой национального подъема.
Но уже тогда в Европе сказывалось действие закона
неравномерности развития капитализма — в Нидерландах
процесс урбанизации охватил 70—80% всего населения,
в то время как в соседней Франции примерно тот же
процент жителей был занят в сельском хозяйстве, осно-
ванном на феодальных началах. В силу такой неравномер-
ности социального развития политические взгляды Гроция
явились не только господствующей идеологией, но и
идеологией, подрывающей устои. Подобно тому как Нидер-
ландская республика была форпостом капитализма в
Европе, где еще сохранялись феодальные устои, точно
так же предложенная Гроцием теория общества оказалась
форпостом антифеодальной идеологии. Будучи впоследст-
вии развита, дополнена, исправлена и демократизирована
его идейными последователями, она стала теоретическим
обоснованием грядущих буржуазных революций в Англии,
Северной Америке, Франции и, несколько особняком, в
Германии.
Таким образом, Гуго Гроций явился, прямо или кос-
венно, вдохновителем Гоббса, Локка, Пуфендорфа, Вико,
Вателля, Джефферсона, Руссо и Канта; несмотря на то,
что эти его «ученики» чаще отталкивались от его посту-
латов, чем соглашались с ними, даже критикуя его кон-
цепции, они «питались» разработанными им подходами.
Конечно, анализ системы взглядов Гроция, постановки
и решения им теоретических проблем обнаруживает мно-
гочисленные противоречия, в которых он запутался, его
боязнь порвать с идолами прошлого, нерешительность,
мешавшую ему давать в отдельных случаях четкие ответы
на поставленные вопросы и т. д. Однако если рассмат-
ривать мировоззрение и методологию Гроция с учетом
исторических условий их возникновения и развития, то
следует признать, что появление новой философии права
эпохи Просвещения как самостоятельной и систематиче-
ской науки необходимо датировать 1625 г. — годом вы-
42
хода в свет книги «О праве войны и мира» — главного
произведения Гуго Гроция.
Здесь, и только здесь, феодально-клерикальное естест-
венное право начинает оборачиваться буржуазно-рацио-
нальным естественным правом. Лишь здесь борьба европей-
ской буржуазии против унаследованных сословных и аб-
солютистских структур, отношений и институтов находит
в целом прогрессивное для того времени выражение в
виде целостной теории общества, узаконивающей капита-
листический образ жизни и способ производства.
Основные положения этой теории можно обнаружить
в самом понятии «естественное право»: «Право естествен-
ное есть предписание здравого разума, коим то или иное
действие, в зависимости от его соответствия или проти-
воречия' самой разумной природе, признается либо мо-
рально позорным, либо морально необходимым; а следо-
вательно, такое действие или воспрещено, или же предпи-
сано самим Богом, создателем природы» |5. Разумеется,
свою концепцию естественного права Гроций не отделял
от христианского бога. «Бог повелевает и запрещает через
посредство природы» («Deus per naturam jubet et vetat»), —
говорит он ,6. Его явная цель, однако, состояла в создании
такой прочной основы естественного права, чтобы его
заповеди оказывались действительными и тогда, когда до-
пускалось бы, что бога нет или что он не печется о
делах человеческих 17 (понятно, что этого нельзя было
допустить, не совершая тем самым величайшего преступ-
ления). Несмотря на то, что подобное предположение о
несуществовании бога 18 в столь же малой степени за-
думывалось как пустая риторика (к чему ее старательно
пытаются свести), впрочем, как и другая характеристика
естественного права, в соответствии с которой оно «столь
незыблемо, что не может быть изменено даже самим
Богом» 19, величие Гроция состоит отнюдь не в отрицании
бога. Его сила — в позитивных элементах его учения,
в том повороте в развитии естественного права, которое
он вызвал. К гипотетическим ограничениям всесилья
бога, что является достаточно установленным 20, в отдель-
ных случаях прибегали и церковники, правда, вовсе не
с намерением превратить его в пленника общих законо-
мерностей или тем более подорвать власть духовенства,
а, скорее, наоборот.
Истинные теоретические источники вдохновения Гроция
ни в коем случае не располагаются в учении схоластов,
и уже тем более поздних схоластов, — их следует искать
43
в трудах Аристотеля и стоиков, прежде всего Цицерона.
К непреходящим заслугам Греция относится то, что он
открыл непосредственный доступ к произведениям вели-
ких классиков Греции и Рима, и это оказало влияние на
современное ему и последующее развитие правовой теории,
что он, по его собственным словам, вновь сделал очевид-
ными те истины, которым служил Аристотель и которые
испытывали из-за тирании схоластов тяжкий гнет во имя
того же Аристотеля 21. При этом он не присягал на вер-
ность какой-либо из философских сект и тем самым не
лишал себя возможности доступа к реальным факторам
истории общества и идеальным факторам истории идей.
Впрочем, что касается определения Гроцием естественного
права, то его формула «здравый разум» (recta ratio) 22
представляет собой, скорее, отзвук цицероновской макси-
мы: «Истинный закон — это разумное положение, соответ-
ствующее природе, распространяющееся на всех людей,
постоянное, вечное...» («Vera lex est rectaratio, naturae
congruews, constans, sempiterna...») 23. Что же касается
гипотетического «случайного теизма» Греция — в нем, как
совершенно очевидно, нет никакого предвосхищения «по-
хоронившей бога» теологии, — то уже Пуфендорф в ка-
честве его возможного источника указывал на Марка
Аврелия 24.
Как отмечалось выше, основные элементы того, «чего
до сих пор никто не излагал» 25, можно обнаружить не
в критике Гроцием позиций других теоретиков, а в по-
строении им системообразующей концепции, совпадающей
с другими мнениями. И поскольку под тем, что, по пред-
положению Гроция, является человеческой природой и
естественным правом, не подразумевалось ни крупицы
причастности земной сущности к небесной непознаваемо-
сти, ни испорченной природы грешного, погубленного
грехопадениями человека, ни паствы, прямо или косвенно
подвластной решениям и толкованиям, монополия на ко-
торые в силу сверхъестественного узаконения принадлежит
архипастырю религиозной общины, то, очевидно, речь
здесь шла о безусловно здоровой природе человека, на-
деленного рассудком и стремлением к общению, как о
подлинной основе государства и общества, лишь впослед-
ствии одобренной богом , и, более того, как об истин-
ном источнике права 27. Поэтому естественное право не
проводило никакого различия между вероисповеданиями я.
нетрудно отыскать закон, предписаниями которого должен
руководствоваться каждый человек, ибо его действие
44
распространяется на всех людей; его нетрудно постичь,
поскольку он возникает одновременно с рождением любого
человека и коренится в рассудке каждого; в таком праве
не может отказать ни государь своим подданным, ни гос-
подь бог кому-либо из нехристиан; ведь оно проистекает из
самой природы-матери, в равной степени благосклонной
ко всем людям 29.
Даже если те выводы, к которым пришел Гроций,
не в каждом отдельном случае оказывались на высоте
его методологического подхода, тем не менее благодаря
тому, что и человека в его земной природе, и сообщество
людей с себе равными, и сообщество народов с себе
равными он понимал как элемент и продукт природы,
Гроций положил начало тому, что правовая теория из
ранга науки «об откровениях» была возведена в ранг
науки эмпирической, которая должна разрабатываться на
эмпирической и рациональной основе. История народов
становится у него абстрактной основой неизменного естест-
венного права, отличаемого от подверженного изменениям
позитивного права30. Путем анализа социальных причин
и их следствий Гроций стремился свести это естественное
право к понятиям столь непоколебимым, чтобы никто —
ни язычник или мусульманин, ни иудей или христианин,
ни католик, кальвинист, лютеранин, армяно-григорианец —
не смог бы их отвергнуть. Естественное право, по Гроцию,
должно соответствовать природе не только христианского,
но и любого человеческого общества. С точки зрения
такого естественного права самые различные религии
имеют право на существование, и поэтому для него они
безразличны. Истинная религия и ложная религия — обе
допустимы31. Конечно, здесь присутствует и некоторый
реформаторский подход: каждый человек имеет равный
доступ к господу; утверждение же, что глас божий тож-
дествен гласу природы, который в свою очередь может
находить свое подтверждение в некоем «общем согласии»,
полностью соответствует предрассудкам стоиков32. При-
знание обыкновения, обычая в качестве естественного яв-
ления 33 означает не противопоставление реального мира
миру догм, из которых дедуцируются нормы, а разработку
на основе более ранних и современных обычаев универ-
сально верной меры поведения, путем индукции и со здра-
вым пониманием природы человека, что совершенно
исключает ниспосланное небом озарение. История исполь-
зуется как арсенал доказательств 3'. В одной из опубли-
кованных недавно работ, посвященных критике евроцент-
45
ристских концепций международного права, справедливо
подчеркивалось, что одна из наиболее удачных и обретших
долгую жизнь идей Гроция — принцип свободы морей —
не являлась просто его выдумкой, а была открыта им
«в ходе внимательного изучения морских обычаев азиат-
ских государств» 35.
Именно поэтому метод аргументации Гроция приобре-
тает свою истинную ценность. То, что часто критикуют
как «причудливую страсть к цитированию» — использова-
ние им, естественно, недогматическое, но и не очень прин-
ципиальное, высказываний мыслителей и поэтов всех вре-
мен и народов, причем в большей части язычников, чем
святош (в этом сказалось его понимание свободы древ-
них христиан добывать истину отовсюду, откуда только
возможно 36),— противоположно единообразно-универса-
листской средневековой картине мира и права, даже в
ее улучшенном поздними схоластами рационализированном
варианте. Несмотря на то, что человечество разделено на
различные народы — наставлял своих студентов в Коимбре
Франсиско Суарес, — оно представляет собой все же
определенное морально-политическое единство 3'; однако
это «земное государство» (civitas orbis), вместе с его
правилами поведения, выводится из претендующих на
универсализм законов, в соответствии с которыми като-
лический бог сотворил мир. Земной же его наместник
наделяется правом вмешиваться в управление обществом
и государством того правителя,1 которого он объявляет
еретиком, а также правом давать поручения о принуди-
тельном обращении в веру языческих народов. Этому под-
ходу Гроций противопоставляет плюралистическую, регио-
нальную, диалогическую структуру внутригосударственного
и межгосударственного права. И тогда, когда он затраги-
вает вопрос об обществе, возникающем на основе догово-
ра, и тогда, когда он рассматривает форму взаимоотноше-
ний различных обществ, речь идет не об интеграции в
рамках угодного богу порядка, а о кооперации равно-
правных в принципе объектов на основе совпадающих
потребностей и единодушного разумения.
Хотя по своим политическим убеждениям и своему
поведению Гроций был аристократом, в его творчестве со-
вершенно явно обозначены демократические элементы той
социальной философии, в которой собственность, как и
государственная власть основываются на соглашении
равноправных субъектов, иными словами — на сообществе
людей с себе равными, когда все наделены одинаковым
46
стремлением к общению и одинаковым рацио И поэтому
представляется логичным, если Гроция относят к теорети-
кам, первыми обосновавшим принцип, согласно которому
меньшинство связано решениями большинствазч. Все
это — структурные элементы нефеодальной, а для того
времени объективно антифеодальной теории общества.
Концепция естественного права Гроция также трудно
согласуется с иерархией, ритуализирующей экономическое,
духовное и политическое неравенство и носящей наслед-
ственный, теократический характер, как и с позитивист-
ской точкой зрения гласящей, что справедливость и
несправедливость могут быть разграничены друг от друга
лишь через усмотрение и обычаи людей.
Таким образом, естественно-правовые разработки
Гроция представляют собой не больше и не меньше как
плодотворную попытку внести объективное измерение в
субъективно-правовые требования буржуазии, уже побе-
дившей в Нидерландах и долгое время ведущей борьбу
за свое господство в других европейских странах.
Основывая требования буржуазии в сфере права на якобы
вечных, присущих самой природе человека свойствах,
Гроций маскирует тем самым классовый характер инте-
ресов капиталистов, представляя их как интересы и по-
требности всего общества. В результате оказалось, что
даже его заблуждения и иллюзии в течение последующих
столетий соответствовали историческим требованиям.
Рождение буржуазного рационального естественного
права означало появление на свет детища предпринима-
тельского духа промышленной и торговой буржуазии. По
мнению Гроция, который внес не чрезмерный, но достаточ-
но весомый вклад в Просвещение и при обосновании своих
позиций в известной степени учитывал материальные инте-
ресы, первая и непременная норма международного права
состоит в том, что каждый народ может приходить к
любому другому народу и вести с ним дела ,0. К подобной
свободе предпринимательства Гроций причислял и свободу
мужчин «вступать в брак и заключать брачные договоры у
соседних народов» 41.
Именно в этой связи становится понятным, почему
центральное место в концепции Гроция занял институт
договора (причем следует отметить, что речь идет не о
феодальном договоре между вассалом, который обязан
повиноваться, и сюзереном, который должен предостав-
лять ему покровительство, а о договоре купли-продажи
товара между двумя автономными, то есть юридически
47
равными, субъектами 42), а вместе с ним и принцип, гла-
сящий, что договор должен соблюдаться (pacta servanda
sunt), доведенный им до абсолюта. Исходящее из этого,
а следовательно исходящее и из права собственности то-
варопроизводителей, представление Гроция о равенстве
оказывается близким или, во всяком случае, приближает-
ся к признанию равенства бедных и богатых перед зако-
ном 43. Равным образом отношения обмена в ходе обра-
щения товаров — при этом Гроций допускает взимание
процентов44!— расширяются до рамок всего общества,
достигают уровня факторов, оказывающих влияние и на
неэкономические сферы 4 Рецепцию римского права Гро-
ций дополнил рационально-правовой легитимизацией тех
его норм, которые оказались приемлемыми в условиях
капиталистического общества, развил соответствующую
принципам эквивалентного обмена теорию уголовного пра-
ва, позволяющую отличать преступления от проступков 4 , а
также установил минимальный набор правил в отношении
брака, действительного с точки зрения естественного пра-
ва: «муж есть глава для жены», женщина связана с мужем
верностью, сожительство дозволено самой природой 4.
Действительное значение переворота, совершенного
Гроцием, вообще не может быть понято, если его фило-
софию права и теорию международного права трактовать
не как противопоставление схоластической, иными слова-
ми — феодальной, картине права и мира, господствовав-
шей в то время. В частности, Гроций противопоставил
претензии феодальной Испании на мировое господство
основанную на естественном праве концепцию междуна-
родного права, которая придала надлежащее юридическое
оформление насущным, в том числе предпринимательским
интересам сплачивавшихся национальных государств
Европы — одновременно соперников и единомышленников.
В то время как Гроций не признает права государства
вести войну против других народов из-за того только, что
те не хотят принять христианство ,к (уже хотя бы потому,
что эта религия не может быть подкреплена разумными
аргументами, а исправлением для заблуждающихся ;
должно являться не принуждение, а наставление!), пред- |
ставители позднесхоластического направления в своих :
лекциях в Саламанке и Коимбре подкрепляли освященную
самим папой претензию Испании и Португалии на миро-
вое господство клерикально-юридической аргументацией "•
Поскольку целью церковной масти провозглашается до-
стижение вечного блаженства, а целью государственной
4К
власти — лишь политического благополучия, то светская
власть подчиняется духовной; в силу своей косвенной
власти папа может ввиду серьезных прегрешений кого-
либо из христианских правителей отрешить его от власти
и поручить другому монарху выступить войной против
того, кого он объявил еретиком; кто продался в рабство,
не может уже по собственному усмотрению сбросить
свои оковы; что касается правителей нехристианского
мира, то папа имеет право посылать в их владения мис-
сионеров, управлять духовными делами тех из их поддан-
ных, которые приняли христианство, и в случае необхо-
димости возлагать на христианские государства миссию
вооруженной защиты прав христианской церкви в нехри-
стианских государствах; в интересах достижения целей
церкви папа обладает земной властью над всем миром,
над всеми князьями, королями и императорами; он может
возложить на испанского монарха миссию обращения в
христианство всех варварских народов и запретить другим
правителям проповедовать среди варваров христианство
или вести с ними торговлю; если значительная часть
варварских народов окажется правдой или неправдой об-
ращенной в христианство, папа может поставить над ними
христианского монарха, сместив властителя-иноверца; об-
ладая духовной властью, он может предписать христианам
образовать единое царство; война за неправое дело —
вероотступничество, но сама по себе война, даже захват-
ническая, не является противоправной; государь, который
нарушит священный закон папы как высшего властителя
тем, что отречется от католической церкви, может быть
предан смерти любым человеком; в спорных случаях
каждый должен стараться обратиться за советом к тому,
кого определила для этого церковь — к прелатам, пропо-
ведникам, духовникам.
Естественно, приведенные выше постулаты Франсиско
Виториа и Франсиско Суареса не были ни причиной, ни
мотивом агрессивной политики Испании, направленной на
достижение мирового господства. Когда Виториа читал
свой курс, конкистадоры уже давно завоевали Мехико,
подвергли пыткам и казням Куатемока. Когда занимался
преподаванием Суарес, Испания уже давно аннексировала
Португалию вместе с ее колониями, а непобедимая
армада уже давно потерпела поражение при попытке за-
воевать Англию. По сравнению с другими, в частности с
франсисканцем Альфонсо де Кастро, который, ссылаясь
на Фому Аквинского («Служение идолу является великим
49
4-1449
оскорблением господа») 50, сам факт существования у
языческих народов Америки нехристианских ритуалов
объявил справедливым основанием войн и завоеваний,
влияние доминиканского профессора и ученого-иезуита
было более умеренным. Однако логика их аргументации в
конечном счете служила легитимации:
а) Буллы Папы Александра VI от 1493 г. (Inter caetera
divinae), которая санкционировала раздел между Испа-
нией и Португалией еще не открытых европейцами стран
под предлогом усмирения и наставления варварских наро-
дов;
б) Буллы Папы Пия V от 1570 г. (Regnan in excelsis),
согласно которой английская королева Елизавета как
завзятая еретичка лишалась трона, а ее подданные осво-
бождались от данной ей присяги на верность;
в) Указа короля Филиппа II и кардинала Гранвилля
от 1580 г. об отлучении от церкви Вильгельма Оранского °
(католика!), которым последний объявлялся «врагом рода
человеческого» (в том числе и за то, что он провозгласил
свободу совести), тому же, кто убьет правителя Нидерлан-
дов, обещалось вознаграждение в 25 тыс. крон золотом,
возведение в дворянский титул или повышение в дворянст-
ве и прощение любого преступления, сколь бы ужасным
оно ни было (как впоследствии и произошло).
Сознательно противопоставляя свое учение иррациона-
лизму и мистицизму, Гроций совершил поворот в сторону
объяснения мира из него самого. Несмотря на то что
применяемые формулировки были довольно осторожны,
они оказались достаточно явными, чтобы его произведе-
ния были занесены в список книг, запрещенных Римом
(как и произведения Бэкона, Декарта, Дидро, Гельвеция,
Канта, Локка, Монтескье, Пуфендорфа, Руссо, Спинозы).
Выступив против церковной политики «универсального
мессианства», Гроций обосновал идею взаимозависимого
сосуществования человека с человеком и народа с наро-
дом. Сочетание в учении Гроция противоречивых начал
нельзя понять в отрыве от того, что это учение проти-
востояло феодально-клерикальной идее «крестовых похо-
дов», господствовавшей в то время в Европе. Вместе с тем
самому Гроцию нельзя отказать в том, чтобы его сравни-
вали не только с его последователями, но и с его пред-
шественниками. В этом смысле ошибочное мнение Пол-
лака, противопоставлявшего Гроция как якобы праотца
ограниченности буржуазных юристов Спинозе как якобы
ниспровергателю всего буржуазного 52, следует, вероятно,
so
объяснить игнорированием этого принципа оценки истори-
ческого развития идей.
Конечно, если философию права Гроция сравнивать
только с более поздним рационализмом материалисти-
ческого направления Гоббса и Спинозы, то она представ-
ляется эклектичной. В том, что касается анализа право-
вых отношений внутри государства, труд Гроция «О праве
войны и мира» выглядит по сравнению с рабртой Пуфен-
дорфа «О праве природы и праве народов» (1672) несколь-
ко худосочным. Что же касается его антипапской и анти-
религиозной направленности, он чересчур дипломатичен по
сравнению, например, с «Правом народов» Ваттеля (1758).
Естественно, Ж. Ж. Руссо не согласился с недемократи-
ческими выводами тех разделов гроциевского учения о
государстве, в которых рассматривались вопросы демокра-
тии. Гегель, при всем своем уважении к попытке Гроция
развить общие принципы, которые имели бы свою конеч-
ную основу в самом предметном мире, не проявлял вообще
никакого почтения в отношении неизменного естественно-
го права, которое к тому же выводилось Гроцием из бытия
индивида (а не из общественного бытия).
Однако оценивать выводы мыслителя — это одно, а
оценивать проложенный им путь — это другое. Все упо-
мянутые философы на самом деле основывались на твор-
честве Гроция: при случае они делали выписки из его
произведений, как, например, Пуфендорф, или искажали
его, прежде чем обрушиться на него с критикой, как, на-
пример, Руссо. Однако и в своей критике Гроция эти фи-
лософы черпали идеи в его подходе. Не следует также
забывать, что отделение естественного права от права
церковного, формирование естественного права в процессе
критического отдаления от позитивного права, инициато-
ром чего выступил Гроций, бесспорно, способствовали не
только появлению буржуазной теории прав человека, но и
оказали известное влияние на ход английской и севе-
роамериканской революций XVIII века.
Как и любое творчество, ставшее «классическим»,
философия права Гроция с начала и до конца связана с
классовыми идеологическими битвами его эпохи. Однако
и в нашем столетии он продолжает привлекать к себче
внимание. Уже начиная с конца XIX века, когда Папа
Лев XIII отменил решение о Гроции как о «запрещенном»
авторе, основная тенденция буржуазной политической
мысли состоит в том, чтобы лишить голландца «отцовства»
в отношении естественного права и права народов, которое
51
4*
ему до этого приписывалось, абсолютизировать его проти-
воположность Спинозе, Гоббсу, Руссо и, наконец, отнести
его, в качестве звезды второй величины, к испанской шко-
ле поздней схоластики: не в Виттенберге и не в Женеве, а
якобы в Саламанке произошло рождение не потерявшей
и по сей день своего значения философии права и выте-
кающих из нее естественно-правовых и международно-
правовых принципов. Гроций якобы был лишь продолжа-
телем традиции, идея которой была им заимствована и
долгой безвестности которой (виновниками чего были
Спиноза и Томазий) он обязан своей славой53. Таким
образом, именно Гроций, который от начала и до конца
своего творческого пути развенчивал грабительскую поли-
тику испанцев и португальцев54, обличал бесстыдство
римской католической церкви, благословлявшей претензии
испанских феодалов на мировое господство 55, предстает
перед нами лишь как эпигон.
Конечно, Гроций не изобрел своей собственной терми-
нологии, он сотнями цитировал своих предшественников,
в ряде случаев также и схоластов (для того, кто доказа-
тельства существования естественного права усматривает в
совпадении мнений, это неизбежно). Впрочем, что касает-
ся схоластов, то он считал их заслуживающими снисхож-
дения, поскольку им пришлось жить в неблагоприятные
времена 56. Конечно, для всех эксплуататорских общест-
венных формаций характерны общие методы и общая
аргументация. Однако всего этого явно недостаточно, что-
бы сущность буржуазно-рациональной философии права
сводить к содержанию и функциям феодально-клерикаль-
ной философии права.
Было бы наивным предполагать, что теми, кто наме-
ренно изображает предшественника рационального метода
доказательства в правовой науке последователем тех, для
кого источником любой истины в конечном счете является
единоспасающая католическая церковь, движет чисто на-
учный интерес. Ленинская мысль, что люди всегда были
и будут жертвами обмана и самообмана, покуда не на-
учатся за всеми возможными социальными учениями
выявлять интересы того или иного класса 5/, помогает
нам в этом случае не усматривать в гроциевской попытке
«пересортировки» социально-политических учений прош-
лого одно лишь обусловленное чисто научными соображе-
ниями стремление к нововведениям. Как в тот истори-
ческий период, так и сегодня в ходе противоборства и
столкновения мнений защищаются определенные классо-
52
вне позиции. В настоящее время мы имеем все основания
в неискаженном виде восстановить в современном созна-
нии давние предпосылки возникновения и распространения
раннебуржуазного рационализма. Необходимость в этом
вызывается не только тем, что идея просветителей (уже
тогда иллюзорная) о господстве разума как о цели, к
которой следует стремиться, искажается в самых общих
чертах и речь идет уже не о познании, а об озарении,
не о понимании, а о созерцании, но, в частности, и тем,
что те позитивистские течения, которые раньше горди-
лись своим мнимым рационализмом, уже давно дегради-
ровали, опустившись до деклараций о банкротстве отвле-
ченно понимаемого разума.
Было бы опрометчивым говорить: «Какое нам дело до
парадигм ученых-профессоров». Отмеченная выше тенден-
ция развития в сфере теории отражает, в частности,
определенную тенденцию в практике, которая в настоящее
время действительно вызывает беспокойство. Отказ от
гроциевой концепции государства, от его теории между-
народного права, основывавшихся как бы то ни было на
опыте и разуме, на согласии и взаимности, на органи-
зованном взаимодействии, и возрождение позднесхолас-
тической идеологии «крестовых походов», направленной
против «злодеев» и «варваров» того времени, не могут
быть ддя нас безразличными. Ведь именно сегодня като-
лическая церковь, игнорируя опыт римских пап Алек-
сандра VI и Пия V, как и прежде, претендует на то,
чтобы повелевать и христианами, и язычниками 58, именно
сегодня ведущая капиталистическая держава с воистину
миссионерским рвением стремится обратить в свою веру
мировые «центры зла», притязая на право экспортировать
в другие страны на словах свои духовные ценности, а
на деле свою систему собственности, социальную и право-
вую системы.
Триумф естественного права, столь плодотворное
начало которому как с точки зрения обилия идей, так
и привлеченного материала положил Гроций, носит анти-
клерикальный и в своих отдельных проявлениях матери-
алистический характер. Когда Джон Локк поднял (и в
конечном счете ответил на него отрицательно) вопрос о
том, существуют ли природные истины, врожденные
моральные принципы поведения, или когда он спрашивал,
можно ли добропорядочность человека считать доказа-
тельством правильности заложенных в нем правил поведе-
ния, то сама проблема могла показаться оторванной от
53
реальной жизни 59. В действительности же эта проблема
отнюдь не находится на одном уровне с теологическим
диспутом на тему о том, в грехе ли зачала дева Мария
или где находилось Адамово ребро, из которого была
создана Ева. Тем более что неприятие Локком идеи
врожденных принципов (innate principles) представляет
собой лишь своеобразное мировоззренческое введение в
целую теорию освобождения человека от оков прошлого:
обычай без истины не более, чем древнее заблуждение,
обычное право без разума — лишь вековая несправедли-
вость, прецеденты не есть гарантия справедливости.
Из установленного и доказанного им отсутствия врожден-
ных истин и норм Локк делает вывод, что люди должны
при помощи собственного разума развивать правила
поведения (моральные и юридические), руководствуясь
собственным опытом и действуя по собственному разуме-
нию, в соответствии со своими интересами. Возможно,
следует согласиться, что тем самым был внесен важный
вклад в материалистическую концепцию законодательст-
вования, который не только явился предпосылкой марк-
систской теории возникновения права, но и продолжает
сохранять свое значение.
Можно также напомнить об имеющей дарвиновскую
направленность постановке Спинозой вопроса (и сегодня
не являющегося чисто риторическим) о том, является ли
человек творением природы. Спиноза отвечает на этот
вопрос совершенно однозначно — человек есть часть при-
роды! 60 Такая постановка вопроса, доведенная до логи-
ческого конца, приводила к секуляризации правовой
и социальной философии и, следовательно, в институци-
ональном плане — к лишению духовенства его власти.
В равной степени этому способствовал и пуфендорфовский
способ решения вопроса о том, каким образом может
быть познано естественное право: по его мнению, един-
ственными методами познания являются наблюдение при-
роды и работа разума61. В то время как схоласты и
поздние схоласты нормативное обоснование господству-
ющей общественной и правовой системы выводили из
системы христианских догм, исходящих от бога и под-
лежащих толкованию духовенством (причем это толкова-
ние носило общеобязательный характер), Пуфендорф за-
являл, что христианское естественное право имеет столько
же шансов на существование, как, например, особая
христианская хирургия. Неудивительно поэтому, что его
произведения подвергались яростной атаке, в том числе
54
и со стороны догматиков-протестантов, и что там, где
преобладало духовное влияние протестантизма, их хожде-
ние было запрещено. Это, однако, не могло поколебать
Пуфендорфа в его наступательном порыве: «Мы вы-
нуждены,— писал он своему другу и идейному последо-
вателю Христиану Томазию 24 марта 1688 г.,— иметь
дело с толстокожими животными, и поэтому их нужно
щекотать навозными вилами» 62.
Хотя просветители (причем в подавляющем своем
большинстве) старались придерживаться умеренной ли-
нии— Спиноза препятствовал тому, чтобы его произведе-
ния были переведены с языка ученых на повседневный
язык, Локк в подтверждение выдвигаемых им положений
цитировал исключительно тех авторов, которые были
в почете у власть имущих старого режима, Пуфендорф
в своей личной переписке признавался, что ему не хва-
тило смелости сделать достоянием гласности истинные
мысли, и т. д.,— тем не менее все они были вовлечены
в непрерывные споры, в ходе которых все более обнаружи-
валась их партийность. Кстати, по недомыслию поздне-
буржуазной доктрины стало привычным умалять значе-
ние соответствующих вспышек этой партийности, кото-
рые характеризуются ею как свойственная эпохе барок-
ко экзальтация или как «холерическая страсть к спо-
рам».
Поскольку вновь усиленно распространяется легенда
о специфических германских идеализме и иррационализме,
нравственная глубина которых намного превосходит по-
верхностный механицизм и рационализм, преобладавшие
в других странах, следует еще раз указать на матери-
алистические подходы и элементы, которые, хотя они и
проявляются по-разному, являются общими для англий-
ской, голландской, французской и германской идеологии
просветительства. При этом речь идет не о познаватель-
но-теоретических построениях. В частности, тезис (как
правило, в обыденном сознании людей вполне образо-
ванных приписываемый Локку) о нетронутом листе
бумаги (blatt papier), который якобы являет собой душа
младенца и который затем заполняется разумом в про-
цессе наблюдения окружающих объектов познания и
накопления опыта, то почти идентичное положение (об-
народованное к тому же до Л.окка) имеется у Пуфендор-
фа. И из его сенсуалистско-материалистического подхода
также делаются определенные выводы в отношении пра-
вовой науки: интеллект новорожденного подобен чистой
55
доске (tabula nuda), следовательно, естественное право
не является прирожденным, заложенным самим богом в
сердце и совести человека, и поэтому задача науки состо-
ит в том, чтобы посредством рационального анализа
жизненного опыта найти критерии для оценки существу-
ющего права, а также для разработки права в будущем 6 \
Тезис о том, что не существует «генетического набора»,
является важным аргументом, направленным против тех,
кто в основу прав человека кладет не конкретные инте-
ресы, а некие «основные ценности», равно как и тех,
кто пытается права человека вообще заменить этими
«основными ценностями», иррационалистически «опреде-
ляя» их при помощи ссылки на то, что если ты их не
ощущаешь, то ты ими не обладаешь.
Осуществленное просветителями отделение права от
христианской морали, юриспруденции от теологии влива-
ется в общее русло той «коперниковской» революции,
в результате которой теологическое мировоззрение сред-
невековья утратило свое положение господствующей
идеологии, занятое впоследствии буржуазным юридичес-
ким мировоззрением.
Таким образом, в своей характеристике правовой фило-
софии буржуазного просветительства мы подошли к тому,
что является в некотором роде «обратной стороной»
рассматриваемой нами «медали». Так же как медицина и
физика, освобожденные от груза библейских представле-
ний о человеке и окружающем его мире, смогли наконец,
отбросив догмы, обратиться к реальному процессу био-
логических, антропологических и физических взаимосвя-
зей и форм выражения материи, так и социальная фило-
софия и правовая наука, в значительной степени осво-
бодившись от теологического представления о праве,
смогли обратиться к реальному процессу общественных
взаимосвязей и форм выражения материи. Сущность
государства и общества стали выводить не из непознава-
емой воли христианского бога, а из инстинктов, страстей,
страха, надежд человека как живого существа, его разума.
Основной тезис Гроция, гласящий, что мать естественного
права есть сама природа человека (naturalis juris mater
est ipsa humana natura) Gl, и не менее важная изначальная
идея Гоббса, что разум, как и теория являются в столь
незначительной степени прирожденными, что их следует
развивать 65, указывают человеку на него самого, говорят
ему, что нельзя ожидать, что счастье будет ниспослано
ему свыше!
56
Одним из способов искажения действительного поло-
жения дел, к которому прибегают современные буржуаз-
ные специалисты в области истории политических идей,
является абсолютизация различий в подходах отдельных
представителей просветительской теории общества, доведе-
ние этих различий до уровня противоречий. В итоге те,
кто в общем и целом выстраивали единую линию аргу-
ментации, предстают не единомышленниками в борьбе
против действительного противника, а исключительно про-
тивниками по отношению друг к другу. Поэтому важно
со всей определенностью подчеркнуть: то обстоятельство,
что, например, у Спинозы общество и государство возни-
кают из страха враждующих между собой индивидов пе-
ред природой, у Пуфендорфа — из заложенной в самом
человеке потребности в объединении, а у Локка — из
интересов обеспечения безопасности собственников (при-
чиной, по которой люди объединяются в общество, явля-
ется охрана собственности) 6Ь, в конечном счете имеет
второстепенное или даже третьестепенное значение.
Первостепенное же значение имеет тот факт, что объек-
тивные закономерности возникновения государства и пра-
ва, их содержание объясняются, исходя из реальных
условий жизни человека и совместной жизни человека со
своими ближними. Даже если соответствующие выводы
отдельных просветителей не достигали высот методоло-
гических принципов (что объясняется как эгоистическими
классовыми интересами, так и недостаточным уровнем
развития науки), их методологический подход постепенно
привел к тому, что вещи начали ставить с головы на
ноги, прокладывая путь для последовательного матери-
ализма и рационализма.
Естественно, это было только самое начало пути (а
путь этот будет неоднократно прерываться), ведущего к
пониманию того, что можно выразить словами проле-
тарского гимна:
Никто не даст нам избавленья:
Ни бог, ни царь и ни герой,
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой.
Но уже из атеизма Спинозы, проступающего сквозь
пантеистические одеяния его учения, неизбежно вытекает
предоставленность человека самому себе. То же самое
57
можно сказать и о тезисе Пуфендорфа, согласно которо-
му вследствие своих слабостей и потребностей человек
является существом, более всего пекущимся о самосо-
хранении, и все, что есть хорошего в человеческой жиз-
ни,— результат взаимной помощи людей; «кроме бога»,
на земле нет ничего, что приносило бы человеку боль-
шую пользу, чем он сам67. Кстати, поколением раньше
Гоббс сформулировал ставшее своеобразным афоризмом
двуединое положение о том, что «человек человеку волк»
и «человек человеку бог»68. Эта мысль способствовала
разработке земного понимания функций государства и
права в рамках общества, возможно переходного от
состояния «войны всех против всех» к состоянию «мира
всех со всеми». Именно здесь заключена основопола-
гающая гуманистическая мысль правовой и социальной
философии просветительства.
Его специфический буржуазный характер, в общем и
целом соответствующий капиталистическому способу
производства, отчетливо проявляется в концепции ра-
венства: в частности, не всегда открыто подвергается кри-
тике феодально-сословная структура, якобы естественное,
но, во всяком случае, наследственное по своему характеру
крепостное право (иногда его даже признают, правда,
с сомнительными оговорками). Однако признание бого-
подобия всех людей и, что еще более важно, вынесение во
главу угла социальной теории в принципе одинаковых с
точки зрения их природы свойств каждого человека озна-
чали подрыв устоев феодализма — неприкрытого нера-
венства, привилегий, преимуществ.
Это в равной мере относится и к спинозовскому тезису,
гласящему, что поскольку естественным правом в оди-
наковой степени наделен любой человек, то каждый обя-
зан считать право своего ближнего равным собственному
праву, иными словами, что все граждане неизменно
подвластны одинаковому праву; и к пуфендорфовской
концепции, апеллирующей к обыденному представлению
(все люди одинаково слабы и бренны): каждому подобает
равное достоинство, с каждым должно равным образом
обращаться как с человеком, ни одна дворянская приви-
легия не оправдывает пренебрежения к одинаковым для
всех законам, rie власть основывается на неравенстве, а
неравенство на власти; и, наконец, к локковскому поло-
жению, что каждый вправе в равной мере притязать на
свободу 69.
Речь шла, конечно, о юридическом равенстве субъек-
58
тов (aequalitas juris), не равных в экономическом отно-
шении, едином законе для бедных и богатых, что отвечало
непреложным потребностям экономики, в данном слу-
чае — капиталистического рынка товаров. Однако требова-
ние, что государство должно функционировать, не проводя
различий между своими гражданами, не должно руковод-
ствоваться в отношении богатых недоброжелательством,
в отношении бедных — пренебрежением, должно устанав-
ливать единые правила и для фаворита при дворе, и для
крестьянина за плугом,— это требование, несмотря на
некоторые, присущие ему иллюзорные черты, имело, как
составная часть идеологии буржуазной эмансипации,
прогрессивное значение, выходящее за рамки сферы
общения. Прежде всего, конечно, это касалось реализа-
ции в гражданском праве теоретического положения, сог-
ласно которому «тот, кто хочет в целях собственной
выгоды использовать услуги другого, должен в ответ за-
ботиться о том, чтобы потребности этого другого были
удовлетворены»70. Но вместе с тем это, бесспорно, не
могло не оказать воздействия на развитие трудового,
уголовного, процессуального, государственного и между-
народного права.
а) Собственность, а именно буржуазная частная собст-
венность, провозглашается основой свободы индивида и
осуществления государственной власти. В этом смысле
концепция, которая была, в частности, Локком проработа-
на вплоть до ее конституционно-правовых элементов, и в
соответствии с которой власть легитимируется не «божьей
милостью», а поручением собственников, имеет важнейшее
значение. Это относится и к предложенной Пуфендорфом
системе вещного и обязательственного права, поставлен-
ного им в связь с «всемирным» римским правом товаро-
производителей; она оказала огромное влияние на разви-
тие гражданского права стран Центральной Европы, в том
числе на структуры и методы ныне действующих коди-
фикаций 71.
б) Даже хотя в целом просветители (за исключением
Спинозы и тем более Руссо) отдавали предпочтение
конституционной монархии, считая, однако, при этом, что
политическая организация общества легитимируется не в
силу самого факта ее существования или ее древнего проис-
хождения, а в силу договора, заключенного между равно-
правными гражданами (собственниками!), тем не менее
демократия оказалась ддя них формой государства, наибо-
лее древней и, кроме того, наиболее близкой идее естествен-
59
но-правового равенства. Следовательно, только на первый
взгляд кажется, будто из идеологии просветителей вытекает
лишь реформистская теория, сведение абсолютной монар-
хии к монархии конституционной. В действительности же
они подточили освященный богом трон монарха в самой его
основе, поскольку делегитимизация феодального госу-
дарства и его правовой системы ни в коем случае не могла
способствовать дальнейшему развитию абсолютизма и
феодализма. Вот, например, те выводы, которые сделал
Локк из тезиса, что государственное правление и право
первоначально могли быть основаны исключительно на
согласии народа (собственников): государство и право
имеют своей задачей не осуществление некоей узаконен-
ной сверхъестественным образом воли, а защиту земных
интересов граждан, уплачивающих налоги, их свобод и
собственности; вместе с тем несправедливость и преступ-
ление остаются таковыми независимо от того, кто их
совершает — венценосец или мелкий негодяй; тяжесть
преступления лишь усугублялась высоким положением
преступника; ergo: когда не помогает никакое другое
средство, следует, призвав на помощь небо, искать спасе-
ние в революции 72.
в) Все это уже дает основания предполагать, что кон-
цепция юридического равенства, соответствующая потреб-
ностям рынка товаров, должна была перерасти в теорию и
практику законности, соответствующей претензии бур-
жуазии на господство. При этом законность понималась
не только как соблюдение существующих законов неза-
висимо от того, о ком идет речь (воздействие экономи-
ческих факторов придает этому «общечеловеческому»
требованию его классовое содержание), но прежде всего
как осуществление власти, основанное на прочно уста-
новленных, общеизвестных законах, в силу всеобщего
согласия признаваемых в качестве основных критериев
ддя определения того, что справедливо и что неспра-
ведливо,— критериев, которыми должны руководствовать-
ся суды при разрешении конфликтов, касающихся жизни
общества. Для Локка важно наличие «установленного,
определенного, известного закона, который бы был приз-
нан и допущен по общему согласию в качестве меры
добра и зла и служил бы тем общим мерилом, при
помощи которого разрешались бы все споры». Там, где
кончается право, начинается тирания, говорит он '3.
Будучи далека от стремления путем усовершенство-
вания законодательства юридически урегулировать все
60
сферы отношений между людьми, философия права
Просвещения способствовала прогрессу прежде всего тем,
что объявила юридически недействительным весь арсенал
средств насильственного вмешательства государства в
жизнь людей, считавшихся до тех пор законными 7\
Поскольку меч и огонь далеко не самые лучшие орудия,
пригодные для того, чтобы воспитать человека в духе
истины, то любое вторжение государства в сферу личной
свободы человека — в свободу мысли, совести и религии —
является недопустимым. Хотя подобная трактовка не была
наполнена последовательно атеистическим содержанием,
все более четко выступающее осознание того, что право
и общественный строй легитимируются своей способ-
ностью функционировать, направленной на вполне земные
цели, что буржуазное общество является не религиозной
общиной, а обществом интересов, что власть не может
решать вопрос о том, какой путь ведет на небеса, так как
ей он известен не больше, чем частным лицам,— осозна-
ние этого в соединении с учением о причинно-следствен-
ных связях, основаниях ответственности и вине, которое
указывало уголовному праву путь будущего развития
(особая роль здесь принадлежит Пуфендорфу), способ-
ствовали тому, что в следующем столетии было окон-
чательно покончено с преданием огню колдунов и ерети-
ков, были признаны более гуманистические принципы
деятельности прокурорских органов и в результате клас-
совых боев принцип гуманизма был (хотя и далеко не
самым совершенным образом) претворен в жизнь.
г) Из просветительской концепции общества и равен-
ства вытекает, наконец, в высшей степени интересный
подход к принципам сосуществования государств как
некоего миропорядка, в основу которого должен быть по-
ложен мир и который должен быть урегулирован между-
народным правом. Следует отметить, что и в отношении
этого круга проблем справедлива мысль, что значение
вклада классиков буржуазной политической мысли в
обсуждение проблем мира определяется скорее не предла-
гавшимися ими вариантами решений, а методами выработ-
ки последних, вопросами, которые они ставили, а не отве-
тами на них 75. У Спинозы, например, поражает совершен-
но сознательное совпадение внутригосударственного и
межгосударственного подходов. За его тезисом: «Все
люди по природе своей враги» («Homines ex natura hostes»)
следует: «Государства — от природы враги». Уже это
предполагает использование аналогичных путей и методов
61
для достижения мирного сожительства людей как на
внутригосударственном, так и на межгосударственном
уровне. Такая позиция полностью совпадает с мыслью
Пуфендорфа, что мир в наибольшей степени отвечает
природе человека в конечном счете потому, что он проис-
текает из принципов, выгодно отличающих человека от
животного, в то время как войной движут побуждения,
инстинкты, которые являются общими и для людей, и
для животных: война возникает из инстинкта, мир — из
разума! Надежда на мир находит свое обоснование не
в некоем мировом государстве, космополитической рели-
гиозной общине, где отсутствует правление, легитими-
рованное демократическим и рациональным образом, а в
гармоничном устройстве человеческого общества, основан-
ном государствами на рациональных началах,— общества,
учитывающего структуру существующих интересов. Имен-
но этой линии следует кантовский принцип: разоружение,
невмешательство, федерация свободных государств.
В наше время, когда ведущая капиталистическая держава
более, чем когда-либо, примеряется к мировому диктату,
особенно важна объективная оценка импликаций коопера-
тивного международного права и историко-правовых
источников последнего.
Было бы неверно понимать буржуазно-рациональное
учение об естественном праве как чисто философское
противодействие феодально-клерикальному естественному
праву, как своего рода борьбу рационализма против
иррационализма, противопоставление теоретического
знания — вероучению, одного мировоззрения — другому,
одной идеологии — другой. Это означало бы абсолюти-
зацию разделения труда между идеологической, экономи-
ческой и политической функциями — составными частями
единого процесса классового господства. Однако именно
при феодализме все эти три элемента были до такой
степени переплетены друг с другом, что и на уровне
индивидуального сознания представали тождественными.
В повседневной жизни, в условиях «патримониальной
юрисдикции», господин противостоял крестьянину как
хозяин, права которого передаются по наследству, как
сюзерен и как высший судья, следовательно, как пожиз-
ненный эксплуататор и угнетатель в одном лице . Кроме
того, если крестьянин судом инквизиции обвинялся в
ереси (уже с того момента, как он попадал в руки того,
кто пытал его, он был обречен), исполнение приговора
возлагалось на «светскую власть». Так складывалось
62
злосчастное триединство методов управления простыми
людьми — при помощи голода, меча и библии.
«Бог есть само право» — говорится в введении к «Сак-
сонскому зерцалу». Не только духовный мир человека, но
и все его общественные отношения в этом мире предопре-
делены в мире ином. Библия, Талмуд, Коран едины в
вопросе о внеземном происхождении земного права.
Схоласты не жалели усилий, направленных на обожест-
вление господствующей общественной практики. В их
изображении власть феодальных правителей представала
как «дарованная богом», а повиновение крепостных —
как «служение богу»; право человека выводилось из
естественного права, а последнее — из вечного закона
божьего. Человеческое право по отношению к естествен-
ному праву и последнее по отношению к вечному праву
находились в отношениях делегированное™. Поскольку
способность человека к познанию иссякла в результате
грехопадения и он оказался не в состоянии постичь
вечный закон, естественное право позволяет ему по
крайней мере стать причастным к вечному закону божь-
ему, позволяет участвовать вечному праву в рациональной
деятельности, а также делает возможным его конкретиза-
цию в человеческом праве 77.
Как известно, в тот период официальная церковь
претендовала на монопольное толкование божественной
воли, поэтому критика церкви всегда содержала также
некоторую долю критики государства, и поскольку право
освящено религией, то критика религии становилась и
критикой права. Независимо от того, сознавали ли они
это, хотели ли они этого, схимники и еретики, вольно-
думцы и иноверцы действовали в политически прогрес-
сивном направлении, в той мере, в какой они отражали
и ускоряли процесс разложения теологического мировоз-
зрения и его господства над миром, казавшегося до
этого незыблемым. Феодальная церковь и государство
реагировали соответственно: через 30 лет после смерти
Дж. Уиклифа — одного из первых мыслителей, который
«целительный путь» веры принес в жертву любознатель-
ности разума,— церковный собор в Констанце (извест-
ный тем, что им вероломно был предан костру Ян Гус)
принял решение откопать и сжечь его останки. В Испании
только в период между 1481 и 1498 гг. инквизицией было
предано сожжению заживо более 10 тысяч человек 78.
Поэтому мы должны рассматривать как революцион-
ное творчество тех, кто превращал естественное право,
63
используемое в качестве промежуточной ступени от бо-
жественного порядка к земному, в решающий момент
перехода разума в право, кто выводйл его из «небесной
трансценденции» и обращал в «земную имманентность».
Попытки обособления религии от права, требования сво-
боды религии, естественно, не следует смешивать со сво-
бодой от религии. Тем не менее они располагаются на
пути к этому принципу, во всяком случае, представляют
собой прежде всего политическое, а не религиозное тре-
бование. Освобождение права от морали и религии,
правовой теории — от этики и теологии выступало как
необходимый момент процесса освобождения буржуазии
от феодально-абсолютистской государственной власти.
В своей «Dissertatio de tortura» (1705) Кристиан Томазий
при помощи убедительных аргументов доказывал недо-
пустимость любого вида пыток с точки зрения естествен-
ного права и утверждал, что истязание обвиняемого,
узаконенное, в частности, Уголовным уложением Кароли-
на (ст. 58: вопросы на допросе должны ставиться по
усмотрению хорошего, благоразумного судьи много, часто
или редко, жестко или мягко), служило всем тиранам
действенным средством, «соблюдая видимость правосу-
дия, свирепствовать, неистовствовать и глумиться над
своими подданными» 79. К Уголовному уложению Терезиа-
на были приложены неподражаемые в своей омерзитель-
ности специальные медные таблицы — педантичная инст-
рукция по применению мер устрашения (territio realis),
где указывалось, как и при помощи каких устройств
следует расплющивать большой палец руки обвиняемого,
зажимать его ноги, сдавливать его голову, рвать, сечь
кнутом, жечь его тело и т. д. Уголовный кодекс Пруссии
1805 г., запрещая пытки, в свою очередь допускал, что
обвиняемый, который дает ложные показания, может быть
склонен к признанию ударами плетью (§ 296).
* * *
Феодальная общественная структура охранялась при
помощи средневекового учения о естественном праве как
о праве богоугодном: повиновение сына отцу, жены — му-
жу, подмастерья — мастеру, как и повиновение народа
своему государю выступали в качестве опосредованного
повиновения самому богу. «Рабы, повинуйтесь господам
(своим)... как Христу... И вы, господа, поступайте с
ними... зная, что и над вами самими, и над ними есть на
64
небесах Господь»,— говорится в послании святого апосто-
ла Павла к ефесянам (Послание к Ефесянам 6, 5, 9).
В его послании к римлянам также проводится мысль,
что каждый должен быть покорным высшей власти,
так как она от бога. Христианское естественное право, во
всяком случае, в том его выражении, которое стало гос-
подствующим, представляет собой идеологическое связу-
ющее звено между градом божьим (civitas dei) и градом
земным (civitas terrena) — божественным и земным
обществом. Земное царство — по своему происхождению
адское «царство дьявола», основанное к тому же брато-
убийцей,— теряет свою богопротивную сущность, если его
земной порядок преисполнен духом божественного миро-
здания (что характерно — при неизменности социальной
структуры!).
В отличие от этого учение просветителей о естествен-
ном праве обосновывало и оправдывало антифеодальный
образ действий. К этому относится: не подчинение навя-
занной извне структуре отношений «господство — подчи-
нение», а самоопределение эмансипированного индивида в
условиях равенства и свободы; не гетерономия мира зем-
ного через мир потусторонний, а автономия личности
через ее разум; знание должно перестать приспосабли-
ваться к вере. Вместо того, чтобы оставаться покорными
подданными высшей власти, холопы стремятся сделать
эту власть покорной себе. Такое приземленное естествен-
ное право отражало процесс экономического низвержения
феодализма, ускорило его политическую революцибни-
зацию, не в последнюю очередь при помощи свойственных
ему иллюзий.
Отнюдь не должно возникать впечатления, будто фе-
одально-клерикальная социальная философия была причи-
ной феодально-клерикальной практики, как раз наоборот.
Однако едва ли можно оспаривать положение, согласно
которому теория, выполняя свою функцию обоснования
и оправдания практики, оказывала на последнюю стиму-
лирующее воздействие. Следовательно, и буржуазно-ра-
циональное естественное право, направленное против
феодальной действительности и идеологии, представляет
собой хотя и не основание, но составную часть анти-
феодального освободительного движения, исторически не-
обходимый мировоззренческий феномен, в котором нашла
отражение объективная необходимость развития субъекта
истории, без разума и поступков которого неосуществим
никакой прогресс.
65
5-1449
Эта буржуазно-рациональная теория естественного
права, предполагающая познаваемость, исчисляемость,
управляемость общества самим обществом и усматриваю-
щая возможность осуществления объективной необходи-
мости посредством юридической законности, должна была
рано или поздно привести к осознанному разрыву с
мировоззрением средневековья, носившим печать теологии
и основывавшимся в конечном счете на иррационализме.
Самуэль Пуфендорф принципиально не цитировал схо-
ластов и находился в состоянии постоянной вражды с
протестантскими догматиками (Eris scadica, 1689). Томас
Гоббс высокомерно полагал, что социальная философия
началась лишь с его собственных произведений: «Все
написанное до сих пор моральными философами ничем
не способствовало познанию истины» 80. Жан Жак Руссо с
его гениальным предвидением — «Мы приближаемся к ве-
ку революций» — радикализировал рационально-правовой
подход своих предшественников. Исходя из того, что мы
не в состоянии непосредственно воспринимать с ее высот
божественную справедливость, он пришел к революцион-
но-демократическому выводу, что законодательная власть
принадлежит народу, и только народу81.
Хотя создается впечатление, что Гоббс и Руссо пол-
ностью порвали с идеологией предшествующего истори-
ческого периода, в действительности между естественно-
правовой философией клерикального и рационального
направления существует преемственность. Развитие мето-
дологии происходило также и в рамках схоластической
школы. Даже поздние схоласты по-своему подготовили
почву для процесса секуляризации естественного права:
используя своего рода «двойную бухгалтерию», они перво-
начально подкрепляли свои тезисы ссылками на автори-
теты, а впоследствии — на принцип разумности. Фран-
сиско Суарес — наиболее выдающаяся среди них фигура
в плане теории права — последовательно реализует свою
собственную логику доказательства 82: вслед за ссылками
на авторитеты (так говорит Аристотель, так говорит
Фома Аквинский, так провозглашает церковный собор
в Констанце,— следовательно, это истина в последнем
приближении) всегда следуют рациональные объяснения
(дихотомическое деление права на «естественный закон»
и «позитивный закон» потому совершенно логично, что
оно может свести воедино противоположные по отноше-
нию друг к другу члены, между которыми нет ничего
среднего). Несмотря на то, что разум находится здесь
66
на службе неразумного, естественно-правовое учение Гро-
ция не только (качественно) отличается от конструкций
Виториа, оно воплощает в себе также (количественно)
более высокий уровень рациональности, чем учение,
представленное его оппонентами, которые (исторически
и логически) были одновременно его предшественни-
ками.
Это противоречивое «противостояние/единство» нахо-
дит отражение также и в гроциевской похвале, адресо-
ванной схоластам: «...они ведут споры, приводя взаимно
противоположные доводы и не прибегая к брани...» 83.
Вместе с тем не надо строить иллюзий относительно
рационализма буржуазно-рационального естественного
права:
а) За претензией естественного права на неизменность,
выдвинутой уже Джовани Батисто Вико 84, скрываются
пока лишь едва обозначенные контуры претензии буржу-
азного способа производства и образа жизни на вечное
существование. Якобы рационально построенное естест-
венное право, вытекающее из якобы неизменной структуры
интересов якобы всех членов общества, перенесло обо-
снование и оправдание позитивного права из сферы тра-
диции в область трансценденции. Абсолютный характер
правовых требований, выводимых на основе подобного
естественного права, отражал невозможность возврата
капиталистического общества к прошлому, однако он
неизбежно должен был войти в конфликт с закономер-
ностями дальнейшего развития исторического процесса
в ближайшем или отдаленном будущем.
Уже Гегель говорил о ничтожности и несостоятель-
ности принципов, лежащих в основе, как методов рас-
смотрения естественного права a priori,— что характерно
для Канта и Фихте, которые «чистое право», основанное
на разуме, противопоставляли позитивно-правовым фак-
там, почерпнутым из познаваемого мира,— так и способа
рассмотрения естественного права a posteriori со свойст-
венным ему поверхностным восприятием эмпирического
материала. Диалектик до мозга костей, он не смог, однако
(впрочем, как и французские материалисты!), понять
рациональное как неисторичеСкое, а историческое как
нерациональное, не смог примириться с вечным дуализ-
мом «рационального права», соответствующего объектив-
ным законам истории, с одной стороны, и «формального
права», проистекающего из субъективного усмотрения за-
конодателя,— с другой 85.
67
5*
б) Помимо этого, различие, а иногда даже противо-
положность выводов, к которым пришли Гроций и Спи-
ноза, Пуфендорф и Вольф, Руссо и Дидро, Фихте и
Кант на основе соответствующих рациональных естествен-
но-правовых начал их социальной философии, подтвер-
ждают, что не существует неоспоримо однозначной клас-
сификации принципов и требований естественного права.
Это впечатление усиливается при сравнении юридических
постулатов просветительской теории и юридических ре-
зультатов практики эпохи Просвещения: те практические
результаты, которыми обернулось развитие общественной
мысли, не были предсказаны теоретически, а скорее, с
точки зрения науки, были получены в обход теории. Сама
характеристика буржуазных прав как прав человека хотя и
отражает определенный объективный прогресс, то есть
переход от феодализма к капитализму, но одновременно
маскирует то обстоятельство, что реализация правового
требования равенства перед законом, свободы промысла и
религии, права свободного передвижения и даже права
на революцию, в конце концов привела к созданию об-
щества, в котором народ опять должен тащить на себе
все тяготы прогресса. К материалистическим тезисам
буржуазно-рационального естественного права в первую
очередь в том, что касалось его возможных последствий,
примешивались также идеалистические заблуждения и са-
мообман.
в) К концу эпохи философско-правового Просвещения
буржуазия уже не просто претендовала на господство,
она его уже осуществляла. Реализовывались уже не идеи,
а интересы. Хотя последние не могли осуществляться без
первых, однако после того, как «мавр сделал свое дело»,
после напряженной шестидневной деловой недели, он дол-
жен был довольствоваться утешительным и душеполезным
времяпровождением в воскресенье. Буржуазный идеализм
проявился как прекрасный мираж, весьма далекий от
буржуазной реальности. Крах якобинской диктатуры,
включая ее веру в естественное право и правовой фети-
шизм, доказал, что примат собственности возобладал и
на этот раз 86. На словах — монотеизм разума, на деле —
единоличная диктатура капитала.
В подобных условиях естественное праро с его рево-
люционным прошлым стало пользоваться дурной славой.
Его внутренняя сложность, тем более множественность
его возможных интерпретаций противоречат заинтересован-
ности собственников в стабильности. Это проявилось уже
68
в ходе английской революции. В период так называемых
Putney — дебатов в Генеральном совете армии в октябре
1647 г., когда представители партии левеллеров стремились
обосновать постабсолютистский общественный строй с
всеобщим избирательным правом ссылкой на равное для
всех естественное право, один из членов кромвелевской
партии выдвинул следующее возражение: «Если вы и
впредь будете придерживаться этого [естественного пра-
ва.— Прим, перев.] в качестве вашего аргумента, то я
думаю, что вам нужно отрицать и любую собственность.
По тому же самому праву, на основе которого вы можете
утверждать, что какой-то человек имеет равное с любым
другим человеком право избирать его, чтобы тот управлял
им, в силу того же самого права он имеет равное право
завладеть любыми благами, которые он видит. Я бы не
упускал из виду собственность. Здесь заключена наиболее
фундаментальная часть конституции» 8'. И разве те, кто
одержал победу в ходе революции, оказались не правы?
Разве их точка зрения не подтвердилась в скором времени,
спустя лишь три года, когда вульгарно-пролетарская
программа диггеров провозгласила прирожденное право
каждого, а сами диггеры начали требовать установления
такого общественного строя, в котором не было бы зло-
счастного триединства частной собственности, церкви и
государства? 88
Естественное право *
Природа для меня цветок и плод
Приберегла на пользу и в отраду,
Свою красу она являет взгляду,
Свой пряный аромат мне щедро шлет.
Влила в мой кубок молоко и мед,
И сладкий сок хмельного винограда,
И подарила пряжу шелкопряда.
Мне служит вол, и конь меня несет.
На ложе распростерт в истоме сонной
Я наслаждаюсь трелью соловья
И вновь ему внимаю, пробужденный.
И ложен тот закон, любовь моя.
Который нас осудит, если я
С тобой сольюсь, блаженством потрясенный.
Готтфрид Аугуст Бюргер
* Перевод Г. Б. Рабиновича.— Прим. ред.
3. ЭКСКУРС: ГЁТЕ —ТОЖЕ ЮРИСТ
Так же безоговорочно, как поэтам, я верю
ученым, ибо постиг, что в каждом истинном поэте
скрывается ученый, а в каждом истинном ученом —
поэт.
Эрвин Штритматтер 1
Этот Гёте себе на уме! Кто вообще сделал
из него классика?
Эрвин Штритматтер 1
Одна из сентенций Мефистофеля, которыми Гёте
во многом сбил с толку своих потомков, заключена в
следующих строках:
Седого кодекса графа
Как груз наследственной болезни.
Иной закон из рода в род
От деда переходит к внуку.
Он благом был, но в свой черед
Стал из благодеянья мукой.
Вся суть в естественных правах,
А их и втаптывают в прах 4.
Эти мысли высказываются Мефистофелем (Гегель
окрестил его «хорошим авторитетом5»), который, приняв
облик Фауста, дает начинающему студенту дьявольские
наставления о том, какой факультет тому лучше всего
выбрать. Этой сцены не было в первоначальном варианте
«Фауста», так называемом «Прафаусте», однако она уже
присутствовала в одном из фрагментов романа, опубли-
кованном в Лейпциге в 1790 г?
Следующие замечания сделаны автором с целью внести
свою лепту в толкование приведенных выше строк из
«Фауста» (строки с 1972 по 1979), постоянно вызываю-
щих споры. Их следует воспринимать главным образом
как ремарки к великолепному обзору творчества Гёте,
сделанному Вальтером Дитцем в форме тезисов ‘.
Если попытаться установить, вкладывает ли Гёте в
уста Мефистофеля свои собственные мысли, когда тот
утверждает, что закон и право есть лишь «груз наследст-
венной болезни», то прежде всего как раз при толкова-
нии строки 1978, где упоминается естественное право,
71
высказывались противоположные мнения. Следует за-
метить, что в этом повинна отнюдь не несостоятельность
участвовавших в дискуссии герменевтиков.
Ведь на протяжении всего исторического периода
перехода Европы от феодализма к капитализму в фор-
муле «естественное право» (это словосочетание отнюдь
не выдумка Гёте) находили выражение как прогрессив-
ные, так и реакционные тенденции. Эти права, обозна-
чаемые также как «врожденные права», служили аргу-
ментом, подтверждающим действительность как феодаль-
ных правовых норм, так и буржуазных правовых требо-
ваний. При этом утверждения, что действительные или
выдаваемые за действительные права присущи человеку
от рождения, что они представляют собой естественные
и нравственные сущности, данные человеку богом, дол-
жны были, выступая в качестве неопровержимого дока-
зательства существования и справедливости этих аксио-
матичных по своей природе прав, служить тому, чтобы
они превратились в непреложные истины заданного абсо-
лютного нормативного содержания.
Так, земельное уложение,— «Саксонское зерцало» —
провозглашало, что никто не может приобрести иные
права, чем те, которые даны ему от рождения; таким
образом, оказывалось, что естественным является и право
господина, и право крепостного. В противоположность
этому в «Двенадцати статьях» — программном документе
идейных вдохновителей Крестьянской войны в Германии,
датируемом апрелем 1525 г.,— говорилось, что с точки
зрения права каждый изначально рождается свободным
и, следовательно, крепостная зависимость — свойство,
приобретаемое впоследствии и вовсе не являющееся
естественным состоянием человека или его предковк.
Требование крестьян об осуществлении их (якобы) при-
рожденного права на свободу противостоит норме фео-
дального права, покоящейся на их (якобы) прирожден-
ной несвободе. В ходе английской революции реакцио-
неры и революционеры вели борьбу между собой, ссы-
лаясь на один и тот же закон, запечатленный богом в
сердце каждого человека, даже язычника (Послание
апостола Павла римлянам 2.14): король Яков I обосно-
вывал свои претензии на абсолютную власть «божест-
венным законом» («подобно тому как сомнение относи-
тельно власти господа является богохульством, так и
сомнение относительно власти короля является подстре-
кательством подданных к мятежу»); Мильтон, напротив,
72
правом, взращенным богом в сердце каждого человека,
оправдывал казнь короля, а Герард Уинстенли, ссылаясь
на библейскую историю сотворения мира, на прирожден-
ное божественное, неотъемлемое право каждого челове-
ка, выдвинул даже требование установления коммунисти-
ческих общественных отношений 9.
Однако, помимо того, что классовая идеологическая
конфронтация буржуазного и феодального общества вре-
менами сопровождалась использованием обеими сторо-
нами одних и тех же аргументов, следует иметь в виду,
что в рамках в общем и целом прогрессивного направ-
ления существовало, как минимум, три различных мнения
о том, что, собственно, следует понимать под «врожден-
ным правом». Под ним подразумевались: а) эмпирические;
б) библейские; и в) рациональные права. При этом
часто речь шла по существу об исторически существую-
щих правах, правах, предопределенных самой природой,
и правах, порожденных разумом. В ряде случаев не
только не делалось никакого различия между священ-
ными и естественными (или древними) правами, между
правами естественными и прирожденными, между при-
рожденными правами человека и гражданскими правами
субъекта, но между ними проводились параллели, а
иногда они даже полностью отождествлялись.
Что касается прав эмпирических или выдаваемых
за эмпирические, то возможность прочтения естествен-
ных прав как исторических отражает то обстоятельство,
что фактически революционные требования, особенно в
ходе раннебуржуазных революций в Нидерландах и
Англии, формально выступали как требования реставра-
ции, Путь в (капиталистическое) будущее пролегал че-
рез возврат к (феодальному) прошлому. Революция
представала не как слом, а как восстановление права.
Существовавшая ранее исторически несправедливая сис-
тема представлялась также и юридически несправедливой,
незаконной: преступником является Карл I, а не его судьи.
В декларации 26 июля 1581 г., провозглашавшей
независимость Нидерландов от Испании, при обосновании
образования из семи прежде зависимых от испанского
короля провинций независимой республики в одном ряду
стояли «Бог, права и разум», «древние свободы, обычаи
и привилегии подданных», «закон природы и защита
наших прав» |0. Гуго Гроций, которому буржуазная
«классическая» философия права обязана решающим ус-
пехом в разработке рационального естественного права
73
как критической дистанции в отношении позитивного
права («Предписание позитивного права нельзя смеши-
вать с нормами естественного закона»), «естественное»
при случае он объяснял как совершенно равнозначное
тому, «что здесь и там является обычным». Во всяком
случае, в одном из своих произведений, написанных на
голландском языке, выражение lex naturalis он переводит
как «врожденное право» 11.
Во время английской революции сэр Эдвард Кук,
юридический синдик прогресса, не уставал, выдавая тра-
диционное право за естественное, неизменно определять
общее право (common law) как «самое главное прирож-
денное право, которым обладает субъект», как «наслед-
ство» каждого англичанина, как оружие, которое он может
применять в борьбе против тех прерогатив, на которые
претендует корона. Левеллеры, сформулировав программу
своих требований, обосновывали их ссылкой на «природ-
ные права», принадлежащие «свободно рожденному на-
роду этой страны», на «древние и неоспоримые свободы,
которые являются прирожденным правом и наследием на-
рода», а также на «естественные права». Столетием позже
Уильям Блэкстон выводил факт установления господ-
ства собственности — основного результата революции —
из «абсолютных прав каждого англичанина», из его «есте-
ственного права», основанного на «природе и разуме» 12.
Впоследствии Самуэль Пуфендорф 13, находясь под
очищающим влиянием Томаса Гоббса, будучи вдохновлен
идеями Эрхарда Вайгеля и увлечен системным подходом
Гуго Гроция, сконструировал последовательно нехристи-
анское, чисто рациональное естественное право, имеющее,
естественно, мало общего с реальными фактами истории.
Он считал, что, подобно тому как нравственные сущ-
ности в противоположность физическим являются не
прирожденными (concreata), а приданными (superaddita),
так и естественный закон (jus seu lex naturae) не явля-
ется прирожденным (connatum), а формируется, ско-
рее, через наблюдение и разум. Интеллект новорожден-
ного подобен «чистой доске», дети не рождаются гото-
выми юристами (intellectual hominis nascentis esse tabulae
nudae similem; infantes non nasci jure consultos). Христиан
Вольф, продливший европейское триумфальное шествие
Пуфендорфа по германской земле в ущерб собственной
самобытности, также четко разграничивал приобретенные
права (jura acquisita) и права прирожденные (jura соп-
nata) 14.
74
В период Войны за независимость, которую тринад-
цать американских колоний вели против английской
метрополии, прирожденные права также сыграли свою
роль, выступая в многообразных формах 15. Колонисты
при защите в конечном счете военным путем своих эко-
номических интересов, не делая никаких различий, ссы-
лались на свои «права как англичан», на «жизненные
законы природы», на «принципы английской конституции»
(как, например, Декларация Первого континентального
конгресса 14 октября 1774 г.). Вирджинский Билль о
правах 12 июля 1776 г. выдвигал требования, основанные
уже даже не на древних правах подданных Англии, а
на неотъемлемых правах всех людей. Тремя же неделями
позже в Декларации независимости Соединенных Штатов
Америки содержалась уже совершенно универсальная
формулировка, гласящая, что все люди в равной ме-
ре наделены творцом неотъемлемыми правами (то, что
речь при этом шла о «прирожденных» правах, было недву-
смысленно отмечено в проекте Джефферсона, однако
слово «насущные» пало жертвой окончательной редак-
ции).
В анализе Томаса Пейна, учитывающем уже и опыт
французской революции, говорится: «Просвещенный и бо-
жественный принцип равенства прав человека (ибо своим
происхождением он обязан Творцу) приложим не только
к живущим ныне, но и к сменяющим друг друга люд-
ским поколениям. Каждое поколение равно в правах с
предшествовавшими ему, подобно тому как каждый че-
ловек родится равным своим современникам» 16. Тем са-
мым Пейн, выступив против сведения Эдмундом Бэркбм
естественных прав к гражданским правам и рационально
сконструированных прав к эмпирически данным правам,
полностью отдает дань революционному пафосу вводной
фразы Жана Жака Руссо к его труду «Об общественном
договоре» («Человек рожден свободным, а между тем везде
он в оковах»). Кстати, аналогичный принцип провозгла-
шен в ст. I Декларации прав человека и гражданина от
26 августа 1789 г.: «Все люди рождаются и остаются
свободными и равными в правах».
Подводя итог сказанному выше о различных опре-
делениях естественных прав, следует отметить, что по-
следняя констатация хотя и являлась вершиной револю-
ционных требований, однако не на уровне философского
понимания. Джон Локк в противоречие с основным своим
философским трудом, где он сформулировал дерзкое
75
положение о том, что нет врожденных практических
принципов, в главном своем политическом произведении
допускал, что идея собственности коренится в самом
принципе поведения людей, идущем от бога, а следова-
тельно — в принципе врожденном! В то же время фран-
цузские материалисты, под каким бы просветительским
влиянием Локка они ни находились, доказывали, что
естественное право не могло быть прирожденным свой-
ством, а лишь плодом опыта и работы ума и, более того,
что врожденные идеи вообще могут иметь значение
лишь в качестве обозначений тех истин, «которые были
нам преподаны священнослужителями настолько рано,
что мы, став взрослыми, верим, что приобрели их уже в
утробе матери» .
Но думал ли вообще Гёте обо всех этих тонкостях
трактовок понятия «естественное право» в европейской
«республике ученых», когда первоначальный вариант
«Фауста» — «Прафауст» — он дополнил сценой со сту-
дентом, а в письме к Карлу-Августу от 5 ноября 1789 г.
писал, что «фрагментирует» Фауста?
Несомненно, Гёте отнюдь не был профессиональным
теоретиком-обществоведом. Однако, хотя он и не был
профессиональным теоретиком, он не был и бездумным
поэтом — это искаженное представление. Отвечая на
вопрос о его склонностях и призвании, он (в письме
Кнебелю от 21 ноября 1782 г.) говорил, что снова свя-
зал в один сокровенный узел свою общественную, поли-
тическую, моральную и поэтическую жизнь 18.
И конечно же, Гёте был юристом — юристом, прошед-
шим специальную подготовку и имевшим практические
навыки. Следовательно, как мог именно он ничего не
знать о естественных правах? Хотя мы не имеем воз-
можности подробно осветить здесь эту тему, некоторые
обстоятельства никак не могут быть опущены.
Будучи связан с профессией юриста через многих
своих предков по материнской линии и через отца (утвер-
ждают также, что и его сын обучался праву, что его
свояк тоже был юристом), Гёте, восемнадцати лет от
роду, поступил в Лейпцигский университет. Попал он туда
отнюдь не неподготовленным: как он сам впоследствии
рассказывал |9, его отец, человек целеустремленный, уже
заблаговременно ориентировал сына на изучение юри-
дической науки. Так, еще до поступления на юриди-
ческий факультет Лейпцигского университета Гёте не
только проштудировал курс романо-германского судеб-
76
ного права Георга Адама Струве (1619 — 1692), впервые
опубликованный в Йене в 1670 г. и почти на протяжении
века остававшийся наиболее популярным обзорным учеб-
ным пособием, в котором в строго классифицированных
формах, хорошо подобранных афоризмах проанализиро-
ван весь практически значимый материал по частному,
уголовному, процессуальному праву романо-германского
происхождения, но и досконально изучил работу Иоахима
Хоппеса (1656—1712) «Исследования институтов власти»,
опубликованную во Франкфурте в 1691 г. Под воздействием
отнюдь не либеральных методов воспитания своего отца
именно этот компендиум институтов власти, составленный
Хоппесом в форме катехизиса, настолько глубоко запал в
память Гёте, что вплоть до самого экзамена ему хватало
того материала, который он с давних пор заучил на-
изусть 20.
Как это видно из «Эфемеридных заметок» Гёте (своего
рода дневника), относящихся к 1770 г.21, при подготовке
к экзамену особый интерес вызывали у него «Meditationes
ad pandectas» Августина фон Лейзера (1683—1752),
публиковавшиеся с 1717 г. Этот 12-томный труд, прочи-
танный Гёте «от корки до корки» 22, дошел до нас в числе
других книг оставшейся после Гёте библиотеки, в сос-
таве которой имелся прекрасно подобранный юридичес-
кий раздел из 125 книг (среди прочих авторов Хуфеланд,
Лейбниц, Гроций, Фихте, Хефнер, Монтескье, Пуфендорф,
Шмольц, Гейнекциус 23). В лейзеровских «Размышле-
ниях...» сочетались, помимо всего прочего, прогрессив-
ные идеи Пуфендорфа и Томазия с твердой убежден-
ностью автора, не внушающей ничего, кроме отвращения,
в необходимости применения пыток при дознании и
смертных казней при весьма сомнительном предпочтении
судебного права нормам закона. Можно с достаточным
основанием предположить, что Гёте был знаком с
«Естественным правом», работой его временного сорат-
ника Людвига Юлиуса Хефнера (1743—1791), опубли-
кованной в Гиссене в 1780 г., а также с его же теоре-
тико-практическим комментарием к «Институциям» Гей-
некциуса, вышедшим во Франкфурте в 1783 г.24
Уже этого перечня литературы достаточно, чтобы с
осторожностью отнестись к получившему широкое
распространение ошибочному представлению об уровне
юридической образованности Гёте. «Мое литературное
творчество подчинено жизни»,— писал он 14 мая 1780 г.
Кестнеру25. Это в еще большей степени относилось к
77
его занятию правом, но уже с осознанием того, что оно
может дать, а чего дать не может.
Во всяком случае, в октябре 1785 г. он во всеоружии
знаний 26 («Я знал уже ровно столько, сколько нам счи-
тал нужным сообщать наш учитель» 27) поступил на
юридический факультет Университета в Лейпциге, где в
течение 6 семестров довольно халатно посещал занятия.
За полгода до этого один из его наиболее известных
преподавателей прочитал перед саксонскими студентами
ту самую вошедшую в историю теории права факульта-
тивную лекцию «Princip сига legis», которая, по-видимому,
смогла привлечь всеобщее внимание и известие о кото-
рой или ее печатное изложение дошло до Гёте. Ведь ор-
динарный профессор Хоммель — и здесь мы снова оказы-
ваемся перед проблемой 1978-й строки «Фауста», свя-
занной с естественными правами,— не только показал
бесплодность божественного права в отношении земных
проблем, вызвав тем самым недоумение слушателей.
Он прежде всего поднял вопрос об обязанности прави-
телей регулярно подвергать проверке переходящие из
поколения в поколение законы и обычаи с точки зрения
их правомочности, с тем чтобы либо без всякой замены
отменять их, если они устанавливают наказания за вы-
мышленные преступления, такие, например, как колдов-
ство и ересь, либо же, если это отвечает требованиям
времени, заменять их новыми 28. Карл Фердинанд Хом-
мель (1722—1782) затронул как раз те вопросы (и в об-
щем нашел на них прогрессивные ответы), по поводу
которых Мефистофель мистифицировал студента: соз-
даются ли законы на время или на века? Является ли
право бедствием для религии и морали? Связан ли пра-
витель законами? Второе издание одного из более позд-
них значительных произведений Хоммеля, «О поощрениях
и наградах», опубликованное в Байройте и Лейпциге в
1772 г., вообще было отрецензировано Гёте 29, возможно,
и в неведении того, кто скрывался за псевдонимом Алек-
сандр фон Йох.
Когда впоследствии, в 1771 г., в Страсбурге Гёте за-
щищал диссертацию для получения степени лиценциата
обоих прав — государственного и церковного, то перво-
начально представленная им диссертация «De legislatori-
bus» из-за материализма и богохульства30 (ex capite
Religionis et prudentiae) и, возможно, вследствие слишком
большого совпадения с восьмой главой четвертой книги
«Об общественном договоре» Ж. Ж. Руссо была откло-
78
йена деканом, в результате чего он должен был публично
защищать лишь представленные им тезисы. Не стремясь
превратить эти 56 юридических положений 31 в общие
основания «юридического мировоззрения» Гёте, либо
использовать их для снятия описанного выше многообра-
зия трактовок понятия «естественные права» в фаустов-
ской сцене со студентом, считаем тем не менее нужным
привести содержание тезисов 49—52: «Никогда не может
быть составлена кодификация законов. Скорее сам закон
должен составляться таким образом, чтобы быть корот-
ким по форме, но содержательным по силе доказательств.
Толкование законов, которые должны исходить от прави-
телей, следует собирать отдельно и не смешивать их с
основополагающими законами. Толкования законов, кото-
рые должны исходить от правителей, следует в каждом
новом поколении или в случае прихода к власти нового
регента отменять и заменять их теми новыми, которые
требуются».
Таким образом, двадцатидвухлетний Гёте видит ле-
карство от «наследственной болезни» влачащих жалкое
существование законов и правовых обычаев не в их
кодификации на вечные времена, а в гибкой, аргументи-
рованной разработке отдельных законов, равно как и в
новом для каждого последующего поколения аутентичном
толковании тех законов, которые уже действуют. Какими
бы — серьезными или, напротив, легкомысленными — ни
могли считаться эти идеи, можно предположить, что
Гёте использовал их в качестве аргументов в спорах со
своим свояком Иоганном Георгом Шлоссером 32, когда
последний вынашивал замысел своих произведений, где
соответствующие вопросы нашли свое рассмотрение
(«Проект и попытка улучшения германского граждан-
ского права». Лейпциг, 1777; «Письма о законодатель-
стве», Франкфурт, 1789). В несколько усовершенствован-
ном виде эти идеи могли также оказать влияние на по-
лемику Гёте в марте 1787 г. в Неаполе с Гаэтано Фи-
ланджьери 33, автором восьмитомного труда «Наука зако-
нодательства» (впервые эта книга была издана в Италии
в 1781 г., а 1784 г. она вышла на немецком языке в
Ансбахе уже под названием «Система законодательства»).
Во всяком случае, и в 75-летнем возрасте Гёте призна-
вался в своей верности диссертационным тезисам. В его
письме от 24 ноября 1825 г., адресованном Йенскому
юридическому факультету, говорится, что, хотя он лишь
с улыбкой вспоминает о своих страсбургских устремле-
79
ниях, он не может, однако, отвергать их, поскольку ничто
в них не противоречит его нынешним убеждениям.
Однако Гёте не только изучал юриспруденцию, но и
долгие годы был практикующим юристом, хотел ли он
того или не хотел. С 1771 г. он работал адвокатом34.
Сохранились составленные им процессуальные бумаги,
касающиеся 28 судебных дел. Из них следует, что он
проявлял излишнюю горячность в ведении дел своих
клиентов. Любопытно, что после первого же его публич-
ного выступления суд вынес ему порицание за «неподо-
бающий стиль».
Небольшой период времени в 1772 г.— три месяца —
Гёте был практикантом Высшей имперской судебной
палаты. В это время он снискал себе дурную славу че-
ловека, который ненавидит юриспруденцию, не посещает
церковь и не ходит к причастию 35 («Для этого я не в
достаточной мере лицемер»). Вместе с тем его пребыва-
нию в судебной палате (где накопилось около 20 тысяч
дел, из которых ежегодно разбиралось только шестьде-
сят) мы обязаны появлению подробного описания судеб-
ной бюрократии тогдашнего Ветцлара 36.
Наконец, ‘Гёте был на государственной службе в
Саксонии-Веймаре-Эйзенахе — земле с населением в 100
тысяч жителей (1%—дворянство, 63% —крестьяне),
из которых немногим более 6 тысяч жило в самом
Веймаре.
Иоган Вольфганг фон Гёте, носивший звание доктора
права (и сам титуловавший себя при случае подобным
образом, хотя право на это он получил лишь после при-
своения ему почетного звания доктора философии и
медицины в 1825 г.), не мог не обобщить и осмыслить
свой большой опыт разносторонней юридической прак-
тики, тем более что с 11 июня 1776 г. он состоял тайным
легационным советником с содержанием в 1200 талеров,
имеющим право участвовать и голосовать на заседаниях
Тайного совета,с 5 сентября 1779 г.— тайным советником
в должности министра, а в 1782 г. получил дворянский
титул, с 1815 г. был премьер-министром 3'. Кто, как не
он, знал, что Карл-Август, его сюзерен, с сентября
1775 г. ставший единоличным правителем, обладал не
только правом помилования лиц, осужденных судом, но
и правом усиливать наказания, равно как и правом вме-
шиваться в гражданско-правовое судопроизводство, что
он был, следовательно, последней инстанцией в вопросах
законности? Любые внебрачные связи влекли за собой
80
церковные наказания, от которых не освобождало даже
последующее заключение брака. Судебные процессы
из-за каверзных юридических уловок тянулись бесконечно
долго и обходились очень дорого. Кто, как не Гёте, знал,
что вследствие неопределенности материального и про-
цессуального права, вследствие невозможности разоб-
раться в дебрях противоречащих друг другу законов,
судебных прецедентов, обычаев и традиций — ведь одно-
временно действовали нормы римского права, «Саксон-
ского зерцала» и Уголовно-процессуального уложения
короля Карла V — судьи в своем большинстве чинили
произвол. В Веймаре до 1783 г. (следовательно, дольше,
чем в Пруссии) применялись пытки, до 1794 г.— нака-
зания путем причинения увечий. Отмена пыток была осу-
ществлена лишь законом от 7 июля 1819 г., однако,
если обвиняемый, считавшийся изобличенным, отказы-
вался признать свою вину, герцог, в силу принадлежаще-
го ему как сюзерену права, мог устанавливать наказа-
ние по собственному усмотрению. За кражу имущества
стоимостью в 5 гульденов и более назначалась смертная
казнь через повешение; еще и в 1804 г. выносились при-
говоры к смертной казни путем сожжения; смертная
казнь путем отсечения головы полагалась за убийство
ребенка (обычно это касалось не состоящих в браке жен-
щин, умерщвлявших своих детей во время или сразу
после их рождения); и вот заключение Гёте: «...по моему
мнению, возможно, благоразумнее было бы сохранить
смертную казнь» 38.
Гёте участвовал в борьбе против «анархии прессы»,
ему были ведомы сложные хитросплетения цензуры в
Веймаре, он знал в том числе и о надзоре за лекциями
Фихте в Йене в 1794 г.39 Он непосредственно на месте
пережил конец Карлсбадского конгресса в 1819 г., знал
о насилиях, учиненных гусарами прусского короля.
Гёте знал о том, что в герцогстве не было отдельных
помещений — для обвиняемых и преступников, муж-
чин и женщин, опасных преступников и мелких пра-
вонарушителей, правонарушителей и сумасшедших, сле-
пых и калек. Например, в построенной в 1719 г. каторж-
но-исправительной тюрьме г. Веймара в 1805 г. находи-
лось 49 каторжан и 7 лиц, бывших под надзором, сре-
ди них — 5 помешанных. Чтобы сэкономить на расхо-
дах, заключенных сдавали в рекруты в прусскую армию.
Кому, как не Гёте, было известно все это. Ведь в
ходе своих поездок и путешествий по родной земле
6-1449
81
он мог воочию увидеть положение осужденных, попав-
ших на каторгу или в сумасшедший дом в Ильменау
и Шварцбурге: «...мы делали очные ставки и допраши-
вали убийц, воров и укрывателей. Сначала я не хотел
в этом участвовать, так как избегал грязи... Один муж-
чина видел, как рядом с ним от голода умирала жена,
когда все кончилось, никто не хотел ее похоронить, и
он был вынужден сам закопать ее труп; теперь этот го-
рестный поступок вменялся ему в вину, как если бы он
сам ее убил...»40
Сказанное выше по поводу юридической подготовки
и практической деятельности Гёте было необходимо
прежде всего для того, чтобы положить конец беспоч-
венным выдумкам, будто Гёте в студенческие годы вел
беспутную жизнь и лишь под нажимом своего страс-
бургского репетитора, уговаривавшего и понукавшего его,
готовился к экзаменам, будто после этого юрист Гёте
всегда лишь стоял на пути поэта Гёте, сбивал его с
поэтической ноты. Как если бы идеальность Гёте не была
отраженной и предвосхищенной реальностью, идеаль-
ностью, требующей своего подтверждения и осуществле-
ния, как если бы его призвание могло быть реализовано
без его познаний, а его глубокая интуиция не питалась
его всесторонним опытом. Гёте, рожденный быть по-
этом41, смог придать своим литературным творениям
общемировой масштаб, кроме всего прочего, еще и потому,
что его помыслам были свойственны всемирно-истори-
ческие черты. Речь здесь идет, вполне понятно, не о све-
дении чувств к разуму, что было бы неумно, а о конста-
тации болезненных противоречий между убожеством
общества и страстностью личности. Однако то, что Гёте
смог сделать эти напряженные отношения продуктивными
(но не сублимировать их), что «человечество», а вместе
с тем гуманизм никогда не были для него чистой абстрак-
цией, а также понимание им того, что менее всего «жи-
вущие в юдоли земной» препятствуют любому сглажен-
ному решению проблем,— всем этим обязан он, конечно,
также и глазу юриста, чувствительному к восприятию
противоречий и конфликтов.
Это отражают его колебания между позитивной и
негативной оценкой права как в его собственной жизни,
так и в жизни других людей. Приводимые ниже выска-
зывания Гёте, возможно, и противоречат друг другу, но
не являются взаимоисключающими; они лишь отражают
раздвоенное отношение к внутренне противоречивой
Х2
действительности: «Изучение права, бесспорно, стоит на
первом месте» (сорок первый тезис его докторской дис-
сертации); или «...среди всех моих талантов юриспру-
денция — наиболее ничтожный» 42; или «Решительный
адвокат в справедливом деле, понимающий математик
под звездным небом — оба равным образом подобны
богу»43; или «Юриспруденция начинает мне очень нра-
виться. Это совсем как с мерзебургским пивом: когда
пьешь его в первый раз — содрогаешься, но если попить
его в течение недели, то уже нельзя отказаться от него» 44;
или: «В принципе с юношеских лет юридическая уче-
ность была мне ближе, чем учение о цвете» 45.
Теперь, после всего сказанного об юридических по-
знаниях и практической деятельности Гёте, мы подо-
шли к тем ответам, которые он сам дал на поставленный
в строках 1972—1979 «Фауста» вопрос о естественных
правах. Мы наметим здесь лишь тенденции, первые
приближения к высказанным им точкам зрения, проти-
воречивым, иногда прямо противоположным или таким,
от которых он впоследствии отказался сам; о них можно
составить суждение на основе анализа всего его твор-
чества, если только вообще можно зафиксировать то, что
все время находилось в процессе движения и постоянно
менялось.
Во-первых, речь идет об оценке значения права. Его
коллеги-юристы, по-видимому, вплоть до наших дней в
обиде на то, что он не развил преимущественно юриди-
ческого по своему характеру мировоззрения, не нарисовал
картину мира, пронизанного правом (что при более близ-
ком рассмотрении оказывается его крупным достоинст-
вом). Однако не следует оспаривать мнение тех вечно
всем недовольных людей, которым больше понравилось
бы, если бы в Страсбурге диссертант Гёте, вместо того
чтобы воспользоваться в целях экономии времени услу-
гами репетитора, отказался бы от любовной интриги с
Фредерикой Брион и от работы над черновыми наброс-
ками «Вертера» и «Гетца». Возможно, достаточно сказать,
что, в конце концов, во всех вариантах трагедии 4ь Фауст
выражает сожаление лишь по поводу того, что он изучал
теологию, но никак не по поводу изучения юриспруден-
ции. Скорее, речь идет о признании производной зна-
чимости порядка в рамках природной и социальной
цельности.
Неверно, что Гёте невысоко ценил, а тем более во-
обще игнорировал роль права и произвола, проявляю-
83
6*
щуюся в виде взрывной, революционизирующей силы.
Характерно, что во внесенных им дополнениях к своей
автобиографии, говоря о «революционных симптомах»,
наблюдавшихся во Франции во времена Людовика XVI,
он упоминает исключительно юридические по своему
характеру факторы: «частные лица против несправедливых
судей. Вольтер, Калас, Лафатер, Ландвогт. Образование
частных судов. Требование публичности...» 47.
В «Геце фон Берлинхингене» профессиональные
юристы, буквально «выуживающие» приговор по любому
спорному делу из «неизменных норм» Свода законов,
противопоставляются, отнюдь не в их пользу, несведущим
в римском праве судебным заседателям, которые руковод-
ствуются обычаями, немногочисленными статутами и ре-
шают вопросы по своему разумению; «когда чернь услыша-
ла, что я юрист, то чуть каменьями меня не побила» 48 —
чувства, отражавшие мотивы крестьянской войны.
Так же и в «Эгмонте» противостоянием обычного
права праву, привнесенному «извне», отмечены противо-
положные позиции: представитель королевской власти
настаивает на изменении права, переходящего от поко-
ления к поколению, а нидерландец требует не только
соблюдения своих прирожденных прав, но и того, чтобы
им «правили... полностью по исконным правам» 4У. Jus
connatum u judux connatus обусловливают одно другое.
Конечно, Гёте переоценивал мирный характер права эи,
его мнимое бессилие. Следуя характеристике, данной
Энгельсом, подчеркнувшим противоположные стороны
творчества Гёте51 («Гёте то колоссально велик, то ме-
лок»), можно сказать, что слишком много мелочного
примешивается к его величию и там, где он обращается
к соотношению свободы и меры, беспорядка и справед-
ливости. Его обывательское: уж лучше пусть будет
несправедливость, чем если ее будут устранять неспра-
ведливым образом 52— говорит за целые тома, и в доста-
точном количестве томов эта мысль нашла свою узако-
ненную и ошибочную интерпретацию.
Гёте понимает, что законы и право не могут рассмат-
риваться как демиурги человека, как движущие силы
его жизни. Тем не менее они являются необходимыми
компонентами жизни общества и отдельных индивидов,
говоря словами Гёте: «Право и закон представляют собой
лишь приложение к нашему существованию» )3. Гордые
слова, сказанные в «Вильгельме Мейстере»: «Я едва ли
вспоминал о какой-либо заповеди... ничто не представало
84
ддя меня в форме закона... я свободно следовал моим
убеждениям» °4,— представляют собой, естественно, не
что иное, как анархистский эгоцентризм тех, для кого
право — это то, что является для них правом,— это
плоть от плоти, святая святых исторической иллюзии
бюргерства в период его расцвета.
Во-вторых, о ярко выраженных антипозитивистских
чертах в высказываниях и стихах Гёте, имеющих каса-
тельство к вопросам права. Уже в студенческие годы,
проведенные в Страсбурге, ему мешал тот образ жизни,
который он вел, а также то, что он имел в виду лишь
ближайшую цель55: «...нас не спрашивают, где и как
возник закон и какие к тому были внешние и внутренние
побуждения; не будут исследовать, как он изменялся со-
ответственно времени и обычаю, а также не извратился
ли он совсем вследствие ложного толкования или непра-
вильного применения на суде... К положительным знаниям
у меня не было вкуса, я стремился объяснить все, ес-
ли не из разума, то хотя бы исторически...» 56. В уже при-
водимом выше благодарственном послании в адрес Йенс-
кого университета от 24 ноября 1825 г. Гёте говорит, что
уже давно история права является предметом самых упор-
ных его размышлений. Тем, что на гётевский вопрос о пра-
ве' нельзя ответить ссылкой на существующее положение
вещей 57 или на действующие законы, что законность пред-
ставляется ему легитимной не потому, что она реальна, что
в его правопонимание вкраплены не только философские,
но и прежде всего исторические моменты 58,— всем этим
Гёте обязан своему великому вдохновителю Гердеру59.
С его «Размышлениями о философии всемирной истории»
Гёте мог ознакомиться еще в рукописи 60 (кстати говоря,
это относится именно к тому периоду, когда он, предпо-
ложительно, работал над соответствующим фрагментом
«Фауста»). Позднее, во время своего путешествия по Ита-
лии и после него, «тайное влияние Вико» ь|, несомненно,
помогло Гёте развить свои взгляды не только на исто-
ричность, но и на позитивность происходящих процессов 62.
В-третьих, значительно более важным элементом гё-
тевского понимания истории, решающим пунктом, в кото-
ром его взгляды отличаются от идей исторической шко-
лы права Савиньи 63, является, конечно, то, что не только
возникновение права, но и его прекращение обретают себя
в его историзме как нечто необходимое. В гётевской исто-
рической концепции право и история, юридический и
исторический законы могут приходить в противоречие друг
85
с другом. Об этом говорят, в частности, следующие слова:
«Ход истории мы видим повсюду стесненным бесчислен-
ным множеством действующих законов» 64 — или облечен-
ные в более субъективную форму строфы:
Но если клятвы для тебя неважны,
Как можешь думать ты, что клок бумажный,
Пустого обязательства клочок,
Удержит жизни бешеный поток?
Наоборот, средь этой быстрины
Еще лишь чувство долга только свято 65.
4 января 1824 г. Эккерман записал высказывание Гёте,
аналогичное по смыслу приведенному выше: «Время нахо-
дится в состоянии вечного развития и через каждые пять-
десят лет имеет иную форму, так что структура, которая
была совершенством в 1800 году, уже становится недостат-
ком в 1850 году»66. В еще большей степени относится
к теме и является как бы завершающей (от диссерта-
ционных тезисов к мефистофельскому лекарству от «веч-
ной болезни» «едва влачащихся законов») мысль Гёте,
высказанная спустя три года (9 августа 1827 г.) канцлеру
фон Мюллеру: «Законы действуют в течение большего
или меньшего срока, это известно. Юрист-практик вынуж-
ден пытаться искусно и к всеобщему удовлетворению ре-
шать конкретные дела, сообразуясь с собственным усмотре-
нием» 67.
Гёте предложил дифференцированную концепцию «гиб-
кого порядка», содержащую рекомендацию относительно
того, как следует преодолевать постоянно возникающее
противоречие между правом и историей ь8. Для этого,
по его мысли, необходимо сочетание жесткого судебного
права и более снисходительного «права благоразумия»,
ориентирующегося на повседневный обычай ь9, разумеется,
это означало невозможность отказа от радикального ре-
шения: «Старые основания почитают, однако право не
должно признавать невозможным когда-либо в другой раз
обзаводиться полностью новыми основаниями» '°. Гёте
считает, что «доброе обычное право» (а следовательно,
право прирожденное) должно уступить место наипервей-
шему прирожденному праву — праву на прогресс. Именно
поэтому он совершенно четко определил свое место
между власть имущими, которые не спрашивают о пра-
ве, коим они обладают для господства, и народом, кото-
рому запрещено ставить вопрос, обладает ли он правом
изменить правление71. Хотя Гёте в умеренном и рефор-
мистском плане (и, поскольку речь идет о Германии,
реалистично) рассматривает прирожденное и приобретен-
ное право не как альтернативные, а как дополняющие
друг друга категории (так, во всяком случае, следует
толковать его слова: «Человеку свойственно не только
врожденное, но и благоприобретенное» 72), однако его
Мефистофель, который кичится «древним обычаем», «пра-
вом старины» /3, оказывается в конечном счете покинутым
всеми, и его вопрос: «Кто склонит слух свой к жалобе
законной, отдаст мне право, купленное мной?» — уже не
нуждается в ответе после того, как у него ловко умык-
нули бессмертную сущность Фауста /4.
Нельзя не заметить, что поскольку Гёте понимал бытие
как становление, то он полностью разделял гегелевский
тезис о том, что гибель векового права оправданна, если
отпадает основа его существования 75. Однако мы не со-
бираемся выяснять здесь во всех подробностях, кто из
них кого предваряет, а кто отстает по срокам и глубине
понимания. Впрочем, как представляется, один из наиболее
одаренных учеников-Гегеля (и одновременно один из на-
иболее талантливых учителей Маркса) Е. Ганс рассматри-
вал строки из «Фауста», посвященные наследуемым по-
добно болезни закону и естественным правам, как парафраз
диалектико-идеалистического понимания права Гегелем,
что явствует из конспекта его лекции, датируемой годом
смерти Гёте76. Одна из заметок в дневнике Людвика
Бёрна, сделанная 27 мая 1830 г., убедительно демонстрирует
возможность проведения сравнения между Гёте и Гегелем:
«Гёте был слугой рифмы, Гегель — прозы!»
В-четвертых, речь идет о стремлении Гёте к объек-
тивной оценке права как для его обоснования, так и
для критики. Если юридические законы могут, по его
мнению, при известных обстоятельствах становиться «на-
следственной болезнью» 11, то «вечные законы» бытия
(понимаемого как становление) естественных сущностей 78
превозносятся в качестве прообраза и образца всего
субъективного — юридические законы представляют собой
лишь попытки приближения к объективному миропоряд-
ку 79. В этих «вечных законах» даже сам господь бог
не в состоянии ничего изменить. Под влиянием Баруха
Спинозы Гёте отмечал: «Природа действует в соответствии
с вечным, необходимым и столь божественным законом,
что само божество ничего не могло бы изменить в нем» 80.
Человек является естественной сущностью. Естественность
проявляется как разумность 81, право человека — как право,
дозволенное природой, как естественное право82; здесь
87
ничего нет от бога, который вершит всеми делами чело-
века 83. Человеческое право, по Гёте,— естественное право,
исходит не из потустороннего мира, диктующего законы
для мира земного, а тем более не от священников, бол-
тающих сегодня, как и вчера 84.
Правда, это не должно порождать разочарований, ко-
торые явились бы ничем иным, как результатом заблуж-
дений. Если права человека, о которых говорит Гёте,
проанализировать более внимательно и положить его
«Песнь песней» о «восхитительной свободе и достопочтен-
ном равенстве» 85 на народный мотив, то окажется, что,
по существу, свобода является условием равенства, но
такого, которое в свою очередь обеспечивает надежность
собственности 86: «Общество не может быть основано ина-
че, чем на понятии равенства, а отнюдь не на понятии
свободы» 87. Однако это равенство обязано такому устрой-
ству общества, когда его интересует не то, «что ты есть»,
а лишь то, «что ты имеешь» . В этих условиях только
шарлатанствующий законодатель может обещать какую-
либо иную свободу, чем свободу, подчиненную обществу 89,
и свобода эта может «вкушаться лишь в пылу безумия» 9().
Речь, следовательно, идет о провозглашенном еще Пуфен-
дорфом антифеодальном и пробуржуазном равенстве, об
aequalitas juris91, когда Гёте значительно образнее гово-
рит: «Священный человеческий закон — господ и слуг всех
равно любит он» 92. Его нападки на тех, кто, охваченный
революционным пылом, стремится все нивелировать, а
общество сровнять с землей (они содержатся в неотправ-
ленном письме Гёте к К. фон Вельдену от июля 1819 г.) 93,
естественно, не следует рассматривать как контрапункт его
же собственного намерения методически выявлять через
противопоставляемые друг другу образы более глубинный
смысл объективных закономерностей 91. Не следует пре-
даваться иллюзиям также и тогда, когда Гёте рассматри-
вает борьбу за права и свободы как борьбу между слу-
гой и слугами 95; он не стремится «встряхнуть» общество,
при котором «бедный люд всегда должен нести основную
ношу»96. Уже со времен Карла Грюна не было недостат-
ка в попытках «освободить творчество Гёте от требований
времени, его времени, представить его как поэта общечело-
веческого, чтобы затем использовать его творчество как
своеобразную библию истинно человечного коммунизма
(равно как и не было недостатка в марксистском анализе
существа вопроса97).
В-пятых, стихи и мысли Гёте до сих пор бесценны,
88
разумеется, отнюдь не потому, что «естественные законы»
природной сущности человека 98 он уложил в рамки той
формы, которая соответствует капиталистическому общест-
ву (этим занимались совсем иначе и намного лучше и
до него), и не потому, что в его представлении рынок —
это конечный пункт назначения колесницы прогресса. Даже
если это едва ли определенно проявляется в его выска-
зываниях, касающихся права, тем не менее вклад Гёте
в преодоление просветительско-индивидуалистической со-
циальной философии, в которой целое раскалывается
на атомы индивидов, противостоит любому обществу, ос-
нованному на частной собственности на средства произ-
водства и поэтому приватизированному. Гётевское «только
все люди вместе составляют человечество, лишь все силы
образуют мир»его слова о том, что «каждый чело-
век должен рассматриваться лишь как приложение ко всем
прочим» |0°; его утверждение: «по сути все мы коллек-
тивные существа... вершители собственных поступков и
поступков других» 101 — это, будучи переведено на язык
юриспруденции, предполагает установление тождества прав
и обязанностей в равной степени свободных граждан,
направлено на создание социальной структуры, несовмес-
тимой с обществом, раздираемым классовыми антагониз-
мами.
Наконец, этот демократизм тем более относится к
так называемой тайне метода Гёте, соединившего в одном
лице качества делового человека и творческой личности 102,
пришедшего к пониманию познания деятельности как от-
правного и конечного момента человеческой личности 103,
к пониманию человека как творца своего бытия и станов-
ления, или, говоря словами самого Гёте, продуктивного
начала. Это — глубочайшее внутреннее свойство человече-
ской натуры. Можно даже без преувеличения сказать,
что это и есть сама человеческая натура |1М.
Итак, если отбросить нигилистическую точку зрения,
что Гёте высказывает множество самых разнообразных
мнений, в том числе взаимно исключающих друг дру-
га |0’, и если, напротив, искать сообразный самому Гёте
ответ на мефистофелевский вопрос о прирожденных пра-
вах ню (не углубляясь в размышления о том, какую цель
преследует своими вопросами гётевский дьявол), то тогда
не остается ничего иного, как под влиянием гётевских
строк: «Лишь тот, кем бой за жизнь изведан, жизнь и
свободу заслужил» |(,/ — переформулировать вопрос о пра-
ве, которое родилось с нами, в вопрос о праве, которое
рождено нами.
4. ЮРИСТ МАРКС НА ПУТИ К МАРКСИЗМУ
Когда юристы-марксисты пишут о Марксе как юристе,
они обычно начинают с извинений за выбранную тему:
Маркс якобы, по-существу, и не был юристом. Как прави-
ло, при этом приводится известное высказывание Маркса,
датируемое январем 1859 г., в котором он рассказал
читателям своего опубликованного в Берлине труда «К кри-
тике политической экономии», что его «специальным пред-
метом была юриспруденция», которую, однако, он «изу-
чал лишь как подчиненную дисциплину наряду с фило-
софией и историей». (Высказывание, которое удерживает
пальму первенства среди наиболее часто цитируемых
положений, сводится к следующему: «Правовые отноше-
ния, так же точно, как и формы государства, не могут
быть поняты ни из самих себя, ни из так называемого
общего развития человеческого духа... наоборот, они ко-
ренятся в материальных жизненных отношениях», и далее:
«В общественном производстве своей жизни «люди всту-
пают в определенные, необходимые, от их воли не зави-
сящие отношения — производственные отношения, кото-
рые соответствуют определенной ступени развития их ма-
териально-производственных сил. Совокупность этих про-
изводственных отношений составляет экономическую
структуру общества, реальный базис, на котором возвы-
шается юридическая и политическая надстройка» вместе
с соответствующими правовыми, политическими, религиоз-
ными, эстетическими и философскими формами созна-
ния *.)
Однако, если исходить из конкретных обстоятельств
жизни и творчества Маркса, подданного Пруссии, родив-
шегося 5 мая 1818 г. и умершего, будучи лишенным
гражданства, в Лондоне 14 марта 1883 г., то нет никакой
причины приносить извинения за то, что величайший не-
90
мецкий ученый и революционер К. Маркс, так же как
и позже В. И. Ленин (в определенной степени Ф. Эн-
гельс), начинал свой путь как юрист. Чтобы с самого на-
чала заявить о своей точке зрения, не совпадающей с той,
которая была приведена выше, отметим, что активное
изучение Марксом права в 1835— 1839 гг. в Бонне и
Берлине, а также его памфлеты и трактаты по вопросам
правовой политики и философии права, которые он напи-
сал и опубликовал в период 1842—1844 гг. в Кёльне,
Кройцнахе и Париже, не означали ни идейного тупика,
ни обходного маневра. Как в личном, так и в обществен-
ном плане это был промежуточный этап, к середине 1843 г.
завершившийся переходом Маркса от идеалистической к
материалистической диалектике, от буржуазно-револю-
ционного мировоззрения к пролетарской революционной
идеологии.
Роза Люксембург была совершенно права, когда в своей
рецензии на книгу Франца Меринга «Наследие наших
мастеров» (эта рецензия появилась в берлинском «Фор-
вэртс») назвала особенно счастливым то обстоятельство,
что Маркс начал с занятий правом и свои важнейшие
философские исследования в этот период посвятил праву,
в то время как другие «младогегельянцы» усердствовали
в сфере наиболее абстрактной формы идеологии, в раз-
личных теологических спекуляциях 2. И сам Маркс свой
переход от идеализма к материализму охарактеризовал и
осуществил как эволюцию и революцию: критика неба
перешла в критику земли, критика теологии — в критику
религии, критика религии — в критику права, с тем чтобы
в конечном счете стать критикой политической экономии
(как это следует из подзаголовка его основного произ-
ведения) 3.
В той же степени, в какой было бы неверно истол-
ковать этот тройной путь критики (от критики религии
через критику права к критике экономии) как чисто
идеологическое, в определенной степени замкнутое в себе
явление, так же было бы недальновидно не замечать,
что критика права представляет собой необходимое звено
в том процессе духовного развития, который, отражая
процесс развития материального мира от феодализма
через капитализм к коммунизму, помогает постичь самую
суть этого процесса, причем с точки зрения классовых
интересов пролетариата! Хотелось бы отметить, что путь,
по которому развивается рабочее движение, не может
миновать критики буржуазного права, уже хотя бы потому,
91
что это право под предлогом защиты якобы общечело-
веческих, а, следовательно, также и пролетарских интере-
сов и потребностей отстаивает претензию капиталистов
на «вечное господство». Поскольку «классическое» миро-
воззрение буржуазии в соответствии с более поздней ха-
рактеристикой, данной Энгельсом и Каутским 4, можно
определить как юридическое мировоззрение, равно как
мировоззрение средневековой эпохи можно считать по
преимуществу теологическим, постольку критический ана-
лиз буржуазной юридической мысли является вплоть до
сегодняшнего дня необходимым элементом процесса са-
мосознания рабочим классом своих интересов, процесса
разработки и усвоения материалистического понимания
истории с его центральной идеей, заключающейся в том,
что экономическая структура общества является основой
всех общественных отношений, в том числе — основой
права и правовой идеологии.
Не будет, вероятно, противоречить точке зрения вид-
ного исследователя марксистско-ленинской философии
права, полагающего, что Маркс писал о праве не пото-
му, что в молодые годы был юристом, а потому, что при
исследовании современного ему общества он постоянно
сталкивался с проблемами права 5, если мы все же будем
настаивать на том, что Маркс не смог бы писать о праве
с таким безусловным успехом, если бы он к тому же не
был юристом.
В рамках настоящей работы нет места для того, чтобы
исчерпывающим образом проследить путь юриста Маркса
(а отец Маркса хотел видеть сына профессором права
в Бонне6) к марксизму. Несмотря на возможность бук-
вально шаг за шагом проследить этот путь, созданную
прекрасно подготовленной источниковедческой документа-
цией 7, она остается пока лишь только возможностью.
Не удается также собрать воедино те теоретические по-
ложения основного труда Маркса в области политической
экономии, в которых затрагиваются правовые вопросы8.
В отличие от других научных дисциплин, прежде всего
теории искусства и теории литературы, до сих пор нет
сборника, пусть и составленного по уже ставшим тради-
ционными образцам, в котором были бы собраны все
высказывания К. Маркса и Ф. Энгельса по поводу права.
Однако, хотя мы и лишены явно запоздавших историко-
правовых и философско-правовых работ подобного рода,
для нас не должен пройти незамеченным тот существен-
ный факт, что свой переход от идеализма к материализму,
92
а также переход от буржуазной к пролетарской револю-
ционной идеологии Маркс осуществил на основе юридиче-
ского материала. Первый шаг в этом направлении, нашед-
ший выражение в критике Марксом § 26—313 работы
Гегеля «Основы философии права» 9, был совершен на
основе анализа государственного права; второй — на осно-
ве анализа проблематики прав человека в ходе действен-
ной критики позиций «младогегельянства» 10 и, наконец,
третий — на основе критики гегелевской философии пра-
ва ”. Все три работы Маркса, посвященные этим вопро-
сам и обозначавшие соответствующий поворот в его ми-
ровоззрении, были написаны в 1843 г., две последние
опубликованы в начале 1844 г., а «Критика гегелевской
философии права» только в 1927 г.
Как раз последняя работа представляла собой наи-
более значительный результат дискуссии Маркса с Геге-
лем вокруг предмета философии права, продолжавшейся с
ноября 1841 г. по январь 1845 г. Однако ее мировоззрен-
чески основополагающее значение в большинстве случаев
недооценивается. Так, неверно трактуя Гегеля и Маркса,
П. Филлипс полагает, что в этой работе Маркс не мог
сказать ничего особо значительного и в любом случае
ничего достаточно определенного по поводу права, по-
скольку у самого Гегеля на этот счет не содержится
каких-либо четких суждений 12. С другой стороны, утверж-
дается даже, что «вклад Маркса в критику гегелевской
философии права в значительной степени является схо-
ластическим внутренним критицизмом, который мало спо-
собствует нашему пониманию Маркса, кроме, возможно,
указания на то, что задача, им поставленная, состояла
в том, чтобы прийти к согласию с Гегелем ,3».
В действительности же именно критический коммен-
тарий к Гегелю, оборванный восклицанием «О боже!», под-
твердил правильность предсказания отца Маркса, также
юриста, который по поводу одного проекта своего сына,
находившегося тогда еще под влиянием Канта, заметил:
«Твои взгляды на право... будучи собраны в систему,
способны вызвать бурю» и. Ибо Маркс начинает ниспро-
вергать идеализм и приобщаться к материализму не в
своих выступлениях против прусского законодательства о
цензуре 15 или против идейного наследия исторической
школы права |6, возглавляемой Савиньи, одним из его
берлинских преподавателей права (эти выступления часто
анализировались и поэтому не будут предметом нашего
Дальнейшего рассмотрения), а лишь в своей критике
93
Гегеля, кажущейся сравнительно безобидной и даже «схо-
ластической».
Если, находясь в идейном боевом товариществе с
«младогегельянцами» (следовательно, являясь привержен-
цем идей Гегеля, соединенных с совестливостью Робес-
пьера), Маркс еще только начал разоблачение прусского
абсолютизма, если еще в конце 1842 г. в «Дебатах по
поводу закона о краже леса» он обрушился на «вульгар-
ный материализм» |7, выражающийся в том, что государ-
ство превращается в орган феодальных земельных собст-
венников, вместо того чтобы служить, согласно Гегелю,
органом разума и свободы, то уже в начале 1843 г. он
критикует гегелевский идеализм, который не мог быть
приведен в соответствие с действительностью. В развитие
собственных оценок материалиста Эпикура (в 1839 г.
Маркс писал, что «все философы делали из самих пре-
дикатов субъекты» |8) и используя «обратный метод» про-
чтения Гегеля, разработанный материалистом Фейербахом
(Фейербах отмечал, что «нам стоит лишь постоянно
делать из предиката... субъект, а следовательно, перево-
рачивать спекулятивную философию, и мы получим «го-
лую» правду» |9), двадцатишестилетний Маркс радикальным
образом демистифицирует гегелевскую философию права:
у Гегеля «идея превращается в самостоятельный субъект»;
он «действительного субъекта в собственном смысле...
превращает в предикат»; при рассмотрении отношения
общества и государства он «превращает причину в след-
ствие и следствие в причину», иными словами, опреде-
ляющий момент (гражданское общество) превращается у
него в момент, определяемый его же собственным след-
ствием (государством) 20. В действительности же государ-
ство и право социально детерминированы, их действитель-
ным содержанием является собственность.
Сколь незаметным на первый взгляд представлялся
этот критический сдвиг, столь же значительным он ока-
зался по своим последствиям. Поскольку, если встать на
путь, ведущий от критики реальности через ее идеализа-
цию к критике идеализма через призму реальности (а
Маркс был человеком, сформировавшимся под влиянием
своих идей, верный своим идеям, которые овладели его
мыслью и подчинили себе его убеждения 21), то неизбежен
приход к пониманию классового характера права, понима-
нию условий освобождения человека и, наконец, понима-
нию категорического императива рабочего движения: сле-
дует «ниспровергнуть все отношения, в которых человек
94
является униженным, порабощенным, беспомощным, през-
ренным существом» 22.
Возможности совершить подобный скачок в истории
развития человеческой мысли Маркс обязан, помимо своей
собственной гениальности, также и ряду объективных
и субъективных факторов, среди которых хотелось бы
выделить по крайней мере следующие:
а) Хотя Гегель и «ставит с ног на голову» причинно-
следственные связи между обществом и правом, считая,
что историю человечества творит «мировой дух», а следо-
вательно, ошибочно и идеалистически истолковывая общее
развитие всех явлений как поэтапное объективирование
некоей абсолютной идеи, тем не менее его всеохваты-
вающий историзм в подходе к природе, обществу и
мышлению относится к непосредственным теоретическим
предпосылкам материалистического понимания истории.
Кроме того, рассматривая взаимоотношения субъекта
(человека) и объекта (природы, общества), Гегель понима-
ет «самосотворение» человека как результат и как процесс
его собственной деятельности. В гегелевской философии
нашли отражение противоречия буржуазного общества, в
частности противоречие между богатством и бедностью, а
также иллюзия о таком состоянии общества, в котором
человек при помощи своего разума возьмет под контроль
условия своего бытия. Гегелевская диалектика сняла
присутствовавший уже у Канта дуализм между естествен-
ным правом, остающимся неизменным и выводимым из
понятия «разум», и правом позитивным, обусловленным
историческими обстоятельствами и меняющимся в зави-
симости от географических и временных факторов. Гегель
в равной степени выступал как против внеисторического
подхода представителей естественного права, так и против
иррационального подхода сторонников исторической шко-
лы права. К тому же в его идеалистическом видении мира
пробивался «случайный» материализм; право происходит
из понятия, но обретает существование, поскольку
отвечает определенным общественным потребностям —
говорит Гегель. И далее: только через освобождение слуги
становится свободным и господин .
Как и плодотворные идеи Адама Смита и Фурье, так
и идейное наследие Гегеля стало своеобразным conditio
sine quo non будущего интеллектуального развития. Сам
Маркс и тогда, когда (с ноября 1837 г.) он был гегельян-
цем, и впоследствии, когда его метод уже давно стал
прямо противоположен гегелевскому методу, открыто
95
признавал себя «учеником этого великого мыслите-
ля» 24.
б) Нельзя недооценивать также и духовный климат
домартовского (предреволюционного) периода в истории
Германии. Гегель, который был приглашен в Берлин в
тот год, когда родился Маркс, умер за пять лет до того,
как Маркс туда переселился. Однако один из его наиболее
выдающихся учеников, Эдуард Ганс, стал одним из самых
значительных преподавателей, у которых Маркс обучался
праву. Именно Эдуард Ганс, который в своих публикациях
и устных выступлениях соединял идейно-философское
наследие Гегеля с критическим утопическим социализмом
Сен-Симона, рассматривая вопрос о противоположности
между господином и рабом, патрицием и плебеем, пришел,
в частности, к выводу, что антагонизм между людьми
‘ прекратится лишь тогда, когда «в результате» объединения
рабочих в городах и общественных производствах будет
достигнуто освобождение всех эксплуатируемых 25. Тем
не менее до сих пор значение вклада этого ученого в
разработку диалектико-материалистической теории права
недооценивается. В равной степени это можно отнести
и к творчеству Арнольда Руге, на протяжении всей своей
жизни стремившегося разработать такую философию пра-
ва, «которая бы произвела вдохновляющее воздействие
на практику -нашего времени» 26, не говоря уже о работах
Кристиансена, Кестлинга, Оппенгейма и т. д. До настоя-
щего времени не обнаружено какого-либо конспекта
лекций, принадлежащего Марксу или написанного им
самим (мы даже не знаем, какие лекции он прослушал).
До нас не дошло также достойного внимания свидетель-
ства о дискуссиях в «докторском клубе», том берлинском
центре «брожения» «младогегельянцев», которому Маркс,
по-видимому, обязан своим радикализмом. Эти обстоя-
тельства требуют дополнительного изучения. Вместе с тем
прошло достаточно много времени, чтобы считать обще-
признанным мнение, что его творчество в гораздо меньшей
степени, чем творчество любого предшествующего ему
мыслителя, может быть сведено к теоретическим источ-
никам его учения. Хотя Маркса нередко злонамеренно
стремятся представить последователем сторонников ис-
торической школы права или правового позитивизма
или просто как ученого, синтезировавшего идеи нескольких
своих предшественников 27, его теория, включая теорию
права, представляет собой с точки зрения ее преемствен-
ности и новизны прямое теоретическое продолжение
96
наиболее значительных достижений духовной истории
человечества 28.
Маркс, который «снова и снова бросался в бескрайнее
море книг» 29, исследовал и обобщал не только литературу,
но прежде всего саму действительность. Не случайно,
что его безусловный приход на сторону пролетариата,
открытие им всемирно-исторической миссии рабочего
класса и последовавший за переходом от идеализма к ма-
териализму переход от буржуазно-революционного к
пролетарско-революционному сознанию произошли после
того, как в Париже он вошел в контакт с членами «Союза
справедливых» — первой политической организации не-
мецкого рабочего класса. Другой пример. Уже с 1842 г.
Маркс был знаком с путаной концепцией прав человека
Отто Бауэра (его бывшего друга и покровителя). Но
только после своей встречи во Франции с членами тайных
рабочих кружков Маркс написал и опубликовал две статьи,
направленные против его взглядов. В них он доказывал
невозможность достижения полного освобождения об-
щества от причин, порождающих историческую неспра-
ведливость, при помощи буржуазных «прав человека»,
доказывал, что для достижения этой цели необходима
революционная эмансипация, головой которой будет фи-
лософия, а сердцем — пролетариат 30.
Маркс не оставил после себя своего рода учебного
курса, полностью посвященного теории права (хотя сле-
дует отметить, что перечень не дошедших до нас его
работ начинается с 300-страничной рукописи «Попытки
философии права» 31, а впоследствии в одном из писем он
сообщал о скором издании своей книги «Проект фило-
софии права»32). Однако было бы нелепо на этом осно-
вании утверждать, что его идеи, касающиеся права, также
и в содержательном отношении не были систематизирова-
ны и взаимосвязаны 33. Как правило, подобные утвержде-
ния служат целям определенной теоретико-политической
стратегии, предлогом к тому, чтобы не изучать, а «рекон-
струировать» Маркса, низвести его учение до уровня ны-
нешнего реформизма, с тем чтобы в конечном счете
получить возможность противопоставлять Маркса «ис-
тинным» марксистам. Те, кто пытается понять Маркса
лучше, чем он понимал себя сам, обычно даже не прини-
мают к сведению, что у него имеются многочисленные
разработки в области философии и истории права, правовой
социологии, сравнительного, гражданского, трудового и
конституционного права. Кончается же все, как правило,
97
7-1449
тем, что основателя научного социализма представляют
то как «создателя утопической веры», то как «аналитическо-
го теоретика», противопоставляя при этом «молодого»
Маркса «зрелому» Марксу и, наконец, Маркса Ленину 14.
Безапелляционное заявление Эрика Фогелина о том, что
не существует марксистской теории исторического матери-
ализма, и претензия Юргена Хабермаса на «реконструкцию»
исторического материализма, несмотря на различные по-
литические позиции авторов, полностью согласуются с
хорошо продуманными словами Авинери: главная цель
исторического исследования марксизма заключается в том,
чтобы уберечь Маркса от его последователей 35.
Марксизм, в том числе марксистско-ленинская те-
ория права, в столь значительной степени связан с гло-
бальными проблемами нашей эпохи, что его противники,
оспаривая действительность марксизма, вынуждены реали-
зовывать его идеи; историчность деятельности Маркса
органично перешла в актуальность его идей. Они дейст-
венны, поскольку мир в них нуждается и поскольку они
продуктивны.
Уже, так сказать, сам «объем», «чистое количество»
юридических выводов и тезисов Маркса и Энгельса опро-
вергает легенду о необходимости «реконструкции» соот-
ветствующего материала, носящего у классиков якобы
фрагментарный и к тому же еще и непоследовательный
характер. Если собрать воедино содержащиеся в много-
численных заметках, письмах, журнальных статьях, поли-
тических памфлетах и теоретических трудах высказывания
Маркса и Энгельса, имеющие отношение к праву, то
обнаружится, что классики не только сформулировали
более глубокие по содержанию идеи, чем большинство
критиковавших их юристов, но и вообще больше сказали
о праве, чем те. Даже тот факт, что на единственной
сохранившейся страничке из подлинника проекта «Ма-
нифеста Коммунистической партии» содержится выска-
зывание о праве, а именно ставшая классической харак-
теристика материальной обусловленности буржуазного
права36, может с уверенностью восприниматься как
своеобразный симптом.
Уже в «Немецкой идеологии», написанной самое позд-
нее в 1845—1846 гг., но опубликованной, правда, лишь
в 1932—1933 гг., заложены фундаментальные основы
подлинно марксистской теории права, в которой Маркс
полностью реализовал заявку содержащегося в его прош-
лых опытах критического анализа философии права на
научность и революционность 37. Уже и тогда, когда Маркс
находился под влиянием гегелевского мировоззрения, он
ставил историческое право выше «юридических обя-
зательств» 38 и утверждал, что закон является лишь
VF 3 Ч
идеальным отражением действительности , что он не
может, следовательно, декретировать что-либо противо-
речащее действительности, не декларируя своей собствен-
ной ничтожности. В дальнейшем, работая в содружестве
с Энгельсом, Маркс включает право в процесс историче-
ского развития человечества, понимаемого одновременно
диалектически и материалистически 40. Социальная
дифференциация неизбежно вытекает из процесса жизне-
деятельности конкретных индивидов, но не в том виде,
в каком она может явиться в своем собственном или
чужом представлении, а в том, какова она есть в действи-
тельности, то есть как она осуществляется в тех мате-
риальных условиях, которые не зависят от чьего-либо
усмотрения. Земная основа права и правосознания (как
и основа всей «идеальной надстройки») состоит в способе
производства жизни в соответствующий период, следова-
тельно, способе воспроизводства буржуазного общест-
ва, которое находится под воздействием классовой борьбы
между частными собственниками и пролетариатом. Право
не может, таким образом, быть сведено лишь к произ-
волу или к оторванному от своего реального базиса зако-
ну; и право не имеет также своей собственной объекти-
вированной истории, наоборот, в нем в качестве резуль-
тата общей воли находят выражение общие интересы
господствующего класса, вытекающие из существующих
отношений собственности. Так же как и право, правона-
рушение, то есть выступление отдельного индивида против
господствующих отношений, проистекает не из произвола,
а из условий этого господства, в данном случае господства
буржуазии. Что бы ни думали функционирующие в усло-
виях разделения труда судьи и профессора права, они
реализуют не священные идеи права, а правила поведе-
ния, которые выводятся из материальных условий жизни
господствующего класса общества, а следовательно —
личные интересы, превращенные в классовые. Лишь когда
пролетариат в ходе революции разрушает угнетающую
силу государства и права, обусловленную частным харак-
тером собственности на средства производства, и начи-
нает процесс обобществления экономической и полити-
ческой власти и монополизации идеологической власти,
люди в результате своего объединения начинают обретать
7*
99
свободу, рационально регулировать свой обмен веществ
с природой, подъем производительных сил и свое соб-
ственное всестороннее развитие.
Включив подобным образом право в эволюционное
и революционное развитие человеческого общества, Маркс
окончательно интегрировал свою теорию права в диалек-
тико-материалистическое понимание истории. Другими
словами: став марксистом, Маркс перестал быть юристом.
В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс сделали
еще один шаг вперед в развитии теории познания, отсту-
пить от которого можно лишь в ущерб научности. Этот
труд выносит приговор любой из форм столь распростра-
ненного ныне редукционизма, иными словами, ограничения
круга проблем правовой теории генетическими, структур-
ными или функциональными аспектами права. Если
абсолютизировать какой-либо один из трех основопола-
гающих атрибутов права — его рефлексивность, норма-
тивность или функциональность,— или если аксиологиче-
ский характер права отрывать от исторического, то
возможность сформулировать понятие права, адекватное
действительности, будет неизбежно упущена. В не мень-
шей степени ошибаются те теоретики, которые хотели
бы вывести право исключительно из опосредствованной
договором купли-продажи рабочей силы41, к тому же
ссылаясь при этом на Маркса! Можно возразить, что
все этр — в прошлом. В конце концов, Маркс после
революции 1848 г., когда он предпринял затяжной штурм
с тем, чтобы открыть закон развития современного
общества, якобы, окончательно изобразил роль права
как относительного явления: в качестве primum agens
с тех пор определена экономика, которая в конечном счете
обусловливает также и право. Однако процесс формиро-
вания мировоззрения рабочего класса следует понимать
не как замкнутый, а как длительный процесс, служащий
определяющим фактором исторической эпохи перехода
от капитализма к коммунизму. Поэтому задача марк-
систско-правовой методологии с необходимостью пред-
полагает исследование истории возникновения марк-
сизма,
Поскольку критика Марксом буржуазного права
и правовой идеологии связана не с какими-либо случай-
ностями биографического характера, а с историческими
закономерностями, то и сегодня подобная критика отно-
сится к конститутивным моментам научного усвоения
мира рабочим движением, равно как и марксистско-ленин-
100
ской теории права. Конечно, буржуазное право уничто-
жается не путем опровержения буржуазной правовой
мысли. Собственно, и сами суждения не исчезают только
потому, что их опровергли. Будучи идеальным выраже-
нием определенных интересов, они возникают и исчезают
в основном вместе с реальными условиями их существо-
вания. Поэтому фразы о «развенчивании» какой-либо
правовой идеологии не что иное, как идеалистическое
заблуждение,— она предстает вновь целой и невредимой.
Необходимость в первую очередь уяснить вопрос о
производственных отношениях и проанализировать другие
сферы «общественного бытия в их связи с этими отно-
шениями» 42 не дает права игнорировать нематериальные
сферы научных исследований. Социально-теоретический
принцип, лежащий в основе концепции права Маркса
(как он точно обозначен одним из немецких авторов43),
обосновывает верность тезиса о том 44, что право действи-
тельно в не меньшей степени, чем экономика. Согласно
марксовым принципам анализа, серьезное восприятие
действительности права означает необходимость исходить
из процессов материальной жизни, уже данных или по-
рождаемых собственной деятельностью, устанавливаемых
эмпирическим путем и увязанных с объективными
предпосылками; право необходимо создавать, толковать
и осуществлять на основе законов развития истории и,
исходя из них, строить легитимирующую или делигити-
мирующую аргументацию. Так, основываясь на согласии,
существующем между индивидуумом и обществом при со-
циализме, что вытекает из факта обобществления собст-
венности на средства производства, не может быть сде-
лан вывод ни о том, что индивидуальная свобода представ-
ляет собой лишь отражение достигнутой степени общест-
венной свободы, ни о том, что правильное государствен-
ное управление автоматически является побочным ре-
зультатом прогресса. Объективные потребности общест-
венного развития предстают в качестве постоянно обнов-
ляющихся требований (то есть требований, которые посто-
янно фиксируются по-новому) в отношении образа мыш-
ления и действий как отдельного индивида, так и органов
управления: общество как целое нуждается в прогрессив-
ном развитии не меньше, чем его отдельные члены. Сво-
боду следует рассматривать не как абсолютную ценность,
существующую лишь в туманной дымке идеалистической
фантазии, а как исторический процесс. В этом случае
будет закономерно обобщенный опыт осуществления сво-
101
боды воплотить на более высоком уровне в общеобязатель-
ный принцип. Право в условиях социализма, как момент
процесса духовной жизни общества, является отражени-
ем процесса его материальной жизни и одновременно ока-
зывает на последний обратное влияние. Оно не задано
заранее, хотя может возникнуть лишь при определенных
условиях. Право представляет собой продукт человеческой
деятельности, который необходимо формируется в про-
цессе постоянного воспроизводства.
Наш интерес к пути юриста Маркса к марксизму
отнюдь не носит архивный характер. Задача состоит
в том, чтобы сделать возможным использование опыта
прошлого для нужд настоящего. И Маркс и Энгельс, а
впоследствии и Ленин выступали самыми решительными
противниками бесплодного метода превращения марк-
систской теории в «окаменелую догму правоверной
секты» 45, то же самое относится к попытке изображать
произведения Маркса «как если бы это были... тексты
из Нового завета» 46. В связи с попытками извратить
марксизм как метод усвоения и изменения мира, нахо-
дящийся в постоянном развитии, сводя его к набору
готовых и неизменных формул, Маркс сказал однажды,
что если это марксизм, то и сам он не марксист 47.
Анализ реального мира и его идеологического отраже-
ния, будучи необходимым исходным пунктом любой
научной методологии, не входящей в противоречие с
собственной претензией на научность, не должен ограни-
чиваться одним лишь дедуктивным выведением заклю-
чений из уже познанного. Точно так же основанное на
разделении труда производство социалистического права
и его осуществление не являются лишь логической дедук-
цией из некоего более высокого нормативного порядка,
а представляют собой творческий процесс познания и
реализации общественных потребностей, достигаемый
лишь путем «превращения общественного сознания в
общественную силу... посредством общих законов, прово-
димых в жизнь государственной властью» 48. Рациональ-
ный и гуманистический характер социалистической закон-
ности вытекает в конечном счете из его соответствия исто-
рическим закономерностям.
Марксистами являются наследники Маркса, а не его
эпигоны, даже если они на него и ссылаются.
5. К. МАРКС И Ф. ЭНГЕЛЬС: АНТОЛОГИЯ ПРИРОДЫ ПРАВА
(Предварительное замечание. Поскольку К. Маркс и Ф. Эн-
гельс в любом случае являются лучшими интерпретаторами своих
идей, в дальнейшем будет предпринята попытка свести воедино
все наиболее важные пассажи из их монументальных произве-
дений, относящихся к вопросу социальной характеристики
права и правовой теории. Представляется, что важнее побуждать
к дополнительному самостоятельному анализу их трудов, чем
предлагать несовершенные толкования «из вторых рук». От вни-
мательного читателя не ускользнет тот поворот от идеализма к
материализму, от буржуазного революционализма к революционной
идеологии пролетариата, который произошел в марксовой
мысли с 1843 г.)
К. Маркс (1842)
Законы не являются репрессивными мерами против
свободы, подобно тому как закон тяжести не есть репрес-
сивная мера против движения: если в качестве закона
тяготения он управляет вечными движениями мировых
тел, то в качестве закона падения он убивает меня, когда
я его нарушаю и пытаюсь плясать в воздухе. Напротив,
законы — это положительные, ясные, всеобщие нормы,
в которых свобода приобретает безличное, теоретическое,
независимое от произвола отдельного индивида существо-
вание. Свод законов есть библия свободы народа.
(Маркс К, и Энгельс Ф, Соч. т. 1, с. 62—63) *.
К. Маркс (1842)
Закон предупреждает только как повеление. Действен-
ным законом он становится лишь тогда, когда его нару-
шают, так как в роли подлинного закона он выступает
тогда лишь, когда в его лице бессознательный естествен-
ный закон свободы становится сознательным государ-
ственным законом. Там, где закон является действитель-
ным законом, т. е. осуществлением свободы, он является
действительным осуществлением свободы человека.
Законы, таким образом, не могут предупреждать дейст-
вий человека, так как являются внутренними жизненными
законами самих его действий, сознательными отображе-
ниями его жизни. Закон, следовательно, отступает перед
жизнью человека, как жизнью свободы, и только когда
действительный поступок человека показал, что человек
перестал подчиняться естественному закону свободы,
последний в форме государственного закона принуждает
* Далее указываются только том и страницы сочинений.— Прим,
ред.
103
человека быть свободным, подобно тому, как физические
законы только тогда выступают как нечто чуждое мне,
когда моя жизнь перестает быть жизнью этих законов,
когда она поражена болезнью. Предупредительный закон
есть, следовательно, бессмысленное противоречие.
Предупредительный закон не заключает, следователь-
но, в себе никакой меры, никакого разумного правила,
так как разумное правило может быть заимствовано толь-
ко из самого существа вещей, в данном случае — из
существа свободы (т. 1, с. 63).
К. Маркс (1842)
Закон всеобщ. Случай, который должен быть определен
на основании закона,— единичен. Чтобы подвести еди-
ничное под всеобщее, требуется суждение. Суждение
проблематично. Для применения закона требуется также
и судья. Если бы законы применялись сами собой, тогда
суды были бы излишни (т. 1, с. 66—67).
К. Маркс (1842)
Закон не свободен от общей для всех обязанности
говорить правду. Он вдвойне обязан это делать, так как
он является всеобщим и подлинным выразителем право-
вой природы вещей. Правовая природа вещей не может
поэтому приспособляться к закону — закон, напротив,
должен приспособляться к ней (т. 1, с. 122).
К. Маркс (1842)
Если понятие преступления предполагает наказание,
то действительное преступление предполагает определен-
ную меру наказания. Действительное преступление огра-
ничено. Должно быть поэтому ограничено и наказание,
хотя бы для того уже, чтобы быть действительным,—
оно должно быть ограничено принципом права, чтобы
быть правомерным. Задача состоит в том, чтобы сделать
наказание действительным следствием преступления.
Наказание должно явиться в глазах преступника необ-
ходимым результатом его собственного деяния,— следо-
вательно, его собственным деянием (т. 1, с. 124).
К. Маркс (1842)
Какой глупой и непрактичной является вообще
иллюзия, будто возможен беспристрастный судья, когда
законодатель пристрастен! Может ли иметь какое-либо
значение бескорыстный приговор, если закон своекорыс-
104
тен? Судья может только с пуританской строгостью
формулировать своекорыстие закона, только безогово-
рочно применять его. Беспристрастие в этом случае
является формой приговора, но не содержанием его.
Содержание предопределено законом. Если судебный
процесс сводится к одной только бессодержательной
форме, то такая пустая формальность не имеет никакой
самостоятельной ценности (т. 1, с. 158).
К. Маркс (1842)
Законодатель же должен смотреть на себя как на
естествоиспытателя. Он не делает законов, он не изобре-
тает их, а только формулирует, он выражает в созна-
тельных положительных законах внутренние законы ду-
ховных отношений. Мы должны были бы бросить упрек
законодателю в безграничном произволе, если бы он
подменил сущность дела своими выдумками. Но точно
так же и законодатель имеет право рассматривать как
безграничный произвол тот случай, когда частные лица
хотят осуществить свои капризы наперекор сущности
дела (т. 1, с. 162).
К. Маркс (1843)
В монархии целое, народ, подводится под один из
способов его существования, под его политический строй.
В демократии же сам государственный строй выступает
как одно из определений, и именно — как самоопреде-
ление народа. В монархии мы имеем народ государствен-
ного строя, в демократии — государственный строй
народа. Демократия есть разрешенная загадка всех форм
государственного строя. Здесь государственный строй не
только в себе, по существу своему, но и по своему су-
ществованию, по своей действительности все снова и
снова приводится к своему действительному основанию,
к действительному человеку, к действительному народу
и утверждается как его собственное дело. Государствен-
ный строй выступает здесь как то, что он есть,— как
свободный продукт человека. Можно было бы возразить,
что это в известном смысле верно и по отношению к кон-
ституционной монархии. Однако специфическим отличием
демократии является то, что здесь государственный строй
вообще представляет собой только момент бытия народа,
что политический строй сам по себе не образует здесь
государства.
105
Гегель исходит из государства и превращает человека
в субъективированное государство. Демократия Исходит
из человека и превращает государство в объективи-
рованного человека. Подобно тому как не религия создает
человека, а человек создает религию,— подобно этому не
государственный строй создает народ, а народ создает го-
сударственный строй. Демократия в известном смысле
относится ко всем другим государственным формам
так, как христианство относится ко всем другим рели-
гиям. Христианство есть религия хате^охлу * сущность
религии, обожествленный человек как особая религия.
Точно так же и демократия есть сущность всякого госу-
дарственного строя, социализированный человек как
особая форма государственного строя. Она относится
ко всем другим формам государственного строя, как
род относится к своим видам. Однако здесь самый род
выступает как нечто существующее, и поэтому в отноше-
нии других форм существования, не соответствующих
своей сущности, он сам выступает как особый вид.
Демократия относится ко всем остальным государствен-
ным формам как к своему ветхому завету. В демократии
не человек существует для закона, а закон существует
для человека; законом является здесь человеческое бытие,
между тем как в других формах государственного строя
человек есть определяемое законом бытие. Таков основной
отличительный признак демократии (т. 1, с. 251—252).
К. Маркс (1843)
Для того чтобы государственному строю изменения
не были только навязаны, для того чтобы эта иллюзорная
видимость не была, в конце концов, насильственно раз-
бита, для того чтобы человек делал сознательно то, что
он обычно делает бессознательно, принуждаемый при-
родой вещей,— необходимо, чтобы движение государ-
ственного строя, его прогрессивное движение стало прин-
ципом государственного строя, следовательно, чтобы
принципом государственного строя стал действительный
носитель государственного строя — народ. Самый прогресс
и есть тогда государственный строй (т. 1, с. 284).
К. Маркс (1843)
Феодальное общество было разложено и сведено к
своей основе — человеку, но к такому человеку, который
* По преимуществу.— Ред.
106
действительно являлся его основой, к эгоистическому
человеку.
Этот человек, член гражданского общества, есть,
следовательно, основа, предпосылка политического госу-
дарства. Таким и признало его государство в правах чело-
века.
Но свобода эгоистического человека и признание
этой свободы — это не что иное, как признание безудерж-
ного движения духовных и материальных элементов,
образующих жизненное содержание этого человека.
Человек не был поэтому освобожден от религии,—
он получил свободу религии. Он не был освобожден от
собственности,— он получил свободу собственности. Он не
был освобожден от эгоизма промысла,— он получил
свободу промысла.
Конституирование политического государства и разло-
жение гражданского общества на независимых инди-
видов,— взаимоотношение которых выражается в праве,
подобно тому как взаимоотношение людей сословного
и цехового строя выражалось в привилегии,— совершают-
ся в одном и том же акте. Но человек, как член граждан-
ского общества, неполитический человек неизбежно
выступает как естественный человек. Droits de I’homme
выступают в виде droits naturels *, ибо та деятельность,
которая предполагает самосознание, концентрируется в
политическом акте. Эгоистический человек есть пассив-
ный, лишь найденный готовым результат распавшегося
общества, предмет непосредственной достоверности,
следовательно — естественный предмет. Политическая
революция разлагает гражданскую жизнь на ее составные
части, не революционизируя самих этих составных
частей и не подвергая их критике. Она относится к
гражданскому обществу, к миру потребностей, труда,
частных интересов, частного права, как к основе своего
существования, как к последней, не подлежащей даль-
нейшему обоснованию предпосылке, и потому — как к
своему естественному базису. Наконец, человек, как член
гражданского общества, имеет значение собственно
человека, это — homme и отличие от citoyen, ибо он
является человеком в своем чувственном, индивидуаль-
ном, непосредственном существовании, тогда как полити-
ческий человек есть лишь абстрактный, искусственный
человек, человек как аллегорическое, юридическое лицо.
* Естественных прав.— Ред.
107
Реальный человек признан лишь в образе эгоистического
индивида, истинный человек — лишь в образе абстракт-
ного citoyen (т. 1, с. 404—405).
К. Маркс (1843)
Всякая эмансипация состоит в том, что она возвра-
щает человеческий мир, человеческие отношения к
самому человеку.
Политическая эмансипация есть сведение человека, с
одной стороны, к члену гражданского общества, к эгоисти-
ческому, независимому индивиду, с другой — к гражда-
нину государства, к юридическому лицу.
Лишь тогда, когда действительный индивидуальный
человек воспримет в себя абстрактного гражданина
государства и, в качестве индивидуального человека, в
своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном
труде, в своих индивидуальных отношениях станет родо-
вым существом; лишь тогда, когда человек познает и орга-
низует свои «собственные силы» как общественные силы
и потому не станет больше отделять от себя общественную
силу в виде политической силы,— лишь тогда свершится
человеческая эмансипация (т. 1, с. 406).
К. Маркс (1843)
В чем же, следовательно, заключается положительная
возможность немецкой эмансипации?
Ответ: в образовании класса,- скованного радикаль-
ными цепями, такого класса гражданского общества,
который не есть класс гражданского общества; такого
сословия, которое являет собой разложение всех сосло-
вий; такой сферы, которая имеет универсальный характер
вследствие ее универсальных страданий и не притязает
ни на какое особое право, ибо над ней тяготеет не особое
бесправие, а бесправие вообще, которая уже не может
ссылаться на историческое право, а только лишь на
человеческое право, которая находится не в односторон-
нем противоречии с последствиями, вытекающими из
немецкого государственного строя, а во всестороннем
противоречии с его предпосылками; такой сферы, нако-
нец, которая не может себя эмансипировать, не эманси-
пируя себя от всех других сфер общества и не эманси-
пируя, вместе с этим, все другие сферы общества,— одним
словом, такой сферы, которая представляет собой полную
утрату человека и, следовательно, может возродить себя
1 ох
лишь путем полного возрождения человека. Этот результат
разложения общества, как особое сословие, есть проле-
тариат (т. 1, с. 427—428).
К. Маркс (1844)
Нетрудно усмотреть необходимость того, что все рево-
люционное движение находит себе как эмпирическую, так
и теоретическую основу в движении частной собствен-
ности, в экономике.
Эта материальная, непосредственно чувственная част-
ная собственность является материальным, чувственным
выражением отчужденной человеческой жизни. Ее дви-
жение — производство и потребление — есть чувственное
проявление движения всего предшествующего производ-
ства, т. е. оно представляет собой осуществление или
действительность человека. Религия, семья, государство,
право, мораль, наука, искусство и т. д. суть лишь особые
виды производства и подчиняются его всеобщему закону.
Поэтому положительное упразднение частной собствен-
ности, как утверждение человеческой жизни, есть поло-
жительное упразднение всякого отчуждения, т. е. возвра-
щение человека из религии, семьи, государства и т. д. к
своему человеческому, т. е. общественному бытию. Религи-
озное отчуждение как таковое происходит лишь в сфере
сознания, в сфере внутреннего мира человека, но экономи-
ческое отчуждение есть отчуждение действительной
жизни,— его упразднение охватывает поэтому обе стороны
(т. 42, с. 117).
Ф. Энгельс (1844)
Право Habeas Corpus, т. е. право каждого обвиняемого
(исключая случай государственной измены) до начала
процесса быть оставленным на свободе под залог, это
столь хваленое право есть опять-таки привилегия богатых.
Бедный не может представить поручительства и должен
поэтому отправляться в тюрьму.
Последним из этих прав личности является право
каждого быть судимым себе равными, но и это право есть
привилегия богатых. Бедного не судит равный, его во
всех случаях судят его кровные враги, ибо в Англии
богатые и бедные находятся в открытой войне. Присяж-
ные должны обладать известной квалификацией, а какого
она рода, видно из того, что список присяжных Дублина,
города с 250 000 жителей, включает в себя только восемь-
109
сот человек, имеющих эту квалификацию. В последних
чартистских процессах в Ланкастере, Уорике и Стаф-
форде рабочих судили землевладельцы и арендаторы, в
большинстве тори, и фабриканты или купцы, в большин-
стве виги, но в обоих случаях — враги чартистов и рабо-
чих. Но и это еще не все. Так называемый «бесприст-
растный состав присяжных» — вообще нелепость. Когда
четыре недели тому назад в Дублине судили О’Коннела,
каждый присяжный, как протестант и тори, был его
врагом. «Равными ему» были бы католики и рипилеры, но
и они тоже не были бы беспристрастны, так как это были
бы его друзья. Католик в составе присяжных сделал бы
невозможным приговор, всякий приговор, кроме оправда-
тельного. Это случай особенно яркий, но, в сущности, в
любом случае дело обстоит таким же образом. Суд при-
сяжных по своей сущности — политическое, а не юриди-
ческое учреждение; но так как все юридическое в основе
своей имеет политическую природу, то в суде присяжных
проявляется истинная суть юстиции; и английский суд
присяжных, как получивший наибольшее развитие, есть
завершение юридической лжи и безнравственности.
Начинают с фикции «беспристрастного присяжного»;
присяжным предписывают забыть все, что они слышали
до следствия относительно данного случая; судить только
на основании сделанных здесь, на суде, свидетельских
показаний, как будто что-либо подобное возможно! Соз-
дают вторую фикцию — «беспристрастного судьи», кото-
рый должен разъяснить закон и беспристрастно, совер-
шенно «объективно» сопоставить представленные обеими
сторонами доводы, как будто это возможно! От судьи
даже требуют, чтобы он каким-то особым образом, и
вопреки всему, не оказывал влияния на суждение при-
сяжных, не подсовывал им приговор, т. е. он обязан
изложить посылки так, как их следует излагать, чтобы
вывести заключение; но самого заключения он не должен
делать даже для самого себя, ибо ведь это повлияло бы на
его изложение посылок,— требуют всех этих и сотен
других невозможностей, бесчеловечностей и глупостей,
лишь бы приличным образом прикрыть лежащую в основе
всего этого глупость и бесчеловечность. Но практика не
дает себя обмануть, на практике очень мало заботятся
обо всей этой чепухе, и судья довольно ясно дает понять
присяжным, какой приговор им следует вынести, и по-
слушные присяжные регулярно выносят именно такой
приговор (т. 1, с. 635—636).
1 10
ф. Энгельс (1844)
Английский закон — это или обычное право (common
law), т. е. неписаное право, как оно существовало в то
время, когда начали собирать статуты, и позже, когда оно
было сведено воедино юридическими авторитетами,—
естественно, что это право в главнейших своих статьях
неопределенно и сомнительно,— или статутное право
(statute law), состоящее из бесконечного ряда отдельных
парламентских актов, которые собирались в течение
пятисот лет, которые взаимно друг другу противоречат и
ставят на место «правового состояния» совершенно бес-
правное состояние. Адвокат здесь всё; кто достаточно
основательно потратил свое время на эту юридическую
путаницу, на этот хаос противоречий, тот в английском
суде всемогущ. Неопределенность закона повела, естест-
венно, к вере в авторитет решений прежних судей в ана-
логичных случаях; этим она только усиливается, ибо
эти решения точно так же взаимно противоречат друг
ДРУ^ и результат следствия зависит опять-таки от начи-
танности и находчивости адвоката. С другой стороны,
малая значимость английского уголовного закона есть
опять-таки лишь результат милости и т. д., результат
уступок общественному мнению, считаться с которым пра-
вительство по закону вовсе не обязано; а что законода-
тельная власть вовсе не расположена изменять существую-
щий порядок, это показывает яростная оппозиция против
всяких законодательных реформ. Но не следует никогда
забывать, что господствует собственность и что поэтому
такая милость оказывается лишь по отношению к «респек-
табельным» преступникам; на бедняка, на пария, на
пролетария падает вся тяжесть узаконенного варварства, а
до этого никому и дела нет.
Но это покровительство богатым ясно выражено и в
законе. В то время как все важные преступления караются
тягчайшими наказаниями, почти все второстепенные
проступки наказываются денежными штрафами, разумеет-
ся, одинаковыми для бедных и богатых; но богатого они
мало или совсем не обременяют, между тем как бедняк
в девяти случаях из десяти не может их уплатить, и
тогда, без дальних околичностей, за «default of payment» *
его отправляют на несколько месяцев на принудительные
работы. Достаточно почитать полицейские отчеты в первой
попавшейся английской газете, чтобы убедиться в пра-
* «Неуплату».— Ред.
Ill
вильности этого утверждения. Жестокость по отношению
к беднякам и покровительство богатым представляет
настолько всеобщее явление во всех судебных учрежде-
ниях, практикуется так открыто, так бесстыдно и описыва-
ется в газетах так цинично, что редко можно читать
газету без внутреннего возмущения. Какого-нибудь богача
встречают всегда с необычайной вежливостью, и каким бы
грубым ни было его правонарушение, «судьям всегда
все же очень прискорбно», что им приходится присуждать
его к денежному штрафу, обычно самому ничтожному.
Применение закона в этом отношении еще гораздо более
бесчеловечно, чем сам закон; «law grinds the poor and
rich men rule the law» * ** и «there is one law for the poor
and another for the rich» * * — это совершенно верные
изречения, давно ставшие пословицами. Да и может ли это
быть иначе? Мировые судьи, как и присяжные заседатели,
сами богаты, сами рекрутируются из буржуазии, поэтому
они пристрастны к себе подобным и являются кровными
врагами бедных. А если еще принять во внимание общест-
венное влияние собственности, разбирать которое мы
здесь не можем, то, право, никто не станет удивляться
такому варварскому изложению вещей.
О прямом социальном законодательстве, в котором
низость достигает своего предела, речь будет позже.
Здесь оно к тому же не может быть освещено в полном
своем значении.
Подведем итог нашей критике правового состояния
Англии. Совершенно безразлично, что можно сказать
против него с точки зрения «правового государства». То
обстоятельство, что Англия не является официальной
демократией, не может создать у нас предубеждения
против ее учреждений. Для нас важно только одно об-
стоятельство, обнаружившееся перед нами повсюду: что
теория и практика находятся в вопиющем противоречии
друг с другом. Все власти, установленные конституцией,—
корона, палата лордов и палата общин — растаяли на
наших глазах; мы видели, что государственная церковь
и все так называемые прирожденные права англичан —
пустые названия, что даже суд присяжных в действитель-
ности только одна видимость, что самый закон не имеет
действенной силы; короче говоря, что государство, которое
само поставило себя на точно определенную, законную
* «Закон притесняет бедняка, а богачи управляют законом».— Ред-
** «Один закон — для бедняка, а другой — для богача».— Ред.
I 12
основу, эту свою основу отвергает и попирает. Англичанин
свободен не в силу закона, а вопреки закону, если он вооб-
ще свободен (т. 1, с. 639—641).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1844—1845)
В «Deutsch-Franzosische Jahrbiicher» доказывалось г-ну
Бауэру, что эта «свободная человечность» и ее «признание»
суть не что иное, как признание эгоистического граж-
данского индивидуума и необузданного движения духов-
ных и материальных элементов, образующих содержание
жизненного положения этого индивидуума, содержание
современной гражданской жизни; что поэтому права чело-
века не освобождают человека от религии, а только
предоставляют ему свободу религии*, что они не освобож-
дают его от собственности, а предоставляют ему свободу
собственности, не освобождают его от грязной погони за
наживой, а только предоставляют ему свободу промысла.
Ему было показано, что признание прав человека
современным государством имеет такой же смысл, как
признание рабства античным государством. А именно, по-
добно тому как античное государство имело своей естест-
венной основой рабство, точно так же современное госу-
дарство имеет своей естественной основой гражданское
общество, равно как и человека гражданского общества,
т. е. независимого человека, связанного с другим чело-
веком только узами частного интереса и бессознательной
естественной необходимости, раба своего промысла и
своей собственной, а равно и чужой своекорыстной по-
требности. Современное государство признало эту свою
естественную основу как таковую во всеобщих правах
человека. Оно не создало ее. Будучи продуктом граждан-
ского общества, в силу собственного своего развития,
вынужденного вырваться из старых политических оков,
современное государство, со своей стороны, признало
путем провозглашения прав человека свое собственное
материнское лоно и свою собственную основу (т. 2,
с. 125—126).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1844—1845)
Свободная промышленность и свободная торговля
упраздняют привилегированную замкнутость, а тем самым
и борьбу привилегированных замкнутостей между собой;
наоборот, на место привилегий, которые отделяют людей
от общественного целого, но в то же время сплачивают их
I 13
8-1449
в какую-нибудь меньшую по размерам исключительную
корпорацию,— они ставят человека, освобожденного от
привилегий и уже не связанного с другим человеком
хотя бы видимостью общих уз, и порождают всеобщую
борьбу человека против человека, индивидуума против
индивидуума. Таким же точно образом и все гражданское
общество есть эта война отделенных друг от друга уже
только своей индивидуальностью индивидуумов друг про-
тив друга и всеобщее необузданное движение освобожден-
ных от оков привилегий стихийных жизненных сил. Про-
тивоположность демократического представительного
государства и гражданского общества есть завершение
классической противоположности публичноправового сою-
за и рабства. В современном мире каждый человек одно-
временно — член рабского строя и публичноправового
союза. Именно рабство гражданского общества по своей
видимости есть величайшая свобода, потому что оно
кажется завершенной формой независимости индивиду-
ума, который принимает необузданное, не связанное
больше ни общими узами, ни человеком, движение своих
отчужденных жизненных элементов, как, например, собст-
венности, промышленности, религии и т. д., за свою
собственную свободу, между тем как оно, наоборот,
представляет собой его завершенное рабство и полную
противоположность человечности. На место привилегии
здесь стало право (т. 2, с. 129—130).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1844—1845)
По Гегелю, наказание есть приговор, который преступ-
ник произносит над самим собой' Ганс пространнее раз-
вил эту теорию. У Гегеля эта теория является спеку-
лятивным покрывалом древнего jus talionis *, которое
Кант развил как единственную правовую теорию наказа-
ния. У Гегеля самоосуждение преступника остается
только «идеей», спекулятивным истолкованием ходячих
эмпирических уголовных наказаний. Поэтому выбор фор-
мы наказания он предоставляет каждой данной ступени
развития государства, т. е. он оставляет наказание таким,
каким оно существует. Именно в этом он является боль-
шим критиком, чем его критический подголосок. Такая
теория наказания, которая в преступнике признает в то
же время человека, может это делать только в абстрак-
* Права возмездия по принципу: око за око.— Ред.
I 14
ции, в воображении, именно потому, что наказание, при-
нуждение противоречат человеческому образу действий.
Кроме того практическое осуществление такой теории
оказалось бы невозможным. Место абстрактного закона
занял бы чисто субъективный произвол, ибо от усмотре-
ния официальных «почтенных и благопристойных» особ
зависело бы, как в каждом отдельном случае сообразо-
вать наказание с индивидуальностью преступника. Уже
Платон понимал, что закон должен быть односторонним
и должен абстрагироваться от индивидуальности. Напро-
тив, при человеческих отношениях наказание действитель-
но будет не более как приговором, который провинив-
шийся произносит над самим собой. Никому не придет
в голову убеждать его в том, что внешнее насилие, про-
изведенное над ним другими, есть насилие, произведенное
им самим над собой. В других людях он, напротив, будет
встречать естественных спасителей от того наказания,
которое он сам наложил на себя, т. е. отношение будет
прямо-таки противоположным (т. 2, с. 196 —197).
Ф. Энгельс (1844—1845)
Кстати несколько слов о том, как свято почитается
в Англии закон. Конечно, для буржуа закон свят: ведь
он является его собственным творением, издан с его
согласия для защиты его личности и его интересов.
Буржуа знает, что если один какой-нибудь закон и при-
чиняет ему неудобства, то все законодательство в целом
направлено к защите его интересов, а главное, что свя-
тость закона, неприкосновенность порядка, установлен-
ного активным волеизъявлением одной части общества
и пассивным — другой, является самой надежной опорой
его социального положения. Английский буржуа находит
в законе, как и в своем боге, самого себя, и потому закон
для него свят, потому и дубинка полицейского, которая
в сущности является его дубинкой, обладает такой пора-
зительно умиротворяющей силой в его глазах. Но, конеч-
но, не в глазах рабочего. Рабочий слишком хорошо знает,
он слишком часто испытал на опыте, что закон для
него — кнут, сплетенный буржуазией, и потому он при-
бегает к закону только в том случае, когда его к этому
вынуждают. Смешно утверждать, будто английский ра-
бочий боится полиции, когда в Манчестере каждую не-
делю происходят избиения полицейских, а в прошлом
году была даже сделана попытка взять штурмом поли-
1 15
8*
цейский участок, защищенный железной дверью и тол-
стыми ставнями. Сила полиции во время стачки 1842 г.
основывалась, как уже сказано, лишь на нерешительности
самих рабочих.
Поскольку рабочие не почитают закона, а лишь под-
чиняются ему, когда они не в силах изменить его, то
вполне естественно, что они хотят, по крайней мере,
внести предложения об изменении закона, что они стре-
мятся поставить на место буржуазного закона закон
пролетарский. Таким законом, предложенным пролета-
риатом, и является Народная хартия (people’s charter),
документ, по форме чисто политический и требующий
реорганизации палаты общин на демократических нача-
лах. Чартизм есть концентрированная форма оппозиции
против‘буржуазии (т. 2, с. 451).
Ф. Энгельс (1844—1845)
Что все законодательство имеет прежде всего целью
защиту имущих от неимущих, это вполне очевидно.
Только потому, что есть неимущие, нужны законы; и
хотя в прямой форме это нашло свое выражение только
в немногих законах,— например, законы против бродяг
и бездомных, объявляющие пролетариат как таковой вне
закона,— тем не менее враждебное отношение к проле-
тариату является столь незыблемой основой закона, что
судьи, в особенности мировые судьи, которые сами при-
надлежат к буржуазии и с которыми пролетариат больше
всего приходит в соприкосновение, не задумываясь об-
наруживают этот смысл в самом законе. Когда богача
вызывают, или, вернее, приглашают, в суд, то судья вы-
ражает глубокое сожаление по поводу причиненного бес-
покойства и всячески старается повернуть дело в пользу
богача; если же все-таки приходится его осудить, то
судья опять-таки об этом очень сожалеет и т. д., и в
результате назначается ничтожный денежный штраф, ко-
торый буржуа пренебрежительно бросает на стол и уда-
ляется. Но когда бедняку надо предстать перед мировым
судьей, он почти всегда должен предварительно провести
ночь под арестом с множеством других таких же, как
он; с самого начала на него смотрят как на виновного,
покрикивают на него и на его попытки оправдаться от-
вечают презрительно: «О, мы знаем эти отговорки!» Дело
кончается штрафом, которого он уплатить не может и
за который ему приходится расплачиваться одним или
несколькими месяцами тюрьмы. Если даже ему нельзя
! IO
приписать никакого преступления, его все же отправляют
в тюрьму как мошенника и бродягу (a rogue and a va-
gabond — эти выражения почти всегда употребляются
рядом). Пристрастность мировых судей, особенно в сель-
ских местностях, действительно превосходит всякое пред-
ставление и является столь повседневным явлением, что
обо всех случаях, не выходящих из ряда вон, газеты
сообщают совершенно спокойно, без всяких комментариев.
Впрочем, ничего другого и ожидать нельзя. С одной сто-
роны, эти «Dogberries» просто толкуют закон в том
смысле, в каком он составлен, а с другой стороны, сами
они — буржуа и главную основу всякого истинного по-
рядка видят прежде всего в интересах своего класса.
Каковы мировые судьи, такова и полиция. Что бы бур-
жуа ни делал, полицейский всегда с ним вежлив и строго
придерживается закона, с пролетарием же обращаются
грубо и жестоко: сама бедность уже навлекает на него
подозрение во всевозможных преступлениях, лишая его
в то же время законных средств для защиты от произ-
вола власть имущих. Поэтому охранительные формы за-
кона не существуют для пролетария: полиция не стес-
няясь врывается в его дом, подвергает его аресту и рас-
правляется с ним, как хочет. И только когда рабочий
союз нанимает защитника, подобно тому как углекопы
наняли Робертса, только тогда становится очевидным, в
какой ничтожной степени распространяется на пролета-
рия охранительная сторона закона, как часто ему при-
ходится нести на своих плечах все бремя закона, не
ощущая его преимуществ (т. 2, с. 501—502).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1845—1846)
Итак, дело обстоит следующим образом; определенные
индивиды, определенным образом занимающиеся произ-
водственной деятельностью, вступают в определенные
общественные и политические отношения. Эмпирическое
наблюдение должно в каждом отдельном случае — на
опыте и без всякой мистификации и спекуляции —
вскрыть связь общественной и политической структуры
с производством. Общественная структура и государство
постоянно возникают из жизненного процесса определен-
ных индивидов — не таких, какими они могут казаться в
собственном или чужом представлении, а таких, каковы
они в действительности, т. е. как они действуют, мате-
риально производят и, следовательно, как они действенно
проявляют себя в определенных материальных, не зави-
1 17
сящих от их произвола границах, предпосылках и ус-
ловиях *.
Производство идей, представлений, сознания перво-
начально непосредственно вплетено в материальную дея-
тельность и в материальное общение людей, в язык реаль-
ной жизни. Образование представлений, мышление, ду-
ховное общение людей являются здесь еще непосредст-
венным порождением материального отношения людей.
То же самое относится к духовному производству, как
оно проявляется в языке политики, законов, морали, ре-
лигии, метафизики и т. д. того или другого народа. Люди
являются производителями своих представлений, идей
и т. д.,— но речь идет о действительных, действующих лю-
дях, обусловленных определенным развитием их произ-
водительных сил и — соответствующим этому развитию —
общением, вплоть до его отдаленнейших форм. Сознание
[das Bewufitsein] никогда не может быть чем-либо иным,
как осознанным бытием [das bewuBte Sein], а бытие
людей есть реальный процесс их жизни. Если во всей
идеологии люди и их отношения оказываются поставлен-
ными на голову, словно в камере-обскуре, то и это явле-
ние точно так же проистекает из исторического процесса
их жизни,— подобно тому как обратное изображение
предметов на сетчатке глаза проистекает из непосред-
ственно физического процесса их жизни (т. 3, с. 24—25).
К. Маркс и Ф. Энгельс. (1845—1846)
Мысли господствующего класса являются в каждую
эпоху господствующими мыслями. Это значит, что тот
класс, который представляет собой господствующую ма-
териальную силу общества, есть в то же время и его
господствующая духовная сила. Класс, имеющий в своем
* Далее в рукописи перечеркнуто: «Представления, которые создают
себе эти индивиды, суть представления либо об их отношении к природе,
либо об их отношениях между собой, либо об их собственной телесной
организации. Ясно, что во всех этих случаях эти представления являются
сознательным выражением,— действительным или иллюзорным,— их
действительных отношений и деятельности, их производства, их общения,
их общественной и политической организации. Обратное допущение
возможно лишь тогда, когда, помимо духа действительных, материально
обусловленных индивидов, предполагается еще какой-то особый дух.
Если сознательное выражение действительных отношений этих индивидов
иллюзорно, если они в своих представлениях ставят свою действитель-
ность на голову, то это есть опять-таки следствие ограниченности способа
их материальной деятельности и их, вытекающих отсюда, ограниченных
общественных отношений».— Ред.
11
распоряжении средства материального производства, рас-
полагает вместе с тем и средствами духовного производ-
ства, и в силу этого мысли тех, у кого нет средств для
духовного производства, оказываются в общем подчинен-
ными господствующему классу. Господствующие мысли
суть не что иное, как идеальное выражение господствую-
щих материальных отношений, как выраженные в виде
мыслей господствующие материальные отношения: сле-
довательно, это — выражение тех отношений, которые
и делают один этот класс господствующим, это, следо-
вательно, мысли его господства. Индивиды, составляю-
щие господствующий класс, обладают, между прочим,
также и сознанием и, стало быть, мыслят: поскольку они
господствуют именно как класс и определяют данную
историческую эпоху во всем ее объеме, они, само собой
разумеется, делают это во всех ее областях, значит гос-
подствуют также и как мыслящие, как производители
мыслей, они регулируют производство и распределение
мыслей своего времени: а это значит, что их мысли суть
господствующие мысли эпохи. Например, в стране, где
в данный период времени между королевской властью,
аристократией и буржуазией идет спор из-за господства,
где, таким образом, господство разделено, там господ-
ствующей мыслью оказывается учение о разделении влас-
тей, о котором говорят как о «вечном законе».
Разделение труда, в котором мы уже выше (с. [30—
33]) нашли одну из главных сил предшествующей исто-
рии, проявляется теперь также и в среде господствующего
класса в виде разделения духовного и материального
труда, так что внутри этого класса одна часть выступает
в качестве мыслителей этого класса (это — его активные,
способные к обобщениям идеологи, которые делают глав-
ным источником своего пропитания разработку иллюзий
этого класса о самом себе), в то время как другие от-
носятся к этим мыслям и иллюзиям более пассивно и
с готовностью воспринять их, потому что в действитель-
ности эти-то представители данного класса и являются
его активными членами и поэтому они имеют меньше
времени для того, чтобы строить себе иллюзии и мысли
о самих себе. Внутри этого класса такое расщепление
может разрастись даже до некоторой противоположности
и вражды между обеими частями, но эта вражда сама
собой отпадает при всякой практической коллизии, когда
опасность угрожает самому классу, когда исчезает даже
и видимость, будто господствующие мысли не являются
119
мыслями господствующего класса и будто они обладают
властью, отличной от власти этого класса. Существование
революционных мыслей в определенную эпоху уже пред-
полагает существование революционного класса, о пред-
посылках которого необходимое сказано уже выше
(с. [32—35]).
Когда, однако, при рассмотрении исторического дви-
жения, отделяют мысли господствующего класса от са-
мого господствующего класса, когда наделяют их само-
стоятельностью, когда, не принимая во внимание ни ус-
ловий производства этих мыслей, ни их производителей,
упорно настаивают на том, что в данную эпоху господ-
ствовали те или иные мысли, когда, таким образом, со-
вершенно оставляют в стороне основу этих мыслей —
индивидов и историческую обстановку,— то можно, на-
пример, сказать, что в период господства аристократии
господствовали понятия: честь, верность и т. д., а в пе-
риод господства буржуазии — понятия: свобода, равенство
и т. д. В общем, сам господствующий класс создает себе
подобные иллюзии. Это понимание истории, свойствен-
ное —начиная главным образом с XVIII века — всем
историкам, по необходимости наталкивается на то явле-
ние, что к господству приходят все более и более отвле-
ченные мысли, т. е. мысли, которые все более принимают
форму всеобщности. Дело в том, что всякий новый класс,
который ставит себя на место класса, господствовавшего
до него, уже для достижения своей цели вынужден пред-
ставить свой интерес как общий интерес всех членов
общества, т. е., выражаясь абстрактно, придать своим
мыслям форму всеобщности, изобразить их как единст-
венно разумные, общезначимые. Класс, совершающий
революцию,— уже по одному тому, что он противостоит
другому классу,— с самого начала выступает не как класс,
а как представитель всего общества: он фигурирует в
виде всей массы общества в противовес единственному
господствующему классу* (т. 3, с. 45—47).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1845—1846)
Так как государство есть та форма, в которой индиви-
ды, принадлежащие к господствующему классу, осущест-
* Пометка Маркса на полях: «(Всеобщность соответствует: 1) классу
contra [против] сословие, 2) конкуренции, мировым сношениям и т. д.,
3) большой численности господствующего класса, 4) иллюзии общих
интересов. Вначале эта иллюзия правдива. 5) Самообману идеологов и
разделению труда)».— Ред.
120
вляют свои общие интересы и в которой все гражданское
общество данной эпохи находит свое сосредоточение,— то
из этого следует, что все общие установления опосред-
ствуются государством, получают политическую форму.
Отсюда и происходит иллюзия, будто закон основывается
на воле, и притом на оторванной от своей реальной основы,
свободной воле. Точно так же и право в свою очередь сводят
затем к закону.
Частное право развивается одновременно с частной
собственностью из процесса разложения естественно
сложившихся форм общности [Gemeinwesen]. У римлян
развитие частной собственности и частного права не
имело дальнейших промышленных и торговых последст-
вий, ибо их способ производства оставался неизменным * **.
Для современных народов, у которых промышленность
и торговля разложили феодальную форму общности
[Gemeinwesen], с возникновением частной собственности
и частного права началась новая фаза, оказавшаяся
способной к дальнейшему развитию. Первый же город,
который в средние века развернул обширную морскую
торговлю, Амальфи, выработал м морское право. Как
только промышленность и торговля — сперва в Италии, а
позже и в других странах — развили дальше частную
собственность, тотчас же было восстановлено и вновь
получило силу авторитета тщательно разработанное рим-
ское частное право. Когда впоследствии буржуазия так
усилилась, что государи стали защищать ее интересы,
чтобы с ее помощью сокрушить феодальную знать, тогда
во всех странах — во Франции в XVI веке — началось
настоящее развитие права, происходившее повсюду, за
исключением Англии, на основе римского кодекса. Но
и в Англии для дальнейшего развития частного права
(в особенности в той его части, которая относится к
движимому имуществу) пришлось обратиться к принци-
пам римского права. (Не надо забывать, что право точно
так же не имеет своей собственной истории, как и ре-
лигия.)
В частном праве существующие отношения собствен-
ности выражаются как результат всеобщей воли. Одно
уже jus utendi et abutendi * * свидетельствует, с одной сто-
роны, о том, что частная собственность стала совершенно
независимой от общности [Gemeinwesen], и с другой —
* Пометка Энгельса на полях: «Ростовщичество!» — Ред.
** Право употребления и злоупотребления, т. е. право распоря-
жаться вещью по своему произволу.— Ред.
121
об иллюзии, будто сама частная собственность основана
исключительно на частной воле, на произвольном распо-
ряжении вещью. На практике понятие abuti * имеет
очень определенные экономические границы для частного
собственника, если он не хочет, чтобы его собственность,
а значит, и его jus abutendi * * перешли в другие руки;
ибо вещь, рассматриваемая только в отношении к его
воле, не есть вовсе вещь; она становится вещью, дейст-
вительной собственностью, только в процессе общения
и независимо от права (отношение, то, что философы
называют идеей * * * ). Эта юридическая иллюзия, сводя-
щая право к чистой воле, неизбежно приводит — при
дальнейшем развитии отношений собственности — к тому,
что то или другое лицо может юридически иметь право
на какую-нибудь вещь, не обладая ею фактически. Если,
например, вследствие конкуренции какой-нибудь земель-
ный участок перестает давать ренту, то собственник его
все же продолжает юридически иметь право на него
вместе с jus utendi et abutendi. Но ему нечего делать
с этим правом: в качестве земельного собственника он
не имеет ничего, если только не обладает сверх того
достаточным капиталом для обработки своей земли. Этой
же иллюзией юристов объясняется то, что для них и для
всякого кодекса является вообще простой случайностью,
что индивиды вступают между собой в отношения, на-
пример, заключают договоры; эти отношения рассматри-
ваются ими как такие, в которые по желанию можно
вступать и не вступать и содержание которых всецело за-
висит от индивидуального произвола договаривающихся
сторон.
Всякий раз, когда развитие промышленности и тор-
говли создавало новые формы общения, например стра-
ховые и т. д. компании, право вынуждено было их санк-
ционировать как новые виды приобретения собственности
(т. 3, с. 63—64).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1845—1846)
Превращение личных сил (отношений), благодаря раз-
делению труда, в силы вещественные не может быть унич-
тожено тем, что индивиды выкинут из головы общее пред-
* Злоупотреблять.— Ред.
♦* Право злоупотребления.— Ред.
*♦* Пометка Маркса на полях: «Отношение для философов равно-
значно идее. Они знают лишь отношение «Человека» к самому себе, и
поэтому все реальные отношения становятся для них идеями».— Ред.
122
ставление о нем, а только тем, что они снова подчинят
себе эти вещественные- силы и уничтожат разделение тру-
да *. Это не может быть осуществлено без коллективности.
Только в коллективе индивид получает средства, дающие
ему возможность всестороннего развития своих задатков,
и следовательно, только в коллективе возможна личная
свобода. В существовавших до сих пор суррогатах коллек-
тивности — в государстве и т. д.— личная свобода суще-
ствовала только для индивидов, развившихся в рамках
господствующего класса, и лишь постольку, поскольку они
были индивидами этого класса. Мнимая коллективность,
в которую объединялись до сих пор индивиды, всегда про-
тивопоставляла себя им как нечто самостоятельное; а так
как она была объединением одного класса против другого,
то для подчиненного класса она представляла собой не
только совершенно иллюзорную коллективность, но и но-
вые оковы. В условиях действительной коллективности
индивиды обретают свободу в своей ассоциации и посред-
ством ее.
Из всего вышеизложенного вытекает, что обществен-
ные отношения, в которые вступали индивиды какого-ни-
будь класса и которые обусловливались их общими интере-
сами против какого-либо другого класса, составляли всегда
такую коллективность, к которой индивиды принадлежали
лишь как средние индивиды, лишь постольку, поскольку
они жили в условиях существования своего класса; они
находились в этих общественных отношениях не как
индивиды, а как члены класса. Совершенно обратное имеет
место при коллективности революционных пролетариев,
ставящих под свой контроль как условия своего существо-
вания, так и условия существования всех членов общест-
ва; в этой коллективности индивиды участвуют как инди-
виды. Она представляет собой такое объединение индиви-
дов (разумеется, на основе уже развитых к этому времени
производительных сил), которое ставит под их контроль
условия свободного развития и движения индивидов, усло-
вия, которые до сих пор предоставлялись власти случая
и противостояли отдельным индивидам,— вследствие их
разъяснения в качестве индивидов, вследствие того неиз-
бежного для них объединения, которое было создано раз-
делением труда и стало, вследствие их разъединения,
чуждой для них связью,— как нечто самостоятельное.
* Пометка Энгельса на полях: «(Фейербах: Бытие и сущность»).—
Ред.
123
Прежнее объединение было лишь (отнюдь не произволь-
ным, как это изображено, например, в «Общественном
договоре», а необходимым) соглашением (ср., например
образование североамериканского государства и южноаме-
риканских республик) насчет тех условий, в рамках кото-
рых индивиды получали затем возможность использовать
случайность в своих интересах. Это право беспрепятствен-
но пользоваться, в рамках известных условий, случайно-
стью называли до сих пор личной свободой. Такими усло-
виями существования являются, конечно, лишь имеющиеся
налицо производительные силы и формы общения (т. 3
с. 75—76).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1845—1846)
В действительной истории те теоретики, которые виде-
ли основу права в силе, находились в самом резком проти-
воречии с теми, которые считали основой права волю,—
в противоречии, которое святой Санчо мог бы рассматри-
вать так же, как противоречие между реализмом (ребенок,
Древний, негр и т. д.) и идеализмом (юноша, Новый, мон-
гол и т. д.). Если признавать силу базисом права, как это
делают Гоббс и т. д., то право, закон и т. д.— только
симптом, выражение других отношений, на которых по-
коится государственная власть. Материальная жизнь инди-
видов, отнюдь не зависящая просто от их «воли», их
способ производства и форма общения, которые взаимно
обусловливают друг друга, есть реальный базис государ-
ства и остается таковым на всех ступенях, на которых еще
необходимы разделение труда и частная собственность,
совершенно независимо от воли индивидов. Эти действи-
тельные отношения отнюдь не созданы государственной
властью, а наоборот, сами они — созидающая ее сила.
Помимо того что господствующие при данных отношениях
индивиды должны конституировать свою силу в виде госу-
дарства, они должны придать своей воле, обусловленной
этими определенными отношениями, всеобщее выражение
в виде государственной воли, в виде закона,— выражение,
содержание которого всегда дается отношениями этого
класса, как это особенно ясно доказывает частное и уго-
ловное право. Подобно тому как от идеалистической воли
или произвола этих индивидов не зависит тяжесть их тел,
так не зависит от их воли и то, что они проводят свою
собственную волю в форме закона, делая ее в то же время
независимой от личного произвола каждого отдельного
индивида среди них. Их личное господство должно в то же
124
время конституироваться как общее господство. Их личная
сила основывается на жизненных условиях, которые раз-
виваются как общие для многих индивидов и сохранение
которых они, в качестве господствующих индивидов, дол-
жны обеспечить против других индивидов, и притом в виде
условий, имеющих силу для всех. Выражение этой воли,
обусловленной их общими интересами, есть закон. Именно
самоутверждение независимых друг от друга индивидов и
утверждение их собственной воли, которое на этом базисе
взаимоотношений неизбежно является эгоистичным, де-
лает необходимым самоотречение в законе и в праве;
самоотречение — в частном, и самоутверждение их инте-
ресов — в общем (которое поэтому считают самоотречени-
ем не они, а только «согласный с собой эгоист»). То же
самое относится к подчиненным классам, от воли которых
точно так же не зависит, существует ли закон и государст-
во или нет. Так, например, до тех пор, пока производи-
тельные силы еще не развиты настолько, чтобы сделать
излишней конкуренцию, и поэтому конкуренция так или
иначе порождается ими снова и снова,— до тех пор под-
чиненные классы хотели бы невозможного, если бы у
них была «воля» уничтожить конкуренцию, а вместе с ней
государство и закон. Впрочем, возникновение этой «воли»
до того момента, как отношения развились настолько, что
смогли вызвать ее к жизни, также существует только в
воображении идеологов. После того как отношения разви-
лись настолько, что вызвали эту волю к жизни, идеолог
может вообразить себе ее чисто произвольной, а поэтому
и возможной во все времена и при всех обстоятельствах.
Подобно праву и преступление, т. е. борьба изолиро-
ванного индивида против господствующих отношений,
также не возникает из чистого произвола. Наоборот, оно
коренится в тех же условиях, что и существующее господ-
ство. Те же самые духовидцы, которые в праве и в законе
видят господство некоей самодовлеющей всеобщей воли,
могут усмотреть в преступлении простое нарушение права
и закона. На самом же деле не государство существует
благодаря господствующей воле, а, наоборот, возникающее
из материального образа жизни индивидов государство
имеет также и форму господствующей воли. Если послед-
няя теряет свое господство, то это означает, что измени-
лась не только воля, но изменились также материальное
бытие и жизнь индивидов и лишь поэтому изменяется и
их воля. Бывает, что права и законы «передаются по на-
следству», но в этом случае они не являются господствую-
125
щими, а носят номинальный характер, яркие примеры чего
мы находим в истории древнеримского и английского пра-
ва. Мы видели уже раньше, как у философов,— благодаря
отрыву мыслей от их базиса, каким являются индивиды и
их эмпирические отношения,— могло возникнуть пред-
ставление об особом развитии и истории чистых мыслей.
Точно так же и здесь можно опять-таки оторвать право от
его реального базиса: таким путем получают некую «гос-
подскую волю», которая различным образом видоизме-
няется в различные эпохи и обладает в своих творениях,
в законах, собственной самостоятельной историей. Благо-
даря этому политическая и гражданская история идеоло-
гически превращается в историю господства следующих
друг за другом законов. Такова специфическая иллюзия
юристов и политиков... (т. 3, с. 322—324).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1845—1846)
Те же самые идеологи, которые могли вообразить, что
право, закон, государство и т. д. возникли из всеобщего
понятия, в конечном счете из понятия человека, и созданы
были ради этого понятия,— эти же идеологи могут, разу-
меется, вообразить и то, что преступления совершаются из
одного лишь пренебрежения к понятию, что преступления,
вообще, являются не чем иным, как издевательством над
понятиями, и что они караются лишь для того, чтобы
доставить удовлетворение оскорбленным понятиям. По по-
воду этого мы все необходимое сказали уже выше, говоря
о праве, и еще раньше, говоря об иерархии, куда мы и
отсылаем читателя.— В вышеприведенных антитезах кано-
низированным определениям: преступление, наказание
и т. д.— противопоставляется название другого определе-
ния, которое святой Санчо, по своему излюбленному
обыкновению, извлекает из этих первых определений и
присваивает себе. Это новое определение,— которое, как
сказано, выступает здесь лишь в качестве простого на-
звания,— будучи мирским, должно содержать в себе не-
посредственные индивидуальные отношения и выражать
фактические отношения. (Смотри «Логику».) Но история
права показывает, что в наиболее ранние и примитивные
эпохи эти индивидуальные, фактические отношения в их
самом грубом виде и являются непосредственно правом.
С развитием гражданского общества, т. е. с развитием
личных интересов до степени классовых интересов, право-
вые отношения изменились и получили цивилизованное
выражение. Они стали рассматриваться уже не как инди-
126
вИдуальные отношения, а как всеобщие. Вместе с этим,
благодаря разделению труда, охрана сталкивающихся
между собой интересов отдельных индивидов перешла в
пуки немногих, и тем самым исчез и варварский способ
осуществления права. Вся критика права у святого Санчо
ограничивается в вышеприведенных антитезах тем, что он
объявляет цивилизованное выражение правовых отноше-
ний и цивилизованное разделение труда плодом «навяз-
чивой идеи», Святого, а варварское выражение конфликтов
и варварский способ их улаживания, наоборот, сохраняет
для себя. Для него все дело только в названиях; самого же
дела он совершенно не касается, так как не знает дей-
ствительных отношений, на которых основываются эти
различные формы права, и так как в юридическом выра-
жении классовых отношений он видит только идеализиро-
ванные названия прежних варварских отношений. Так,
в штирнеровском волеизъявлении мы снова находим по-
единок, во вражде, в обороне и т. д.— слепок кулачного
права и практику старинного феодального быта, в удовлет-
ворении, мести и т. д.— jus talionis *, древнегерманскую
виру, compensatio, satisfactio **, словом, главные элементы
leges barbarorum *** и consuetudines feodorum ****, ко-
торые Санчо воспринял и усвоил не из библиотек, а из
рассказов своего бывшего господина об Амадисе Галль-
ском. И таким образом святой Санчо приходит, в конеч-
ном счете, снова лишь к бессильной моральной заповеди,
что каждый должен сам доставлять себе удовлетворение
и осуществлять наказание. Он верит Дон Кихоту, что пу-
тем простой моральной заповеди он сможет вещественные
силы, возникшие из разделения труда, без долгих проволо-
чек превратить в личные силы. Насколько тесно связаны
юридические отношения с возникшим из разделения труда
развитием этих вещественных сил,— об этом свидетель-
ствуют уже примеры исторического развития судебной
власти и жалобы феодалов на развитие права. (Смотри,
например, Монтей, в цит. месте, XIV, XV век.) Как раз
в промежуточную эпоху между господством аристократии
и господством буржуазии, когда сталкивались между со-
бой интересы обоих классов, когда стали приобретать су-
щественное значение торговые отношения между европей-
скими нациями и сами международные отношения стали
* Право возмездия по принципу: око за око.— Ред.
** Возмещение, удовлетворение.— Ред.
*** Варварских правд.— Ред.
*** Феодальных обычаев.— Ред.
127
принимать поэтому буржуазный характер,— как раз в это
время начала приобретать существенное значение и власть
судов; при господстве же буржуазии, когда это широко
развитое разделение труда становится совершенно неиз-
бежным, судебная власть достигает своей высшей точки.
Что воображают при этом холопы разделения труда, судьи,
а тем более professores juris *, в высшей степени безраз-
лично (т. 3, с. 336—338).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1845—1846)
Таким образом, все злоключения проистекают опять-
таки из веры индивидов в понятие права, которое они
должны выбить из своей головы. Святой Санчо знает лишь
«вещи» и «Я», обо всем же, что не подходит под эти
рубрики, обо всех отношениях он имеет лишь абстрактные
понятия, которые поэтому тоже превращаются для него
в «призраки». «С другой стороны», он, правда, смутно
чувствует подчас, что все это — «простой мираж» и что
«власть отдельного индивида» весьма зависит от того,
соединяют ли с ней свою власть другие люди. Но в
последнем счете все сводится все-таки к «иллюзии», ко-
торую питают отдельные индивиды, «полагая, будто они
не могут взять обратно свою власть». «В действительнос-
ти», значит, железная дорога принадлежит не акционерам,
а уставу. Санчо тут же приводит в качестве разительного
примера наследственное право. Санчо объясняет его не из
необходимости накопления и существующей до всякого
права семьи, а из юридической фикции о продлении
власти, о сохранении ее и после смерти. Однако по мере
перехода феодального общества в буржуазное все зако-
нодательства все более и более отказываются от этой
юридической фикции. (Ср., например, кодекс Наполеона.)
Здесь нет надобности разъяснять, что абсолютная отцов-
ская власть и майорат — как естественно возникший
ленный майорат, так и позднейшей формы — основы-
вались на весьма определенных материальных отноше-
ниях. То же самое имеет место у древних народов в
эпоху разложения общности [Gemeinwesen] вследствие
развития частной жизни (лучшее тому доказательство
история римского наследственного права). Вообще Санчо
не мог выбрать более неудачный пример, чем наследствен-
ное право, которое яснее всего показывает зависимость
права от производственных отношений. Ср., например,
* Профессора права.— Ред.
римское и германское наследственное право. Разумеется,
никогда еще ни одна собака не превратила кость в фос-
фор, в костяную муку или известь, и точно так же ей
никогда еще «ничего не приходило в голову» насчет ее
«права» на кость; точно так же святому Санчо никогда
не «приходило в голову», что следовало бы подумать о
том, не связано ли право на кость, которое приобретают
люди, а не собаки, с тем, что люди обращают эту кость
определенным образом в предмет производства, а собаки
на это неспособны. Вообще в одном этом примере перед
нами весь метод критики Санчо и его непоколебимой
веры в ходячие иллюзии. Существовавшие до сих пор
производственные отношения индивидов должны выра-
жаться также в качестве правовых и политических от-
ношений. (Смотри выше.) В рамках разделения труда
эти отношения должны приобрести самостоятельное су-
ществование по отношению к индивидам. Все отношения
могут быть выражены в языке только в виде понятий.
Уверенность, что эти общие представления и понятия
существуют в качестве таинственных сил, есть необхо-
димый результат того, что реальные отношения, выраже-
нием которых они являются, получили самостоятельное
существование. Эти общие представления, кроме их от-
меченного значения в обыденном сознании, приобретают
еще особое значение и развитие у политиков и юрис-
тов, которых разделение труда толкает к возведению этих
понятий в культ и которые видят в них, а не в произ-
водственных отношениях, истинную основу всех реальных
отношений собственности. Святой Санчо, не задумываясь,
перенимает эту иллюзию и на этом основании объявляет
правовую собственность основой частной собственности,
а правовое понятие — основой правовой собственности,
после чего он может ограничить всю свою критику
тем, что объявляет понятие права понятием, призраком.
Этим для святого Санчо все исчерпано. Для его успо-
коения можно ему еще напомнить, что во всех ранних
законодательствах поведение двух собак, нашедших
кость, рассматривается как право; vim vi repellere lice-
ге * — говорят Пандекты, idque jus natura comparator **,
причем под правом понимается jus quod natura omnia
animalia docuit *** (людей и собак); впоследствии же
* Силу можно отразить силой.— Ред.
** Это право дается природой.— Ред.
*** Право, которому природа обучила всех животных.— Ред.
9-1449
129
организованное отражение силы силой «как раз» и ста-
новится правом (т. 3, с. 359—360).
К. Маркс (1846—1847)
Поистине нужно не иметь никаких исторических по-
знаний, чтобы не знать того факта, что во все времена
государи вынуждены были подчиняться экономическим
условиям и никогда не могли предписывать им законы.
Как политическое, так и гражданское законодательство
всего только выражает, протоколирует требования эко-
номических отношений (т. 4, с. 112).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1847—1848)
Буржуазия все более и более уничтожает раздроблен-
ность средств производства, собственности и населения.
Она сгустила население, централизовала средства произ-
водства, сконцентрировала собственность в руках немно-
гих. Необходимым следствием этого была политическая
централизация. Независимые, связанные почти только
союзными отношениями области с различными интересами,
законами, правительствами и таможенными пошлинами
оказались сплоченными в одну нацию, с одним прави-
тельством, с одним законодательством, с одним нацио аль-
ным классовым интересом, с одной таможенной грани-
цей (т. 4, с. 428).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1847—1848)
Все возражения, направленные против коммунистичес-
кого способа присвоения и производства материальных
продуктов, распространяются также на присвоение и
производство продуктов умственного труда. Подобно тому
как уничтожение классовой собственности представляется
буржуа уничтожением самого производства, так и унич-
тожение классового образования для него равносильно
уничтожению образования вообще.
Образование, гибель которого он оплакивает, является
для громадного большинства превращением в придаток
машины.
Но не спорьте с нами, оценивая при этом отмену
буржуазной собственности с точки зрения ваших буржу-
азных представлений о свободе, образовании, праве и т. д.
Ваши идеи сами являются продуктом буржуазных произ-
водственных отношений и буржуазных отношений соб-
ственности, точно так же как ваше право есть лишь
130
возведенная в закон воля вашего класса, воля, содер-
жание которой определяется материальными условиями
жизни вашего класса (т. 4, с. 440—443).
К. Маркс и Ф. Энгельс (1848)
Какая бездна повинностей, оброков, поборов, какая
путаница средневековых названий, одно бессмысленнее
другого! Сеньериальная власть [Lehusherrlichkeit], по-
смертный побор [Sterbefall], лучшая голова скота [Best-
haupt], курмед [Kurmede], десятина скотом [Blutzehnt],
охранные деньги [Schutzgeld], вальпургиев чинш [Walpur-
giszins], побор с пчел [Bienenzius], чинш воском [Wachs-
pacht], поборы с захваченных вотчинником общинных уго-
дий [Auenrecht], десятины [Zehnten], лаудемии [Laude-
mien], чинш с наследства [ NachshuBrenten], все это по сей
день сохранялось в «самом благоустроенном государстве на
свете» и сохранилось бы на веки веков, если бы французы
не совершили февральскую революцию!
Да, большая часть этих повинностей, и как раз самые
обременительные из них, сохранилась бы на веки веков,
если бы все шло согласно желанию г-на Патова. Ведь
для того этот департамент и был вверен г-ну Патову,
чтобы он по возможности щадил захолустных юнкеров
Бранденбурга, Померании и Силезии, а крестьян по
возможности лишил обманным путем завоеваний рево-
люции!
Берлинская революция сделала все эти феодальные
отношения навсегда невозможными. Крестьяне, само со-
бой разумеется, сейчас же отменили их на практике.
Правительству следовало только облечь в законную форму
фактически уже осуществленную волей народа отмену
всех феодальных повинностей (т. 5, с. 110—111).
К. Маркс (1848)
Мы никогда не скрывали этого. Наша почва — не
почва законности, а революционная почва. Теперь прави
тельство, со своей стороны, отказалось от лицемерия за-
конности. Оно стало на революционную почву, ибо и
контрреволюционная почва является революционной
(т. 6, с. 109).
К. Маркс (1849)
Итак, господа, нельзя отрицать факта, ни один буду-
щий историк не станет его отрицать; корона совершила
революцию, она ниспровергла существующий правовой
131
9*
порядок, она не может апеллировать к законам, которые
она же сама так позорно попрала. Когда успешно совер-
шают революцию, можно повесить своих противников, но
нельзя произносить над ними судебный приговор. Их мож-
но убрать с дороги как побежденных врагов, но нельзя
судить их как преступников. После совершенной револю-
ции или контрреволюции нельзя обращать ниспровергну-
тые законы против защитников этих самых законов.
Это — трусливое лицемерие законности, которое вы, гос-
пода, не станете санкционировать своим приговором.
Я сказал вам, господа, что правительство фальсифи-
цировало мнение народа о «спасительном деянии короны».
И все-таки народ уже высказался против короны — за
Национальное собрание. Выборы во вторую палату —
единственно законные выборы, ибо только они происходи-
ли на основании закона от 8 апреля 1848 г. И почти все
выступавшие за отказ от уплаты налогов вновь избраны
во вторую палату, многие — дважды и трижды. Даже
обвиняемый вместе со мной Шнейдер II избран депутатом
от Кёльна. Вопр'ос о праве Национального собрания вы-
носить постановления об отказе от уплаты налогов, таким
образом, фактически уже решен народом.
Но и независимо от этого верховного приговора вы
все, господа, согласитесь со мной, что здесь нет престу-
пления в обычном смысле слова, что здесь вообще нет
нарушения закона, которое подлежало бы вашей юрисдик-
ции. При обычных обстоятельствах публичная власть яв-
ляется исполнительницей существующих законов; преступ-
ник тот, кто нарушает эти законы или насильственно
препятствует публичной власти их выполнять. В данном
случае одна публичная власть нарушила закон; другая
публичная власть — все равно какая — отстаивала его.
Борьба между двумя государственными властями не вхо-
дит ни в компетенцию частного права, ни в компетенцию
уголовного права. Вопрос о том, кто был прав, корона
или Национальное собрание,— это вопрос истории. Все
присяжные заседатели, все суды Пруссии, вместе взятые,
не в состоянии его разрешить. Существует только одна
сила, которая разрешит его,— это история (т. 6, с. 255—
256).
К. Маркс (1849)
Но что же понимаете вы, господа, под сохранением
почвы законности? Сохранение законов, относящихся к
предшествовавшей общественной эпохе, созданных пред-
132
ставителями исчезнувших или исчезающих общественных
интересов,— это означает возведение в закон только этих
интересов, находящихся в противоречии с общими потреб-
ностями. Но общество основывается не на законе. Это —
фантазия юристов. Наоборот, закон должен основываться
на обществе, он должен быть выражением его общих,
вытекающих из данного материального способа производ-
ства интересов и потребностей, в противоположность
произволу отдельного индивидуума. Вот этот Code Napo-
leon *, который я держу в руке, не создал современного
буржуазного общества. Напротив, буржуазное общество,
возникшее в XVIII веке и продолжавшее развиваться в
XIX веке, находит в этом Кодексе только свое юриди-
ческое выражение. Как только он перестанет соответство-
вать общественным отношениям, он превратится просто
в пачку бумаги. Вы не 'можете сделать старые законы
основой нового общественного развития, точно так же, как
и эти старые законы не могли создать старых обществен-
ных отношений.
Из этих старых отношений они возникли, вместе с
ними они должны и погибнуть. Огг< неизбежно изменяют-
ся вместе с изменяющимися условиями жизни. Сохране-
ние старых законов наперекор новым потребностям и
запросам общественного развития есть, в сущности, не
что иное, как прикрытое благочестивыми фразами от-
стаивание не соответствующих времени частных интересов
против назревших общих интересов. Это сохранение поч-
вы законности имеет целью сделать такие частные инте-
ресы господствующими, в то время как они уже не
господствуют', оно имеет целью навязать обществу законы,
которые осуждены самими условиями жизни этого об-
щества, его способом добывания средств к жизни, его
обменом, его материальным производством; оно имеет
целью удержать у власти законодателей, которые отста-
ивают только частные интересы; оно ведет к злоупотре-
блению государственной властью, чтобы интересы боль-
шинства насильственно подчинять интересам меньшинства.
Оно ежеминутно становится, таким образом, в противо-
речие с существующими потребностями, оно тормозит
обмен, промышленность, оно подготовляет общественные
кризисы, которые разражаются в виде политических
революций (т. 6, с. 259—260).
* Кодекс Наполеона.— Ред.
133
К. Маркс (1850)
...Право на труд, эта первая неуклюжая формула, в
которой резюмируются революционные требования проле-
тариата. Теперь она превратилась в droit a 1’assistanse *,
в право на общественную благотворительность,— а какое
же современное государство не кормит так или иначе
своих нищих? Право на труд в буржуазном смысле есть
бессмыслица, жалкое благочестивое пожелание, но за пра-
вом на труд кроется власть над капиталом, а за властью
над капиталом — присвоение средств производства, подчи-
нение их ассоциированному рабочему классу, следователь-
но, уничтожение наемного труда, капитала и их взаи-
моотношения. За «правом на труд» стояло июньское
восстание (т. 7, с. 340).
Ф. Энгельс (1850)
На крестьянина ложилась своей тяжестью вся общест-
венная пирамида: князья, чиновники, дворянство, попы,
патриции и бюргеры. Принадлежал ли он князю, импер-
скому барону, епископу, монастырю или городу — с ним
всюду обращались как с вещью или вьючным животным,
или же еще того хуже. Если он был крепостным, он
находился всецело во власти своего господина; если же
он был зависимым, то уже одних законных, установлен-
ных по договору повинностей было вполне достаточно,
чтобы его придавить, а эти повинности увеличивались с
каждым днем. Большую часть своего времени он должен
был работать в поместье своего господина; а из того, что
ему удавалось выработать в течение немногих свободных
часов для себя самого, он должен был выплачивать деся-
тину, чинш, поборы, налоги в пользу князя [Bedel, поход-
ную подать (военный налог), местные и общеимперские
подати. Он не мог ни вступить в брак, ни умереть, без
того чтобы господин не получил за это деньги. Помимо
установленной барщины он должен был собирать для свое-
го милостивого повелителя солому, землянику, чернику,
улиток, загонять во время охоты дичь, рубить дрова и т. д.
Право рыбной ловли и охоты принадлежало господину,
и крестьянин обязан был спокойно взирать на то, как дичь
уничтожает его урожай. Общинные пастбища и леса,
принадлежавшие крестьянам, были почти везде насиль-
ственно отобраны господами. И не только собственность
крестьянина, но и его личность и личность его жены и
* Право на вспомоществование.— Ред.
134
дочерей были подчинены произволу господина. Господин
пользовался правом первой ночи. Он мог в любой момент,
когда ему вздумается, бросить крестьянина в темницу, где
того в те времена ждали пытки с той же неизбежностью,
как теперь ждет арестованного судебный следователь. Он
забивал крестьянина насмерть и, если хотел, мог прика-
зать обезглавить его. Из тех назидательных статей Каро-
лины, которые говорят об «отрезании ушей», «отсечении
носа», «выкалывании глаз», «обрубании пальцев и рук»,
«обезглавлении», «колесовании», «сожжении», «пытке
раскаленными щипцами», «четвертовании» и т. д., нет ни
одной, которой бы милостивый сеньор и покровитель не
мог бы применить к своим крестьянам по своему усмот-
рению. И кто бы мог оказать крестьянину защиту? В судах
сидели бароны, попы, патриции или юристы, которые
хорошо знали, за что они получают деньги. Ведь все
официальные сословия империи жили за счет высасыва-
ния последних соков из крестьян (т. 7, с. 356—357).
Ф. Энгельс (1850)
Средневековье развилось на совершенно примитивной
основе. Оно стерло с лица земли древнюю цивилизацию,
древнюю философию, политику и юриспруденцию, чтобы
начать во всем с самого начала. Единственным, что оно
заимствовало от погибшего древнего мира, было христиан-
ство и несколько полуразрушенных, утративших всю
свою прежнюю цивилизацию городов. В результате, как
это бывает на всех ранних ступенях развития, монополия
на интеллектуальное образование досталась попам, и само
образование приняло тем самым преимущественно бого-
словский характер. В руках попов политика и юриспруден-
ция, как и все остальные науки, оставались простыми
отраслями богословия и к ним были применены те же
принципы, которые господствовали в нем. Догматы церкви
стали одновременно и политическими аксиомами, а биб-
лейские тексты получили во всяком суде силу закона.
Даже тогда, когда образовалось особое сословие юристов,
юриспруденция еще долгое время оставалась под опекой
богословия. А это верховное господство богословия во
всех областях умственной деятельности было в то же
время необходимым следствием того положения, которое
занимала церковь в качестве наиболее общего синтеза и
наиболее общей санкции существующего феодального
строя (т. 7, с. 360—361).
135
К. Маркс (1852)
Свобода личности, печати, слова, союзов, собраний,
преподавания, совести и т. д. — непременный генеральный
штаб свобод 1848 г. — были облачены в конституцион-
ный мундир, делавший их неуязвимыми. Каждая из этих
свобод провозглашается безусловным правом француз-
ского гражданина, но с неизменной оговоркой, что она
безгранична лишь в той мере, в какой ее не ограничивают
«равные права других и общественная безопасность» или
«законы», которые именно и должны опосредствовать эту
гармонию индивидуальных свобод друг с другом и с об-
щественной безопасностью. Например: «Граждане имеют
право объединяться в союзы, организовывать мирные и
невооруженные собрания, подавать петиции и высказывать
свое мнение в печати и любым другим способом. Пользо-
вание этими правами не знает иных ограничений, кро-
ме равных прав других и общественной безопасности».
(Глава II французской конституции, статья 8.) — «Препо-
давание свободно. Свободой преподавания можно поль-
зоваться на условиях, предусмотренных законом, и под
верховным надзором государства». (Там же, статья 9.) —
«Жилище каждого гражданина неприкосновенно. Непри-
косновенность эта может быть нарушена лишь с соблюде-
нием форм, предписанных законом». (Глава II, статья 3.)
И так далее.— Поэтому конституция постоянно ссыла-
ется на будущие органические законы, которые должны
дать подробное истолкование этим оговоркам и так урегу-
лировать пользование этими неограниченными свободами,
чтобы они не сталкивались ни друг с другом, ни с общест-
венной безопасностью. В дальнейшем эти органические
законы были созданы друзьями порядка, и все эти свобо-
ды были так урегулированы, что буржуазия может ими
пользоваться, не встречая никакого препятствия со сторо-
ны равных прав других классов. Там, где она совершенно
отказала в этих свободах «другим» или позволила ими
пользоваться при условиях, каждое из которых было
полицейской ловушкой, это делалось всегда только в инте-
ресах «общественной безопасности», т. е. безопасности
буржуазии, как это и предписывает конституция. Поэтому
впоследствии на конституцию с полным правом ссылались
обе стороны: как друзья порядка, упразднившие все эти
свободы, так и демократы, требовавшие возврата всех
этих свобод. Каждый параграф конституции содержит
в самом себе свою собственную противоположность, свою
собственную верхнюю и нижнюю палату: свободу — в
136
общей фразе, упразднение свободы — в оговорке. Следо-
вательно, пока имя свободы окружалось почетом и лишь
ставились препятствия ее действительному осуществле-
нию — разумеется, на законном основании,— до тех пор
конституционное существование свободы оставалось не-
вредимым, неприкосновенным, как бы основательно ни
было уничтожено ее существование в повседневной дейст-
вительности (т. 8, с. 131 —132).
К. Маркс (1852)
В лице обвиняемых перед господствующими классами,
представленными судом присяжных, стоял безоружный
революционный пролетариат; обвиняемые были, следова-
тельно, заранее осуждены уже потому, что они предстали
перед этим судом присяжных. Если что и могло на один
момент поколебать буржуазную совесть присяжных, как
оно поколебало общественное мнение, то это — обнажен-
ная до конца правительственная интрига, растленность
прусского правительства, которая раскрылась перед их
глазами. Но если прусское правительство применяет по
отношению к обвиняемым столь гнусные и одновременно
столь рискованные методы — сказали себе присяжные,—
если оно, так сказать, поставило на карту свою европей-
скую репутацию, в таком случае обвиняемые, как бы ни
была мала их партия, должно быть, чертовски опасны,
во всяком случае их учение, должно быть, представляет
большую силу. Правительство нарушило все законы уго-
ловного кодекса, чтобы защитить нас от этого преступ-
ного чудовища. Нарушим же и мы, в свою очередь, нашу
крохотную point d’honneur *, чтобы спасти честь прави-
тельства. Будем же признательны, осудим их...
Так навсегда была разрушена ложная вера в суд при-
сяжных, существовавшая еще в Рейнской Пруссии. Стало
ясно, что суд присяжных есть сословный суд привилегиро-
ванных классов, учрежденный для того, чтобы заполнить
пробелы в законе широтой буржуазной совести (т. 8,
с. 490—491).
К. Маркс (1853)
И действительно, весьма трудно, а может быть, вообще
невозможно, найти принцип, посредством которого можно
было бы обосновать справедливость или целесообразность
смертной казни в обществе, кичащемся своей цивилиза-
* Честь.— Ред.
137
цией. Наказание, как правило, оправдывалось как средство
либо исправления, либо устрашения. Но какое право вы
имеете наказывать меня для того, чтобы исправлять или
устрашать других? И вдобавок еще история и такая наука
как статистика с исчерпывающей очевидностью доказы-
вают, что со времени Каина мир никогда не удавалось
ни исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот!
С точки зрения абстрактного права существует лишь одна
теория наказания, которая в абстрактной форме признает
достоинство человека: это — теория Канта, особенно в той
более строгой формулировке, которую придал ей Гегель.
Гегель говорит:
«Наказание есть право преступника." Оно — акт его собствен-
ной воли. Преступник объявляет нарушение права своим правом.
Его преступление есть отрицание права. Наказание есть отрица-
ние этого отрицания, следовательно, есть утверждение права, кото-
рого домогается сам преступник и которое он сам себе насильно
навязывает».
В этих положениях кое-что, без сомнения, кажется
правдоподобным, поскольку Гегель, вместо того чтобы
усматривать в преступнике только простой объект, раба
юстиции, поднимает его до ранга свободного, самоопреде-
ляющеге существа. Но вникнув несколько глубже в суть
дела, мы обнаруживаем, что здесь, как и во многих других
случаях, немецкий идеализм лишь санкционирует в мисти-
ческой форме законы существующего общества. Разве
это не заблуждение, когда определенного индивида, с
действительными мотивами его поступков, с влияющими
на него многообразными социальными условиями подме-
няют абстракцией «свободной воли», когда человека как
такового подменяют лишь одним из многих его свойств.
Такая теория, рассматривающая наказание как результат
собственной воли преступника, является лишь спекулятив-
ным выражением древнего «jus talionis» * — око за око,
зуб за зуб, кровь за кровь. Скажем прямо, без всяких
длинных повторений: наказание есть не что иное, как
средство самозащиты общества против нарушений условий
его существования, каковы бы ни были эти условия. Но
хорошо же то общество, которое не знает лучшего сред-
ства самозащиты, чем палач, и которое через «ведущую
газету мира» провозглашает свою собственную жесто-
кость вечным законом (т. 8, с. 530—531).
* «Права тождественного возмездия».— Ред.
138
К. Маркс (1855)
Людям, не посвященным в тайны юриспруденции,
трудно понять, каким образом в самых простых судебных
процессах неожиданно встают правовые вопросы, которые
возникают не из существа данного судебного дела, а из
предписаний и формул судопроизводства. Умение опери-
ровать этими правовыми формулами делает человека адво-
катом, как умение отправлять церковные обряды делает
человека брамином. Как в процессе развития религии,
так и в процессе развития права форма превращается в
содержание (т. 11, с. 374).
К. Маркс (1856)
В наше время всё как бы чревато своей противополож-
ностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной
силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд,
приносят людям голод и изнурение. Новые, до сих пор
неизвестные источники богатства благодаря каким-то
странным, непонятным чарам превращаются в источник
нищеты. Победы техники как бы куплены ценой мораль-
ной деградации. Кажется, что, по мере того как челове-
чество подчиняет себе природу, человек становится рабом
других людей либо же рабом своей собственной подлости.
Даже чистый свет науки не может, по-видимому, сиять
иначе, как только на мрачном фоне невежества. Все наши
открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому,
что материальные силы наделяются интеллектуальной
жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллек-
туальной стороны, низводится до степени простой мате-
риальной силы. Этот антагонизм между современной про-
мышленностью и наукой, с одной стороны, современной
нищетой и упадком — с другой, этот антагонизм между
производительными силами и общественными отноше-
ниями нашей эпохи есть осязаемый, неизбежный и неос-
поримый факт. Одни партии сетуют на это; другие хотят
избавиться от современной техники, чтобы тем самым
избавиться от современных конфликтов; третьи вообража-
ют, что столь значительный прогресс в промышленности
непременно должен дополняться столь же значительным
регрессом в политике. Мы, со своей стороны, не заблуж-
даемся относительно природы того хитроумного духа,
который постоянно проявляется во всех этих противоре-
чиях. Мы знаем, что новые силы общества, для того что-
бы действовать надлежащим образом, нуждаются лишь
в одном: ими должны овладеть новые люди, и эти новые
139
люди — рабочие. Рабочие — такое же изобретение совре-
менности, как и сами машины. В тех явлениях, которые
приводят в смятение буржуазию, аристократию и злопо-
лучных пророков регресса, мы узнаем нашего доброго дру-
га, Робина Гудфеллоу, старого крота, который умеет так
быстро рыть под землей, этого славного минера — рево-
люцию. Английские рабочие — первенцы современной про-
мышленности. И они, конечно, не последними придут
на помощь социальной революции, порождаемой этой
промышленностью,— революции, которая означает осво-
бождение их собственного класса во всем мире и которая
имеет столь же всеобщий характер, как господство
капитала и рабство наемного труда. Я знаю, какую геро-
ическую борьбу вел английский рабочий класс с середины
прошлого столетия, борьбу, которая не становится менее
славной от того, что буржуазные историки оставляли ее в
тени и замалчивали. Для того чтобы мстить за злодеяния
правящих классов, в средние века в Германии существова-
ло тайное судилище, так называемый «Vehmgericht» *.
Если на каком-нибудь доме был начертан красный крест,
то люди уже знали, что владелец его осужден «Vehm».
Теперь таинственный красный крест начертан на всех
домах Европы. Сама история теперь судья, а исполнитель
ее приговора — пролетариат (т. 12, с. 4—5).
К. Маркс (1857—1858)
Всякое производство есть присвоение индивидом пред-
метов природы в рамках определенной формы общества и
посредством нее. В этом смысле будет тавтологией ска-
зать, что собственность (присвоение) есть условие произ-
водства. Смешно, однако, делать отсюда прыжок к опре-
деленной форме собственности, например к частной собст-
венности (что к тому же предполагало бы в качестве
условия равным образом еще и противоположную фор-
му— отсутствие собственности). История, наоборот,
показывает нам общую собственность (например, у индий-
цев, славян, древних кельтов и т. д.) как более изначаль-
ную форму,— форму, которая еще долго играет значитель-
ную роль в виде общинной собственности. Мы здесь еще
совершенно не касаемся вопроса о том, растет ли богат-
ство лучше при той или другой форме собственности.
Но что ни о каком производстве, а стало быть, и ни о
каком обществе, не может быть речи там, где не сущест-
* «Суд Фемы».— Ред.
140
вует никакой формы собственности,— это тавтология.
Присвоение, которое ничего не присваивает, есть contra-
dictio in subjecto *.
...Охрана приобретенного и т. д. Если эти тривиаль-
ности свести к их действительному содержанию, то они
означают больше, чем известно их проповедникам.
А именно: что каждая форма производства порождает
свойственные ей правовые отношения, формы правления и
т. д. Грубость и поверхностность взглядов в том и заклю-
чается, что явления, органически ... между собой связан-
ные, ставятся в случайные взаимоотношения и в чисто
рассудочную связь. У буржуазных экономистов здесь на
уме только то, что при современной полиции можно лучше
производить, чем, например, при кулачном праве. Они
забывают только, что и кулачное право есть право и что
право сильного в другой форме продолжает существовать
также и в их «правовом государстве» (т. 46, ч. I с. 23 —
24).
К. Маркс (1857—1858)
Законы могут увековечить какое-либо средство произ-
во детва, например землю, в руках известных семей.
Эти законы только тогда получают экономическое значе-
ние, когда крупная земельная собственность находится
в гармонии с общественным производством, как, например,
в Англии. Во Франции велось мелкое сельское хозяйство,
несмотря на крупную земельную собственность, поэтому
последняя и была разбита революцией. А увековечение
парцелляции, например посредством законов? Вопре-
ки этим законам, собственность снова концентрируется.
Влияние законов, направленных на закрепление отноше-
ний распределения, и их воздействие этим путем на
производство следует определить особо (т. 46, ч. I, с. 35).
К. Маркс (1857—1858)
...Гегель правильно начинает философию права с вла-
дения как простейшего правового отношения субъекта.
Но никакого владения не существует до семьи или до
отношений господства и подчинения, которые суть гораздо
более конкретные отношения. Напротив, было бы правиль-
но сказать, что существуют такие семьи, роды, которые
еще только владеют, но не имеют собственности. Более
простая по сравнению с собственностью категория высту-
* Противоречие в самом предмете.— Ред.
141
пает, таким образом, как отношение, свойственное про-
стым семейным или родовым сообществам. В более разви-
том обществе она выступает как более простое отношение
развивающегося организма. Однако тот конкретный субст-
рат, отношение которого есть владение, постоянно предпо-
лагается. Можно представить себе единичного дикаря
владеющим. Но тогда владение не есть правовое отноше-
ние. Неверно, будто владение исторически развивается в
семью. Наоборот, оно всегда предполагает эту «более
конкретную правовую категорию» (т. 46, ч. I, с. 38—39).
К. Маркс (1857—1858)
Неодинаковое отношение развития материального
производства к развитию, например, искусства. Вообще
понятие прогресса не следует брать в его обычной аб-
страктности. В отношении искусства и т. д. эта диспро-
порция еще не так важна и не так трудна для понимания,
как диспропорции в сфере самих практических социаль-
ных отношений. Например, сравнительное состояние обра-
зования в Соединенных Штатах и в Европе. Но собственно
трудный вопрос, который надлежит здесь разобрать, за-
ключается в следующем: каким образом в неодинаковое
развитие вступают производственные отношения как отно-
шения правовые. Следовательно, например, отношение
римского частного права (в уголовном и [вообще] пуб-
личном праве это имеет место в меньшей степени) к
современному производству (т. 46, ч. I, с. 46).
К. Маркс (1858)
А теперь, если от этих «прав пруссаков», как они
выглядят на бумаге, вы обратитесь к печальному вопло-
щению их в действительность, вы получите полное пред-
ставление, если вы никогда его не имели прежде, о том,
какое поразительное расхождение существует между иде-
альным и реальным, между теорией и практикой. Каждый
ваш шаг, даже просто передвижение, регламентируется
действиями всемогущей бюрократии, этого второго про-
видения чисто прусского происхождения. Вы не можете ни
жить, ни умереть, ни вступить в брак, не написать
письмо, ни думать, ни печатать, ни открывать торговое
дело, ни учить, ни учиться, ни созвать собрание, ни по-
строить фабрику, ни эмигрировать, ни делать что бы то
ни было без «obrigkeiliche Erlaubnis» — без разрешения
властей. Что касается свободы науки и религии, или уни-
чтожения патримониальной юрисдикции, или отмены кас-
142
товых привилегий, или упразднений майоратов и права
первородства, то все это чистейшая чепуха. Во всех этих
отношениях Пруссия в 1847 г. была более свободна, чем
теперь. Чем же объяснить это противоречие? Все свободы,
дарованные прусской партией, тормозит одна серьезная
оговорка. Они дарованы «в пределах закона». Но сущест-
вующий закон есть не что иное, как абсолютистский закон,
восходящий к Фридриху II, а не ко дню рождения прус-
ской конституции. Таким образом, между законом консти-
туции и конституцией закона существует непримиримое
противоречие, причем конституция закона фактически сво-
дит закон конституции к нулю. С другой стороны, по
самым решающим пунктам хартия ссылается на органи-
ческие законы, которые должны подробно развить ее не-
определенные положения. Но сами эти органические за-
коны были выработаны под сильным давлением реакции.
Они упразднили гарантии, существовавшие даже в худшие
времена абсолютной монархии, например, независимость
судей от исполнительной власти. Не довольствуясь смесью
этих растворителей — старых и новоизобретенных зако-
нов,— хартия сохраняет за королем право приостанав-
ливать ее действие в любом политическом вопросе всякий
раз, как он сочтет это нужным (т. 12, с. 632).
К. Маркс (1859)
Мои исследования привели меня к тому результату, что
правовые отношения, так же точно как и формы госу-
дарства, не могут быть поняты ни из самих себя, ни из
так называемого общего развития человеческого духа, что,
наоборот, они коренятся в материальных жизненных от-
ношениях, совокупность которых Гегель, по примеру анг-
лийских и французских писателей XVIII века, называет
«гражданским обществом», и что анатомию гражданского
общества следует искать в политической экономии. На-
чатое мною в Париже изучение этой последней я продол-
жал в Брюсселе, куда я переселился вследствие приказа
г-на Гизо о моей высылке из Парижа. Общий результат,
к которому я пришел и который послужил затем руково-
дящей нитью в моих дальнейших исследованиях, может
быть кратко сформулирован следующим образом. В об-
щественном производстве своей жизни люди вступают в
определенные, необходимые, от их воли не зависящие
отношения — производственные отношения, которые соот-
ветствуют определенной ступени развития их материаль-
ных производительных сил. Совокупность этих произ-
143
водственных отношений составляет экономическую струк-
туру общества, реальный базис, на котором повышается
юридическая и политическая надстройка и которому соот-
ветствуют определенные формы общественного сознания.
Способ производства материальной жизни обусловливает
социальный, политический и духовный процессы жизни
вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, на-
оборот, их общественное бытие определяет их сознание.
На известной ступени своего развития материальные про-
изводительные силы общества приходят в противоречие
с существующими производственными отношениями,
или — что является только юридическим выражением
последних — с отношениями собственности, внутри ко-
торых они до сих пор развивались. Из формы развития
производительных сил эти отношения превращаются в их
оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции.
С изменением экономической основы более или менее
быстро происходит переворот во всей громадной над-
стройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо
всегда отличать материальный, с естественно-научной точ-
ностью констатируемый переворот в экономических усло-
виях производства от юридических, политических, рели-
гиозных, художественных или философских, короче — от
идеологических форм, в которых люди осознают этот
конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном
человеке нельзя судить на основании того, что сам он о
себе думает, точно так же нельзя судить о подобной
эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание
надо объяснить из противоречий материальной жизни, из
существующего конфликта между общественными произ-
водительными силами и производственными отношениями
(т. 13, с. 8—9).
К. Маркс (1858)
Поэтому получивший в обращении развитие процесс
обмена меновыми стоимостями не только уважает свободу
и равенство, но и является их реальным базисом, а они
являются его продуктом. Как чистые идеи они представ-
ляют собой идеализированные выражения различных мо-
ментов обмена меновыми стоимостями; будучи развиты
в юридических, политических и социальных отношениях,
они лишь воспроизведены в других степенях. Это подтвер-
дилось также и исторически. Дело не только в том, что
триединство собственности, свободы и равенства на этой
основе было теоретически впервые сформулировано италь-
144
янскими, английскими и французскими экономистами
XVII и XVIII веков. Они и реализовались впервые только
в современном буржуазном обществе. Древний мир, кото-
рому меновая стоимость не служила базисом производства
и который, наоборот, погиб вследствие ее развития, произ-
вел свободу и равенство совершенно противоположного и
по существу всего лишь локального содержания. С другой
стороны, так как в древнем мире в кругу свободных раз-
вились по крайней мере моменты простого обращения, то
понятно и то, что в Риме, особенно в императорском
Риме, история которого является именно историей разло-
жения античного общественного строя, были развиты
определения юридического лица, субъекта процесса об-
мена, и разработано, в его основных определениях, право
буржуазного общества, которое, однако, прежде всего с
необходимостью было выдвинуто на первый план как
право возникающего промышленного общества в проти-
вовес средневековью (т. 46, ч. II, с. 456—457).
К. Маркс (1859)
Должно быть, есть что-то гнилое в самой сердцевине
такой социальной системы, которая увеличивает свое
богатство, но при этом не уменьшает нищету, и в которой
преступность растет даже быстрее, чем численность насе-
ления. Правда, если'мы сравним 1855 г. с предшествую-
щими годами, то, по-видимому, между 1855 и 1858 гг.
произошло значительное сокращение преступности. Общее
число лиц, преданных суду в 1854 г., равнялось 29 359, а
в 1858 г. оно понизилось до 17 855; число осужденных
за преступление тоже значительно понизилось, хотя и в
не одинаковой пропорции. Это кажущееся сокращение
преступности после 1854 г. следует, однако, приписать
исключительно некоторым техническим переменам в бри-
танском судопроизводстве: во-первых, закону о малолет-
них правонарушителях и, во-вторых, действию закона
1855 г. об уголовной юстиции, который дал право поли-
цейским судьям выносить приговоры на короткие сроки в
случае согласия арестованных подвергнуться их суду. На-
рушение закона является обычно результатом экономиче-
ских факторов, не зависящих от законодателя; однако,
как свидетельствует применение закона о малолетних пра-
вонарушителях, от официального общества до некоторой
степени зависит квалификация некоторых нарушений ус-
тановленных им законов как преступлений или только как
10-1449
145
проступков. Это различие терминологии является далеко
не безразличным, ибо оно решает тысячи человеческих
судеб и определяет нравственную физиономию общества.
Само по себе право не только может наказывать за пре-
ступления, но и выдумывать их, особенно в руках Профес-
сионального юриста закон обладает способностью дейст-
вовать в этом направлении (т. 13, с. 515—516).
К. Маркс (1860)
Надо согласиться, что законодательство, которое не
признает права на иск частного лица и в его собственных
частных делах, нарушает к тому же элементарнейшие
основные законы гражданского общества. Право на иск
превращается из само собой разумеющегося права само-
стоятельного частного лица в привилегию, раздаваемую
государством через своих чиновников-судей. В каждом
отдельном правовом споре государство становится между
частным лицом и дверью суда как своей частной собст-
венностью и по своему усмотрению открывает или закры-
вает ее. Сперва судья постановляет в качестве чиновника,
чтобы потом решать в качестве судьи. Тот самый судья,
который, не выслушав обвиняемого, без состязательного
процесса предрешает, имеется ли право на иск, и который,
скажем, становится на сторону жалобщика, то есть решает
до некоторой степени в пользу правомерности жалобы,
следовательно до некоторой степени против обвиняемо-
го,— этот самый судья должен потом на самом процессе
беспристрастно решать в пользу жалобщика или обвиня-
емого, то есть должен решать, игнорируя свое собственное
предварительное решение. Б дал А пощечину. А не может
предъявить иск обидчику, прежде чем в самой вежливой
форме не выхлопочет разрешение на это у чиновника-
судьи. А отказывается возвратить Б участок земли. Б для
защиты на суде своих прав собственника нуждается в
предварительном разрешении, которое он может получить
или не получить. Б публично в печати клевещет на А,
а чиновник-судья, возможно, «постановляет» втихомолку,
что А не имеет права преследовать Б. Легко понять, к
каким чудовищным несообразностям может приводить
такая процедура даже в чисто гражданском процессе.
Что уж говорить о случаях клеветы, с которой выступают
в печати друг против друга политические партии! Во всех
странах и даже в Пруссии судьи, как известно, такие
же люди, как все (т. 14, с. 634—635).
146
К. Маркс (1861)
Прежде всего, под «свободой завещания» я понимал
не свободу в отношении оставления самого завещания, а
свободу составлять его, нисколько не считаясь с семьей.
Завещание как таковое существует в Англии с очень дав-
них времен, и не подлежит ни малейшему сомнению, что
англосаксы заимствовали его из римской юриспруденции.
Что англичане с давних времен считали за норму не насле-
дование по праву родства, а наследование по завещанию,
видно из того, что уже в период раннего средневековья,
в том случае, если pater familias * умирал ab inteslato **, его
жене и детям доставались только установленные законом
доли наследства, а одна треть или половина, смотря по
обстоятельствам, переходила к церкви. Попы изображали
дело так, что если бы он сделал завещание, то ради
спасения своей души он оставил бы известную долю церк-
ви. В этом смысле вообще несомненно, что в средние
века завещания имели религиозный смысл и делались не
в интересах остающихся в живых, а в интересах умершего.
Я хотел обратить, однако, внимание на то обстоятельство,
что после революции 1688 г. были устранены ограничения,
которые до тех пор в связи с семейным наследственным
правом (о феодальной собственности я здесь, конечно, не
говорю) налагались законом на завещателя. Не подлежит
сомнению, что это соответствует сущности свободной кон-
куренции и основанного на ней общества; не подлежит
сомнению и то, что римское право, в более или менее
измененном виде, было воспринято современным общест-
вом потому, что правовое представление, которое субъект
в обществе, основанном на свободной конкуренции, имеет
о самом себе, соответствует представлению о лице в
римском праве (при этом я совершенно не касаюсь того
весьма существенного пункта, что правовое представление,
свойственное определенным отношениям собственности,
хотя и вырастает из них, с другой стороны, все же не сов-
падает и не может совпадать с ними).
Ты доказал, что рецепция римского завещания перво-
начально (а поскольку дело касается научного представле-
ния юристов, то и сейчас еще) основывалась на непра-
вильном понимании. Но отсюда вовсе не следует, что
завещание в своей современной форме — каковы бы ни
были те искажения римского права, посредством которых
* Отец семейства.— Ред.
** Не оставив завещания.— Ред.
147
10*
современные юристы его конструируют,— является непра-
вильно понятым римским завещанием. В противном случае
можно было бы сказать, что любое достижение каждого
предшествующего периода, усваиваемое периодом более
поздним, представляет собой неправильно понятое старое.
Так, например, несомненно, что три единства, в том виде,
в каком их теоретически конструировали французские дра-
матурги при Людовике XIV, основываются на неправиль-
ном понимании греческой драмы (и Аристотеля как ее
истолкователя). Но, с другой стороны, столь же несомнен-
но, что они понимали греков именно так, как это соот-
ветствовало потребности их собственного искусства, и
потому долго еще придерживались этой так называемой
«классической» драмы после того, как Дасье и другие пра-
вильно разъяснили им Аристотеля. Известно также и то,
что все современные конституции в значительной мере
основываются на неправильно понятой английской консти-
туции и перенимают как нечто существенное как раз
то, что свидетельствует об упадке английской конституции
и существует еще и сейчас в Англии формально только
per abusum * — например, так называемый ответственный
кабинет. Неправильно понятая форма есть как раз всеоб-
щая форма, и на определенной ступени развития общест-
ва — форма, пригодная для всеобщего употребления
(т. 30, с. 503—505).
К. Маркс (1867)
Товары не могут сами отправляться на рынок и обме-
ниваться. Следовательно, мы должны обратиться к их
хранителям, к товаровладельцам. Товары суть вещи и по-
тому беззащитны перед лицом человека. Если они не идут
по своей охоте, он может употребить силу, т. е. взять их.
Чтобы данные вещи могли относиться друг к другу как
товары, товаровладельцы должны относиться друг к другу
как лица, воля которых распоряжается этими вещами;
таким образом, один товаровладелец лишь по воле другого,
следовательно каждый из них лишь при посредстве одного
общего им обоим волевого акта, может присвоить себе
чужой товар, отчуждая свой собственный. Следовательно,
они должны признавать друг в друге частных собствен-
ников. Это юридическое отношение, формой которого яв-
ляется договор,— все равно, закреплен ли он законом или
нет,— есть волевое отношение, в котором отражается эко-
* С натяжкой.— Ред.
148
номическое отношение. Содержание этого юридического,
или волевого, отношения дано самим экономическим от-
ношением. Лица существуют здесь одно для другого, лишь
как представители товаров, т. е. как товаровладельцы.
В ходе исследования мы вообще увидим, что характерные
экономические маски лиц — это только олицетворение
экономических отношений, в качестве носителей которых
эти лица противостоят друг другу (т. 23, с. 94—95).
К. Маркс (1867)
Сфера обращения, или обмена товаров, в рамках ко-
торой осуществляется купля и продажа рабочей силы, есть
настоящий эдем прирожденных прав человека. Здесь гос-
подствуют только свобода, равенство, собственность и
Бентам. Свобода! Ибо покупатель и продавец товара, на-
пример, рабочей силы, подчиняются лишь велениям своей
свободной воли. Они вступают в договор как свободные,
юридически равноправные лица. Договор есть тот конеч-
ный результат, в котором их воля находит свое общее
юридическое выражение. Равенство! Ибо они относятся
друг к другу лишь как товаровладельцы и обменивают
эквивалент на эквивалент. Собственность! Ибо каждый из
них располагает лишь тем, что ему принадлежит. Бентам!
Ибо каждый заботится лишь о себе самом. Единственная
сила, связывающая их вместе, это — стремление каждого
к своей собственной выгоде, своекорыстие, личный инте-
рес. Но именно потому, что каждый заботится только о
себе и никто не заботится о другом, все они в силу
предустановленной гармонии вещей или благодаря всехит-
рейшему провидению осуществляют лишь дело взаимной
выгоды, общей пользы, общего интереса.
Покидая эту сферу простого обращения, или обмена
товаров, из которой фритредер vulgaris черпает все 'свои
взгляды, понятия, масштаб всех своих суждений об об-
ществе капитала и наемного труда,— покидая эту сферу,
мы замечаем, что начинают несколько изменяться физио-
номии наших dramatis personae [действующих лиц]. Быв-
ший владелец денег шествует впереди как капиталист,
владелец рабочей силы следует за ним как его рабочий;
один многозначительно посмеивается и горит желанием
приступить к делу, другой бредет понуро, упирается как
человек, который продал на рынке свою собственную шку-
ру и потому не видит в будущем никакой перспективы,
кроме одной: что эту шкуру будут дубить (т. 23, с. 187).
149
К. Маркс (1867)
Мы видим, что если не считать весьма растяжимых
границ рабочего дня, то природа товарного обмена сама
не устанавливает никаких границ для рабочего дня, а сле-
довательно и для прибавочного труда. Капиталист осу-
ществляет свое право покупателя, когда стремится по
возможности удлинить рабочий день и, если возможно,
сделать два рабочих дня из одного. С другой стороны,
специфическая природа продаваемого товара обусловли-
вает предел потребления его покупателем, и рабочий осу-
ществляет свое право продавца, когда стремится ограни-
чить рабочий день определенной нормальной величиной.
Следовательно, здесь получается антиномия, право про-
тивопоставляется праву, причем оба они в равной мере
санкционируются законом товарообмена. При столкнове-
нии двух равных прав решает сила. Таким образом, в
истории капиталистического производства нормирование
рабочего дня выступает как борьба за пределы рабочего
дня,— борьба между совокупным капиталистом, т. е. клас-
сом капиталистов, и совокупным рабочим, т. е. рабочим
классом (т. 23, с. 246).
К. Маркс (1867)
Приходится признать, что наш рабочий выходит из
процесса производства иным, чем вступил в него. На рын-
ке он противостоял владельцам других товаров как владе-
лец товара «рабочая сила», т. е. как товаровладелец —
товаровладельцу. Контракт, по которому он продал капи-
талисту свою рабочую силу, так сказать, черным по белому
фиксирует, что он свободно распоряжается самим собой.
По заключении же сделки оказывается, что он вовсе не
был «свободным агентом», что время, на которое ему
вольно продавать свою рабочую силу, является временем,
на которое он вынужден ее продавать, что в действитель-
ности вампир не выпускает его до тех пор, «пока можно
высосать из него еще одну каплю крови, выжать из его
мускулов и жил еще одно усилие». Чтобы «защитить»
себя от «змеи своих мучений», рабочие должны объеди-
ниться и, как класс, заставить издать государственный
закон, мощное общественное препятствие, которое мешало
бы им самим по добровольному контракту с капиталом
продавать на смерть и рабство себя и свое потомство. На
место пышного каталога «неотчуждаемых прав человека»
выступает скромная Magna Charta ограниченного законом
рабочего дня, которая, «наконец, устанавливает точно,
150
когда оканчивается время, которое рабочий продает, и ког-
да начинается время, которое принадлежит ему самому»
(т. 23, с. 310—311).
К. Маркс
Справедливость сделок, совершающихся между аген-
тами производства, основывается на том, что эти сделки
как естественное следствие вытекают из отношений произ-
водства. Юридические формы, в которых эти экономи-
ческие сделки проявляются как добровольные действия
участников, как выражения их общей воли и как обяза-
тельства, к выполнению которых каждую из сторон при-
нуждает государство,— эти юридические формы, будучи
только формами, не могут сами определить этого содер-
жания сделок. Они только выражают его. Содержание это
является справедливым, поскольку оно соответствует спо-
собу производства, адекватно ему. Оно несправедливо, по-
скольку противоречит ему. Рабство на основе капиталис-
тического способа производства несправедливо; точно так
же несправедлив и обман на качестве товара (т. 25,
ч. I, с. 373).
К. Маркс
Земельная собственность предполагает монополию из-
вестных лиц распоряжаться определенными участками
земли как исключительными, только им подчиненными
сферами их личной воли. При таком предположении дело
сводится к тому, чтобы выяснить экономическое значение,
то есть использование этой монополии на основе капита-
листического производства. Юридическая власть этих лиц,
их власть пользоваться участками земли и злоупотреблять
ими, еще ничего не решает. Использование всецело зави-
сит от экономических условий, не зависимых от воли этих
лиц. Само юридическое представление означает лишь то,
что земельный собственник может поступать с землей так,
как всякий товаровладелец со своим товаром; и это пред-
ставление — юридическое представление о свободной
частной земельной собственности — появляется в древ-
нем мире лишь в эпоху разложения органического общест-
венного строя, а в современном мире лишь с развитием
капиталистического производства (т. 25, ч. II, с. 165).
К. Маркс
Ясно далее, что здесь, как и повсюду, господствую-
щая часть общества заинтересована в том, чтобы возвести
151
существующее положение в закон и те его ограничения,
которые даны обычаем и традицией, фиксировать как за-
конные ограничения. Это же, оставляя все другое в сто-
роне, делается, впрочем, само собой, раз постоянное вос-
производство базиса существующего состояния, лежащих
в основе этого состояния отношений, приобретает с тече-
нием времени урегулированную и упорядоченную форму,
и эти регулярность и порядок сами суть необходимый
момент всякого способа производства, коль скоро он дол-
жен приобрести общественную устойчивость и независи-
мость от простого случая или произвола. Урегулирован-
ность и порядок являются именно формой общественного
упрочения данного способа производства и потому его от-
носительной эмансипации от просто случая и просто
произвола. Он достигает этой формы при застойном со-
стоянии как процесса производства, так и соответствую-
щих ему общественных отношений, посредством простого
возобновления их воспроизводства. Если форма просу-
ществовала в течение известного времени, она упрочи-
вается как обычай и традиция и, наконец, санкционируется
как положительный закон (т. 25, ч. II, с. 356—357).
К. Маркс
Царство свободы начинается в действительности лишь
там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внеш-
ней целесообразностью, следовательно, по природе вещей
оно лежит по ту сторону сферы собственно материального
производства. Как первобытный человек, чтобы удовлетво-
рять свои потребности, чтобы сохранять и воспроизводить
свою жизнь, должен бороться с природой, так должен бо-
роться и цивилизованный человек, должен во всех общест-
венных формах и при всех возможных способах произ-
водства. С развитием человека расширяется это царство
естественной необходимости, потому что расширяются его
потребности; но в то же время расширяются и произво-
дительные силы, которые служат для их удовлетворения.
Свобода в этой области может заключаться лишь в том,
что коллективный человек, ассоциированные производи-
тели рационально регулируют этот свой обмен веществ
с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо
того чтобы он господствовал над ними как слепая сила;
совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях,
наиболее достойных их человеческой природы и адекват-
ных ей. Но тем не менее это все же остается царством
необходимости. По ту сторону его начинается развитие
152
человеческих сил, которое является самоцелью, истинное
царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь
на этом царстве необходимости, как на своем базисе
(т. 25, ч. II, с. 386—387).
К. Маркс (1869)
1. Право наследования имеет социальное значение
лишь постольку, поскольку оно оставляет за наследником
то право, которым покойный обладал при жизни, а именно
право при помощи своей собственности присваивать про-
дукты чужого труда. Например, земля дает собственнику
при жизни право присваивать в виде ренты, без всякой
компенсации, плоды чужого труда. Капитал дает ему право
делать то же самое в виде прибыли и процента. Собст-
венность на государственные ценные бумаги дает ему воз-
можность жить, не трудясь, плодами чужого труда и т. д.
Наследование не создает этого права перекладывать
плоды труда одного человека в карман другого — оно
касается лишь смены лиц, обладающих этим правом. Как
и все гражданское право вообще, законы о наследовании
являются не причиной, а следствием, юридическим выво-
дом из существующей экономической организации общест-
ва, которая основана на частной собственности на средства
производства, то есть на землю, сырье, машины и пр.
Точно так же право передавать рабов по наследству не
есть причина рабства, а, наоборот, рабство есть причина
перехода рабов по наследству.
2. Нам надлежит бороться с причиной, а не со следст-
вием, с экономическим базисом, а не с его юридической
надстройкой. Предположим, что средства производства из
частной собственности превращены в общественную; тогда
право наследования (поскольку оно имеет какое-либо со-
циальное значение) отомрет само собой, ибо человек ос-
тавляет после своей смерти лишь то, чем он владел при
жизни. Поэтому наша великая цель должна заключаться
в уничтожении тех институтов, которые дают некоторым
людям при жизни экономическую власть присваивать
плоды труда многих. Там, где общество находится на
достаточном уровне развития, а рабочий класс обладает
достаточной силой, чтобы упразднить такого рода инсти-
туты, он должен сделать это прямым путем. Например,
аннулируя государственный долг, можно, разумеется,
вместе с тем избавиться от перехода государственных
ценных бумаг по наследству. С другой стороны, если
рабочий класс не обладает достаточной властью, чтобы
153
аннулировать государственный долг, было бы глупо пы-
таться отменить право наследования в отношении госу-
дарственных ценных бумаг.
Исчезновение права наследования будет естественным
результатом того социального переустройства, которое
упразднит частную собственность на средства производст-
ва; но отмена права наследования никогда не может стать
отправной точкой такого социального преобразования.
3. Одна из крупных ошибок, допущенных лет 40 тому
назад учениками Сен-Симона, заключалась в том, что они
рассматривали право наследования не как юридическое
следствие, а как экономическую причину нынешней орга-
низации общества. Это нисколько не помешало им увеко-
вечить в своей социальной системе частную собственность
на землю и на другие средства производства. Они считали,
что возможны выборные и пожизненные собственники,
подобно тому как существовали выборные короли.
Признать отмену права наследования отправной точкой
социальной революции означало бы только отвлечь рабо-
чий класс от той позиции, с которой действительно следует
повести атаку на современное общество. Это было бы так
же нелепо, как отменять договорное право между поку-
пателем и продавцом, сохраняя нынешний порядок обмена
товарами.
Это было бы ошибочно теоретически и реакционно на
практике.
4. Рассматривая законы наследования, мы неизбежно
предполагаем, что частная собственность на средства про-
изводства продолжает существовать. Если бы частная соб-
ственность уже не существовала при жизни людей, она не
могла бы передаваться ими и от них после их смерти.
Поэтому все мероприятия, касающиеся права наследо-
вания, могут относиться только к переходному* состоянию
общества, когда, с одной стороны, нынешняя экономи-
ческая основа общества еще не преобразована, а с другой
стороны, рабочие массы накопили достаточно сил, чтобы
заставить принять переходные мероприятия, рассчитанные
на то, чтобы осуществить в конечном счете радикальное
переустройство общества.
Рассматриваемое с этой точки зрения изменение зако-
нов о наследовании составляет лишь одно из многочис-
ленных других переходных мероприятий, которые все
ведут к той же цели.
Такими переходными мероприятиями в отношении на-
следования могут быть только:
154
а) более широкое применение уже существующих во
многих государствах налогов на наследство и обращение
получаемых этим путем средств на цели социального
освобождения;
Ь) ограничение права наследования по завещанию, ко-
торое в отличие от права наследования без завещания,
или семейного права наследования является произвольным
и суеверным преувеличением даже самого принципа част-
ной собственности (т. 16, с. 383—385).
К. Маркс (1870)
Совершенно очевидно, что если бы представилась воз-
можность в один день совершить социальную революцию
в результате всенародного волеизъявления [par decret
plebiscitaire], то сразу же были бы отменены земельная
собственность и капитал, и тем самым отпала бы и всякая
необходимость заниматься правом наследования. С другой
стороны, если такая возможность не представляется (и,
разумеется, было бы нелепо таковую предполагать), про-
возглашение отмены права наследования было бы не
серьезным актом, а глупой угрозой, которая сплотила
бы все крестьянство и всю мелкую буржуазию вокруг
реакции. Представьте себе, например, что янки не смогли
отменить рабство силой оружия. Каким идиотским поступ-
ком явилось бы провозглашение отмены права наследо-
вания на рабов! Вся эта теория основывается на устарелой
идеалистической точке зрения, будто существующая юрис-
пруденция является базисом нашего экономического
строя, вместо того чтобы видеть в нашем экономическом
строе базис и источник нашей юриспруденции! (т. 32,
с. 563).
К. Маркс (1871)
Коммуна образовалась из выбранных всеобщим изби-
рательным правом по различным округам Парижа город-
ских гласных. Они были ответственны и в любое время
сменяемы. Большинство их состояло, само собой разуме-
ется, из рабочих или признанных представителей рабочего
класса. Коммуна должна была быть не парламентарной,
а работающей корпорацией, в одно и то же время и зако-
нодательствующей и исполняющей законы. Полиция, до
сих пор бывшая орудием центрального правительства,
была немедленно лишена всех своих политических функ-
ций и превращена в ответственный орган Коммуны, сме-
няемый в любое время. То же самое — чиновники всех
155
остальных отраслей управления. Начиная с членов Комму-
ны, сверху донизу, общественная служба должна была
исполняться за заработную плату рабочего. Всякие приви-
легии и выдачи денег на представительство высшим госу-
дарственным чинам исчезли вместе с этими чинами. Об-
щественные должности перестали быть частной собствен-
ностью ставленников центрального правительства. Не
только городское управление, но и вся инициатива, при-
надлежавшая доселе государству, перешла к Коммуне.
По устранении постоянного войска и полиции, этих
орудий материальной власти старого правительства, Ком-
муна немедленно взялась за то, чтобы сломать орудие
духовного угнетения, «силу попов», путем отделения цер-
кви от государства и экспроприации всех церквей, по-
скольку они были корпорациями, владевшими имущест-
вом. Священники должны были вернуться к скромной
жизни частных лиц, чтобы подобно их предшественни-
кам-апостолам жить милостыней верующих. Все учеб-
ные заведения стали бесплатными для народа и были
поставлены вне влияния церкви и государства. Таким
образом, не только школьное образование сделалось
доступным всем, но и с науки были сняты оковы, нало-
женные на нее классовыми предрассудками и правитель-
ственной властью.
Судейские чины потеряли свою кажущуюся неза-
висимость, служившую только маской для их низкого
подхалимства перед всеми сменявшими друг друга прави-
тельствами, которым они поочередно приносили присягу
на верность и затем изменяли. Как и прочие должностные
лица общества, они должны были впредь избираться от-
крыто, быть ответственными и сменяемыми.
Парижская Коммуна, разумеется, должна была слу-
жить образцом всем большим промышленным центрам
Франции. Если бы коммунальный строй установился в
Париже и второстепенных центрах, старое централизо-
ванное правительство уступило бы место самоуправле-
нию производителей и в провинции. В том коротком очер-
ке национальной организации, который Коммуна не име-
ла времени разработать дальше, говорится вполне опре-
деленно, что Коммуна должна была стать политической
формой даже самой маленькой деревни и что постоянное
войско должно быть заменено и в сельских округах на-
родной милицией с самым непродолжительным сроком
службы. Собрание делегатов, заседающих в главном го-
роде округа, должно было заведовать общими делами
156
всех сельских коммун каждого округа, а эти окружные
собрания в свою очередь должны были посылать депу-
татов в национальную делегацию, заседающую в Париже;
делегаты должны были строго придерживаться mandat
imperatif (точной инструкции) своих избирателей и мог-
ли быть сменены во всякое время. Немногие, но очень
важные функции, которые остались бы тогда еще за
центральным правительством, не должны были быть от-
менены,— такое утверждение было сознательным под-
логом,— а должны были быть переданы коммунальным,
то есть строго ответственным, чиновникам. Единство на-
ции подлежало не уничтожению, а, напротив, организа-
ции посредством коммунального устройства. Единство
нации должно было стать действительностью посредст-
вом уничтожения той государственной власти, которая
выдавала себя за воплощение этого единства, но хотела
быть независимой от нации, над нею стоящей. На деле
эта государственная власть была лишь паразитическим
наростом на теле нации. Задача состояла в том, чтобы
отсечь чисто угнетательские органы старой правитель-
ственной власти, ее же правомерные функции отнять у
такой власти, которая претендует на то, чтобы стоять
над обществом, и передать ответственным слугам обще-
ства. Вместо того, чтобы один раз в три или в шесть лет
решать, какой член господствующего класса должен пред-
ставлять и подавлять народ в парламенте, вместо этого
всеобщее избирательное право должно было служить на-
роду, организованному в коммуны для того, чтобы поды-
скивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщи-
ков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное пра-
во служит для этой цели всякому другому работодате-
лю. Ведь известно, что предприятия, точно так же как
и отдельные лица, обычно умеют в деловой деятельно-
сти поставить подходящего человека на подходящее мес-
то, а если иногда и ошибаются, то умеют очень скоро
исправить свою ошибку. С другой стороны, Коммуна по
самому существу своему была безусловно враждебна за-
мене всеобщего избирательного права иерархической ин-
веститурой (т. 17, с. 342—344).
К. Маркс (1871)
Рабочий класс не ждал чудес от Коммуны. Он не ду-
мает осуществлять par decret du peuple * готовые и за-
* По декрету народа.— Ред.
157
конченные утопии. Он знает, что для того, чтобы добить-
ся своего освобождения и вместе с тем достигнуть той
высшей формы, к которой неудержимо стремится со-
временное общество в силу собственного своего экономи-
ческого развития, ему придется выдержать продолжи-
тельную борьбу, пережить целый ряд исторических про-
цессов, которые совершенно изменят и обстоятельства
и людей. Рабочему классу предстоит не осуществлять
какие-либо идеалы, а лишь дать простор элементам но-
вого общества, которые уже развились в недрах старого
разрушающего буржуазного общества (т. 17, с. 347).
К. Маркс (1871)
Политическое движение рабочего' класса, разумеется,
имеет своей конечной целью завоевание им для себя по-
литической власти, а для этого, конечно, необходима
предварительная организация рабочего класса, достиг-
шая известной степени развития и вырастающая из са-
мой экономической борьбы.
С другой же стороны, всякое движение, в котором
рабочий класс противостоит как класс господствующим
классам и стремится победить их путем давления извне,
есть политическое движение. Так, например, стремление
с помощью стачек и т. п. принудить отдельных капита-
листов на какой-либо отдельной фабрике или даже в какой-
либо отдельной отрасли промышленности ограничить
рабочее время есть чисто экономическое движение; на-
оборот, движение, имеющее целью заставить издать закон
о восьмичасовом рабочем дне и т. д., есть политическое
движение. И, таким образом, из разрозненных экономи-
ческих движений рабочих повсеместно вырастает поли-
тическое движение, то есть движение класса, стремяще-
гося осуществить свои интересы в общей форме, то есть
в форме, имеющей принудительную силу для всего об-
щества (т. 33, с. 282—283).
К. Маркс (1872)
Не ставя себе задачей обсудить здесь все доводы,
приводимые защитниками частной собственности на зем-
лю — юристами, философами и экономистами, я лишь
отмечу здесь, во-первых, что они приложили немало уси-
лий, чтобы прикрыть первоначальный факт завоевания
«естественным правом». Если завоевание создало есте-
ственное право для меньшинства, то большинству оста-
ется только собрать достаточные силы и приобрести та-
158
ким образом естественное право на завоевание того, что
было у него отнято.
В ходе истории завоеватели сочли удобным придать
своему первоначальному праву, вытекавшему из грубой
силы, некоторую общественную устойчивость * ** посред-
ством законов, продиктованных ими самими.
Затем появляется философ и доказывает, что эти за-
коны подразумевают и выражают всеобщее согласие че-
ловечества Если в самом деле частная собственность
на землю основана на таком всеобщем согласии, то она,
очевидно, должна перестать существовать в тот момент,
когда большинство общества не пожелает более сохра-
нять ее.
Однако, оставляя в стороне так называемые «права»
собственности, я утверждаю, что экономическое разви-
тие общества, рост и концентрация населения — те ус-
ловия, которые заставляют фермера-капиталиста при-
менять в сельском хозяйстве коллективный и организо-
ванный труд и прибегать к помощи машин и подобных
изобретений,— будут все более и более делать национа-
лизацию земли «общественной необходимостью», против
которой бессильны всякие рассуждения о правах собст-
венности. Настоятельные потребности общества должны
быть и будут удовлетворены, изменения, продиктован-
ные общественной необходимостью, сами проложат себе
путь и рано или поздно приспособят законодательство
к своим интересам (т. 18, с. 54).
Ф. Энгельс (1872—1873)
Прудон со своей юридической точки зрения объяс-
няет ставку процента, как и все экономические явления,
не условиями общественного производства, а государ-
ственными законами, в которых эти условия находят об-
щее выражение. С этой точки зрения, чуждой какому-
нибудь представлению о связи государственных законов
с общественными условиями производства, эти государ-
ственные законы неизбежно представляются совершенно
произвольными приказами, которые в любой момент с
таким же успехом могут быть заменены прямо противо-
положными. Поэтому для Прудона нет ничего легче, как
издать декрет — если бы только он имел для этого
* В черновой рукописи вместо слова «устойчивость» написано:
«санкцию».— Ред,
** В черновой рукописи вместо слова «человечества» написано:
«общества».— Ред.
159
власть,— по которому ставка процента снижается до
одного процента. Но если все прочие общественные усло-
вия останутся прежними, то этот прудоновский декрет
будет существовать только на бумаге. Несмотря ни на
какие декреты, ставка процента будет по-прежнему ре-
гулироваться экономическими законами, которым она
подчинена в настоящее время (т. 18, с. 233).
Ф. Энгельс (1872—1873)
На известной, весьма ранней ступени развития обще-
ства возникает потребность охватить общим правилом
повторяющиеся изо дня в день акты производства, рас-
пределения и обмена продуктов и позаботиться о том,
чтобы отдельный человек подчинился общим условиям
производства и обмена. Это правило, вначале выражаю-
щееся в обычае, становится затем законом. Вместе с за-
коном необходимо возникают и органы, которым пору-
чается его соблюдение,— публичная власть, государство.
В ходе дальнейшего общественного развития закон раз-
растается в более или менее обширное законодательст-
во. Чем сложнее становится это законодательство, тем
более отличается способ его выражения от того способа,
в котором выражаются обычные экономические условия
жизни общества. Законодательство представляется как
бы самодовлеющим элементом, который находит оправ-
дание своему существованию и обоснование своему даль-
нейшему развитию не в экономических отношениях, а в
собственных внутренних основах, хотя бы, скажем, в «по-
нятии воли». Люди забывают о происхождении своего
права из экономических условий своей жизни, подобно
тому как они забыли о своем собственном происхождении
из животного царства. По мере того, как законодатель-
ство разрастается в сложное, обширное целое, выступает
необходимость в новом общественном разделении труда:
образуется сословие профессиональных правоведов, а
вместе с ними возникает и наука права. Последняя в
своем дальнейшем развитии сравнивает между собой
правовые системы различных народов и различных эпох
не как отражения соответствующих экономических от-
ношений, а как системы, заключающие свое обоснование
в самих себе. Сравнение предполагает нечто общее: это
общее обнаруживается в том, что все, более или менее
одинаково свойственное всем этим правовым системам,
юристы соединяют под названием естественного права.
А мерилом, которым определяется, что относится к есте-
160
ственному праву и что к нему не относится, служит абст-
рактнейшее выражение самого права — справедливость.
И с этого момента в глазах юристов и тех, кто верит им
на слово, развитие права состоит лишь в стремлении все
больше приблизить условия человеческой жизни, посколь-
ку они находят юридическое выражение, к идеалу спра-
ведливости, к вечной справедливости (т. 18, с. 272—273).
Ф. Энгельс (1872—1873)
...А возможна ли организация без авторитета?
Предположим, что социальная революция свергла ка-
питалистов, авторитету которых подчиняются в настоящее
время производство и обращение богатств. Предположим,
становясь вполне на точку зрения антиавторитаристов,
что земля и орудия труда стали коллективной собствен-
ностью тех рабочих, которые их используют. Исчезнет ли
авторитет или же он только изменит свою форму? По-
смотрим.
Возьмем в качестве примера бумагопрядильню. Хло-
пок должен подвергнуться по крайней мере шести пос-
ледовательным операциям, прежде чем он превратится
в нить, и эти операции производятся по большей части
в разных помещениях. Далее, для бесперебойного функ-
ционирования машин нужен инженер, наблюдающий
за паровой машиной, нужны механики для ежедневного
ремонта и много других рабочих для переноски продуктов
из одного помещения в другое и так далее. Все эти ра-
бочие — мужчины, женщины и дети — вынуждены начи-
нать и кончать работу в часы, определяемые авторитетом
пара, которому дела нет до личной автономии. Итак, ра-
бочие прежде всего должны условиться относительно
часов труда; а как только эти часы установлены, они уже
обязательны для всех без исключения. Затем в каждом
помещении ежеминутно возникают частные вопросы,
касающиеся процесса производства, распределения ма-
териалов и т. д., которые требуется разрешать сейчас же,
во избежание немедленного прекращения всего производ-
ства. И как бы ни разрешались эти вопросы, решением' ли
делегата, поставленного во главе каждой отрасли труда,
или, если это возможно, большинством голосов, воля
отдельных лиц всегда должна подчиняться, а это озна-
чает, что вопросы будут разрешаться авторитарно. Меха-
нический автомат большой фабрики оказывается гораздо
более деспотичным, чем были когда-либо мелкие капи-
талисты, на которых работают рабочие. По крайней мере,
161
I 1449
что касается часов труда, то над воротами этих фабрик
можно написать: Оставьте всякую автономию, вы, входя-
щие сюда! Если человек наукой и творческим гением под-
чинил себе силы природы, то они ему мстят, подчиняя
его самого, поскольку он пользуется ими, настоящему
деспотизму, независимо от какой-либо социальной орга-
низации. Желать уничтожения авторитета в крупной
промышленности значит желать уничтожения самой про-
мышленности — уничтожения паровой прядильной ма-
шины, чтобы вернуться к прялке (т. 18, с. 303—304).
К. Маркс (1875)
Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим об-
ществом, которое развилось на своей собственной основе, а,
напротив, с таким, которое только что выходит как раз
из капиталистического общества и которое поэтому во всех
отношениях, в экономическом, нравственном и умственном,
сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр
которого оно вышло. Соответственно этому каждый отдель-
ный производитель получает обратно от общества за всеми
вычетами ровно столько, сколько сам дает ему. То, что он
дал обществу, составляет его индивидуальный трудовой
пай. Например, общественный рабочий день представляет
собой сумму индивидуальных рабочих часов; индивиду-
альное рабочее время каждого отдельного производите-
ля — это доставленная им часть общественного рабочего
дня, его доля в нем. Он получает от общества квитанцию
в том, что им доставлено такое-то количество труда (за
вычетом его труда в пользу общественных фондов), и по
этой квитанции он получает из общественных запасов такое
количество предметов потребления, на которое затрачено
столько же труда. То же самое количество труда, которое
он дал обществу в одной форме, он получает обратно в
другой форме.
Здесь, очевидно, господствует тот же принцип, который
регулирует обмен товарами, поскольку последний есть
обмен равных стоимостей. Содержание и форма здесь из-
менились, потому что при изменившихся обстоятельствах
никто не может дать ничего, кроме своего труда, и потому
что, с другой стороны, в собственность отдельных лиц
не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов
потребления. Но что касается распределения последних
между отдельными производителями, то здесь господству-
ет тот же принцип, что и при обмене товарными эквивален-
162
тами: известное количество труда в одной форме обмени-
вается на равное количество труда в другой.
Поэтому равное право здесь по принципу все еще явля-
ется правом буржуазным, хотя принцип и практика здесь
уже не противоречат друг другу, тогда как при товарооб-
мене обмен эквивалентами существует лишь в среднем, а
не в каждом отдельном случае.
Несмотря на этот прогресс, это равное право в одном
отношении все еще ограничено буржуазными рамками.
Право производителей пропорционально доставляемому
ими труду; равенство состоит в том, что измерение произ-
водится равной мерой — трудом.
Но один человек физически или умственно превосхо-
дит другого и, стало быть, доставляет за то же время боль-
шее количество труда или же способен работать дольше,
а труд, ддя того чтобы он мог служить мерой, должен быть
определен по длительности или по интенсивности, иначе
он перестал бы быть мерой. Это равное право есть нерав-
ное право для неравного труда. Оно не признает никаких
классовых различий, потому что каждый является только
рабочим, как и все другие; но оно молчаливо признает не-
равную индивидуальную одаренность, а следовательно, и
неравную работоспособность естественными привилегиями.
Поэтому оно по своему содержанию есть право неравен-
ства, как всякое право. По своей природе право может сос-
тоять лишь в применении равной меры; но неравные инди-
виды (а они не были бы различными индивидами, если
бы не были неравными) могут быть измеряемы одной и
той же мерой лишь постольку, поскольку их рассматривают
под одним углом зрения, берут только с одной определен-
ной стороны, как в данном, например, случае, где их рас-
сматривают только как рабочих и ничего более в них не ви-
дят, отвлекаются от всего остального. Далее: один рабочий
женат, другой нет, у одного больше детей, у другого мень-
ше, и так далее. При равном труде и, следовательно, при
равном участии в общественном потребительном фонде
один получит на самом деле больше, чем другой, окажется
богаче другого и тому подобное. Чтобы избежать всего
этого, право, вместо того чтобы быть равным, должно бы
быть неравным.
Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунис-
тического общества, в том его виде, как оно выходит после
долгих мук родов из капиталистического общества. Право
никогда не может быть выше, чем экономический строй
и обусловленное им культурное развитие общества.
163
н*
На высшей фазе коммунистического общества, после
того как исчезнет порабощающее человека подчинение его
разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противо-
положность умственного и физического труда; когда труд
перестанет быть только средством для жизни, а станет сам
первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним
развитием индивидов вырастут и производительные силы и
все источники общественного богатства польются полным
потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть
узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет
написать на своем знамени: Каждый по способностям,
каждому по потребностям! (т. 19, с. 18—20).
Ф. Энгельс (1876—1878)
Новые факты заставили подвергнуть всю прежнюю ис-
торию новому исследованию, и тогда выяснилось, что вся
прежняя история была историей борьбы классов, что эти
борющиеся друг с другом общественные классы являются
в каждый данный момент продуктом отношений производ-
ства и обмена, словом — экономических отношений своей
эпохи; следовательно, выяснилось, что экономическая
структура общества каждой данной эпохи образует ту ре-
альную основу, которой и объясняется в конечном счете
вся надстройка, состоящая из правовых и политических
учреждений, равно как и из религиозных, философских
и иных воззрений каждого данного исторического периода.
Тем самым идеализм был изгнан из своего последнего убе-
жища, из понимания истории было дано материалистичес-
кое понимание истории и был найден путь для объяснения
сознания людей из их бытия вместо прежнего объяснения
их бытия из их сознания (т. 20, с. 25—26).
Ф. Энгельс (1876—1878)
Что происходит, когда подобного рода идеолог констру-
ирует мораль и право не из действительных общественных
отношений окружающих его людей, а из понятия — или
из так называемых простейших элементов — «общества»?
Что служит ему материалом для этой постройки? Очевидно,
вещи двоякого рода: во-первых, те скудные остатки реаль-
ного содержания, которые еще уцелели, быть может, в этих
положенных в основу абстракциях, а во-вторых, то содер-
жание, которое наш идеолог привносит из своего собствен-
ного сознания. А что же он находит в своем сознании?
Большей частью моральные и правовые воззрения, пред-
ставляющие собой более или менее соответствующее
164
выражение — в положительном или отрицательном смысле,
в смысле поддержки или борьбы — тех общественных и
политических отношений, среди которых он живет; далее
он находит, быть может, представления, заимствованные
из соответствующей литературы, и, наконец, возможно,
еще какие-нибудь личные причуды. Наш идеолог может
вертеться и изворачиваться, как ему угодно: историческая
реальность, выброшенная им за дверь, возвращается через
окно. И воображая, что он создает нравственное и правовое
учение для всех миров и всех времен, он на самом деле
дает искаженное,— ибо оно оторвано от реальной почвы,—
и поставленное вверх ногами отражение, словно в вогнутом
зеркале, консервативных или революционных течений сво-
его времени (т. 20, с. 98).
Ф. Энгельс (1876—1878)
Представление о том, что все люди как люди имеют
между собой нечто общее и что они, насколько простира-
ется это общее, также равны, само собой разумеется,
очень старо. Но от этого представления совершенно отлично
современное требование равенства. Это требование состоит,
скорее, в том, что из того общего свойства людей, что они
люди, из равенства людей как людей, оно выводит право
на равное политическое и — соответственно — социальное
значение всех людей или, по крайней мере, всех граждан
данного государства или всех членов данного общества.
Должны были пройти и действительно прошли целые ты-
сячелетия, прежде чем из первоначального представления
об относительном равенстве был сделан вывод о равнопра-
вии в государстве и обществе и этот вывод даже стал казать-
ся чем-то естественным, само собой разумеющимся. В древ-
нейших первобытных общинах речь могла идти в лучшем
случае о равноправии членов общины; женщины, рабы, чу-
жестранцы, само собой разумеется, не входили в круг этих
равноправных людей. У греков и римлян неравенства между
людьми играли гораздо большую роль, чем равенство их
в каком бы то ни было отношении. Древним показалась бы
безумной мысль о том, что греки и варвары, свободные и
рабы, граждане государства и те, кто только пользуется
его покровительством, римские граждане и римские под-
данные (употребляя последнее слово в широком смысле),—
что все они могут претендовать на равное политическое
значение. Под властью Римской империи все эти различия
постепенно исчезли, за исключением различия между сво-
бодными и рабами; таким образом возникло, по крайней
165
мере для свободных, то равенство частных лиц, на почве
которого развилось римское право, совершеннейшая, какую
мы только знаем, форма права, имеющего своей основой
частную собственность. Но пока существовала противо-
положность между свободными и рабами, до тех пор не
могло быть и речи о правовых выводах, вытекающих из
общечеловеческого равенства; это мы еще недавно видели
в рабовладельческих штатах североамериканского союза.
Христианство знало только одно равенство для всех
людей, а именно — равенство первородного греха, что
вполне соответствовало его характеру религии рабов и уг-
нетенных. Наряду с этим оно, в лучшем случае, призна-
вало еще равенство избранных, которое подчеркивалось,
однако, только в самый начальный период христианства.
Следы общности имущества, которые также встречаются
на первоначальной стадии новой религии, объясняются
скорее сплоченностью людей, подвергавшихся гонениям,
чем действительными представлениями о равенстве. Очень
скоро установление противоположности между священ-
ником и мирянином положило конец и этому зачатку
христианского равенства. — Наводнение Западной Евро-
пы германцами устранило на столетия все представления
о равенстве, создав постепенно социальную и политичес-
кую иерархию столь сложного типа, какого до тех пор
еще не существовало. Но одновременно оно вовлекало в
историческое движение Западную и Центральную Европу
и создало впервые компактную культурную область, где
впервые возникла система преимущественно националь-
ных государств, которые друг на друга влияли и держали
друг друга в страхе. Таким путем была подготовлена
почва, на которой только и стало возможным в позд-
нейшее время говорить о человеческом равенстве, о пра-
вах человека (т. 20, с. 104—106).
Ф. Энгельс (1876—1878)
Как только экономический прогресс общества поста-
вил в порядок дня требования освобождения от феодаль-
ных оков и установления правового равенства путем уст-
ранения феодальных неравенств,— это требование по не-
обходимости должно было скоро принять более широкие
размеры. Хотя оно было выдвинуто в интересах промыш-
ленности и торговли, но того же равноправия приходи-
лось требовать и для громадной массы крестьян. Кресть-
яне, находясь на всех ступенях порабощения, вплоть до
полного крепостного состояния, принуждены были боль-
166
шую часть своего рабочего времени отдавать безвозмезд-
но всемилостивому феодальному сеньору и сверх того
уплачивать еще бесчисленные оброки в пользу него и го-
сударства. С другой стороны, неизбежно должно было
возникнуть требование, чтобы были уничтожены и фео-
дальные преимущества, чтобы были отменены свобода
дворянства от податей и политические привилегии отдель-
ных сословий. А так как дело происходило уже не в
мировой империи, какой была Римская империя, а в сис-
теме независимых государств, которые вступали в сноше-
ния друг с другом как равные, находясь приблизительно
на одинаковой ступени буржуазного развития, то естест-
венно, что требование равенства приняло всеобщий, вы-
ходящий за пределы отдельного государства характер, что
свобода и равенство были провозглашены правами чело-
века. При этом для специфически буржуазного характера
этих прав человека весьма показательно то обстоятельст-
во, что американская конституция, которая первая вы-
ступила с признанием прав человека, в то же самое вре-
мя санкционирует существующее в Америке рабство цвет-
ных рас; классовые привилегии были заклеймены, расо-
вые привилегии — освящены.
Известно, однако, что с того момента, когда буржуа-
зия вылупляется из феодального бюргерства, превращаясь
из средневекового сословия в современный класс, ее всег-
да и неизбежно сопровождает, как тень, пролетариат.
Точно так же буржуазные требования равенства сопро-
вождаются пролетарскими требованиями равенства. С того
момента, как выдвигается буржуазное требование уничто-
жения классовых привилегий, рядом с ним выступает и
пролетарское требование уничтожения самих, классов,
сначала — в религиозной форме, примыкая к первоначаль-
ному христианству, а потом — на основе самих буржуаз-
ных теорий равенства. Пролетарии ловят буржуазию на
слове: равенство должно быть не только мнимым, оно
должно осуществляться не только в сфере государства, но
и быть действительным, оно должно проводиться и в об-
щественной, экономической сфере. И в особенности с тех
пор, как французская буржуазия, начиная с великой рево-
люции, выдвинула на первый план гражданское равенство,—
французский пролетариат немедленно вслед за этим ответил
ей требованием социального, экономического равенства,
и требование это стало боевым кличем, характерным как
раз для французских рабочих.
Требование равенства в устах пролетариата имеет, та-
167
ким образом, двоякое значение. Либо оно является — и
это бывает особенно в самые начальные моменты, напри-
мер в Крестьянской войне,— стихийной реакцией против
вопиющих социальных неравенств, против контраста меж-
ду богатыми и бедными, между господами и крепост-
ными, обжорами и голодающими; в этой своей форме
оно является просто выражением революционного инстин-
кта и в этом, только в этом, находит свое оправдание.
Либо же пролетарское требование равенства возникает как
реакция против буржуазного требования равенства, из ко-
торого оно выводит более или менее правильные, идущие
дальше требования; оно служит тогда агитационным сред-
ством, чтобы поднять рабочих против капиталистов при
помощи аргументов самих капиталистов, и в таком случае
судьба этого требования неразрывно связана с судьбой
самого буржуазного равенства. В обоих случаях действи-
тельное содержание пролетарского требования равенства
сводится к требованию уничтожения классов. Всякое
требование равенства, идущее дальше этого, неизбежно
приводит к нелепости (т. 20, с. 107—108).
Ф. Энгельс (1876—1878)
Но когда берешься сочинять философию права для
всех миров и для всех времен, то следовало бы хоть кое-
что знать также и о правовых отношениях таких наций,
как французы, англичане и американцы — наций, играв-
ших в истории совсем иную роль, чем тот уголок Герма-
нии, где процветает прусское право (т. 20, с. 113).
Ф. Энгельс (1873—1886)
Равенство — справедливость,— Представление о том,
что равенство есть выражение справедливости, принцип
совершенного политического и социального строя, воз-
никло вполне исторически. В первобытных общинах ра-
венства не существовало, или оно существовало лишь в
весьма ограниченных размерах для полноправного члена
отдельной общины и сочеталось с существованием рабства.
То же и в античной демократии. Равенство всех людей —
греков, римлян и варваров, свободных и рабов, уроженцев
государства и иностранцев, граждан государства и тех,
кто только пользовался его покровительством, и т. д.—
представлялось античному человеку не только безумным,
но и преступным, и было последовательно, что первые
его зачатки в христианстве подвергались преследова-
ла
ниям. — В христианстве впервые было выражено отри-
цательное равенство перед богом всех людей как греш-
ников и в более узком смысле равенство тех и других
детей божьих, искупленных благодатью и кровью Христа.
Как та, так и другая концепция вытекала из роли хрис-
тианства как религии рабов, изгнанников, отверженных,
гонимых, угнетенных. С победой христианства этот мо-
мент отступил на задний план, наиболее важной стала
прежде всего противоположность между верующими и
язычниками, правоверными и еретиками.— Усиление го-
родов и, вместе с тем, более и менее развитых элементов
как буржуазии, так и пролетариата неизбежно должно
было вновь вызвать постепенное пробуждение требова-
ния равенства как условия буржуазного существования,
а с этим было связано то, что пролетарии из политиче-
ского равенства стали выводить равенство социальное.
Впервые это было резко выражено — конечно, в рели-
гиозной форме — в Крестьянской войне.— Буржуазная
сторона требования равенства была резко,— но еще в
виде общечеловеческого требования,— сформулирована
впервые у Руссо. Как и при всех требованиях буржуазии,
пролетариат и в данном случае, как роковая тень, следует
за буржуазией и делает свои выводы (Бабёф). Эту связь
между буржуазным равенством и пролетарскими выво-
дами следует развить более подробно.
Итак, для выработки положения «равенство = спра-
ведливость» понадобилась почти вся предшествующая
история, и сформулировать его удалось лишь тогда, ког-
да уже существовали буржуазия и пролетариат. Но прин-
цип равенства заключается в том, что не должно суще-
ствовать никаких привилегий, следовательно, он оказы-
вается, по сути дела, отрицательным, он объявляет всю
предшествующую историю негодной. Так как этот прин-
цип лишен положительного содержания и так как он
огульно отвергает все прошлое, он одинаково пригоден
и для того, чтобы быть провозглашенным великой рево-
люцией 1789—1796 гг., и для позднейших, фабрикую-
щих систем плоских умов. Но выдавать положение «ра-
венство = справедливость» за высший принцип и за по-
следнюю истину нелепо. Равенство существует лишь в
рамках противоположности к неравенству, справедли-
вость — лишь в рамках противоположности к несправед-
ливости; следовательно, над этими понятиями еще тяго-
теет противоположность по отношению к предшествую-
щей истории, стало быть,— само старое общество...
169
Уже в силу этого обстоятельства понятия равенства
и справедливости не могут выражать вечную справед-
ливость и истину. Через несколько поколений общест-
венного развития при коммунистическом строе и при
умножившихся ресурсах люди должны будут дойти до
того, что кичливые требования равенства и права будут
казаться столь же смешными, как смешно, когда теперь
кичатся дворянскими и тому подобными наследствен-
ными привилегиями. Противоположность как по отно-
шению к старому неравенству и к старому положитель-
ному праву, так и по отношению к новому, переходному
праву исчезнет из практической жизни; тому, кто будет
настаивать, чтобы ему с педантической точностью была
выдана причитающаяся ему равная и справедливая доля
продуктов,— тому в насмешку выдадут двойную порцию
(т. 20, с. 636—637).
К. Маркс (1880)
Договоры для приобретения благ путем обмена. Здесь
наш темный муж (vir obscurus) решительно ставит все
на голову. У него существует сначала право, а потом
оборот; в действительности же дело происходит наобо-
рот: сперва появляется оборот, и лишь потом из него
развивается правовой порядок. При анализе товарного
обращения я показал, что уже при неразвитой меновой
торговле обменивающиеся лица молчаливо признают
друг друга равными личностями и собственниками обме-
ниваемых ими благ; они делают это уже тогда, когда
предлагают друг другу свои блага и совершают друг с
другом сделку. Это фактическое отношение, возникаю-
щее лишь благодаря самому обмену и в обмене, полу-
чает позднее правовую форму в виде договора и т. д.; но
эта форма не создает ни своего содержания, обмена, ни
существующих в ней отношений лиц друг к другу, а на-
оборот (т. 19, с. 393).
Ф. Энгельс (1882)
Раз общество возьмет во владение средства производ-
ства, то будет устранено товарное производство, а вме-
сте с тем и господство продукта над производителями.
Анархия внутри общественного производства заменяет-
ся планомерной, сознательной организацией. Тем самым
человек теперь — в известном смысле окончательно —
выделяется из царства животных и из звериных условий
существования переходит в условия действительно чело-
170
веческие. Условия жизни, окружающие людей и до сих
пор над ними господствовавшие, теперь подпадают под
власть и контроль людей, которые впервые становятся
действительными и сознательными повелителями при-
роды, потому что они становятся господами своего соб-
ственного объединения в общество. Законы их собствен-
ных общественных действий, противостоявшие людям до
сих пор как чуждые, господствующие над ними законы
природы, будут применяться людьми с полным знанием
дела и тем самым будут подчинены их господству. То
объединение людей в общество, которое противостояло
им до сих пор как навязанное свыше природой и исто-
рией, становится теперь их собственным свободным де-
лом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до
сих пор над историей, поступают под контроль самих
людей. И только с этого момента люди начнут вполне
сознательно сами творить свою историю, только тогда
приводимые ими в движение общественные причины бу-
дут иметь в преобладающей и все возрастающей мере и
те следствия, которых они желают. Это есть скачок че-
ловечества из царства необходимости в царство свободы
(т. 19, с. 227—228).
Ф. Энгельс (1884)
Наши юристы, впрочем, считают, что прогресс законо-
дательства все больше отнимает у женщин всякое осно-
вание для жалоб. Законодательства современных циви-
лизованных стран все более и более признают, во-первых,
что брак, для того чтобы быть действительным, должен
представлять собой договор, добровольно заключенный
обеими сторонами, и, во-вторых, что и в течение всего пе-
риода брака обе стороны должны иметь одинаковые пра-
ва и обязанности по отношению друг к другу. Если бы эти
оба требования были последовательно проведены, то у
женщин было бы все, чего они только могут желать.
Эта чисто юридическая аргументация совершенно сов-
падает с той, какой пользуется радикальный буржуа-рес-
публиканец, время от времени призывая пролетариат к
порядку. Трудовой договор якобы добровольно заключа-
ется обеими сторонами. Но его считают заключенным доб-
ровольно потому, что закон на бумаге ставит обе стороны
в равное положение. Власть, которую различное классовое
положение дает одной стороне, давление, которое в силу
этого оказывается на другую сторону, то есть действитель-
ное экономическое положение обеих сторон — это закона
171
не касается. И на время действия трудового договора обе
стороны опять-таки должны быть равноправными, коль
скоро ни одна из них определенно не отказалась от своих
прав. Закону опять-таки нет дела до того, что экономиче-
ское положение заставляет рабочего отказываться даже
от последней видимости равноправия.
В отношении брака даже самый прогрессивный закон
вполне удовлетворен, если заинтересованные стороны
формально засвидетельствовали добровольный характер
своего вступления в брак. Что происходит за юридически-
ми кулисами, где разыгрывается действительная жизнь,
как достигается это добровольное согласие,— об этом за-
кон и юрист могут не беспокоиться. А между тем, самое
простое сравнение права различных стран должно было
бы показать юристу, что представляет собой это добро-
вольное согласие. В странах, где закон обеспечивает детям
обязательное наследование части имущества родителей,
где они, следовательно, не могут быть лишены наследст-
ва,— в Германии, в странах с французским правом и в не-
которых других,— дети при вступлении в брак связаны со-
гласием родителей. В странах с английским правом, где
родительского согласия при вступлении в брак законом
не требуется, родители располагают полной свободой при
завещании своего имущества и могут по своему усмотре-
нию лишать своих детей наследства. Ясно, однако, что, не-
смотря на это и даже именно в силу этого, среди классов,
где есть, что наследовать, в Англии и Америке фактически
существует ничуть не большая свобода вступления в брак,
чем во Франции и Германии.
Не лучше обстоит дело с юридическим равноправием
мужчины и женщины в браке. Правовое неравенство обоих,
унаследованное нами от прежних общественных отноше-
ний,— не причина, а результат экономического угнетения
женщины. В старом коммунистическом домашнем хозяй-
стве, охватывающем много брачных пар с их детьми, вве-
ренное женщинам ведение этого хозяйства было столь же
общественным, необходимым для общества родом дея-
тельности, как и добывание мужчинами средств пропита-
ния. С возникновением патриархальной семьи и еще бо-
лее — моногамной индивидуальной семьи положение из-
менилось. Ведение домашнего хозяйства утратило свой
общественный характер. Оно перестало касаться общества.
Оно стало частным занятием; жена сделалась главной
служанкой, была устранена от участия в общественном
производстве. Только крупная промышленность нашего
172
времени вновь открыла ей — да и то лишь пролетарке —
путь к общественному производству. Но при этом, если она
выполняет свои частные обязанности по обслуживанию
семьи, она остается вне общественного производства и не
может ничего заработать, а если она хочет участвовать в
общественном труде и иметь самостоятельный заработок,
то она не в состоянии выполнять семейные обязанности.
И в этом отношении положение женщины одинаково как
на фабрике, так и во всех областях деятельности, вплоть до
медицины и адвокатуры. Современная индивидуальная
семья основана на явном или замаскированном домашнем
рабстве женщины, а современное общество — это масса,
состоящая сплошь из индивидуальных семей, как бы его
молекул. Муж в настоящее время должен в большинстве
случаев добывать деньги, быть кормильцем семьи, по край-
ней мере в среде имущих классов, и это дает ему господ-
ствующее положение, которое ни в каких особых юриди-
ческих привилегиях не нуждается. Он в семье — буржуа,
жена представляет пролетариат. Но в области промышлен-
ности специфический характер тяготеющего над пролета-
риатом экономического гнета выступает со всей своей
резкостью только после того, как устранены все признан-
ные законом особые привилегии класса капиталистов и
установлено полное юридическое равноправие обоих клас-
сов; демократическая республика не уничтожает противо-
положности обоих классов — она, напротив, лишь создает
почву, на которой развертывается борьба за разрешение
этой противоположности. Равным образом, своеобразный
характер господства мужа над женой в современной семье
и необходимость установления действительного обществен-
ного равенства для обоих, а также способ достижения
этого только тогда выступят в полном свете, когда супруги
юридически станут вполне равноправными. Тогда обнару-
жится, что первой предпосылкой освобождения женщины
является возвращение всего женского пола к обществен-
ному производству, что, в свою очередь, требует, чтобы
индивидуальная семья перестала быть хозяйственной еди-
ницей общества (т. 21, с. 75—77).
Ф. Энгельс (1884)
Справедливость и равенство прав — таковы основные
устои, на которых буржуа XVIII и XIX веков хотел бы воз-
двигнуть свое общественное здание на развалинах фео-
дальных несправедливостей, неравенств и привилегий. Оп-
173
ределение же стоимости товаров трудом и совершающий-
ся на основании этой меры стоимости свободный обмен
продуктов труда между равноправными товаровладель-
цами — таковы, как уже доказал Маркс, реальные основы,
на которых строится вся политическая, юридическая и
философская идеология современной буржуазии (т. 21,
с. 185).
Ф. Энгельс (1884)
Римское право есть законченное право простого товар-
ного производства, следовательно — докапиталистиче-
ского; это право, однако, заключает в себе и большую часть
правовых отношений капиталистического периода. Стало
быть, это именно то, в чем нуждались наши горожане в пе-
риод возникновения городов и чего они не находили в мест-
ном обычном праве (т. 36, с. 145).
Ф. Энгельс (1884)
Политический строй, существующий в настоящее время
повсюду в Европе, является результатом революций. Поч-
ва законности, историческое право, законность повсюду
тысячекратно нарушалась или вовсе отбрасывалась. Но
всем партиям или классам, пришедшим к власти путем ре-
волюции, по самой их природе присуще требование, чтобы
новая, созданная революцией почва законности была бе-
зусловно признана и считалась священной. Право на ре-
волюцию раньше существовало — в противном случае сто-
ящие у власти лишились бы правовой санкции,— но на бу-
дущие времена оно упраздняется.
В Германии существующий строй основан на револю-
ции, которая началась в 1848 г. и закончилась в 1866 году.
1866 год был подлинной революцией. Подобно тому как
Пруссия добилась кое-какого значения лишь путем преда-
тельства и войны против Германской империи в союзе с
заграницей (1740 г., 1756 г., 1795 г.), так и германско-
прусскую империю ей удалось создать только путем
насильственного разгрома Германского союза и граждан-
ской войны. Если Пруссия утверждает, будто союзный до-
говор был расторгнут другими, то это ничего не значит.
Другие утверждают обратное. Никогда еще революция не
пренебрегала ссылкой на законность — так, в 1830 г. во
Франции и король *, и буржуазия утверждали, что на их
стороне право. Словом, Пруссия спровоцировала граждан-
* Луи-Филипп.— Ред.
174
скую войну и тем самым революцию. Одержав победу,
она низвергла три престола «божьей милостью» и аннек-
сировала их территории вместе с бывшим вольным горо-
дом Франкфуртом. Если это не было революционным ак-
том, то я не знаю, что вообще означает это слово. Мало
того, она конфисковала частную собственность изгнанных
государей. Что этот акт был не законным, а революцион-
ным, она признала, потребовав впоследствии его утверж-
дения собранием — рейхстагом, который имел не больше
права, чем правительство, распоряжаться этим иму-
ществом.
Германско-прусская империя, как завершение насиль-
ственно созданного в 1866 г. Северогерманского союза,
является целиком и полностью продуктом революции. Я не
жалуюсь на это, я упрекаю тех, кто это сделал, только
в том, что они были жалкими революционерами, слишком
рано остановились и не присоединили тотчас же к Пруссии
всю Германию. Но тот, кто действует кровью и железом,
опрокидывает троны, проглатывает целые государства и
конфискует частную собственность, тот не смеет осуждать
других за то, что они революционеры. Если партия сохра-
нит за собой право быть не более или не менее револю-
ционной, чем было имперское правительство, то большего
ей и не нужно.
Еще недавно существовал официозный принцип: импер-
ская конституция не есть договор между государями и
народом, она лишь договор между государями и вольными
городами, которые в любой момент могут заменить ее
другим. Таким образом, правительственные органы, про-
поведовавшие этот принцип, требовали для правительств
права ликвидировать имперскую конституцию. Против них
не было издано никакого исключительного закона, они
не подвергались преследованиям. Ну что же, прекрасно, и
мы даже в самом крайнем случае не потребуем для себя
большего, чем то, на что претендовали в данном случае
правительства (т. 36, с. 205—206).
Ф. Энгельс (1886)
Таким образом, по крайней мере для новейшей исто-
рии, доказано, что всякая политическая борьба есть борьба
классовая и что всякая борьба классов за свое освобож-
дение, невзирая на ее неизбежно политическую форму,—
ибо всякая классовая борьба есть борьба политическая,—
ведется, в конечном счете, из-за освобождения эконо-
мического. Итак, несомненно, что, по крайней мере в
175
новейшей истории, государство, политический строй, яв-
ляется подчиненным, а гражданское общество, царство
экономических отношений,— решающим элементом. По
старому взгляду на государство, разделявшемуся и Гегелем,
оно считалось, наоборот, определяющим, а гражданское
общество — определяемым элементом. Видимость этому
соответствует. Подобно тому как у отдельного человека,
для того чтобы он стал действовать, все побудительные
силы, вызывающие его действия, неизбежно должны прой-
ти через его голову, должны превратиться в побуждения
его воли, точно так же и все потребности гражданского
общества — независимо от того, какой класс в данное
время господствует,— неизбежно проходят через волю
государства, чтобы в форме законов получить всеобщее
значение. Это — формальная сторона дела, которая сама
собой разумеется. Но, спрашивается, каково же содержа-
ние этой только формальной воли,— все равно, отдельного
лица или целого государства,— откуда это содержание бе-
рется и почему желают именно этого, а не чего-либо
другого? Ища ответа на этот вопрос, мы находим, что в
новейшей истории государственная воля определяется в
общем и целом изменяющимися потребностями граждан-
ского общества, господством того или другого класса, а в
последнем счете — развитием производительных сил и от-
ношений обмена (т. 21, с. 309—310).
Ф. Энгельс (1886)
Если государство и государственное право определяют-
ся экономическими отношениями, то само собой понятно,
что теми же отношениями определяется и гражданское
право, роль которого в сущности сводится к тому, что
оно санкционирует существующие, при данных обстоятель-
ствах нормальные, экономические отношения между от-
дельными лицами. Но форма, в которой дается эта санк-
ция, может быть очень различна. Можно, например, как
это произошло в Англии в соответствии со всем ходом
ее национального развития, сохранять значительную часть
форм старого феодального права, вкладывая в них бур-
жуазное содержание, и даже прямо подсовывать буржуаз-
ный смысл под феодальное наименование. Но можно
также — как это произошло в континентальной Западной
Европе — взять за основу первое всемирное право об-
щества товаропроизводителей, то есть римское право, с его
непревзойденной по точности разработкой всех сущест-
венных правовых отношений простых товаровладельцев
176
(покупатель и продавец, кредитор и должник, договор,
обязательство и т. д.). При этом можно — на потребу
еше мелкобуржуазного и полуфеодального общества —
или просто судебной практикой низвести это право до
уровня этого общества (общегерманское право), или же с
помощью якобы просвещенных, морализующих юристов
переработать его в особый свод законов, который соот-
ветствовал бы указанному уровню развития общества и
который при этих обстоятельствах будет плох также и в
юридическом отношении (прусское право). Можно, нако-
нец, после великой буржуазной революции создать на
основе все того же римского права такой классический
свод законов буржуазного общества, как французский
Code civile *. Если, стало быть, нормы гражданского права
представляют собой лишь юридическое выражение эконо-
мических условий общественной жизни, то они, смотря по
обстоятельствам, могут выражать их иногда хорошо, а
иногда и плохо (т. 21, с. 311).
Ф. Энгельс (1886)
Но, став самостоятельной силой по отношению к об-
ществу, государство немедленно порождает новую идео-
логию. У политиков по профессии, у теоретиков го-
сударственного права и у юристов, занимающихся
гражданским правом, связь с экономическими фактами
теряется окончательно. Поскольку в каждом отдельном
случае экономические факты, чтобы получить санкцию в
форме закона, должны принимать форму юридического мо-
тива и поскольку при этом следует, разумеется, считаться со
всей системой уже существующего права, постольку теперь
кажется, что юридическая форма — это все, а экономи-
ческое содержание — ничто. Государственное и граждан-
ское право рассматриваются как самостоятельные области,
которые имеют свое независимое историческое развитие,
которые сами по себе поддаются систематическому изло-
жению и требуют такой систематизации путем последова-
тельного искоренения всех внутренних противоречий
(т. 21, с. 312).
Ф. Энгельс и Каутский (1886)
Религиозное знамя развевалось в последний раз в Анг-
лии в XVII веке, а менее пятидесяти лет спустя новое
мировоззрение выступило во Франции уже без всяких
* Гражданский кодекс.— Ред.
177
12-1449
прикрас, и это юридическое мировоззрение должно было
стать классическим мировоззрением буржуазии.
Это было теологическое мировоззрение, которому при-
дали светский характер. Место догмы, божественного пра-
ва заняло право человека, место церкви заняло государст-
во. Экономические и общественные отношения, которые
ранее, будучи санкционированы церковью, считались соз-
данием церкви и догмы, представлялись теперь основан-
ными на праве и созданными государством. Поскольку
товарообмен в масштабе общества и в своем наиболее
развитом виде вызывает, особенно благодаря системе аван-
сирования и кредита, сложные договорные отношения и
тем самым предъявляет требование на общепризнанные
правила, которые могут быть даны только обществом в
целом,— на правовые нормы, установленные государст-
вом,— постольку создалось представление, будто эти пра-
вовые нормы обязаны своим возникновением не экономи-
ческим фактам, а формальным установлениям, вводимым
государством. А так как конкуренция — эта основная
форма взаимосвязи свободных товаропроизводителей —
является величайшей уравнительницей, то равенство перед
законом стало основным боевым кличем буржуазии. Тот
факт, что борьба этого нового восходящего класса против
феодалов и защищавшей их тогда абсолютной монархии
должна была, как всякая классовая борьба, стать полити-
ческой борьбой, борьбой за обладание государственной
властью, и вестись за правовые требования,— этот факт
способствовал упрочению юридического мировоззрения.
Но буржуазия породила своего антипода, пролетариат,
а с ним и новую классовую борьбу, которая началась еще
раньше, чем буржуазия окончательно завоевала полити-
ческую власть. Так же как в свое время буржуазия в
борьбе против дворянства еще долго придерживалась по
традиции теологического мировоззрения, так и пролета-
риат вначале перенял от противника юридический способ
мышления и в нем искал оружие против буржуазии. Пер-
вые пролетарские партийные объединения, как и их тео-
ретические представители, оставались всецело на юриди-
ческой «правовой почве», только они себе сконструировали
не такую «правовую почву», какая была у буржуазии.
С одной стороны, требование равенства было расширено и
в том смысле, что юридическое равенство должно быть
дополнено общественным равенством. С другой стороны,
из положений Адама Смита, гласящих, что труд является
источником всякого богатства, но что рабочий, однако,
178
должен поделиться продуктом своего труда с земле-
владельцем и капиталистом, был сделан вывод о неспра-
ведливости такого раздела и необходимости совершенно
упразднить его, либо, по крайней мере, видоизменить в
пользу рабочего. Однако уже наиболее выдающиеся мыс-
лители среди ранних социалистов — Сен-Симон, Фурье и
Оуэн — почувствовали, что, оставаясь в этом вопросе на
чисто юридической «правовой почве», нельзя устранить бед-
ствий, порожденных буржуазно-капиталистическим спосо-
бом производства и, особенно, современной крупной про-
мышленностью, и это побудило их совершенно покинуть
юридически-политическую область и объявить бесплодной
всякую политическую борьбу.
Обе эти точки зрения были одинаково непригодны для
того, чтобы послужить точным и всесторонним выраже-
нием освободительных стремлений рабочего класса, вы-
званных его экономическим положением. Требование ра-
венства не менее, чем требование полного трудового до-
хода, приводило к неразрешимым противоречиям, когда
нужно было дать им конкретную юридическую формули-
ровку, причем суть дела, преобразование способа произ-
водства, оставалась более или менее не затронутой. Отказ
великих утопистов от политической борьбы был одновре-
менно отказом от классовой борьбы, то есть единственно
возможного способа проявления жизнедеятельности того
класса, в интересах которого они выступали. Обе точки
зрения абстрагировались от тех исторических условий,
которым они были обязаны своим существованием, обе
апеллировали к чувству: одни к чувству справедливости,
другие — к чувству человечности. Обе облекали свои тре-
бования в форму благочестивых пожеланий, о которых
нельзя было сказать, почему они должны быть осущест-
влены именно теперь, а не на тысячу лет раньше или
позже.
Рабочий класс, который вследствие превращения фео-
дального способа производства в капиталистический был
лишен всякой собственности на средства производства
и для которого под воздействием механизма капиталисти-
ческого способа производства это отсутствие собствен-
ности стало состоянием, неизменно передающимся по на-
следству всем последующим поколениям,— этот класс не
может в юридической иллюзии буржуазии найти исчерпы-
вающее выражение своих жизненных условий. Он может
сам вполне осознать эти свои жизненные условия только
в том случае, если будет рассматривать вещи такими,
179
12*
какими они есть в действительности, а не сквозь юриди-
чески окрашенные очки. А в этом помог ему Маркс своим
материалистическим пониманием истории, доказав, что все
юридические, политические, философские, религиозные и
тому подобные представления людей в конечном счете
определяются экономическими условиями их жизни, их
способом производства и обмена продуктов. Тем самым
было выдвинуто мировоззрение, отвечающее условиям
жизни и борьбы пролетариата; отсутствию собственности
у рабочих могло соответствовать только отсутствие иллю-
зий в их головах. И это пролетарское мировоззрение со-
вершает теперь свое победное шествие по всему миру.
Борьба обоих мировоззрений, само собой разумеется,
еще продолжается, и не только между пролетариатом
и буржуазией, но и между свободно мыслящими рабочими
и рабочими, находящимися еще во власти старых тради-
ций. В общем старое мировоззрение защищают обычные
политики, с помощью обычных аргументов. Однако суще-
ствуют еще и так называемые ученые юристы, делающие
из юриспруденции особое призвание... (т. 21, с. 496—498).
Ф. Энгельс и К. Каутский (1886)
В теоретических исследованиях Маркса юридическое
право, являющееся всегда только отражением экономи-
ческих условий определенного общества, играет лишь са-
мую второстепенную роль. Напротив, первое место в этих
исследованиях занимает раскрытие исторических причин
существования в определенные эпохи известных порядков,
способов присвоения, общественных классов. Изучение
этих проблем и интересует в первую очередь всякого,
кто видит в истории отличающийся внутренней связью,
хотя часто и противоречивый процесс развития, а не, как
это считали в XVIII веке, только беспорядочное нагро-
мождение глупостей и зверств. Маркс признает истори-
ческую неизбежность, следовательно, и обусловленность
существования античных рабовладельцев, средневековых
феодалов и т. д. в ограниченные определенными рамками
исторические периоды, в течение которых они являлись
рычагами развития человечества. Маркс, таким образом,
признает для определенного периода историческую обус-
ловленность эксплуатации, присвоения другими продукта
труда рабочего, но одновременно он доказывает не только
то, что эта историческая обусловленность теперь перестала
существовать, но и то, что дальнейшее сохранение эксплу-
атации в какой бы то ни было форме, вместо того, чтобы
180
способствовать общественному развитию, с каждым днем
все больше тормозит его и приводит ко все более острым
коллизиям (т. 21, с. 506—507).
ф. Энгельс и К. Каутский (1886)
Сказанное, конечно, не означает, что социалисты отка-
зываются от выставления определенных требований право-
вого характера. Активная социалистическая партия без
таких требований невозможна, как вообще всякая поли-
тическая партия. Требования, вытекающие из общих ин-
тересов какого-либо класса, могут быть осуществлены
только путем завоевания этим классом политической власти,
после чего он придает своим притязаниям всеобщую силу в
форме законов. Каждый борющийся класс должен по-
этому формулировать свои притязания как требования
правового характера в виде программы. Но притязания
каждого класса меняются в ходе общественных и поли-
тических преобразований, они различны в каждой отдель-
ной стране, в зависимости от ее особенностей и уровня
ее социального развития. Поэтому и требования правового
характера, выдвигаемые отдельными партиями, при всей
общности их конечной цели не во всякое время и не
у всякого народа полностью одинаковы. Они представ-
ляют собой переменный элемент и время от времени
пересматриваются, как это можно наблюдать у социалис-
тических партий различных стран. При таких пересмот-
рах принимаются в расчет фактические отношения; в то
же время ни одной из существующих социалистических
партий не приходило в голову сделать из своей программы
новую философию права, и этого не произойдет и в буду-
щем (т. 21, с. 515—516).
Ф. Энгельс (1888)
Английский юрист опирается на такое историческое
развитие права, которое пронесло через средневековье и
сохранило значительную долю древнегерманской свободы,
которое не знает полицейского государства, в зародыше
задушенного двумя революциями XVII века, и которое
достигает своей высшей точки в двухвековом непрерывном
развитии гражданской свободы. Французский юрист опи-
рается на великую революцию, которая, полностью уни-
чтожив феодализм и абсолютистский полицейский произ-
вол, перевела экономические условия жизни только что
возникшего современного общества на язык юридических
норм в своем классическом кодексе, провозглашенном
181
Наполеоном. А какова историческая основа, на которую
опираются наши немецкие юристы? Не что иное, как
растянувшийся на столетия, пассивный, большей частью
подгоняемый ударами извне и до сих пор еще не завер-
шившийся процесс разложения остатков средневековья;
экономически отсталое общество, в котором феодальный
юнкер и цеховой мастер бродят как призраки в поисках
нового воплощения; правопорядок, в котором, несмотря на
упразднение в 1848 г. тайной юстиции монархов, поли-
цейский произвол до сих пор с каждым днем пробивает
брешь за брешью. Из этой наихудшей из всех плохих
школ вышли творцы новых имперских кодексов, и каковы
были авторы, таковой оказалась и их работа. Не говоря
о чисто юридической стороне, политической свободе в этих
кодексах пришлось довольно туго. Если суды шеффенов
предоставляют буржуазии и мелкой буржуазии воз-
можность участвовать в обуздании рабочего класса, то
от опасности возрождения буржуазной оппозиции госу-
дарство по возможности обеспечивает себя ограничением
компетенции судов присяжных. Политические статьи уго-
ловного кодекса часто настолько неопределенны и рас-
тяжимы, словно они скроены по мерке нынешнего
имперского суда, а этот суд — по их мерке. Само собой
разумеется, что новые кодексы представляют шаг вперед
по сравнению с прусским правом — сводом законов, чудо-
вищнее которого не мог бы в наши дни состряпать и
Штёккер, даже если бы он подвергся обрезанию. Но те
провинции, в которых до сих пор действовало французское
право, слишком остро чувствуют различие между полиняв-
шей копией и классическим оригиналом (т. 21, с. 475—
476).
Ф. Энгельс (1890)
Однако наше понимание истории есть прежде всего
руководство к изучению, а не рычаг для конструирования
на манер гегельянства. Всю историю надо изучать заново,
надо исследовать, в деталях условия существования раз-
личных общественных формаций, прежде чем пытаться
вывести из них соответствующие им политические, частно-
правовые, эстетические, философские, религиозные и т. п.
воззрения (т. 37, с. 371).
Ф. Энгельс (1890)
...Согласно материалистическому пониманию истории в
историческом процессе определяющим моментом в конеч-
на
ном счете является производство и воспроизводство дейст-
вительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не
утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение
в том смысле, что экономический момент является будто
единственно определяющим моментом, то он превращает
это утверждение в ничего не говорящую абстрактную,
бессмысленную фразу. Экономическое положение — это
базис, но на ход исторической борьбы также оказывают
влияние и во многих случаях определяют преимуществен-
но форму ее различные моменты надстройки: политиче-
ские формы классовой борьбы и ее результаты — госу-
дарственный строй, установленный победившим классом
после выигранного сражения, и т. п., правовые формы и
даже отражение всех этих действительных битв в мозгу
участников, политические, юридические, философские тео-
рии, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие
в систему догм. Существует взаимодействие всех этих
моментов, в котором экономическое движение как необхо-
димое в конечном счете прокладывает себе дорогу сквозь
бесконечное множество случайностей (то есть вещей и
событий, внутренняя связь которых настолько отдалена
или настолько трудно доказуема, что мы можем прене-
бречь ею, считать, что ее не существует) (т. 37, с. 394—
395).
Ф. Энгельс (1890)
С правом дело обстоит точно так же. Как только
становится необходимым новое разделение труда, создаю-
щее профессиональных юристов, открывается опять-таки
новая самостоятельная область, которая при всей своей
общей зависимости от производства и торговли все же об-
ладает особой способностью обратно воздействовать на
эти области. В современном государстве право должно не
только соответствовать общему экономическому положе-
нию, не только быть его выражением, но также быть
внутренне согласованным выражением, которое не опро-
вергало бы само себя в силу внутренних противоречий.
А для того, чтобы этого достичь, точность отражения
экономических отношений нарушается все больше и боль-
ше. И это происходит тем чаще, чем реже случается,
что кодекс законов представляет собой резкое, несмягчен-
ное, неискаженное выражение господства одного класса:
ведь это противоречило бы «понятию права». Чистое,
последовательное понятие права революционной буржуа-
зии эпохи 1792—1796 гг. фальсифицировано во многих
183
отношениях уже в Кодексе Наполеона, а в той мере, в
какой это понятие права в нем воплощено, оно должно
претерпевать ежедневно всяческие смягчения благодаря
возрастающей силе пролетариата. Но это не мешает тому,
что Кодекс Наполеона является тем сводом законов, кото-
рый лежит в основе всех новых кодификаций во всех
частях света. Таким образом, ход «правового развития»
состоит по большей части только в том, что сначала
пытаются устранить противоречия, вытекающие из непо-
средственного перевода экономических отношений в юри-
дические принципы, и установить гармоническую правовую
систему, а затем влияние и принудительная сила дальней-
шего экономического развития опять постоянно ломают
эту систему и втягивают ее в новые противоречия (я здесь
говорю пока только о гражданском праве).
Отражение экономических отношений в виде правовых
принципов точно так же необходимо ставит эти отноше-
ния на голову. Этот процесс отражения происходит по-
мимо сознания действующего: юрист воображает, что
оперирует априорными положениями, а это всего лишь
отражения экономических отношений. Таким образом, все
стоит на голове. А что это извращение, представляющее
собой, пока оно еще не раскрыто, то, что мы называем
идеологическим воззрением, в свою очередь, оказывает об-
ратное действие на экономический базис и может его в
известных пределах модифицировать,— это мне кажется
само собой разумеющимся. Основа наследственного пра-
ва — экономическая, если предположить одинаковую сту-
пень развития семьи. Несмотря на это, будет очень трудно
доказать, что, например, в Англии абсолютная свобода
завещаний, а во Франции сильное ее ограничение объяс-
няются во всех частностях только экономическими при-
чинами. Но и то и другое оказывает очень значительное
обратное действие на экономику благодаря тому, что вли-
яет на распределение имуществ (т. 37, с. 417—418).
Ф. Энгельс (1892)
Во Франции, напротив, революция окончательно порва-
ла с традициями прошлого, уничтожила последние следы
феодализма и в Code civil мастерски приспособила к сов-
ременным капиталистическим условиям старое римское
право — это почти совершенное выражение юридических
отношений, соответствующих той ступени экономического
развития, которую Маркс называет товарным производст-
вом,— в такой степени мастерски, что этот революционный
184
французский кодекс законов еще и сейчас во всех других
странах, не исключая и Англии, служит образцом при
реформах в области права собственности. При этом, одна-
ко, не следует забывать одного. Если английское право
продолжает выражать экономические отношения капита-
листического общества на варварски-феодальном наречии,
которое столько же соответствует выражаемому им пред-
мету, сколько английская орфография английскому произ-
ношению — vous ecrivez Londres et vous prononcez Constan-
tinople *, по словам одного француза,— то зато это же
самое английское право является единственным, в течение
веков сохранившим в неискаженном виде и перенесшим в
Америку и в колонии лучшую часть тех древнегерманских
свобод — личную свободу, местное самоуправление и гаран-
тию от всякого вмешательства, кроме судебного,— кото-
рые на континенте совершенно исчезли в период абсолют-
ных монархий и до сих пор нигде еще не восстановлены
в полном объеме (т. 22, с. 312).
Ф. Энгельс (1893)
А именно — главный упор мы делали, и должны были
делать, сначала на выведении политических, правовых и
прочих идеологических представлений и обусловленных
ими действий из экономических фактов, лежащих в их
основе. При этом из-за содержания мы тогда пренебре-
гали вопросом о форме: какими путями идет образование
этих представлений и т. п. Это дало нашим противникам
желанный повод для кривотолков, а также для искажений,
разительным примером чего является Пауль Барт...
Идеология — это процесс, который совершает так на-
зываемый мыслитель, хотя и с сознанием, но с сознанием
ложным. Истинные движущие силы, которые побуждают
его к деятельности, остаются ему неизвестными, в против-
ном случае это не было бы идеологическим процессом.
Он создает себе, следовательно, представления о ложных
или кажущихся побудительных силах. Так как речь идет о
мыслительном процессе, то он и выводит как содержание,
так и форму его из чистого мышления — или из своего
собственного, или из мышления своих предшественников.
Он имеет дело исключительно с материалом мыслитель-
ным; без дальнейших околичностей он считает, что этот
материал порожден мышлением, и вообще не занимается
исследованием никакого другого, более отдаленного и от
* Пишется Лондон, а произносится Константинополь.— Ред.
185
мышления независимого источника. Такой подход к делу
кажется ему сам собой разумеющимся, так как для него
всякое действие кажется основанным в последнем счете
на мышлении, потому что совершается при посредстве
мышления.
Исторический идеолог (исторический означает здесь
просто собирательный термин для понятий: политический,
юридический, философский, теологический,— словом, для
всех областей, относящихся к обществу. а не просто к
природе) располагает в области каждой науки известным
материалом, который образовался самостоятельно из
мышления прежних поколений и прошел самостоятельный,
свой собственный путь развития в мозгу этих следовавших
одно за другим поколений. Конечно, на это развитие могут
воздействовать в качестве сопутствующих причин и внеш-
ние факты, относящиеся к этой или иной области, но
факты эти, как молчаливо предполагается, представляют
собой опять-таки просто плоды мыслительного процесса,
и таким образом, мы все время продолжаем оставаться
в сфере чистой мысли, которая как будто благополучно
переваривала даже самые упрямые факты.
Именно эта видимость самостоятельной истории форм
государственного устройства, правовых систем, идеологи-
ческих представлений в любой области прежде всего и
ослепляет большинство людей. Если Лютер и Кальвин
«преодолевают» официальную католическую религию, а
Гегель — Канта и Фихте, если Руссо своим республикан-
ским общественным договором косвенно «преодолевает»
конституционалиста Монтескьё, то это — процесс, кото-
рый остается внутри теологии, философии, государствове-
дения, представляет собой этап в развитии этих областей
мышления и вовсе не выходит за пределы мышления. А с
тех пор как к этому прибавилась буржуазная иллюзия
о вечности и абсолютном совершенстве капиталистиче-
ского производства — с этих пор даже «преодоление» мер-
кантилистов физиократами и А. Смитом рассматривается
как чистая победа мысли, не как отражение в области
мышления изменившихся экономических фактов, а
как достигнутое, наконец, истинное понимание неизменно
и повсюду существующих фактических условий. Выходит,
что если бы Ричард Львиное Сердце и Филипп-Август
ввели свободу торговли, вместо того чтобы впутываться в
крестовые походы, то можно было бы избежать 500 лет
нищеты и невежества.
На эту сторону дела, которой я здесь смог коснуться
186
лишь слегка, мне думается, все мы обратили внимания
меньше, чем она того заслуживает. Это старая история:
вначале всегда из-за содержания не обращают внимания
на форму. Повторяю, я сам это делал, и эта ошибка всегда
бросалась мне в глаза уже post festum *. Поэтому я не
только далек от того, чтобы в связи с этим как-то упрекать
Вас,— на это у меня, как виновного в том же еще раньше
Вас, нет и никакого права, напротив,— но я все же хотел
бы обратить Ваше внимание на этот пункт для будущего.
В связи с этим находится также нелепое представ-
ление идеологов: не признавая самостоятельного истори-
ческого развития различных идеологических областей, иг-
рающих роль в истории, мы отрицаем и всякую возмож-
ность их воздействия на историю. В основе этого лежит
шаблонное, недиалектическое представление о причине и
следствии как о двух, неизменно противостоящих друг
другу полюсах, и абсолютно упускается из виду взаимо-
действие. Эти господа часто почти намеренно забывают
о том, что историческое явление, коль скоро оно вызвано
к жизни причинами другого порядка, в конечном итоге
экономическими, тут же в свою очередь становится актив-
ным фактором, может оказывать обратное воздействие на
окружающую среду и даже на породившие его причины
(т. 39, с. 82—84).
Ф. Энгельс (1899)
Политическое, правовое, философское, религиозное,
литературное, художественное и т. д. развитие основано на
экономическом развитии. Но все они также оказывают
влияние друг на друга и на экономический базис. Дело
обстоит совсем не так, что только экономическое поло-
жение является причиной, что только оно является актив-
ным, а все остальное — лишь пассивное следствие. Нет,
тут взаимодействие на основе экономической необходи-
мости, в конечном счете всегда прокладывающей себе
путь. Государство, например, оказывает влияние при по-
мощи покровительственных пошлин, свободы торговли,
хорошей или дурной фискальной политики. Даже смер-
тельная усталость и бессилие немецкого мещанина, обус-
ловленные жалким экономическим положением Германии в
период с 1648 по 1830 г. и выразившиеся сначала в
пиетизме, затем в сентиментальности и в рабском пресмы-
кательстве перед князьями и дворянством, не остались без
* Буквально: после праздника, то есть с запозданием.— Ред.
187
влияния на экономику. Это было одним из величайших
препятствий для нового подъема, и препятствие это было
поколеблено только благодаря тому, что революционные
и наполеоновские войны сделали хроническую нищету
острой. Следовательно, экономическое положение не ока-
зывает своего воздействия автоматически, как это для
удобства кое-кто себе представляет, а люди сами делают
свою историю, однако в данной, их обусловливающей сре-
де, на основе уже существующих действительных отноше-
ний, среди которых экономические условия, как бы сильно
ни влияли на них прочие — политические и идеологи-
ческие,— являются в конечном счете все же решающими и
образуют ту красную нить, которая пронизывает все раз-
витие и одна приводит к его пониманию (т. 39, с. 175).
Ф. Энгельс (1895)
Ведь право на революцию является единственным
действительно «историческим правом» — единственным, на
котором основаны все без исключения современные госу-
дарства... (т. 22, с. 545).
Ф. Энгельс (1895)
Ирония всемирной истории ставит все вверх ногами.
Мы, «революционеры», «ниспровергатели», мы гораздо
больше преуспеваем с помощью легальных, средств, чем
с помощью нелегальных или с помощью переворота. Пар-
тии, называющие себя партиями порядка, погибают от соз-
данного ими же самими легального положения. В отчая-
нии они восклицают вместе с Одилоном Барро: la legalite
nous tue, законность нас убивает, между тем как мы при
этой законности наживаем упругие мускулы и красные
щеки и цветем, как вечная жизнь. И если мы не будем
настолько безрассудны, чтобы в угоду этим партиям дать
себя втянуть в уличную борьбу, то им в конце концов
останется лишь одно: самим нарушить эту роковую за-
конность (т. 22, с. 546).
6. ЭПОХА ПОЗДНЕГО КАПИТАЛИЗМА:
ПРАВОВОЙ ПОЗИТИВИЗМ И ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО
Размышление о движении правовой мысли не должно
никогда приводить к забвению того, что при помощи
права решаются судьбы людей. Право выражает и реа-
лизует определенные интересы, в известной мере неза-
висимо от того, санкционирует ли правовая мысль этот
процесс посредством трансцендентных аргументов или
она «открывает» его путем анализа причинных связей,
равно как и независимо от того, легитимирует ли пра-
вовая мысль право или делигитимирует его.
Иногда подобное вмешательство права в жизнь лю-
дей приобретает трагический характер.
Одним из примеров этому может служить процесс,
организованный почти 350 лет назад папским судом инк-
визиции против Галилео Галилея за его еретическую,"
противоречащую библейским догматам, мысль, что Зем-
ля является спутником Солнца. Семидесятилетний италь-
янский ученый под угрозой пытки был принужден встать
на колени на том самом месте, на котором за 33 года до
этого выслушал свой смертный приговор Джордано Бру-
но, и поклясться, что он всегда верил, теперь ве^ит и с
божьей помощью будет верить в дальнейшем «во все, что
установила святая католическая апостольская церковь
и чему она учит» '. (Когда Гегель в § 270 своих «Основ-
ных направлений философии права» давал оценку этому
противоестественному судебному прецеденту, галилеев-
ский «Диалог по вопросу о системе мироздания Птоле-
мея и Коперника», все еще находился в списке книг, за-
прещенных Ватиканом, из которого он, правда, был все
же исключен на 65 лет раньше, чем труд Гроция «О пра-
ве войны и мира».)
Можно привести и другой случай противодействия
органов юстиции утверждению естественно-научных
истин. В США, в штате Теннесси, протестантам-фунда-
189
менталистам удалось в законодательном и судебном по-
рядке организовать преследование за преподавание в
университетах и школах дарвиновской теории происхожде-
ния видов. Это было в 1925 г., и с той поры много воды
унесла Миссисипи, однако еще в 1981 г. Верховный суд
Калифорнии был готов лишь признать, что в школах
этого штата и эволюционная теория Дарвина, и библей-
ское учение о сотворении мира могут излагаться как
умозрительные теории. Наука, таким образом, оказалась
уравненной в правах с мифом. Под знаком благочести-
вости силой закона защищаются твердыни человеческой
глупости 2.
Случаи подавления истины правом можно продол-
жить примерами из истории непосредственного столк-
новения классовых противоречий. В 1857 г. Верховный
суд США отклонил иск об освобождении негра-раба Дре-
да Скотта, возбужденный им против своего хозяина
Эмерсона, врача в армии США. Свое решение суд обос-
новал следующим образом: согласно Конституции пред-
ставители негритянской расы не подпадают под поня-
тие «граждане» Соединенных Штатов Америки и потому
не могут претендовать ни на одно из предусмотренных
ею прав и привилегий... В компетенцию суда не входит
решать, справедливы или несправедливы эти законы...
Негры продаются и покупаются, с ними обращаются как
с обычным предметом обмена или торговли всякий раз,
когда это может принести прибыль... Правительство Со-
единенных Штатов не имеет никакого права вмешивать-
ся в эти вопросы, за исключением случаев защиты прав
собственника 3.
Можно привести соответствующие примеры и из ис-
тории германского рабочего движения, когда Карл Маркс,
Фердинанд Лассаль, Август Бебель, Карл Либнехт, Роза
Люксембург в разное время были вынуждены выступать
в качестве обвиняемых в судебных процессах, организо-
ванных их классовыми противниками4 (Маркс, правда,
был оправдан присяжными заседателями, которые долж-
ны были быть ему благодарны за те поучительные вы-
сказывания, которые содержались в его защитительной
речи, основные положения которой сводились к следую-
щему: «Вопрос о том, кто был прав...— это вопрос исто-
рии... нас вполне справедливо считают противниками
почвы законности... Но общество основывается не на
законе. Это — фантазия юристов. Наоборот, закон дол-
жен основываться на обществе, он должен быть выра-
190
жением его общих, вытекающих из данного материаль-
ного способа производства интересов и потребностей, в
противоположность произволу отдельного индивидуума» 5).
Прекрасно понимая, что буржуазное право упразд-
няется не путем опровержения буржуазной правовой
идеологии, Маркс и Энгельс тем не менее подвергали
критическому анализу идеологические конструкции, в ко-
торых отражалась институциональная надстройка обще-
ства, считая это необходимым. Напомним лишь два слу-
чая: чтобы доказать, что классовый характер права яв-
ляется его неотъемлемым свойством, они подвергли в
«Немецкой идеологии» филигранной критике субъекти-
вистско-идеалистическую теорию права Макса Штирне-
ра, согласно которой право — это то, что субъект счита-
ет для себя правом. Сорок лет спустя Энгельс совместно
с Каутским до основания раскритиковал «Право на пол-
ный трудовой доход в историческом освещении» Антона
Менгера6, несмотря на отстаиваемый им материалисти-
ческий принцип, гласящий, что право и правовая идео-
логия являются всегда лишь отражением экономичес-
ких условий определенного общества и, в конечном счете,
экономически обусловлены интересами определенных
социальных классов, следовательно, играют лишь самую
второстепенную роль7. Первостепенные интересы марк-
систов, несомненно, относятся к историческим основа-
ниям, однако марксистским исследователям присущ ин-
терес и к основаниям вторичного, юридического порядка.
Поскольку буржуазная правовая мысль принадлежит
к субъективным факторам возникновения, развития и
функционирования буржуазного права, которое в свою
очередь составляет необходимую составную часть клас-
сового господства буржуазии, то социалистическая кри-
тика капиталистических общественных отношений вклю-
чает в себя как критику права, так и критику правовой
идеологии. И то и другое предполагает анализ, направ-
ленный на то, чтобы избегать догматизации предрассуд-
ков. При этом, само собой разумеется, анализ права об-
ладает приоритетом по отношению к анализу правовой
идеологии, поскольку законодатель и судьи руководст-
вуются в своих нормативных решениях не учебниками
профессоров права. Вместе с тем, если говорить о про-
цессах против коммунистов в США и судебном запрете
Коммунистической партии Германии в ФРГ, имевших
место в период «холодной войны», то нельзя ни понять
их, ни обосновать недопустимость их повторения, если
191
не разоблачать теоретические конструкции и методы,
при помощи которых классовая юстиция получила воз-
можность мотивировать и обосновывать свои дейст-
вия 8.
Если, исходя из этих общих посылок, подвергнуть
более пристальному рассмотрению правовую мысль позд-
него капитализма, то (наряду с плюрализмом и измен-
чивостью) поражает ее принципиальное отличие от
своей «классической» предшественницы. Речь идет о том,
что позднебуржуазный способ исследования основных
мировоззренческих проблем права с его претензией на
универсальность означает разительный отход от того, что
было достигнуто в содержательном отношении усили-
ями теоретиков эпохи Просвещения и одновременно рез-
кое сужение его горизонта и общий упадок. Разум и
опыт перестают быть главными категориями; основная
задача постпросветителей заключается уже не в борьбе
против веры, а в соединении веры и разума; уже не про-
возглашается свобода каждого как итог определенного
процесса исторического развития, вместо этого главным
становится компилирование текстов; по своей основ-
ной направленности теория носит уже не антифеодаль-
ный, а антисоциалистический характер; просветление
уступает место маскировке; философия освобождения
сменяется теориями легитимации, оправданием права бур-
жуазного общества, своим острием направленным против
социалистического общества.
Все это — характерные черты позднебуржуазной пра-
вовой мысли. Ни одно из ее различных направлений,
противоборствующих школ, ни один из враждующих
между собой представителей не в состоянии охватить
единым понятием разум и волю, закон и монарха, обще-
ство и человечность, истину и власть, суд и правосудие.
Несмотря на отдельные, представляющие определенную
ценность исследования и суждения, на совершенствую-
щийся методический инструментарий, на предчувствие
социальных катастроф, несмотря также на достаточно
часто выражаемое недовольство узаконенным произво-
лом, невзирая, наконец, на свойственное отдельным уче-
ным-гуманистам чувство смелой гражданственности, ана-
лиз их работ показывает, что иррационализм поздне-
буржуазной правовой мысли заключается в ее нежела-
нии поставить и неспособности ответить на вопросы от-
носительно: а) характера современной эпохи развития
человечества; б) сущности существующих общественных
192
систем и в) объективно детерминированной и одновре-
менно субъективно-детерминирующей роли права (de
lege lata и de lege ferenda) в развитии современного об-
щества.
Поскольку в ряде других своих работ автор уже пы-
тался отобразить процесс формирования того набора те-
оретико-правовых идей, которые отражали уже не толь-
ко претензию буржуазии на господство, но и само осу-
ществление ею господства9, главное внимание следует
сейчас уделить основным тенденциям, структурам и ло-
гическим формам буржуазной правовой мысли во всем
беспорядочном многообразии существующих точек зре-
ния и при этом для наглядности рассмотреть несколько
специальных вопросов.
Позднебуржуазная философия колеблется между
двумя исключающими друг друга тезисами, и в этом
находит свое отражение антиномия, неразрешимая в
условиях капиталистического общества: с одной сторо-
ны, господствующий класс заинтересован в том, чтобы
придать своему праву безусловный, абсолютный характер,
с другой — у него нет иной возможности, кроме мета-
физического обоснования своего права, строящегося на
основе априорных конструкций, содержания воли божь-
ей, эмпирического данного и т. п., что определяет лишь
относительное его значение. В первом случае само суще-
ствование реализуемого государством права провозгла-
шается в качестве единственного доказательства его ле-
гитимности. Во втором случае содержание права сво-
дится к феноменам, выдаваемым за абсолютные. Таким
образом, буржуазное право предстает в конце концов
либо в виде законов, принимаемых государством (такая
постановка характерна для представителей правового
позитивизма), либо в виде реализуемой в «миру» воли
божьей или в качестве сущности, порожденной предвеч-
ной, надвременной природой человека (что характерно
для сторонников естественно-правового направления
философии права). Иначе говоря, либо легальность яв-
ляется легитимной, либо легитимность — легальной.
Позднебуржуазная философия права выступает как дву-
единая идеология, существующая на основе разделения
труда и объединяющая два хотя и взаимовраждующих,
но нуждающихся друг в друге члена: с одной стороны,
правовой регламент действует в обществе, поскольку он
господствует, а с другой — поскольку он соответствует
(господствующим) представлениям о морали, религии,
193
13-1449
системе ценностей; таким образом: с одной стороны —
самолегитимация права, легитимация права из самого
себя, с другой — внешняя легитимация права, легити-
мация права, подтверждаемая внешними факторами.
Философы права, которые исходят в своих построе-
ниях из самолегитимации действующего права, как бы
ни определялось понятие «позитивное» право — как
нормативно установленное, как определенное судом или
как соблюдаемое большинством,— скептически относят-
ся к возможности решения вопроса о выявлении взаимо-
связей между состоянием права и состоянием общест-
ва. Для них не существует никакой объясняемой теори-
ей права взаимосвязи между сущим и должным, между
действительностью и благом, между обществом и пра-
вом. То, что существует, то и достойно существования.
Само право является norma normarum. Правовая наука
может занимать критическую позицию по отношению
к исследуемому ею праву лишь в плане обнаружения воз-
можных логических нелепостей или иных недостатков
внутри самой системы, что служит его усовершенство-
ванию. Речь идет, следовательно, о рациональности, ко-
торая имеет довольно ограниченную сферу действия и в
любом случае носит поверхностный в силу своей при-
роды характер: она строится на фундаменте иррациона-
лизма и существует в его рамках. Вопрос ставится не
о социальных основаниях содержания права, а о том,
правильно ли с формальной точки зрения действовал
законодательный или судебный орган; соответственно пре-
вращаются в самозначимую силу и социальные послед-
ствия действия права; интерес проявляется исключитель-
но к более или менее логически императивным дедук-
циям норм из норм, решений из решений, к формальной
структуризации права. Так как любой отказ от обосно-
ванной в теоретико-правовом отношении содержатель-
ной критики права свидетельствует вообще об отказе от
его критики, то те разновидности буржуазной филосо-
фии права, которые довольствуются тезисом о его само-
легитимации — например, «аналитическая юриспруден-
ция» Джона Остина, «юриспруденция понятий» Карла
Фридриха Гербера, «чистое учение о праве» Ганса Кель-
зена, «правовой реализм» Альфа Росса, «смешанный по-
зитивизм» Герберта Харта,— следует охарактеризовать
как косвенную апологию существующего классового гос-
подства (в этой оценке ничего не меняется от того, что
отдельные представители правового позитивизма, в част-
194
ности Гербер и Лабанд, руководствуются прямо аполо-
гетическими мотивами).
Для подтверждения вышеприведенных оценок могут
служить в качестве иллюстрации следующие высказыва-
ния представителей правового позитивизма, говорящие
сами за себя:
Джон Остин: «Собственно предметом любой отрасли
юриспруденции является позитивное право; при этом под
позитивным правом понимается право, установленное
в независимой политической общине в прямо выражен-
ной или подразумеваемой форме властью . суверена или
верховного правительства... Наука юриспруденции изу-
чает позитивные законы сами по себе, не касаясь их до-
стоинств или недостатков» 10.
Карл Бергбом: «Все проблемы права следует искать
в самом праве и из него самого их решать... Мы оказы-
ваемся, таким образом, в сложном положении, будучи
вынуждены признавать в качестве общеобязательного
также и самое зверское, установленное законом право
уже только потому, что формально оно создано правиль-
но» 11.
Карл Реннер: «Юриспруденция находит правовые
принципы в совокупности предписаний законов, анали-
зирует и классифицирует их в зависимости от их внут-
ренней структуры и приводит в систему... Этим ее функ-
ция как юриспруденции исчерпывается» |2.
Судебная палата Веймарской Республики: «Законо-
датель обладает всей полнотой власти и не связан ни-
какими иными ограничениями, кроме тех, которые он
налагает на себя сам, конституцией и другими закона-
1 з
ми» .
Адольф Меркль: «Судебная ошибка — понятие не-
правомерное... Если юстиция — это путь права, то она
может порождать лишь право» |4.
Ганс Кельзен: «...понять сущность государства и пра-
ва можно лишь из автономности нормативной системы,
а не из причинной закономерности исторического раз-
вития... Чистое учение о праве — это теория позитив-
ного права... Если она обозначается как «чистое» учение
о праве, то потому, что стремится обеспечить знание,
ориентированное только на право, и потому, что исклю-
чает из этого знания все то, что не относится к пред-
мету, четко определенному как право» |5.
Альф Росс: «Юридически действительное право пред-
ставляет собой абстрактную совокупность нормативных
195
13*
идей, которые служат в качестве схемы для толкования
явлений права в действии, что, в свою очередь, означает,
что этим нормам эффективно следуют, и следуют именно
в силу того, что они прошли проверку на практике и их обя-
зательный характер признается обществом» 1Ь.
Не для всех направлений правового позитивизма, но
для большинства из них характерна та противоположность
между действительным и должным, которая присуща
идеализму В своем законченном виде она присутствует
у прославившегося своим методом Кельзена, который с
бесстрашной последовательностью проработал позитивизм
в правовой теории, вплоть до последнего возможного
пункта (доведя его при этом до абсурда): понятие долж-
ного может быть определено в той же малой степени,
как и понятие сущего, однако то и другое находится друг
с другом в состоянии неразрешимого дуализма, так как
никто не может отрицать, что «из того, что нечто суще-
ствует, не может следовать, что это нечто должно суще-
ствовать, равно как и из того, что нечто должно быть, не
может следовать, что это нечто существует» |8. Пока еще
не настало время распутать метафизическое противопо-
ставление познавательного и волевого моментов челове-
ческого (общественного и индивидуального) сознания.
В данном случае следует использовать дуализм должного
и сущего лишь для того, чтобы подвергнуть критике рас-
хожее утверждение, будто Кельзен является кантианцем.
Сам Кельзен указал в предисловии ко второму изданию
своей докторской диссертации (с ней он вступил на путь,
с которого уже никогда не сворачивал): «В «Главных про-
блемах» (учения о государственном праве, развитого на
основе учения о норме права) важно, в первую очередь,
выявить автономность права по отношению к природе и
социальной действительности, определяемой условиями
природы. Поэтому «главные проблемы» вытекают из фун-
даментального противоречия между должным и сущим,
которое Кант в своем стремлении обосновать самостоя-
тельность практического разума по отношению к теоре-
тическому, самостоятельность системы ценностей по отно-
шению к природе обнаружил как будто первым» |9.
Даже если и неверно то, что Кант «обнаружил первым»
указанное противоречие (уже Д. Юм решительно отстаи-
вал точку зрения, что различие между сущим и должным,
между пороком и добродетелью не воспринимается ра-
зумом; действия могут быть похвальны или порицаемы, но
они не могут быть разумными или неразумными20),
196
то не подлежит сомнению, что именно Иммануил
Кант не только от случая к случаю отмечал или просто
предполагал существование различия между сущим и
должным, но и разделил всю философию материального
на полностью обособленные друг от друга учение о при-
роде и учение о духе, доказывая невозможность преодо-
леть пропасть между понятием «природа» и понятием
«свобода» посредством теоретического употребления разу-
ма: «Область понятия природы под одним законодатель-
ством и область понятия свободы под другим совершенно
обособлены друг от друга глубокой пропастью... не допу-
скающей какого-либо взаимного влияния»; и далее: «...дол-
женствование служит выражением особого рода необхо-
димости и в связи с основаниями, нигде больше во всей
природе не встречающейся. Рассудок может познать о
природе только то, что в ней есть, было или будет. Невоз-
можно, чтобы в природе нечто должно было существовать
иначе, чем оно действительно существует во всех этих
временных отношениях; более того, если иметь в виду
только естественный ход событий, то долженствование
не имеет никакого смысла... Сколько бы ни было есте-
ственных мотивов, побуждающих меня к хотению, сколько
бы ни было чувственных возбуждений, • они не могут по-
родить долженствование...» 21
Кельзен никогда не утверждал, что кантовская фило-
софия права стала основополагающей для его собствен-
ного учения о праве, но, возможно, «чистое учение о
праве» опиралось на кантовскую теорию познания22.
Этим подразумевается, что уровень теории права Канта,
в сущности, не соответствует уровню его теории познания.
Такого мнения и придерживается Кельзен: кантовская
философия права и морали идет-де по проторенному
пути — пути, носящему предтрансцендентальный харак-
тер; его метафизика нравов, разделенная на учение о
добродетели и учение о праве (1797), явилась наиболее
совершенным выражением классического учения о естест-
венном праве в том виде, в каком оно было развито в
течение XVII—XVIII вв. и которое лишилось своей осно-
вы после выхода в свет кантовских «Критик» 23. Кельзен
пытается продолжить начатую Кантом борьбу там, где
она была прекращена. Кант был эмансипирован наполо-
вину, и лишь Кельзен эмансипирован полностью.
Прекрасно понимая, что точка зрения самого автора в
отношении того, что является идеологическим источником
его учения, как и относительно того, что источником не
197
является, не выявляет истинные истоки его взглядов, а
только, в лучшем случае, указывает на них и что тради-
ции, унаследованные каким-либо автором, весьма слабо
свидетельствуют о степени истинности его теорий, мы
считаем необходимым в главе, посвященной истории
теоретико-правовой мысли этого столетия, несколько под-
робнее рассмотреть претензию Кельзена на то, что он
якобы прошел до самого конца путь, по которому следовал
Кант. Некоторые тезисы имеют при этом определяющее
значение:
а) Не Кант был «крестным отцом» на философских
крестинах «чистого учения о праве». Во всяком случае,
Канта нельзя обнаружить среди тех авторитетов в об-
ласти мировоззренческих наук, на которых основывалась
как кельзеновская докторская диссертация (наиболее
объемистое и богатое мыслями произведение Кельзена),
так и его главные сочинения, прокладывающие дорогу
«чистому учению о праве» (начало этому было положено
Франтишеком Вейром 24). Среди этих произведений можно
назвать хотя бы следующие: «О границах между юриди-
ческим и социологическим методами» (1911); «Теория
права как наука о нормах или как наука о культуре»
(1916); «Соотношение государства и права» (1921);
«Социологическое и юридическое понятие государства»
(1922); «Естественное право и позитивное право» (1927).
Представляется странным, что этот простой факт, по-ви-
димому, даже не был замечен.
б) Не Кант, а идейное наследие неокантианцев лежит
в основе теоретико-правовой концепции Кельзена. В от-
личие, например, от Рудольфа Штаммлера, который за
десятилетие до Кельзена выводил свою «Теорию правовой
науки» (1911), задуманную в буквальном смысле слова
как «чистое учение о праве», непосредственно из поло-
жений, выдвинутых Кантом (так, как он их понимал, а
понимал он их, кстати, неправильно), Кельзен черпал свои
идеи не из первоисточника. Он брал их, так сказать, из
«вторых рук» — из произведений неокантианцев, бывших
«кривым зеркалом» Канта. Теоретико-гносеологическим
основанием его концепции Кельзену служили, в частно-
сти, «Нормы и естественные законы» Виндельбанда
(1882) и «Этика чистой воли» Когена (1904), а также
«Познание и заблуждение» Маха (1906), «Сущее и
должное» Китца (1864), «Общее учение о государстве»
Еллинека (1905), «Объективность социально-научного зна-
ния» Вебера (1904), «Введение в социальную науку»
198
Зиммеля (1892), «Этика» Вундта (1903), «Наука о куль-
туре и наука о природе» Риккерта (1915). Это не должно
означать, что он воспользовался уже уготованным ложем,
скорее он вступил в поток, направление которого было
определено другими. Кельзен рецепировал не подлинного
Канта, а того Канта, который усилиями интерпретаторов-
неокантианцев был сведен до уровня субъективного
антиматериалиста.
в) Труды Канта привлекались Кельзеном не в процес-
се разработки «чистого учения о праве», а лишь в про-
цессе его отстаивания, при этом кёнигсбергский мысли-
тель подвергался критике за свою «непоследователь-
ность». Это и неудивительно, поскольку Кельзен не просто
воспринял, а еще и усовершенствовал неокантианскую
методологию. Связь между юридическим и естественным
законами, между желаемым и должным, между волей и
миром, все еще прослеживающаяся у Виндельбанда и
Когена, была решительно разорвана именно Кельзеном 25.
Это обстоятельство в конце концов привело Кельзена к
следующей тезе, увидевшей свет уже после смерти автора
и опровергающей его более ранние суждения: «Дуализм
сущего и должного не может быть обнаружен в фило-
софии Канта уже потому, что, по его мнению, нравствен-
но должное вытекает из практического разума, в конеч-
ном счете являющегося тем самым разумом, задача
которого есть познание сущего» 26.
г) То, что Кельзен понимает под «чистым учением о
праве», противоположно тому, что понимал под «чистым
учением о праве» Кант. Кант, и это общеизвестно, про-
водил, в частности, различие между «чистым учением о
праве» и «статутным учением о праве». Под «статутным
учением о праве» он понимал теорию права, использую-
щую в качестве материала для размышлений эмпириче-
ски данное, откровенно субъективное право, продукт
произвола высшей власти 27,— теорию, которая вела себя
точно так же, как та, которую Кельзен называет уже
«чистым учением о праве» и вся ценность которой заклю-
чена в том, что она воспринимает себя как максимально
реалистическую теорию любого позитивного права, кем
бы ни был его творец — фашистом, либеральным демо-
кратом или большевиком 28. Кант, в отличие от Кельзена,
рассматривал понятие «чистого учения о праве» в каче-
стве предиката своего учения о чистом разуме, в рамках
которого главным предметом исследований было не исто-
рически случайное право, а право, вытекающее из зако-
199
нов разума. Кельзен же считает свою теорию права
универсально применимой как раз потому, что, руковод-
ствуясь ею, можно рассматривать самое неразумное
право в качестве действительной основы трансценденталь-
но-логически обнаруживаемой «основной нормы». В то
же время целью Канта было формулирование априорных
принципов законодательства, порожденного разумом и
обеспечивающего возможность равной свободы для каж-
дого. Впрочем, в остальном эмпирическое учение о праве
(следовательно, то, что Кельзен стремился охватить сво-
им так называемым «чистым учением о праве», избегаю-
щим любых оценочных суждений и перерабатывающим
любое позитивное право) вызывало у Канта усмешку29.
д) Учение о праве Кельзена носит внеисторически
формальный характер; кантовское же учение о праве, на-
против, является материально-историческим. В силу
того, что Кельзен вырывает право и правовую теорию из
мира причин и следствий и рассматривает право вне со-
циального контекста, он тем самым сознательно отрицает
его историчность. Кельзен тем не менее смог внести свой
вклад, правда весьма незначительный, в борьбу против
фашизма, однако не как ученый, а как человек. Эта раз-
двоенность личности и ученого и была причиной личной
трагедии Кельзена: субъективные антифашистские убеж-
дения сочетались у него с убежденностью в невозмож-
ности предпринять что-либо против фашистских судей-
преступников на основании права. Кант же не довольст-
вовался гипотетическими императивами. Его категори-
ческий императив, как бы формально он ни был построен,
не сводится — в отличие от ошибочной интерпретации
Кельзена 30 — к формуле «ты должен то, что ты должен».
Он представлял собой, быть может, и несовершенное, но
тем не менее определенное средство постижения со-
циальной действительности того времени, средство вме-
шательства в нее. Идея «всеобщего правового граждан-
ского общества», гражданского устройства, преодолеваю-
щего внутригосударственные и межгосударственные
антагонизмы, не только не была для Канта пустой химе-
рой, но являлась элементом сознательно антифеодальной
социальной философии 3|. Поскольку Кельзен свел зада-
чу своего учения о праве к тому, что оно должно охваты-
вать всякое существующее право (при этом он оказывал-
ся не в состоянии раскрыть причины возникновения
права, последствия его применения, дать ему оценку),
то со стороны немарксистов в его адрес раздается упрек
200
в том, что он свел право к чистой фактичности (reine
Faktizitat), выступая в неменьшей степени, чем его оппо-
нент Карл Шмитт, в качестве децизиониста 32. Подобный
упрек отнюдь не может быть отнесен к Канту, даже если
учитывать то обстоятельство, что он не смог привести
свою философию истории к общему знаменателю с фи-
лософией права.
е) Принципиальное разграничение между должным и
сущим, присущее кантовскому правовому учению о чистом
разуме, носит рациональный характер, кельзеновское же
противопоставление сущего и должного — иррационально.
Для Канта должное означает связь с причинами и след-
ствиями (действия признаются в качестве необходимых
через должное); разум должен становиться причиной дей-
ствий. Такое должное (перед которым политика должна
преклонить колени) не сокрыто от научной критики ни в
методологическом, ни в содержательном отношении. В от-
личие от этого методологическая основа кельзеновской
правовой теории, выступающая в виде дуализма сущего и
должного, способна лишь быть признанной, но не по-
знанной; это конечная догма, которая не может быть ни
перепроверена, ни искажена, она — предмет убеждения,
не подлежащего научному, теоретическому обсуждению,
она коренится в земном «царстве тьмы» и открывается
субъекту в процессе интуитивного постижения сущности,
а оправдывается своей практичностью33. Таким обра-
зом, у Канта — просветительская претензия разума на
рациональность, у Кельзена — сознающий свое бессилие
иррационализм в соединении с поверхностным прагма-
тизмом.
Данная выше общая характеристика тех направлений
философии права, которые выступают в защиту внутрен-
ней легитимации (самолегитимации) действующего пра-
ва, не должна заслонять того обстоятельства, что наряду
с общими условиями возникновения позитивизма сущест-
вуют также особые, в частности исторические, нацио-
нальные и субъективные, причины появления различных
позитивистских течений, без учета которых функцио-
нальный анализ позитивизма в целом был бы неполным.
Так, специфический путь германской буржуазии к вла-
сти, ее готовность политически подчиниться дворянству
при условии, что ей будет дана возможность эксплуата-
ции рабочего класса, наложили отпечаток на быстро
набравший силу после проигранной революции 1848 г.
правовой позитивизм тех, кто последовательно разграни-
201
чивал в рамках юриспруденции ее политические, истори-
ческие и философские начала и посвящал свои усилия
не праву природы, а природе права. Косвенное, пока лишь,
господство буржуазии сочеталось с косвенной апологией
власти. Подобное положение совершенно не характерно
ни для скандинавского, ни (уже по другим причинам) для
американского типов правового реализма. Правовой по-
зитивизм представителей расистской юриспруденции в
Южной Африке, который является там господствующим
направлением правовой теории и для которого опреде-
ляющим является самый откровенный цинизм, как небо
от земли отличается от «недобросовестного» правового
позитивизма Густава Радбруха, полагавшего, что если
нельзя установить, что является справедливым, то нужно
по меньшей мере придерживаться закона34. Что бы ни
говорили по поводу позиции Радбруха, сформулирован-
ной накануне прихода Гитлера к власти, однако страх,
который он испытывал, был настоящим страхом, а его
бессилие — очевидным, кроме того, он не лгал. В данном
случае речь не шла о «тихой гавани» приспособленчест-
ва, в которой всегда умели укрываться добропорядочные
господа. По-иному следует также толковать и позити-
вистскую концепцию права Майера-Мали, который сумел
создать привлекательный образ права как якобы стратегии
мира и альтернативы насилию: наемный рабочий, борю-
щийся против капиталистического хозяйства, должен огра-
ничиваться действиями, установленными законом 35.
Сколь бы широкое распространение ни получил пра-
вовой позитивизм (обозначенный здесь лишь приблизи-
тельно), сколь разнообразные потребности он бы ни
удовлетворял в различные времена и в разных странах,
присутствуя во всех вариантах позднебуржуазной пра-
вовой мысли, тем не менее развитые им методы и систе-
ма аргументации не смогли удовлетворить все требо-
вания, которые позднебуржуазная правовая практика
предъявляла к правовой теории. Чтобы пояснить пробле-
му, можно привести такой пример. Прусско-германская
«юриспруденция понятий» показала себя в целом пригод-
ной для защиты бонапартистской диктатуры Бисмарка
от критики за совершаемые ею грубые нарушения права.
Однако она не могла ориентировать развитие капитали-
стического права, выходящее за рамки систематизации
существующего правового материала. Прекрасно приспо-
собленная для работ по кодификации и для обслуживания
нужд судебной практики, она оказалась непригодной для
202
решения задач, выходящих за пределы простого усо-
вершенствования действующего права и рутинного право-
применения. В целом считается, что юридический пози-
тивизм представляет собой в большей степени философию
права de lege lata и в меньшей — философию права de
lege ferenda. Притом, идол формальной законности, за-
щищаемый большинством позитивистов, оказался поме-
хой на пути практики разрушения буржуазной законности
самой же буржуазией 36. Помимо этого, широко распро-
странившиеся позитивистские концепции предлагали ско-
рее чисто пассивную апологию капиталистического права;
для реализации этого права они могли мобилизовать
весьма скромные теоретические ресурсы. Еще в меньшей
степени они были пригодны для того, чтобы быть исполь-
зованными в целях своеобразного «экспорта идеологии»,
в борьбе с существующим социалистическим правом.
Обозначенные выше рамки теорий, легитимировавших
право через самое себя, были раздвинуты философами
права, легитимировавшими право, которое господствует
в буржуазном обществе и в котором оно нуждается,
«извне». Так, начиная с последней четверти XIX в. в рамках
позднебуржуазной германоязычной философии права
возник ряд течений, которые, будучи направлены против
«юриспруденции понятий», играют, наряду с послед-
ней, значительную роль. Сюда относятся: так называемая
«юриспруденция интересов», которая пытается содержание
современного и будущего права вывести не из существую-
щих законов посредством дедуктивно-логических опера-
ций, а из жизненных целеустановок (Рудольф фон Иеринг,
Филипп Хек и другие); школа «свободного права», сто-
ронники которой, побуждая судей к отступлению в слу-
чае необходимости от закона, занимаются своеобразным
прагматическим «разрыхлением» строго нормативного
характера права (Германн Канторович, Евгений Эрлих,
Эрнст Фукс); «неокантианство» (Рудольф Штаммлер,
Густав Радбрух); «неотомизм» (Карл Петражек, Иоганесс
Месснер, Артур Утц); «неогегельянство» (Иозеф Колер,
Карл Ларенц); «феноменология» (Герхард Гуссерль,
Адольф Райнах, Алоис Троллер); «экзистенциализм» (Ге-
орг Кон, Вернер Майхофер, Эрик Фехнер); «антрополо-
гия» -(Хельмут Коинг, Жан Брюкман); «топика» (Теодор
Фивег, Оттмар Балвег), а также «герменевтика» (Иозеф
Эссер, Артур Кауфман).
Для всех этих враждующих между собой направле-
ний общим является то, что юридическое решение ока-
203
зывается отнюдь не результатом рационального выбора,
инструментом которого выступают правовые категории.
Логические конструкции, которым имманентна систем-
ность и при помощи которых право выводится из самого
права, признаются лишь в качестве вспомогательных
методов, чисто технических средств по отношению к цели,
постигаемой посредством социологических, исторических
или теологических рассуждений. Утверждается, в частно-
сти, что позитивное право следует обосновывать, разви-
вать или, в случае необходимости, критиковать, исходя
из идеи транспозитивного, нормативного порядка, господ-
ствующего соотношения интересов, структуры челове-
ческих побуждений, механизма социальной интеграции,
иерархии существующих ценностей, наконец, «из самой
жизни».
Для иллюстрации можно привести ряд достаточно
красноречивых высказываний, в которых содержатся ос-
новные идеи, характерные для позднебуржуазной фило-
софии права.
Рудольф фон Иеринг: «Культ логического, который
намеревается довести юриспруденцию до уровня своего
рода «правовой математики», является заблуждением и
покоится на непонимании сущности права. Не жизнь
существует ради понятий, а понятия — ради жизни. Осу-
ществляется не то, что постулирует логика, а то, что
устанавливает жизнь, общение, ощущение права, независи-
мо от того, возможно или невозможно это дедуцировать
при помощи логики» 37.
Оливер Холмс: «Жизнью права была не логика, ею был
опыт... Под правом я подразумеваю верный прогноз судей-
ского решения, и ничего более» 38.
Роско Паунд: «Социологическое движение в праве —
это движение за прагматизм как философию права, дви-
жение за приспособление принципов и доктрин к услови-
ям человеческого существования, которыми эти принципы
и доктрины призваны управлять, скорее чем их приспособ-
ление к принятым изначальным принципам, движение
за то, чтобы поставить человеческий фактор на главное
место и передвинуть логику на ее подлинную позицию,
позицию инструмента» 39.
Филипп Хек: «Вместо низложенного понятия порядка
в качестве главного предмета науки права выступила
жизнь с системой своих интересов и с их конфликтами,—
жизнь как предмет исследования и как предмет упорядо-
ченного правотворчества»
204
Адольф Зюзтерхенн: «Только человек в своей внепро-
странственной и вневременной реальности может служить
ориентиром для содержания права... Существует право,
которое родилось вместе с нами и обитает в звездных
сферах, неписаный закон, извечное право (lex aeterna),
коренящееся не в шаткой воле человека, а в области
трансцендентального и абсолютного, в воле высшего суще-
ства, в боге...» 41
Хайнрих Миттайс: «Мы должны освободиться от вся-
кой ограниченности и осознать: лишь естественное пра-
во — это собственно действующее право» 42.
Эрих Фехнер: «Итак, мы не знаем и того, что в конеч-
ном счете представляет собой право, ибо суть заключается
не в том, чтобы знать, а в том, чтобы жить, в том, чтобы
пользоваться своей силой и создавать право» 43.
Не будем себя обманывать: отказ Иеринга от «юрис-
пруденции понятий», его обращение к тому, «чего требует
жизнь» 44, откровенное стремление к оспариванию текста
закона с позиций эгоистических желаний и интересов,
рассматриваемых в качестве эмпирического фундамента
нормотворчества и судебных решений, отнюдь не были
философско-правовой подготовкой бегства из «темницы
кабальной зависимости». Все это лишь переводило право-
вые отношения из плоскости юридического позитивизма
в плоскость позитивизма социологического, все это укреп-
ляло — если воспользоваться той же метафорой — при
помощи усовершенствования средств и методов стены этой
темницы. И хотя Иеринг, приверженец «юриспруденции
жизни» и «юриспруденции интересов», и заслужил не от
кого-нибудь, а от самого академического родоначальника
«философии жизни» упрек в том, что он угодил в волчью
яму дарвинизма45, хотя ему и инкриминировалась бли-
зость к марксизму4б, на самом же деле при помощи
«юриспруденции интересов» осуществлялся переход от
косвенной к прямой апологии капиталистических отно-
шений и системы власти. Иеринг не делал из этого тайны:
задачей, которую он ставил перед собой, была «апологе-
тика права и государства», направленная, как он недву-
смысленно заявлял, против «безумия» социалистических и
коммунистических идей. Основой всего буржуазного по-
рядка должно быть обеспечение собственности, праву над-
лежит отражать «соотношение сил различных классов»,
из которых состоит буржуазное гражданское общество, и
иметь целью защиту условий существования этого обще-
ства: господство сильных и благотворное действие ограни-
205
ценного насилия в отношениях слабых, а также «само-
властие насилия в рамках права», призванные служить,
кроме того, и курсу на экспансию, который должен про-
являть себя в каждом жизнеспособном народе 47.
Если прогрессивное правовое мышление отличается тем,
что в своих философских построениях опережает время,
то осуществленный «юриспруденцией интересов» — от
Иеринга до Хека — поворот мог бы считаться прогрессив-
ным лишь при условии, что не социализм, а империализм
постулировался бы в качестве послекапиталистического
общественного устройства. Откровенная «партийная»
солидарность стоящих на позициях «юриспруденции
интересов» правоведов с апологетами политики наси-
лия от Бисмарка до Гитлера, оправдание ими агрессивных
войн, колониальных захватов и государственных перево-
ротов (Иеринг: «Насилие приносит в жертву право и спа-
сает жизнь» 48) позволяют увидеть более реалистическую
картину социального зверства, нежели та, которую нам
рисуют апостолы свободы — приверженцы метафизики.
Ничего при этом не приукрашивается. Прямо называют
то, что указывается. (Хек: «Наш судья обязан служить
идеалам национал-социализма» 49.) Не та точка зрения,
согласно которой право — это функция политической вла-
сти, а та, согласно которой право и политическая власть —
это функция экономической власти, формы собственности
на средства производства, причем эта последняя вместе
с государством и правом подлежит обобществлению,—
именно такой взгляд означает материалистическую и
рационалистическую позицию в теории права. Иеринг (и
те, кто мыслит подобно ему) исходит из интересов как
не подвергаемых сомнению целеположений, следовательно,
в значительной степени субъективирует их, тогда как
марксизм их объективирует: частные интересы проявля-
ют себя как общественно определенные интересы, посколь-
ку они могут быть реализованы лишь в условиях, созда-
ваемых обществом и при помощи предоставляемых обще-
ством средств 50, так что интересы могут браться в расчет
философией права лишь в качестве промежуточного, а не
исходного аргумента: эта философия должна исходить
именно из экономических отношений данного общества51.
Скажем еще раз: в данном случае речь идет о главных
направлениях развития философии права в новое время,
а не о третьесортных эпигонах, которые, откликаясь на
сиюминутные политические потребности, превосходят са-
мих себя в иррационализме. Поскольку философия
206
права представляет собой необходимый элемент движения
общества и поскольку самим фактом своего существо-
вания она обязана не только случайному познавательному
интересу отдельных индивидов, научное содержание
юриспруденции решающим образом зависит от того, какую
позицию она занимает в столкновении классов. Сводить
право к интересам — это то же самое, что совершать пу-
тешествие в никуда. Именно потому, что юридическое
мышление является источником ориентирующего знания,
то есть является в хорошем смысле прагматичным, со-
циальная ответственность философов права, безусловно, не
меньше, чем ответственность теоретиков в области гносео-
логии или этики. Слова Иеринга: «Побудительный мотив
есть либо движущая сила мира, либо его цель. На мой
взгляд, это цель» 52,— не что иное, как декларация волюн-
таристского мировоззрения, опирающегося на веру. Со-
гласно этому мировоззрению, закон причинности действи-
телен только для неживой природы, тогда как в сфере
живой природы действует закон цели, и, следовательно,
цель — творец всего права.
Подобное противопоставление побудительного мотива
и цели ведет к отказу от анализа социальных явлений,
устанавливает в то же время границы сферы рациональ-
ного — границы, в рамках которых остается лишь разум,
понимаемый инструментально, целевая рациональность
в духе Макса Вебера53, рациональность, поставленная
на службу апологии сущего. На что бы ни опиралась
власть (а значит, и право), на избирательные урны или
на пули, «сущее можно впоследствии рационализиро-
вать» — так звучит недоброе положение Георга Еллинека,
непосредственно связанное с его тезисом о нормативной
силе фактического. И далее: пусть и впредь плетется
юриспруденция в хвосте происходящего и с помощью диа-
лектических трюков доказывает законность совершивших-
ся фактов 54.
Но хотя прежде всего надлежит вскрыть иррациональ-
ность этого дицизионизма, а также присущую Максу Ве-
беру неспособность улаживать при помощи научных мето-
дов конфликты между целями, равно как и свойственное
Карлу Шмитту безразличие к научным методам вообще,—
сама идея рациональности, понимаемой в качестве исполь-
зования тех или иных средств для достижения цели,
позволяет осуществлять стратегию реализации матери-
альных интересов, намного превосходящую по своим
возможностям «юриспруденцию понятий», в арсенале
207
которой находится лишь дедуктивно-логический метод.
Поэтому не случайно «юриспруденция интересов» сумела
добиться наибольших успехов в гражданском праве именно
в условиях развития отношений обмена в сфере капитали-
стического товаропроизводства.
Тем самым был одновременно проложен путь, кото-
рый за последние десятилетия прошла до самого его
конца так называемая системно-структурная теория права,
опирающаяся на следующие методологические положе-
ния 55. Право понимается как интегрирующий механизм
существующей общественной системы и, таким образом,
в отличие от позитивистской теории права, не сводится к
«должному», полностью отделенному от «сущего». По-
скольку к правовой системе причисляются все социальные
коммуникации, определения которых содержат упомина-
ние о праве,— такие, как законодательство, судебная, про-
курорская и адвокатская деятельность, законопослуш-
ное и противоправное поведение,— предметом науки права
объявляется обширный комплекс проблем, по сравнению
с которым «чистое учение о праве» Кельзена должно
выглядеть весьма убого. Речь, разумеется, идет о функци-
ональной программе: действующее право — это медиум
социальной технологии, это институционализированное
пристрастие к изменениям посредством правовых предпи-
саний. Вместо того чтобы раскрывать объективные зако-
номерности возникновения, функционирования и исчезно-
вения правовых сущностей, правовая наука ориентирует-
ся лишь на совершенствование наличествующего права.
Интерпретировать же право исключительно с точки зре-
ния его функционирования и вместе с тем понимать
функциональность не как вид причинности 5<>, отрицая при
этом какие бы то ни было онтологические критерии его
оценки,— означает возводить в систему без всяких огово-
рок и условий знание механизмов господства. Экономи-
ческие реальности вместе с их вторичными политически-
ми проявлениями переводятся в идеальные юридические
категории, и идея господства меньшинства проникает в
повседневное сознание. Рациональность, низвержение до
уровня функциональности, подобно общераспространенно-
му утилитарному рационализму, превращают оппортунизм
в свою стратегию. Тот, кто не оказывает сопротивления,
заносится в разряд ресурсов власти. Поскольку юристы —
сторонники системного структурализма как модернизиро-
ванного варианта «юриспруденции интересов», исходя
из начал своей теории, решительно переосмыслили идею
208
причинной связи и понятия, которые в работах теорети-
ков от Аристотеля до Маркса наложили свой отпечаток на
философию права,— такие, как разум, причинность, исти-
на, законность,— то у них не осталось возможности
исследовать суждения с точки зрения истины, нормы —
с точки зрения справедливости, действия — с точки зре-
ния причинности, теории — с точки зрения разумности.
Однако этот тип рациональности отнюдь не есть антипод
иррационализма, скорее подобная рациональность являет-
ся его инструментом.
Таким образом, ссылки на «жизненные условия», «жиз-
ненные ценности», направленные против «юриспруден-
ции понятий» и легитимации права, согласуются в миро-
воззренческом плане с «философией жизни» во всем ее
диапазоне от Дильтея до Шпенглера. Коль скорр жизнь —
это фундамент философии, то тем самым она освобожда-
ется от необходимости предстать пред судом разума,
утверждает Дильтей; по словам же Шпенглера, жизнь —
это начало и конец, у нее нет ни системы, ни программы,
ни разума 57.
Если в правовой мысли Просвещения (буржуазное)
«общество знания» выступало против (феодального)
«общества веры» 58, то в позднебуржуазной системе мыш-
ления осуществляется крутой поворот 59: наука видит свой
источник в вере; все наиболее серьезные вопросы юрис-
пруденции уходят корнями в сферу иррационального и
могут быть лишь предметом созерцания, а не доказатель-
ства; суждения правоведов-рационалистов лишены какой
бы то ни было юридической значимости; просвещение,
которое фиксируется на значениях, а не на открытии,
изменяет фундаментальным принципам западноевропей-
ской культуры и присягает на верность всеобщему вар-
варству.
Печатью подобного возвращения к средневековой
религиозности и стремления к абсолюту отмечено также
возрождение естественного права — еще одного варианта
позднебуржуазной философии права, осуществляющей
внешнюю легитимацию позднебуржуазного права. Уже
«школа свободного права», считавшая себя естественным
правом XX в.60, с самого начала отмежевалась от рацио-
нального естественного права (в интерпретации Пуфен-
дорфа). Она ориентировала на чувства как источник
иррационального права. Это, разумеется, в еще большей
степени относится к послевоенному ренессансу естест-
венного права, как его назвали — к «естественному праву
209
14-1449
ужаса» 61 —этому зловещему, по мнению специалистов,
явлению, ибо при помощи утверждения, согласно которо-
му правовой позитивизм сделал возможным нацистское
варварство в судейской мантии, направленного преиму-
щественно против Кельзена и Радбруха, двух бесспорных
противников и жертв Гитлера, доктрина естественного
права была провозглашена господствующей правовой иде-
ологией и трансформирована в позитивное конституцион-
ное статутное и судебное право.
Но разве само естественное право, этот хамелеон в
сфере философии права, не доказало свою способность
служить фашизму независимо от того, в какой цвет он
был окрашен — в коричневый (немецкий) или черный
(итальянский). Подлинно антифашистским естествен-
ное право было в столь же малой степени, как и пра-
вовой позитивизм. Со ссылкой на «провидение» (мы
приводим только отдельные примеры, ведь история бур-
жуазной философии права нашего столетия все еще не
написана) естественное право объявляло узаконенными
положения, подобные таким, как «право — это то, что
арийские мужи считают правом»; «любое право исходит
от Гитлера» и он непогрешим; «единому Рейху нужна
одинаковая кровь»; «против еврейства надлежит бороться
всеми возможными средствами» и так далее, и тому
подобное 62.
Пусть нас поймут правильно. Естественное право как
таковое не было теоретической основой фашистской юри-
дической практики; не были движущей силой этой практи-
ки и правоведы, стоявшие на его позициях. Но поскольку
при помощи естественного права со времени рабовла-
дельческого строя и вплоть до фашизма, да и в наши
дни оправдывается любой эксплуататорский общественный
строй (Альф Росс говорил о естественном праве как о
доступной всем потаскухе, а Форстхофф, который в этом
разбирается, заметил, что при помощи естественного
права можно аргументировать даже необходимость газо-
вых камер ОсвенцимаБ3), то ожидание философского
преодоления узаконенных массовых убийств и истреби-
тельных военных кампаний от непросветительского, нера-
ционального варианта естественного права, которое своей
вездесущностью обязано бессодержательности формулиро-
вок своих исходных положений, удобоуправляемое™ сво-
их апостолов и порочному кругу собственных доказа-
тельств,— такое ожидание поражает своей наивностью.
Но, возможно, это вовсе не наивность. Ибо возвраще-
210
ние естественного права после 1945 г. в западные окку-
пационные зоны Германии не было поддержано теми,
кто, погруженный в атмосферу абсолюта и божественной
уверенности в том, что правда и правосудие неинструмен-
тализуемы, противостоял тем не менее фашизму. Невзирая
на любые (в том числе и добрые) намерения, под фи-
лософско-правовым эскортом естественно-правового уче-
ния,. демонстративно опиравшегося на веру, совесть и
чувство, конечно же, объективно осуществлялась реставра-
ция такого общественного устройства, которое не устраня-
ло причин, порождавших фашизм, а, наоборот, реанимиро-
вало их: речь шла о возрождении естественного права
как идеологии возвращения к «Веймару», к этому все
еще плодовитому ростку. Это естественное право 64, подоб-
но его предшественнику в кайзеровские времена, было
подчеркнуто антидемократичным; оно однозначно понима-
лось как ограничение суверенитета народа, как гарантия
частной собственности на средства производства (Кон-
ституция земли Рейнланд-Пфальц, ст. 60: Собственность
является естественным правом), как узаконение превос-
ходства мужа над женой в богоустроенной семье, как обо-
снование претензии на единоличное представительство
Федеративной Республики Германии в международных
делах (преамбула боннского Основного закона).
Нельзя, однако, не признать, что, следуя естественно-
правовому принципу «обеспечения жизни через веру», в
те времена выносились и такие судебные решения, кото-
рыми карались фашистские преступления. Социальная
функция учения о естественном праве в подобных —
правда, не очень распространенных — случаях 65 (из юри-
стов фашистского «Народного суда» ни один не был
осужден в ФРГ с соблюдением требований закона) со-
стояла, однако, не только в том, чтобы дать возможность
буржуазной юстиции, привыкшей путать параграфы с
правом, обосновать юридическую силу отрицаемой Зако-
ном № 10 союзнического Контрольного совета обратной
силы уголовного закона,— оно помогало поддерживать
иллюзию правовой преемственности между периодом до
1945 г. и позднейшим периодом, иллюзию неразрывной
и не нуждающейся в разрыве эволюции немецкого права
в нынешнем столетии.
Естественно-правовой метод, направленный на то, чтобы
вновь оживить идею о персональной связи человека с
богом, иными словами на то, чтобы посредством переноса
земных проблем в небесную сферу идей сделать эти проб-
211
14»
лемы разрешимыми, способствовал сокрытию причин за-
рождения фашизма и условий его уничтожения. В декла-
рациях кардинала Фрингса, Фульдской конференции
епископов и Центрального комитета западногерманских
католиков с помощью заимствованных у естественного
права аргументов — Курт Шумахер говорил тогда о церк-
ви как о пятой оккупационной державе 66 — было подго-
товлено и осуществлено господство ХДС/ХСС.
Хотя возрождение естественного права в Западной
Германии после Второй мировой войны сравнительно
быстро пошло на убыль и уступило место направлениям
позитивистско-правового толка (чей девиз был: пусть
юристы занимаются осуществлением права, а не связанной
с ним проблематикой), продолжал действовать особенно
заметный в базисной дисциплине правовой науки —
философии права — остаточный эффект: внедрение и уза-
конение ненаучных методов юриспруденции с целью обос-
нования права; суждениям и нормам в правоведении прак-
тически пришел конец еще до того, как они появились.
За критерий существенности, истинности и правомочности
естественно-правовых понятий стали выдавать ощущение
достоверности, которое они вызывали. «Этот здравый
смысл,— сказал однажды Гегель,— взывая к чувству, это-
му своему внутреннему оракулу, прекращает разговор с
теми, кто [с ним] не согласен; он вынужден объявить,
что ему больше нечего сказать тому, кто не исходит и
не чувствует в себе того же; другими словами, он попирает
ногами корень человечности, ибо в природе последней —
настаивать на согласии с другими, и ее существование
заключается лишь в осуществленной общности сознаний.
Противочеловеческое, животное состояние не выходит за
пределы чувств, и взаимное общение в нем возможно
только посредством чувства» 67.
Так что же должен, собственно говоря, ответить простой
смертный, пользующийся доморощенным инструментарием
опыта, памяти и рассудка, некоему представителю просве-
щенной элиты, которому явился сам господь бог и воз-
вестил 68, что претензия ФРГ на представительство инте-
ресов «восточных немцев» может быть обоснована только
«неписаными правилами всемирного Основного закона
нравственности»? Общие утверждения о бытии, которые
вообще не подтверждаются доказательствами, заменяют
ссылкой на «подсознательную уверенность», с чьей по-
мощью можно узреть «изначальный порядок» ценностей и
жизни,— утверждения эти вовсе не неопровержимы, ибо
212
они располагаются за пределами (extra muros) науки и
разума. То обстоятельство, что после 1945 г. естественное
право сумело так быстро получить права гражданства
в качестве постулата правового сознания, нельзя объяс-
нить в отрыве от того факта, что до 1945 г. суд вершился
на основе «здравого чувства народа» и что подтвержде-
нием авторитетности научных суждений служила «глубина
веры, лежащей в их основании» (!) (кстати сказать, и до
и после 1945 г. речь шла об одних и тех же профессо-
рах ь9).
Хотя в солидных изданиях (назовем прежде всего
следующие: Kaufmann A. Naturrecht und Geschitlichkeit.
Tubingen, 1957; J. Llompart. Die Geschichtlichkeit der
Rechtsprinzipien. Frankfurt/M., 1976.— Кауфман А. Ес-
тественное право и историчность. Тюбинген, 1957; Ллом-
парт Й. Историчность правовых принципов. Франкфурт-
на-Майне, 1976) были предприняты попытки ввести
извечное естественное право в исторические рамки, с тем
чтобы получить объективные масштабы права, отвечаю-
щего требованиям времени; хотя естественное право было
вновь превращено в незаконное оружие сопротивления
меньшинства 70,— тем не менее как господствующее те-
чение позднебуржуазной юридической мысли естественное
право с давних пор слилось воедино с другими формами
иррационального мышления, вроде «философии жизни»,
«философской антропологии».
То, что наука права и правовая практика не обходятся
без оценок,— прописная истина. Не менее тривиально
утверждение, что эти оценки — можно, например, напом-
нить о назначении меры наказания в приговоре или об
исках о возмещении ущерба — зачастую нельзя свести к
простому подсчету. Однако там, где кончается знание,
выявляется практическое назначение субъективных оце-
нок, а источником оценок оказывается эмоциональный
императив, явленный через веру и откровение 71. Все это
приводит к морализации права, к слиянию юриспруденции
и теологии — тенденции, которая давно нашла свое окон-
чательное концептуальное воплощение в теории граждан-
ской религии (civil religion) как надконфессионального,
конститутивно обязательного всеобщего начала 72.
Итак, в цепи наших рассуждений мы дошли до того
пункта, когда можно дать ответ на вновь и вновь возни-
кающий вопрос: которое из двух основных течений поздне-
буржуазной правовой мысли более прогрессивно: направ-
ление правового позитивизма или направление естествен-
213
ного права, иными словами, то, которое провозглашает
самолегитимацию существующего права, или то, которое
выдвигает тезис о его внешней легитимации.
Позднебуржуазная философия права складывается из
взаимозависимых и дополняющих друг друга теорий,
имеющих стойкую тенденцию превращать контроверзы в
конвергенцию. Возведение в абсолют антагонизма между
различными школами соседствует здесь с постоянными
заверениями в совместимости этих школ, время от вре-
мени провозглашающих идеи, которые то объединяют, то
разъединяют их. Объективно (и лишь в исключительных
случаях субъективно) речь идет об основанном на разде-
лении труда существовании различных направлений фило-
софии права. То обстоятельство, что их выводы противоре-
чат друг другу, не мешает этим выводам функционально
совпадать. Подчас функциональные противоречия между
адептами естественного права, придерживающимися раз-
личных точек зрения по отдельным вопросам (скажем,
приверженцами теономного, искателями онтономного и
воителями антропономного естественного права) более
значительны, чем функциональные расхождения между
сторонниками правового позитивизма, с одной стороны, и
сторонниками естественного права — с другой. Не стре-
мясь поставить под сомнение или же нивелировать плю-
рализм позднебуржуазной юридической мысли, включаю-
щий прямо противоположные позиции, заметим: различ-
ные теории о легитимирующем самообеспечении права и
теории о легитимирующем внешнем его обеспечении до-
полняют, обусловливают, пронизывают и порождают друг
друга. Они опровергают друг друга, но также и предпо-
лагают друг друга. Одни являются вторым «я» (alter ego)
других. Лишь в своей совокупности они способны отвечать
требованиям, которые позднебуржуазная правовая прак-
тика предъявляет к позднебуржуазной правовой идео-
логии.
Эти предварительные выводы, изложенные в данном
контексте лишь в самой лаконичной форме, могут крайне
удивить того, кто принимает на веру объявление позити-
вистами войны адептам естественного права (Бергбом:
сорная трава естественного права должна быть вырвана с
корнем) или обвинительные приговоры, выносимые пози-
тивизму сторонниками естественного права (Хиппель: за
массовые убийства и за концентрационные лагеря идео-
логическую ответственность несет правовой позити-
визм) 73. Между тем библейский образ мышления (Еван-
214
гелие от Марка, гл. И, стих 10; глава 15, стих 13)
«Осанна — Распни его» (Шенфельд: «...то, чему мы покло-
нялись до 1945 г.— позитивизму,— мы теперь сжигаем;
а тому, что мы тогда сжигали,— учению о естественном
праве — мы теперь поклоняемся» 74) уже давно уступил
место потребности мнимых антагонистов во взаимодо-
полняющем сотрудничестве: друг друга больше не «преодо-
левают», друг с другом идут на мировую, друг другу
помогают в трудную минуту (Марчич: «Хорошие теоретики
естественного права и хорошие правоведы-позитивисты
нуждаются друг в друге»); прагматически решается вопрос
о том, в каких ситуациях целесообразно занять пози-
тивистскую позицию, а в какой — естественно-право-
вую '5. И вот уже давно, начиная с такого правоведа-фило-
софа, как Легаз-и-Лакамбра, через Коссио и Холла вплоть
до Йоргенсена, возникли синтезирующие философии пра-
ва, в которых интегрированы считавшиеся до того несов-
местимыми позитивистские и естественно-правовые на-
чала 6.
При этом особенно поражает готовность правоведов-
позитивистов соединить воедино свою подчеркнуто анти-
иррациональную теорию права77 с идейным наследием
тех, кто считал необходимым прикрывать свое иррацио-
нальное видение сущности или бога. Приверженность
Иеринга идеям Фомы Аквинского, стремление Кельзена
восполнить католическое учение естественного права,
включение Хартома в его «аналитико-лингвистическую
юриспруденцию» 78 некоторых естественно-правовых эле-
ментов не являются столь уж неожиданными. Поскольку
рационализм позитивистов, по общему признанию, неиз-
менно оказывается лишь ограниченным, частичным рацио-
нализмом, который, покоясь на иррациональной основе
(Поппер: «Я открыто признаю, что не могу обосновать
мой рационализм рациональным образом»), допускает воз-
можность рационального анализа лишь в отношении фор-
мальных обстоятельств создания той или иной правовой
системы (Шёльски: «Юридическая рациональность — это
не истинное, но достоверное в процессе институциональ-
ного взаимодействия должностных лиц, организованного
по принципу разделения труда»), то все вопросы, касаю-
щиеся содержания права, оснований функционирования
какого-либо правопорядка, равно как и его оценки (в част-
ности: надлежит ли ему повиноваться или восставать про-
тив него), остаются вне рассмотрения проблемы рацио-
нальности права 79. И поскольку, к ужасу своих последо-
215
вателей80, признанный предводитель всех правоведов-
позитивистов отрицал логическую выводимость судебных
решений из норм закона81, то от правопозитивистской
рациональности юридических проблем остается не особен-
но много из того, в соответствии с чем можно было бы
вытеснить за пределы правовой теории анализ законода-
тельства как некоего таинства и анализ справедливости
как некоего иррационалистического идеала. Теоретический
«остаток» представляет собой иррациональный децизио-
низм, «юриспруденцию результатов», при которой основное
теоретическое положение не определяет направление прак-
тической деятельности. Кажется, что целые миры лежат
между философией Бергбома, Фехнера и Шмитта —
между идеями Бергбома, суть которых сводится к тому,
что «наряду с уже существующим правом нельзя научно
рассматривать в качестве уже рожденного (projam nato)
право, которое еще только должно появиться», Фехнера,
согласно которому «становящееся и рискованное естест-
венное право обнаруживает свою правильность лишь после
деяния», и, наконец, Шмитта, полагающего, что опреде-
лить, «имеет ли что-либо ценность и какую именно, яв-
ляется ли что-либо значимым и ценным и в какой степени,
можно лишь на основе точки зрения, установленной зако-
ном». На самом же деле их разделяет очень немногое 82.
Мы не хотим сказать, что марксистско-ленинская
теория права не придает особого значения различиям
между отдельными течениями, направлениями, школами
правовой мысли современного капитализма. Подобно тому
как рабочее движение не может позволить себе анархист-
ское отношение к буржуазному праву (наоборот, оно
должно оказывать воздействие на его содержание с тем,
чтобы влиять на условия жизни и борьбы рабочего клас-
са), для него не может быть безразличной и правовая
теория, оправдывающая буржуазное право, а также при-
сущие этой теории внутренние противоречия и модифика-
ции, даже если она выступает скорее как (после-
дующее) обоснование принятых решений, чем как их
(предварительный) источник.
Среди рационалистов, представляющих буржуазную
философию права, существуют и такие, которые выдви-
гают положения, частично совпадающие с некоторыми по-
ложениями марксистской правовой мысли. То же самое
можно сказать и об отдельных буржуазных теоретиках-
иррационалистах. Однако поскольку буржуазная рацио-
нальность объявляет вопросы собственности, власти, клас-
216
совых отношений не подлежащими никакому рациональ-
ному рассмотрению (именно это делает такую рациональ-
ность буржуазной, несмотря на личные взгляды некоторых
авторов, в ряде случаев отнюдь не являющихся сторонни-
ками капитализма), поскольку она отсылает эти вопросы
к компетенции иррационализма, а последний в свою оче-
редь лишь с великими колебаниями решается подвергнуть
свое вероучение очищающим струям верифицирующей или
фальсифицирующей дискуссии, то конец каким-либо сов-
падениям наступает задолго до того, как возникает воз-
можность надеяться на взаимное сотрудничество в инте-
ресах прогрессивных социальных действий. Так, например,
в споре с теми иррационалистами, которые трансперсона-
лизировали современное капиталистическое общество, про-
возгласив его объективно-абсолютной «ценностью», не сле-
дует слишком легковерно относиться к умозаключениям
Хоэрстера: «Тот, кто требует, чтобы действовали в соот-
ветствии с божьей волей, подобен ребенку, который раз-
мышляет о том, как бы заслужить благосклонность ска-
зочного пасхального зайца» 83.
Однако свойственный позднебуржуазной философии,
права трагизм, который наиболее отчетливо проявляется
у лучших ее представителей, заключен в том, что для нее
не существует необходимых соединений между научными
выводами и догматическими постулатами. От Густава
Радбруха до Артура Кауфмана философией права зани-
мались как частью философии, а не как частью правовой
науки. Начиная с Макса Вебера научное представительство
практических точек зрения объявлялось бесполезным
(«Здесь ведется спор между различными божествами, и,
кстати, на вечные времена»). А принятое Таммело реше-
ние стать «действительным философом права на практи-
ке» воспринималось как хотя и благородное, но все же
предательство по отношению к непосредственному призва-
нию быть «чистым» теоретиком философии права 84.
Если, однако, философия права не может сообщить
никакого знания в вопросах материальных, как полагают
позитивисты, а может в лучшем случае лишь каталоги-
зировать мыслимые ответы или же, как считают предста-
вители естественного права, только апеллировать к «опре-
деленному» разуму, то в этом случае не следует удив-
ляться широкому диапазону существенно отличающихся
друг от друга выводов, которые следуют из одного и того
же основания или по крайней мере связаны с ним. На-
пример, при помощи естественно-правовой аргументации
217
Ригерд Шоулли обосновывает «теологию революции» в
США и одновременно — манифест западногерманских
неорасистов, направленный против турецких рабочих-
иммигрантов в ФРГ 85.
Если все вопросы, касающиеся содержания права,—
такие, как: следует ли предписывать или запрещать учас-
тие рабочих в делах предприятий, следует ли легализо-
вать или запрещать аборты, имеют ли палестинцы право
на самоопределение,— квалифицируются как метаюриди-
ческие и метанаучные, относящиеся к сфере чувственной
интуиции или веры отдельного индивида, если проблема-
тика de lege ferende затрагивается (если вообще затра-
гивается) лишь с методологической точки зрения, то,
действительно, построенная соответствующим образом
философия права приобретает (за счет многозначности ее
выводов) определенную общественно-политическую «нейт-
ральность». Разве допускает позднебуржуазная мысль
возможность обосновывать нечто противоположное? В ка-
честве примера можно обратиться к фигуре Карла Шмит-
та, который по поводу любой политической формы, суще-
ствовавшей в Веймарской Республике, заявлял, что с юри-
дической точки зрения ее существование полностью пра-
вомерно, и труды которого, предшествовавшие господству
фашизма, содействовали подрыву существования этой
республики 8б. Возможность научного обоснования и оцен-
ки практических точек зрения, поднятая до уровня тео-
рии, не препятствует ни законодателю, ни суду постоянно
занимать определенную позицию и принимать определен-
ное решение. Настоящее определяет альтернативы буду-
щего и одновременно «снимает» их. Проявление философ-
ско-правовой сдержанности означает не нейтрализацию
существующих классовых противоречий, а предоставление
классовому законодательству и классовой юстиции свободы
действий, что, в сущности, является ничем иным, как
косвенной апологией существующего.
Однако, как нам представляется, и там, где филосо-
фия права не освобождена от самоопределения человека
и народов, от понятий истины и справедливости (мы
имеем в виду известный принцип функционалистов —
сведение сложности «мира системы» к основополагающему
принципу), связь между социальной философией и со-
циальной практикой не осуществляется. В первом случае
устанавливается собственность для свободы, а во втором
общеизвестное «в случае сомнения — в пользу свободы»
хотя и не заменяется, но все же дополняется принципом
218
«в случае сомнения — в пользу равенства» 87. Однако что
означает первое и что второе, если не абстрагироваться от
противоречий между свободой и равенством в условиях
современного общества? Когда полагают, что свобода
может быть ограничена лишь в пользу самой свободы,
тогда суд может объявить незаконной специальную про-
грамму какого-либо университета, предусматривающую
меры содействия лицам, принадлежащим к дискримини-
руемым до сих пор национальным или социальным мень-
шинствам, при приеме на учебу, как обратную дискрими-
нацию «большинства»88. Кроме того, оправдывает ли
принцип «в случае сомнения — в пользу равенства» («in
dubio pro aequalitate») то, что коренное черное население
Южной Африки поднимается против белого меньшинства
(и какие при этом должны использоваться методы?), или
то, что работники какого-либо концерна осуществляют
обобществление последнего? Можно подумать, что свобода
рабов не обуславливает «несвободу» рабовладельцев, а
общественная собственность — отмену частной собст-
венности.
Философы права, которые считают себя антиидеоло-
гами по профессии, ложно приписывают реально сущест-
вующему социализму стремление реализовать принцип
равенства путем ампутации свободы89. При этом они
забывают простую истину, что «ни один человек не
борется против свободы,— борется человек, самое боль-
шее, против свободы других» 9 .
С одной стороны, нам расхваливают позитивизм как
единственно разумный с точки зрения подлинной демо-
кратии образ мышления и способ вершить суд. С другой
стороны, представление о некоем метафизическом порядке
бытия, имеющем исключительную силу древних, естествен-
ных и (одновременно) человеческих прав, преподносится
как универсальная мера (с неизменным, меняющимся
и находящимся в процессе становления содержанием)
наилучшего образа земного поведения. И накойец, нам
не оставляют возможности по-новому обосновать право
(либо посредством естественного права или через право-
вой позитивизм) 91.
Куда обратиться? Махатма Ганди стал с уважением
относиться к правовой науке лишь тогда, когда попытался
найти в ней религию. Густав Радбрух, в противополож-
ность этому, соприкоснувшись с практикой фашистского
произвола, заявил, что теперь позитивизм представляется
ему прямо-таки идеалом. А современные демократы высту-
219
пают против марксистской критики кельзеновского «чис-
того учения» о праве, сопровождая это «маленькой прось-
бой о небольшом количестве позитивизма»92. Куда же
обратиться? К правовому позитивизму или к учению о
естественном праве? Что является по крайней мере мень-
шим злом?
Не следует предаваться иллюзиям. Ни один из судей
и обвинителей Рейхсгерихта (Имперского верховного суда
в Германии 1879 —1945 гг.) Веймарской Республики, ка-
кими бы величайшими учеными в области права они ни
считались,— ни один из них не отказался присягнуть Гит-
леру; вместе с тем в ущерб интересам обвиняемых они
шли на нарушение закона, отнюдь не следуя принципу
«закон есть закон» и «приказ есть приказ» 93. Лишь за
время Второй мировой войны германская уголовная юсти-
ция вынесла 16 тысяч смертных приговоров (во время
Первой мировой войны их было вынесено 48). Все это
имеет отношение как к институциональному, так и к идео-
логическому аспекту позднебуржуазного права. Боль-
шинство философов права того времени не только не
оказало сопротивления национал-социализму, но недвус-
мысленно выступало в поддержку почти всех главных це-
лей, которые ставило перед собой новое «народное дви-
жение», не исключая и его «расовой программы» 94. Густав
Радбрух, один из философов права, работавших в период
Веймара, был в принудительном порядке отправлен на
пенсию, Ганс Кельзен, Херманн Хеллер и Артур Баум-
гартен эмигрировали. Все четверо были противниками на-
цистов, однако в своем качестве философов права только
Хеллер и Баумгартен были больше чем нефашисты,
только они были антифашистами. В прагматично функцио-
нализированном эклектизме господствовавшей в Германии
философии права, то есть философии права, которая обос-
новывала и оправдывала нацистский террор, свирепство-
вавший как внутри, так и вовне страны, нашли свое цель-
ное «снятие» позитивистские, «жизненно-философские»,
неокантианские, клерикальные, неогегельянские естест-
венно-правовые школы двадцатых годов. На фундаменте
безудержного антикоммунизма (можно назвать, например,
книгу Хиппеля «Большевизм и его ликвидация». Бреслау,
1938 г.,—четвертое переиздание ее былр осуществлено
в г. Ульм в 1953 г.!) встроенные в фашистскую теорию
права элементы были антидемократическими («фюрер тво-
рит право»), иррационалистическими («естественное право
из немецкой крови и почвы»), расистскими («право —
220
это то, что считает для себя правом человек арийского
происхождения»), позитивистскими («закон есть закон»),
отрицающими законность («конкретные представления о
порядке») и отличались внешнеполитической агрессив-
ностью («трансконтинентальный международно-правовой
порядок»). Приведем лишь несколько примеров, число
которых можно было бы значительно умножить 95.
Хек: «Разве могут вообще появляться в наше время
законы, в частности законы о расовых отношениях, если
любой судья может и должен отклонить их как противные
его чувственному решению».
Вольф: «Правопритязание национал-социалистского го-
сударства охватывает земное бытие человека всеобъем-
лющим образом. Оно не находит своих границ ни в исто-
рических традициях, ни в основных правах или правах
человека... Достижения нашего рассудка в этой области
не являются пределом. Конечной является сила веры».
Ларенц: «Кровь должна стать духом, дух — кровью
там, где удастся созидательный проект...»
Маунц: «Германскому праву свойствен принцип ра-
венства, построенный на расистской основе...— исключе-
ние лиц, не принадлежащих к германской расе...»
Николаи: «Чистое право может возникнуть лишь у чис-
того в расовом отношении народа».
Шмитт: «Глубочайший и конечный смысл борьбы про-
тив евреев и большевиков заключен в словах фюрера:
’’Борясь с евреями, я веду борьбу за народ господ”».
Фашизм представлял собой не неизбежную, но воз-
можную форму выражения современного капитализма. Его
юридическая практика не была вызвана к жизни право-
выми теориями Биндера, Дама, Дитца, Эмге, Форштоффа,
Хека, Хенкеля, Хиппеля, Хена, Юнга, Коэльройтера,
Кюхенхоффа, Ларенца, Маунца, Николаи, Зауэра, Шафф-
штейна, Шмитта, Шенфельда, Швинге и Вольфа, однако
она благополучно использовала эти теории для своего
обоснования и оправдания. Является ли это все «сле-
дами прошедших тысячелетий», сметенными Советской
Армией и ее союзниками? Следует отметить, что подав-
ляющее большинство названных выше юристов и после
1945 г. читали в ФРГ свои лекции, опубликовывали свои
книги (стирая коричневую окраску со своих новых оценок
или же перекрашивая и^). В честь этих людей устраивают
юбилейные издания, их награждают орденами.
Народы также не могут вступить дважды в одну и ту
же реку. Но устранена ли опасность возрождения былого?
221
И разве маскировка антикоммунизма, выступающего под
видом самоутверждения либеральных систем 96, осуществ-
ление его в практике запретов на профессии и прежде
всего в практике интеграции в рамках имперской концеп-
ции мира, представляемой сейчас США, предпринимается
не для того, чтобы убрать с повестки дня этот вопрос?
Ведь «холодная война» и маккартизм — это одно целое.
До тех пор пока философия права не постигнет себя
в качестве осознанного медиума общественных противо-
речий, любая из попыток оказаться «по ту сторону пра-
вового позитивизма и учения о естественном праве» снова
приводит к одной из этих философий, с помощью которых
реализуется двойная стратегия угнетения и обмана, реде-
ния дел и введения в заблуждение. В этих условиях
индивидуализм их авторов будет лишь мифом о «свободно
парящем» интеллекте, объективная функция которого за-
ключена в пропаганде конформизма. Слова Таммело97,
сказанные им перед лицом ядерной угрозы всеобщего
уничтожения: «То, что до сих пор не произошла мировая
катастрофа, представляется скорее итогом благоприятного
стечения обстоятельств, чем результатом предпринятых
людьми мер»,— это приглашение к серьезному диалогу, а
не к вербовке новых приверженцев. И оно требует к себе
серьезного отношения, как и другие его предостережения:
«Человеческая жизнь должна находиться под контролем
разума»; и далее: «Первейшая «прометеева задача» чело-
века состоит в выяснении вопроса, как обнаружить то,
что абсолютно необходимо для ’’прометеева сущест-
вования”».
7. К ОСНОВНОМУ ВОПРОСУ ФИЛОСОФИИ ПРАВА
С тех пор как в теоретических исследованиях право
стало изучаться с точки зрения философии,— а уже у
Гесиода прозвучало: «Следуй всегда закону, который среди
всех благ является наивысшим, никогда не учиняй наси-
лия»,— и особенно с того времени, когда философия права
превратилась в относительно самостоятельную научную
дисциплину, занявшую промежуточное положение между
философией и теорией права, возник ряд вопросов, имею-
щих кардинальное значение и получивших фундаменталь-
ную научную разработку. К числу наиболее существенных
проблем, которые в различные исторические периоды под-
вергались анализу разными мыслителями, можно отнести
такие, как соотношение власти и права, естественного и
человеческого закона, разума и воли, идеи и понятия пра-
ва, причины и цели в праве, вечного и исторического,
законности и справедливости, юридических законов и су-
дебного права, сущего и должного. Эти и некоторые
другие основополагающие вопросы, хотя их и нельзя счи-
тать полностью тождественными предмету философии
права, тем не менее до известной степени являются кон-
цептуальным фундаментом, на котором строится вся тео-
ретико-правовая аргументация. Одновременно они обозна-
чают первостепенный познавательный интерес исследова-
телей-юристов.
Основным вопросом марксистской правовой мысли,
согласованной с материалистическим основанием истори-
ческих и философских наук и, говоря словами Энгельса,
перестроенной в соответствии с этим основанием *, являет-
ся вопрос об отношении духа к природе, мышления к
бытию, или, более конкретно, общественного сознания к
общественному бытию, или, наконец, еще более конкретно,
отношении юридического к материальному, и в частности к
экономическим условиям жизни общества 2.
223
Основополагающая идея Маркса как марксиста, озна-
меновавшая его разрыв с теми исследованиями различных
проявлений общественной действительности, включая сюда
ее отражение в правовой и философской теории, которые
первоначально опирались на Гегеля и младогегельянство,
заключается, как известно, в том, что правовые отноше-
ния не могут быть понятны ни из самих себя, ни из так
называемого общего развития человеческого духа, а коре-
нятся в материальных условиях жизни общества, его
экономической структуре, и что, следовательно, способ
производства материальной жизни обусловливает также и
процесс политической и духовной жизни, и не сознание
людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное
бытие определяет их сознание
Понимание общественного бытия как первичного, про-
изводящего и определяющего фактора, а общественного
сознания, в том числе права и правовой мысли,— как
вторичного, производного и определяемого, отнюдь не
предполагает, что материальное и идеальное рассматри-
ваются как якобы противостоящие друг другу сущности,
связанные лишь односторонним воздействием одного на
другое. Речь идет о «взаимодействии двух неодинаковых
сил» 1. Хотя материальные отношения людей являются
базисом всех их отношений («их материальные отношения
образуют базу всех их отношений» 5), необходимо учиты-
вать и обратное воздействие нематериальных отношений,
в частности права и правовой мысли, на материальные и
вытекающую отсюда их относительную самостоятель-
ность 6. В этом случае истина будет полной. Утверждать,
что экономическое развитие — если использовать образное
выражение Р. Люксембург/ — подобно мощному локомо-
тиву, несется по колее истории, а право вместе с право-
вой философией беспомощно и пассивно следуют за ним в
виде товарных вагонов, было бы метафизическим догма-
тизмом. Право и правовая философия — это не замкнутые
в себе системы. Как идеальные моменты общества они
имеют как «входы», так и «выходы» по отношению к
материальным моментам этого общества. Будучи лишь
относительно самостоятельными явлениями, они не имеют
ни «своей собственной истории» 8, ни своей самостоятель-
ной области 9.
Следовательно, источником права не является история
права, как заявляют сторонники исторической школы пра-
ва. Правовая наука не должна также ограничиваться
конструированием лишенной противоречий совокупности
224
действующих правовых норм, лишь внутренне связанных
между собой, как полагают некоторые позитивисты, допус-
кая, что единственно правовая теория призвана решать эту
задачу. Обе эти крайности, впрочем, более близки друг к
другу, чем это обычно считается. Именно Савиньи — при-
знанный предводитель исторической школы права, своей
формулой, гласящей, что вся правовая теория является
историей права, свел историческую основу права к истории
права, и именно Пухта, стремившийся быть его последова-
телем и в то же время являющийся идейным отцом всех
представителей немецкого правового позитивизма, видел
предназначение юриспруденции в познании правовых
норм, в их систематической взаимосвязи, их взаимной обус-
ловленности и производности, что имело целью проследить
генеалогию каждой нормы вплоть до лежащего в ее основе
принципа и получить таким образом возможность дохо-
дить до ее наиболее конкретных выражений |0. Поскольку
изучение права как с позиции исторического, так и си-
стематического подхода к нему не должно ограничиваться
самим только правом, то логические, социологические и
исторические методы рассмотрения, если они строятся на
научной основе, составляют хотя и противоречивое, однако
необходимое единство. Любая теория права, сведенная
лишь к одному аспекту — историческому, социологиче-
скому или системному,— в лучшем случае только частично
пригодна для отображения общественной действитель-
ности. Любая философия права, которая возводит подоб-
ную «усеченную» методологию с вытекающим отсюда ог-
раниченным рационализмом в аксиому, полностью лишена
научности. Она подобна попытке представить какую-либо
симфонию Бетховена в виде кривой изменений колебаний
воздуха, что Эйнштейн охарактеризовал как хотя и воз-
можную иллюстрацию, но выполненную негодными сред-
ствами 11. Лишь сознательное применение логического,
социологического и исторического методов в их противо-
речивом единстве ведет к познанию материальной обус-
ловленности права и его диалектической вовлеченности в
поток истории общества, означает разрыв с идеалисти-
ческим методом анализа и метафизическим образом
мышления.
Материалистический, точнее, диалектико-материалис-
тический ответ на основной вопрос философии права,
естественно, не разрешает и не может разрешить все
юридические проблемы, однако он устанавливает общие
рациональные рамки, намечает основные направления, соз-
225
15-1449
дает возможность выработки эффективных методик. Одно-
временно закладываются основы для деструктивных и для
конструктивных позиций. Разрушается искаженное миро-
понимание, доказывается ложность обоснования вечного,
не опровергаемого историей высшего императива или
некоей правовой идеи, которая якобы царствует в глубинах
святилища человеческой души (Гирке), а также ложность
обоснования вечного, объективного и универсального за-
кона божьего как якобы высшей нормы человеческого
общежития (ст. 3 Декларации о свободе религии Второго
Ватиканского собора 1966 г.) или прирожденного права
каждого человека как единственной ценности, которую
мы привносим собой в мир |2. В действительности же
человек не рождается с заложенной в него некоей пра-
вовой идеей или божественным законом, как не рождается
он в рубашке. Он приходит в мир нагим и ничем не
обремененным. Сама природа вынуждает его к общению
с себе подобными; в истории человеческой эволюции,
в «становлении» природы человеком 13 потребность обще-
ния превалировала над всеми прочими инстинктами |4..
Биологическая природа человека представляет собой
основу его общественной сущности. Возможности, дрем-
лющие в генетическом потенциале человека, являются
результатом его биологической эволюции; в своей социаль-
но-исторической реальности они — результат процесса
общественной жизнедеятельности: воздействуя на внешнюю
природу и изменяя ее, человек изменял также свою соб-
ственную природу 15. Отсюда биологическое снимается в
социальном. Следовательно, не существует никакого био-
логического ядра социального поведения, и подавно нет
неких антропологических по своему характеру априорно
данных отношений господства и власти 1б. Даже сущест-
вовавший в разные времена и практически уголовно-
правовой запрет кровосмешения обязан своим появлением
пониманию людьми социальных последствий биологически
детерминированного поведения и отнюдь не является не-
посредственным порождением зоологических инстинктов.
Утверждения типа: «правовое поведение человека закреп-
лено в его биологическом наследии», или «преступность
и война биологически запрограммированы» (и поэтому
борьба за мир, за разрядку международной напряжен-
ности, чреватой военным конфликтом, является будто бы
пустой тратой времени), или «исторически в человеке
заложены гены агрессивности, которую нельзя вменять в
вину современному человеку», или «рациональному нака-
226
занию в частности, недоступны человеческие проявления,
обязанные своим происхождением так называемому ’’эди-
пову комплексу”» 1',— все эти утверждения оказываются
несостоятельными перед лицом реальностей действитель-
ного мира — единственной, но и к тому же необходимой
предпосылки научного мировоззрения и научного освоения
мира 1Й. Природу права следует определять из социальной
природы человека.
Естественно, процесс развития цивилизации при всех
возможных способах производства зависит также и от
природных факторов. Так будет и тогда, когда людям
удастся как ассоциированным производителям рациональ-
но регулировать «свой обмен веществ с природой», поста-
вить его «под свой общий контроль» и совершать его «с
наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее дос-
тойных их человеческой природы и адекватных ей» |9.
Именно в силу того, что при материалистическом решении
основного вопроса философии права, право как момент
общественного сознания подчинено общественному бы-
тию, процесс духовной жизни — процессу материальной
жизни общества 20, оно позволяет привнести в правовую
теорию объективную реальность. Последняя в качестве
социально-материальной действительности, через антропо-
генез и социогенез, следовательно, через генетические
взаимосвязи, и прежде всего через постоянное взаимо-
действие, связана с внесоциальной материей. В своем
социально-историческом качестве общественное бытие
включает в себя единство материальных условий и про-
исходящих в обществе процессов, а следовательно, и те
природные условия существования человека, которые уже
социально освоены.
Даже если сделанные замечания мало способствовали
выявлению специфики права как части надстройки и
оставили незатронутым вопрос о том, является ли
право ее необходимым элементом, все же несостоятелен,
в частности, тезис, что сколько людей, столько законов,
ubi homi, ibi jus21. Это не значит, однако, что обойден
основной вопрос правовой философии. Изложенные выше
выводы представляются, на наш взгляд, плодотворными.
Поскольку право как элемент процесса духовного произ-
водства в обществе отражает происходящий в нем про-
цесс материального производства, поскольку оно обуслов-
лено этим процессом и производно от него, то тем са-
мым:
а) доказывается непригодность часто встречающихся
227
15*
попыток сопоставления «сущего» и «должного» — как
основополагающей категории правовой науки независимо
от того, идет ли речь о противопоставлении или о соот-
ветствии;
б) указывается измерение, в рамках которого должна
обосновываться юридическая рациональность.
Определяют ли право, как это делает Кельзен через
категорию «должного», которое находится в состоянии
неразрешимого дуализма по отношению к «сущему», или
как соответствие (adaequatio) между «сущим» и «дол-
жным» (Артур Кауфман) 22, фундаментальное различие
не представляет парное отношение Is/Ought, хотя в
огромном количестве литературы отстаивается именно эта
точка зрения. На это можно легко возразить, что правовой
регламент состоит не только из предписаний должного
(Sollensvorschriften). С его помощью устанавливаются не
только обязанности, а следовательно, требования, ка-
сающиеся социального поведения, но также запреты и
разрешения. Таким образом, более целесообразным, когда
речь идет о центральной категории правовой теории,
является выбор понятия, абстрагирующегося от его спо-
соба выражения. Такую возможность представляет поня-
тие «правовая норма», которая может выступать как
норма обязывающая, запрещающая и разрешающая и
может интерпретироваться как содержание нормативного
принципа.
И следующее, уже не столь простое возражение: по-
нятие «сущее», определяемое как совокупность всех
существующих вещей и обстоятельств, включает в себя
также «должное»; то, что право и закон объективно су-
ществуют,— неопровержимый факт 23, и по поводу дозво-
ленного правом, так же как и по поводу других вещей
и обстоятельств, могут быть сделаны замечания, каса-
ющиеся, например, источников и адресатов права, его
социальных корней и последствий. Однако подобное по-
нятие сущего не следовало бы использовать в научных
дисциплинах и дискуссиях, квалифицируя его в качестве
базисной категории, поскольку оно не проводит различия
между «материальным» и «идеальным», следовательно,
затушевывает то обстоятельство, что разделение соци-
альных феноменов на материальные и идеальные носит
генетический характер. Речь идет здесь не о субъектив-
ных классификациях, а об объективных причинных
отношениях, которые сделали неотъемлемым принципом
материалистической философии права выделение парных
228
понятий базиса — надстройки или общественного бы-
тия — общественного сознания.
С этих позиций следует также трактовать заявление
Хейдеггера, поражающее своей ограниченностью и высо-
комерием, что «предписания тех директив, которые ста-
новятся для человека, законом и правилом, должны ис-
ходить из сущего. В ином случае любой закон останется
лишь жалким созданием человеческого разума» 24. Вовсе
не объективность права, а материальность его причины
составляет истинную проблему! Именно поэтому с давних
пор вновь и вновь предпринимаемые попытки вывести
природу права из «природы вещей» завели в тупик. В
частности, это произошло по причинам познавательно-те-
оретическим и политическим. Для столь разных мыслите-
лей, как Монтескьё, Хеллер, Гегель, ссылка на «природу
вещей» стала неотъемлемым топосом их аргументации.
Хеллер использовал ее, чтобы оправдать господство фе-
одальных отношений как вечного божественного порядка,
Монтескьё — как материалистический аргумент для объяс-
нения существования рабства, а Гегель—как идеалисти-
ческий аргумент в оправдание освободительной борьбы
рабов 25. Позже, молодой Маркс, продолжая в теоретико-
познавательном плане линию Гегеля, а в политическом
отношении находясь в русле младогегельянства, потребовал,
выступая против практики абсолютистского произвола,
чтобы законы следовали «правовой природе вещей» 26.
Противоречивый характер такого метода аргументации
через «природу вещей» проявляется достаточно четко.
Такая двойственность является характерной и для естест-
венного права, с которым понятие «природа вещей» во-
обще часто сравнивается, хотя не всегда по указанной
причине. В ходе рецепции этого метода, начатой Генри-
хом Дернбургом («Жизненные отношения несут свою меру
и свой порядок в самих себе»), в ходе его «усовершен-
ствования», предпринятого представителями правовой
социологии (Евгений Эрлих: «Нормы, рождение природы
и вещей, являются творением жизни, а не законодателя»)
и феноменологии права (Адольф Рейнах, Алоис Трол-
лер, следующие идее Эдмунда Гуссерля: «Мы должны
вернуться к ’’самим вещам”»), противоречивый характер
понятия «природа вещей» нашел свое выражение в том,
что предъюридические оценочные суждения превращаются
в практику принятия решений судами и законодателем,
с одной стороны, и в иррациональное оправдание сущест-
вующих общественных отношений — с другой 27. В резуль-
229
тате все большей «дематериализации» понятия «природа
вещей», в частности, у Майхофера это выразилось в дву-
единой направленности «жизненной сущности вещей»
как естественных сущностей (entia phisica) и как мораль-
ных сущностей (entia moralia), оно формально служит
своего рода мостом между сущим и должным, внезаконо-
дательным правовым источником, а материально — спо-
собом сохранения существующего распределения социаль-
ных ролей, в частности между покупателем и продавцом,
между супругами, между врачом и пациентом, препода-
вателем и учеником, хозяином и работником. Тем самым
это понятие, вопреки заявлениям о прогрессивных полити-
ческих целях, оказывается в сомнительном соседстве с
откровенно антидемократической, так называемой инсти-
туциональной правовой теорией М. Ориу. Других мы пред-
почитаем не упоминать 2Й.
Конечно, по своей экономической сущности произ-
водство и обмен товаров способствуют развитию в том
или ином виде правовой формы договора купли-продажи.
Они делают необходимым также общеобязательное
решение вопроса о моменте перехода права собственности
от продавца к покупателю — либо при передаче купленной
вещи, либо при заключении договора или осуществлении
платежа. Однако при анализе результатов регламентиро-
вания и прежде всего вопроса о том, относится ли рабо-
чая сила к свободно продаваемому товару, следует не
предаваться рассуждениям о существе «природы» купли, а
исходить из экономической структуры общества, а также
законодательного и судебного регулирования, более или
менее адекватно удовлетворяющего потребности данного
общества. Из «природы» брака можно с одинаковой
степенью достоверности прийти к заключению и о его
нерасторжимости и о свободе супругов расторгнуть его.
Аргументация, опирающаяся на понятие «природа вещей»,
представляет собой показательный пример метафизичес-
кого образа мышления при методологическом синкретизме
и преобладающем идеалистическом мировоззрении.
При этом не должно возникать заблуждения: вопреки
постоянно повторяющимся измышлениям 29, будто марк-
сизм отождествляет сущее и должное (то есть обществен-
ное бытие и право), либо сглаживает разницу между
ними, или относит право к более низкой категории, чем
«бытие», и трактует «должное» как полную бессмыслицу и
идеологическое заблуждение, или же предается мечтам
о формально-логической дедукции содержания права из
230
содержания бытия,— вопреки всему этому следует приз-
нать, что именно материалистический ответ на основной воп-
рос философии права ведет к разграничению общественно-
го бытия и общественного сознания, то есть (материальных)
общественных отношений и (идеальных) правовых отно-
шений. В противном случае тезис о том, что «обществен-
ное сознание отражает общественное бытие», защищав-
шийся В. И. Лениным как «общее положение всего мате-
риализма»30, вообще не имел бы никакого смысла. Этим
постулировалась бы некая «вещь в себе», феномен которой
отражал бы сам себя и из самого себя. Именно марк-
систская философия права представляет познавательный
инструмент, при помощи которого проводится различие
между антологическим аспектом проблематики сущего —
должного и гносеологическим аспектом проблематики
суждения — нормы31.
Между приписываемым Луке высказыванием, датируе-
мым первым веком нашей эры:. «У множества же уве-
ровавших было одно сердце и одна душа, и никто из
имения своего не называл своим, но все у них было
общее» (Деяния святых Апостолов, 4; 32), и основанным
на этой мысли требованием об установлении коммунисти-
ческих производственных отношений (Уинстенли, Вейт-
линг) 32, между этим (утопическим) правовым требова-
нием и (научным) предсказанием Маркса о грядущей
эре «кооперации и общего владения землей и произве-
денными самим трудом средствами производства» 33
после экспроприации народной массой капиталистических
экспроприаторов, между этим предсказанием и его во-
площением в программе партии в качестве задачи дикта-
туры пролетариата в России 34, между этой программой
и ее конкретизацией в социалистических Декретах, а также
между содержащимися в этих декретах правовыми нор-
мами и их претворением в жизнь, то есть действитель-
ном обобществлением экономической и политической
власти, не стоит логики силлогизмов, которая сама по
себе неизбежно порождает тавтологию. Между этими
восходящими к прошлому высказываниями, предсказани-
ями о грядущем, требованиями о том, что должно быть
сделано, нормами должного поведения и, наконец, сви-
детельствами эффективности и степени реализации долж-
ного лежат социальные изменения и движения, революции
и реформы, вместе с обусловленным различными инте-
ресами отражением этих процессов в ходе общественного
и индивидуального познания, включающего мысли и ус-
231
тремления, чувства и действия. Это ступени в процессе
освоения человеком окружающего мира, в процессе его
самореализации, в котором право (то есть требования
права, правотворчество, нарушение права и его осущест-
вление) играет в классовом обществе необходимую, хотя
и в общем и целом, ограниченную роль.
Таким образом, марксизм не оспаривает генетического,
структурного и функционального различия между сужде-
нием и нормой (скорее он делает это различие более
принципиальным, возвращая его с площадки для игр в
логику, в лоно исторического процесса). Он не постули-
рует также формально-логическую выводимость норм из
суждений или тех и других из существа вещей 35. Как из
какой-либо правовой нормы не может быть сделано заклю-
чение о том, как она осуществляется на практике (ес-
тественно, возможны предположения с известной долей
вероятности), так и из суждений об определенных об-
щественных отношениях не обязательно сделать вывод
о существе действующих правовых норм, хотя и возможно
составить представление об их целесообразности. Любое
нормотворчество путем законодательства и судебной прак-
тики было бы излишним, если бы осознанная необхо-
димость какой-либо правовой нормы была равнозначна
ее существованию. Право представляет собой институци-
онализированное правосознание, нормированный классо-
вый интерес, нормированную, а это означает также и
ставшую осуществимой, классовую волю, выражение и
меру власти, классового господства.
Поскольку содержание права — отражение и образец
одновременно — лишь в общем и целом отражает меня-
ющиеся материальные условия существования господству-
ющего класса, лишь в большей или меньшей степени
соответствует объективным потребностям, а следователь-
но, в большей или меньшей степени противоречит им,
то не будет ни сциентизмом, ни релятивизмом, ни даже
угрозой законности (что мне нелюбезно приписыва-
лось36), если в условиях социалистического общества
сохранится необходимость само действующее право брать
не в качестве высшей меры, а измерять и по необхо-
димости изменять его в соответствии с объективными
потребностями общественного прогресса. И это как раз
тот путь, по которому идет правовая практика.
Впрочем, противоположность между материей и
сознанием, между процессами материальной и духовной
жизни общества имеет абсолютное значение только в пре-
232
делах основного гносеологического вопроса (что является
первичным, а что вторичным). За этими пределами, в
сфере антологического измерения, подобное противополо-
жение является относительным37. Уже Гегель (и это
положительно оценивал В. И. Ленин 38) не интерпретиро-
вал причинность и телеологию в качестве антиномичных
противоположностей. Как познание (восприятие налично-
го мира субъектом), так и волю (распоряжение субъектом
объективным миром) он понимал в качестве теоретической
и практической стороны одной и той же деятельности
человека, его сознания. Тем самым он уничтожил, естест-
венно, идеалистическим путем односторонность субъектив-
ного и объективного39. В частности, сознание человека
«не только отражает объективный мир, но и творчество» 40.
Стало, впрочем, дополнительным свидетельством гениаль-
ных способностей девятнадцатилетнего студента-юриста
К. Маркса то, что он при первом же знакомстве с Ге-
гелем воспринял именно эту диалектику и уже с тех пор
отказался от «противопоставления действительного и дол-
жного», «чтобы искать идею в самой действительности» 41.
Несколько лет спустя, но все еще в свой «берлинский
период», Маркс, опять-таки ссылаясь на Гегеля, пишет:
«Таким образом, сам субъективный дух, как таковой,
оказывается хранителем субстанции, но эта идеальность
противополагается действительности, и поэтому она прояв-
ляется объективно в умах как долженствование... Это
долженствование действительности есть также и дол-
женствование субъекта, сознавшего эту идеальность, пото-
му что он сам находится внутри этой действительности и
о w 4 2
действительность вне его есть его действительность» .
Это, однако, указывало на измерение, в рамках кото-
рого должна аргументироваться рациональность права.
Если кто-либо, выдавая свою научную ограниченность
за методологическую добродетель, считает, что юристы
могут ставить лишь формальные вопросы, исключая воп-
рос о материальных причинах действия того или иного
правопорядка, и говорит о некоем великом «таинстве»,
которое реализуется в акте нормотворчества, то опровер-
жение подобной ошибочной точки зрения (приверженцем
которой, в частности, был тридцатилетний Кельзен 43) мож-
но обнаружить в восьмом тезисе «Тезисов о Фейербахе»
двадцатисемилетнего К. Маркса: «Все мистерии, которые
уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное
разрешение в человеческой практике и в понимании этой
практики» 44. Рационализм против иррационализма.
233
Не существует, в частности, противостояния между
познанным и непознанным миром. Познание, как и истина,
представляет собой процесс. Но если и утверждается, что
хотя причиной должного является сущее, которое, однако,
не может быть обосновано самим сущим, поскольку
нормы должного доказуемы лишь через другие нормы
должного и, следовательно, пригодны в конечном счете
не для познания, а только для сознания ,г\ то тем самым,
правовая наука сбивается на путь установления связи
суждений и норм, на путь перепроверки последователь-
ности суждений и норм, соответствующее содержание
которых, будучи непознаваемым, оказывается лишенным
научного значения. Таким образом, непознаваемости
мира противостоит его познаваемость, в частности связь
между должным и волей, между волей и интересами,
между интересами и экономической структурой общества.
Ограничивая рациональность права' именно там, где
право, если использовать довольно гибкую формулировку
Мольнаувозникает из не права, философы права —
сторонники идеи непознаваемости мира — оказывают «мед-
вежью услугу» реальному капитализму. Ведь путь от
процесса интеллектуального производства в обществе
к его материальному nota bene ведет в самые глубины
классового характера собственности на средства произ-
водства.
В полную противоположность этому марксизм-лени-
низм именно потому обнаруживает себя в качестве «рацио-
нализма нашей эпохи» 4/, что его теоретические принципы
ведут к выяснению действительных оснований: в том, что
касается права,— его корней и природы, в том, что каса-
ется общества в целом,— объективных законов его раз-
вития.
При этом отнюдь не отвергаются разработанные бур-
жуазной правовой теорией методы в определенной мере
рациональных исследований права. И конечно, возмож-
ности дискуссий между марксистами и сторонниками
теорий «целевого рационализма» или «рационализма кон-
сенсуса» по вопросу о социальной значимости права будут
более плодотворны, чем спор с кем-нибудь из тех, кто
действительность, таковую, какая она есть, легитимирует
из харизмы или традиции, или тех, кто не смущаясь
объявляет конкретную правовую норму «полностью ирра-
циональным образованием, полиморфным как волна»48.
Подобные апостолы непознаваемости правовой нормы
выступают как «жрецы, занятие которых заключается в
234
причитаниях о своей собственной немощи и о мощи
вещей» 49.
Здесь, однако, речь идет о другом — о мировоззрен-
ческих основах и политических последствиях того
методологического инструментария, который направляет
всеобщность в определенное русло, расщепляя ее на
линейные причинности и перечисления, в итоге чего
любой, кто придерживается одномерных стандартов рацио-
нальности, в конце концов, оказывается неспособным
понимать правопорядок как отражение общественного
строя и рассматривать то и другое в их взаимосвязи.
Что касается различных вариантов рационализации, то
есть обоснования действующего, хотя, возможно, и нужда-
ющегося в реформе права 50, то независимо от того, рас-
сматривается ли рациональность права в качестве инстру-
ментального отношения цель — средство, в качестве
функциональной интеграции системы или просто как опре-
деленное направление дискуссии, дело, в конце концов,
неизбежно сводится к возможности совершенствования
уже данного. Откровенная апология, венчающаяся ука-
занием на обязательность решения компетентного органа!
Интеллектуальный источник этого заключен в заведомо
ложной посылке, к тому же не всегда очевидной, согласно
которой основополагающие интересы современного моно-
полистического капитализма могут быть превращены
в интерес всего общества, и дело заключается лишь
в том, чтобы развивать процессы, при помощи которых
эти объективно обобществимые интересы могут быть
оптимальным образом трансформированы в субъективные
правовые нормы. При этом присутствует пристрастное
предубеждение: неверное понимание общества, характе-
ризующегося классовым разделением, классовым господ-
ством и классовой борьбой, как универсального коммуни-
кативного сообщества, в котором социальное принуждение
осуществляется якобы только из благородных побужде-
ний, члены которого — в последующем адресаты правовых
норм — в равной степени становятся также и авторами
этих норм. Это достигается будто бы в результате того,
что в процессе взаимного общения, лишенного элементов
господства, люди постоянно находятся в поисках коллек-
тивных решений. Повсеместная добросовестность, беско-
рыстная сознательность, разумность без алчности.
Правовая теория, претендующая на научность, не
может ограничиваться выяснением и объяснением зако-
нодательных решений, а также описанием и прогнозирова-
235
нием судебных решений, не может втиснуться в про-
крустово ложе законодательного и судебного позитивизма.
Для юриспруденции необходима также — и это вынуж-
денно признает Рольф Дрейер 51 — теория, объясняющая
содержание правовых норм. Если же правовая теория,
вместо того чтобы, как это делает, например, позити-
визм, исходить из самих норм,- исходит из примитивных
мнений, находящихся на самой поверхности соответ-
ствующего нормативного порядка и манипулируемых при
помощи монополизированных средств массовой инфор-
мации, то тем самым она ни на йоту не приближается
к природе права.
Поскольку легальности, если она представляется
своим адресатам обоснованной, а если говорить об уровне
обыденного сознания, то если она представляется правдо-
подобной, сопутствует легитимность, то нельзя недооце-
нивать апологетическую функцию подобных обоснований
норм, которые в конечном счете доказывают обязатель-
ность права лишь в отношении тех, кто вообще не
желает исполнять то, что является обязательным. В итоге
любых дискуссий по поводу действительности социальных
норм, в ходе которых правопорядок не соотносится с
общественным строем и отсутствует материалистический
подход к тому и другому, постулируется незыблемость
переходящей от поколения к поколению общественной
структуры; таким образом, правотворчество предстает уже
не как осуществление власти, а отправление правосудия
оказывается уже не тем, чем оно есть на самом деле —
отправлением власти.
В то время как марксистская правовая мысль имеет
дело с реальными интересами и потребностями обществен-
ных классов, с объективными закономерностями обще-
ственного развития, следовательно, вполне объективными
условиями, которые могут быть рационально исследованы,
позднебуржуазная правовая наука уносится в заоблачные
выси. Природа права вновь раскрывается в нелепых
выдумках. Законы создаются людьми, однако право
нисходит с неба, причем неба правоверных. Над рацио-
нализмом цели возвышается рациональность блага, и
первый приобретает квазисакраментальное освещение.
Поскольку правильность поведения даже просвещенной
честности, направленной против иррационалистической
моды времени, не может выводиться путем индукции
из эмпирических фактов, то ее необходимо выводить
методом дедукции из более высоких и, наконец, наивыс-
236
ших ценностей 52. Подобного рода выведение конкретных
требований в отношении поведения индивида из внепро-
странственного и вневременного понятия «блага вообще»
имеет целью лишь увести от решения задачи, которая
автору не по силам, указывал Маркс53. Марксистская
правовая наука, исходя из материалистического объясне-
ния основного вопроса философии права, оценивает
любое право, в том числе и право социалистического
государства, на основе объективируемых критериев про-
цесса социальной жизни. Между тем позднебуржуазная
правовая философия с ее системой высших и абсолют-
ных ценностей, которые, не будучи мотивируемы, не
допускают возможности их научного обоснования, поощ-
ряет субъективизм, неизбежно проникающий в сферу
толкования закона 54.
Одновременно с введением права — которое само по
себе является элементом процесса духовной жизни об-
щества — в понятийный мир полностью отчужденных
идей, еще более отдаленный от процесса материальной
жизни, оскудевает также подход, на основе которого
можно было бы исследовать проблему истины в правовой
науке. Претензия права на рациональность не может быть,
в частности, выше претензии на рациональность самой его
природы, предъявляемой его действительной основой. Если
природа права выводится из «высших ценностей», говорить
о претензии права на рациональность вообще не прихо-
дится. Она немотивируема, недоказуема, неисследуема —
это в чистом виде иррационализм!
Мы не говорим здесь о циничной позиции тех, кто,
стремясь спасти, как минимум, закон и порядок, готов
полностью освободить право от таких понятий, как «исти-
на» и «справедливость», а также о тех, кто, видя мир
в искаженном свете, считает, что угроза рациональности
правовой науки, как правило, возникает тогда, когда
суждения претендуют на истинность.
Если признать, что общественное сознание отражает
общественное бытие, то неизбежно возникнет вопрос
о степени его соответствия или противоречия обществен-
ному бытию. Когда речь идет о тех формах выражения
человеческого познания, которые мы называем сужде-
ниями, мы говорим об их истинности или ложности в
зависимости от того, адекватен или неадекватен результат
познания познающего субъекта самому объекту познания.
Есть ли смысл ставить вопрос об адекватности или истин-
ности, когда речь идет о праве, являющемся моментом
237
общественного сознания, выводимым из общественного
бытия? Оптимистическому тезису молодого Маркса, что
«закон не свободен от общей для всех обязанности гово-
рить правду» противостоит прозаический тезис зрелого
Гоббса, что «власть, а не истина творит закон» («auctoritas
non veritas facit legem») 5,>.
Если определять право функционально, исключительно
как средство- достижения определенной цели, проблема
истинности не возникает вовсе. Отношение «средство —
цель» представляет собой отношение пригодности, а не
истинности ”. В этом случае ставится вопрос о том,
соответствует ли и в какой степени поставленной цели
данная совокупность действующих норм (или совокуп-
ность норм, подлежащих введению в действие), то есть
являются ли эти нормы пригодным, соразмерным средст-
вом для достижения такой цели. Бесспорно, проблема
соответствия права цели является предметом обсуждения
как в практике правотворчества и правоприменения, так
и в практике теоретико-правовых исследований. Однако,
когда конститутивные свойства права изолируются от
его рефлексивных черт, вряд ли следует удивляться, если
не сбываются ожидания, связывавшиеся с его эффектив-
ностью. Достижение цели при помощи права взаимо-
связано, в частности, с отражением через право. Лишь
подвергая анализу генетические, структурные, функцио-
нальные аспекты права, правовая теория приобретает
подлинный диалектико-материалистический характер.
При такой постановке вопроса, когда право конструи-
руется из действительных общественных отношений58,
наряду с проблемой соответствия между правом и целью,
встает более принципиальная проблема, а именно — про-
блема соответствия между правом и отраженным в нем
общественным бытием. Маркс совершенно обоснованно
говорит о юридических формах выражения экономических
отношений, содержание которых является справедливым,
«поскольку оно соответствует способу производства,
адекватно ему» °9.
Не желая преувеличивать возможность обобщения
в тех случаях, когда дело касается всей совокупности
норм (включая, например, спортивные и игровые правила),
отметим следующее. Что касается основных правовых
норм (например, общеобязательного или индивидуально-
конкретного содержания судебных решений, хозяйствен-
ных договоров, административных распоряжений и т. д.),
то действует тот принцип, что, поскольку они являются
2.38
не только образцом, но и отражением, они обладают
свойством быть либо адекватными (возможно, в какой-то
степени), либо неадекватными, в зависимости от того,
насколько они соответствуют и соответствуют ли вообще
процессу материальной жизни общества, лежащему в их
основе. Подобно тому как проверка степени истинности
суждений осуществляется на практике, так и критерий,
«пробный камень» для определения адекватности права
заключен в правовой практике. Это означает, что только
здесь окончательно проявляется степень соответствия
действующего права объективной реальности60. Это
указывает также на то, что законопроекты, даже если
они готовились самым тщательным образом, всегда свя-
заны с определенным риском. Ведь любое предложение
опирается также и на положения прогностического харак-
тера, степень истинности которых может быть проверена
лишь в ходе дальнейшей практической деятельности; это
в равной степени относится и к определению адекватности
проектов законов.
Таким образом, правовые нормы не только сами яв-
ляются объектом познания через определенные сужде-
ния, так называемые «метасуждения», которые истинны или
ложны в зависимости от того, соответствуют ли они отра-
женному содержанию, например причине, структуре или
результату какой-либо определенной правовой нормы, но и
сами покоятся на суждениях — на так называемых «базис-
ных суждениях». Так, например, когда распоряжением Со-
вета Министров ГДР от 31 января 1980 г.61 было введено
«летнее время», обосновывалось это, помимо прочего,
тем соображением, что с производственной точки зрения ис-
пользование дневного света имеет определенные преимуще-
ства. Это обоснование содержит (прогностическое) суж-
дение, истинность которого может быть проверена.
Итак, даже если считать, что право в отличие от суж-
дений неспособно быть истинным, то, хотя бы по причине
тесной связи, существующей между правовыми нормами
и обосновывающими их базисными суждениями, было бы
неверно отказывать им в определенном познавательном
значенииь2. Кроме того, поскольку человек способен
воспринимать нравоучения лишь в ограниченных масшта-
бах, а, чтобы познавать мир, он нуждается в опыте, и, в
частности, опыте в реализации заданных правовых норм,
то вследствие этого последние имеют большое значение
в числе прочего и с точки зрения процесса познания
и освоения человеком окружающего мира.
8. ПРОИЗВОДСТВО ПРАВА
НА ОСНОВЕ РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА
Одна из основных идей этой полемической работы
по философии права заключается в понимании права
как одного из специфических способов человеческого
производства, как результата процесса духовной жизни
общества, расколотого на классы,— в понимании этого
процесса, выводимого из материальных условий жизни
как определенной по своему содержанию формы выраже-
ния воли господствующего класса. Само право и ломка
права, в зависимости от того, кем, когда и при каких
обстоятельствах они осуществляются, играли в историче-
ском процессе консервативную и реформистскую, револю-
ционную и контрреволюционную роль. От законно санк-
ционированной казни английского короля Карла I до
Нюрнбергского процесса над военными преступниками,
с одной стороны, и от педантично регламентированной
практики пыток и истязаний вероотступников и всякого
рода еретиков до жестокой эксплуатации трудящихся,
осуществляемой национальной буржуазией различных
стран в соответствии с законом и договором — с другой, под
прикрытием и при помощи права осуществлялись прогресс
и реакция.
В основе этого права, в его конкретных выражениях,
не лежали ни некие абстрактные принципы, не зависящие
от времени и обстоятельств (как, например, заповеди
типа: «твори добро и откажись от зла», «каждому —
свое»), ни досоциальные инстинкты, ни божественные
заповеди, ни откровения или наивные иллюзии, ни боже-
ственное право или естественный закон. Даже тот, кто
может возомнить, что его «вечные» права ниспосланы
небом, обязательно оказывается перед необходимостью
истребовать их себе на земле. В силу этого причины
возникновения права, его изменения и прекращения
должны исследоваться средствами и методами ученых-
обществоведов.
Природа не создает права. Тезис Маркса о том, что
240
законодатель, как и естествоиспытатель, должен не
изобретать законы, а только формулировать их1, не сле-
дует понимать буквально, это отнюдь не значит, что сама
природа творит закон. Находясь, впрочем, все еще под
влиянием идеалистического мировоззрения, где правил
Гегель, этот тезис подчеркивал объективность социальных
отношений и их закономерностей. Он обрел свои оконча-
тельные материалистические очертания в часто высказы-
вавшейся Марксом и Энгельсом мысли, что законодатель-
ство всего только выражает, протоколирует «требования
экономических отношений» 2, «материальные производ-
ственные отношения» ’, «настоятельные потребности
общества» 4, «изменяющиеся потребности гражданского
общества» 5. То, что юридические законы как выражение
господствующей в обществе води основываются не на воле,
а на господстве, а в конечном счете именно на экономи-
ческом господстве политически господствующего класса,
определяемом степенью развития производительных сил
и отношений обмена6, относится к основополагающим
началам марксистской правовой мысли.
Объектом постоянной критики со стороны Маркса
и Энгельса было не то обстоятельство, что признавалось
существование идеальных побудительных сил в истории
общества, включая историю его права, а то, что не были
обнаружены материальные движущие причины этих иде-
альных побудительных сил, а именно экономические
потребности класса, господствующего в производстве '.
Равным образом, критиковалось также и то, что причин-
ные отношения между экономическими условиями жизни
общества и существующим в нем правом понимались
односторонне, вместо того чтобы рассматриваться как
взаимодействие двух — хотя и неодинаковых — сил 8.
Подвергалось критике и то, что содержание любого пра-
вового регулирования ошибочно понималось как непосред-
ственное или во всех отношениях обязательное выражение
экономической структуры общества: в тот или иной конк-
ретный исторический период нормы обычного права или
права законов могут адекватно либо неадекватно отра-
жать или даже вообще не отражать наиболее общие
интересы господствующего класса, в переходные же
эпохи правопорядок в целом может войти и в противоре-
чие с тем новым способом производства, который стано-
вится господствующим. Маркс прямо пишет об опреде-
ленном «неодинаковом отношении» между процессами
материального и духовного производства и в качестве
241
16-1449
примера, наряду с прочим, указывает на возможность
того, что «в неодинаковое развитие вступают производ-
ственные отношения как отношения правовые»9; из
самого факта капиталистического товарного производства
можно с необходимостью вывести существование в той
или иной форме трудового договора, но не продолжитель-
ность рабочего дня 10; в рамках того или иного конфликта,
нуждающегося в урегулировании, имеются элементы, для
которых необходимым является лишь то, чтобы они
вообще были урегулированы, а не то, как они будут урегу-
лированы. Несостоятельной была бы, например, попытка
непосредственно связать с характером соответствующего
способа производства следующее правовое предписание
древнеиндийского Кодекса брахманов во всех его деталях:
«Если жена не рожает детей, может быть взята другая
на восьмом году, если рожает детей мертвыми — на
десятом, если рожает (только) девочек — на одиннадца-
том, но если говорить грубо — немедленно» 11.
Из сказанного выше по поводу метафизического мате-
риализма вытекает следующее методическое правило: даже
истинное общее суждение о природе определенного об-
щественного и правового порядка не может заменить
суждения о природе правовой нормы, которая включена
в этот общественный порядок. Иначе говоря, из классового
характера какого-либо определенного нормативного
порядка нельзя логически дедуцировать классовый харак-
тер отдельных его элементов.
Таким образом, задачей теоретико-правовых исследо-
ваний продолжает оставаться решение вопроса о том, в
какой степени соответствует и соответствует ли вообще
конкретная правовая норма потребностям регулирования
определенного способа производства и жизнедеятель-
ности, находящегося в состоянии развития.
Относящиеся к сфере духовного производства, к ду-
ховному процессу развития общества 12 формирование,
изменение и прекращение права (то есть в большей или
меньшей степени систематизированной совокупности
норм, при помощи которых повторяющиеся акты произ-
водства, распределения и обмена продуктами, а также
другие, чреватые конфликтами действия людей в сфере
их отношений охватываются одним-единым правилом)
первоначально происходят, так сказать, «естественным»
путем применения обычая в судебной практике, который
в дальнейшем в процессе законодательной деятельности
принимает форму юридических законов |3.
242
И право, то, что здесь дано,
Не выдумано мной оно,
А с давних пор от предков перешло —
так писал Э. фон Репхов в составленном в стихотворной
форме предисловии к «Саксонскому зерцалу»:
Названье примет пусть оно
«Зерцало саксов», оттого
Что право саксов в нем дано.
И чтоб оно правдиво отражало,
Как образ женщины — зерцало.
«Саксонское зерцало» не представляет собой собрание
новых законов, а является записью унаследованных
норм и первым произведением в прозе на немецком
языке 14.
Обосновываемая и оправдываемая религией, а следова-
тельно, и общественной идеологией деятельность по
принятию решений в случае возникновения конфликтов
между отдельными людьми, осуществляемая органами
управления обществом, во все возрастающей степени
обособлявшимися на основе разделения труда, приняла
постепенно форму обобщенных решений. Это был процесс
рационального абстрагирования, который в итоге позволил
подвести под общее решение различные категории адре-
сатов, способы поведения и социальные конфликты. То,
что когда-то действовало как право, раскрывалось лишь
в судебных решениях, а затем должно было вновь «изобре-
таться», если не сохранялась память о соответствующем
прецеденте. Обратившись к тому же «Саксонскому зер-
цалу», появившемуся между 1220 и 1235 гг., мы обнару-
жим, что оно содержит своеобразный, расписанный по
параграфам прообраз наших сегодняшних правил дорож-
ного движения: «Королевская дорога должна быть на-
столько широкой, чтобы два экипажа могли разъехаться.
Пустой экипаж должен уступать дорогу тому, кто едет
с кладью, и менее нагруженный — тяжело нагруженному.
Едущий верхом должен уступить дорогу экипажу, а
пешеход — верховому. Если же они на узкой дороге
или на мосту обгоняют верхового или пешехода, то
экипаж должен остановиться, пока они не пройдут. Тот
экипаж, который первым въезжает на мост, должен пер-
вым через него проехать, независимо от того, пустой он
или груженый» |5.
243
16*
Нормы или группы норм, основывающиеся на опыте
и суждениях, давали возможность сформулировать более
общие правовые принципы: возможность предвидения
будущих судебных решений; ограничение произвола
через систему взаимного контроля органов, принимающих
решения; автономия действующего субъекта при пре-
дотвращении и разрешении конфликта; нейтрализация
силы через ее превращение в право; высокая степень
готовности приспособить основополагающее правило
к конкретному адресату норм; схематизм решения и
пренебрежение особенностями конкретных конфликтов.
Некоторые из этих последствий создания общих правил
регулирования более выгодны для господствующего
класса, другие же выгодны для любого потенциального
адресата норм.
Правила, носившие вначале характер правового обычая,
возникли из неправовых правил поведения, существовав-
ших в распадающемся первобытно-пракоммунистическом
обществе как результат первого из трех великих обще-
ственных разделений труда и раскола общества на классы
с противоположными интересами. Затем их сменило
писаное право в результате того, что приговоры судебных
органов, разрешавшие тот или иной конкретный конфликт,
записывались и при возникновении аналогичных случаев
рассматривались в качестве обязательных (так называемое
прецедентное право), или же в результате того, что спе-
циальный законодательный орган разрабатывал общие
правила и объявлял их обязательными (так называемое
статутное право). Впоследствии правовые нормы (законы)
систематизировались и появлялись кодификации значи-
тельного объема; наивысший уровень обобщения представ-
ляет собой конституционное законодательство, где основ-
ные отношения между государством и гражданином до-
ведены до степени взаимных требований. После Второй
мировой войны особое развитие получило межгосудар-
ственное право — своеобразное «всемирное право» сосу-
ществования равноправных государств.
Неодинаковый уровень абстракции различных норма-
тивных порядков сочетался с разной степенью рациональ-
ности. Так, например, в «Салической правде» (ст. 48)
для сорока видов разнообразных телесных повреждений
были установлены различные наказания 16, Прусское
земельное уложение (1794), в более чем 1900 параграфах
содержащее еще большее число правовых норм, только
вопросам юридических последствий внебрачного сожи-
244
тельства посвящает свыше 100 параграфов, обязывая
мать самой кормить грудью своего ребенка в течение
времени, которое определяет муж, но разрешая ей в этот
период отказываться от «сожительства» |7. Римское право
известно ясностью своего классового характера (Гай:
«Господа имеют над рабами право жизни и смерти» |8) и
«непревзойденной по точности разработкой всех суще-
ственных правовых отношений простых товаровладель-
цев» |9. Не в последнюю очередь, именно вследствие этого,
его авторы, с присущим им безукоризненным юридическим
чутьем вырабатывавшие формулы, весьма пригодные
к применению на практике, были охарактеризованы как
«рационалисты суверенной частной собственности» 20, что
в устах Маркса было, конечно, осуждением, хотя вместе
с тем и своего рода признанием.
В процессе придания нормам все более абстрактного
характера законодатель в общих интересах господствую-
щего класса «очищает» существенное в потенциальных
социальных конфликтах от несущественного, превращая
решение государственной власти в общеобязательную
норму. Максимум абстракции не однозначен при этом
оптимальному рационализму. При излишнем абстраги-
ровании пропадают преимущества процесса законодатель-
ной генерализации: в этом случае вместо норм возникают
пустые формулы. Возьмем, например, ступени абстрагиро-
вания от частных положений до нормативных решений
в условиях общественного строя, основанного на товарном
производстве: 1) Продавец А, продающий лошадь Б, в
случае задержки исполнения, обязан возместить ущерб
покупателю В. 2) Продавец лошади в случае задержки
исполнения обязан возместить покупателю ущерб. 3) Про-
давец животного в случае просрочки исполнения обязан
возместить ущерб покупателю. 4) Продавец какой-то
вещи... 5) В случае просрочки исполнения должник
обязан возместить ущерб кредитору. 6) В случае на-
рушения обязательств должник обязан возместить ущерб
кредитору 21. Если бы этот процесс был доведен до
более высокой степени абстракции — что логически
всегда возможно, а в идеологическом отношении име-
ло бы смысл лишь при определенных условиях,— то в
результате получилась бы норма примерно следующего
содержания: 7) К.то не дает кому-либо его, обязан это
дать.
Между тем, в действительности процесс духовной
жизни общества, определяемый процессом материальной
245
жизни, выступая в виде «производства» права господ-
ствующим классом, приобрел поразительные масштабы.
Когда по приказу императора Юстиниана (530 г. н. э.) из
трудов юристов периода Принципата, умерших за несколь-
ко столетий до этого, составлялись Дигесты, то перед
комиссией, несмотря на предостережение Тацита — «Р1и-
rimae leges pessima res publica» (избыток законов вреден
для государства),— встала задача переработки огромного
нормативного материала. Из почти трех миллионов строк
были сделаны выписки, составившие 150 тысяч строк,
которые затем, три года спустя, образовав сердцевину
Corpus juris, были наделены силой закона. И по сегод-
няшний день этот текст в две тысячи страниц является
наиболее часто цитируемым в мировой юридической ли-
тературе нормативным материалом. В современном госу-
дарстве нормотворчество представляет собой относитель-
но самостоятельную сферу духовной жизни общества и
осуществляется на профессиональном и междисцип-
линарном уровнях, а также на основе разделения тру-
да.
Поражает само количество «выпускаемой продукции».
Официальный нормативный бюллетень Австрийской
Республики «Гезетцблатт» за 1979 г. (только за один год!)
содержит почти три тысячи страниц. В Федеративной
Республике Германии текущей правотворческой и право-
применительной деятельностью занято около 40 тысяч
учреждений; число юристов, имеющих профессиональное
образование, достигает почти 100 тысяч; в настоящее
время действует более 1300 федеральных законов; еже-
годно издается в среднем 130 федеральных законов,
20 законов земель, 480 федеральных указов, 400 указов
земель; выносится почти один миллион судебных решений,
20 тысяч из которых опубликовываются; комментарии,
разъясняющие далеко не самые сложные параграфы нор-
мативных актов, составляют тысячестраничные тексты .
Этот «поток норм» уже давно стал объектом насмешек со
стороны тех, кто назвал государство «обществом с ограни-
ченной ответственностью, созданным в целях производства
законодательных положений», и кто «правовое государство»
определял как такое, в котором сфера производства права
превалирует над любой другой 23.
Проблема согласованности рационального содержания
с рациональной формой права уже долгое время является
одной из наиболее важных. Дигесты Юстиниана (в част-
ности речь идет о первой и пятидесятой книге) установили
246
даже целый ряд относящихся к этому правовых правил
(так называемые метанормы: нормы в нормах). В анти-
феодальной программе просветителей, реформаторов
и революционеров присутствуют не только требования,
затрагивающие содержание права (в частности, требо-
вания свободы промысла, религии, печати, Habeas corpus
и т. д.), но и правила методического характера, каса-
ющиеся «разумного» отношения государственных органов
к процессу формулирования, закрепления, исполнения
и судебного применения права и закона. Эти методические
правила, от Бэкона через Монтескьё до Ансельма Фейер-
баха 24, приобретая все более отточенную форму, в конце
концов образовали следующую более или менее четко
сформулированную модель аргументации: государствен-
ный суверенитет легитимируется через народный суве-
ренитет; к народу причисляются все граждане, материаль-
но заинтересованные в благополучии государства, иначе
говоря, граждане, уплачивающие налоги в казну; функция
парламента, избираемого налогоплательщиками, заклю-
чается в отражении наиболее общих и частных интересов
большинства народа и наряду с этим — в исполнении своих
обязанностей как единственного законодательного органа;
свобода народа обеспечивается тогда, когда лица, веда-
ющие осуществлением государственной власти, то есть
профессиональные государственные служащие исполни-
тельных и судебных органов, отправляют свои функции
исключительно на основе законов, издаваемых парламен-
том. Вот некоторые примеры высказываний отдельных
мыслителей по этой проблеме: «Задачей судьи является
не правотворчество, а правоприменение, не создание
законов, а их применение» (Бэкон); «Где нет закона, там
нет свободы» (Локк); «Судебные приговоры должны точно
соответствовать букве закона, так как судьи — лишь
уста, которыми произносятся слова закона» (Монтескье);
«Подобно тому как должностное лицо должно быть
строго связано законом, так и судья должен рассматри-
вать конкретное дело на основании соответствующего
закона, в котором уже сформулировано само решение»
(Фихте).
Не собираясь подвергать хотя бы малейшему сомне-
нию прогрессивный характер «классической» буржуазной
модели аргументации и законности, предполагающей
развитие рациональных начал в теории права и своим
острием направленной против юридического произвола
в деятельности судебных органов,— модели, которая долго
247
формировалась и через насилие и революцию в конце
концов стала господствующей в обществе, отметим тем
не менее, что весьма затруднительно отрицать, что она
содержит ряд иллюзорных моментов. Речь идет не только
о самообмане и заблуждении, будто свобода будет равной
для всех, если только равным для всех будет закон. На-
ряду с этим ошибочным представлением, носящим явно
классовый характер, существует заблуждение гносеологи-
ческого порядка: якобы возможно существование такого
законодательства, которое отличали бы одновременно
ясность и полнота. Как раз именно подобная мысль лежит
в основе ст. 4 Французского гражданского кодекса 1804 г.,
которая довольно часто (и почти столь же часто в оши-
бочной интерпретации) приводится в юридической лите-
ратуре: «Судья, который откажется судить под предлогом
молчания, темноты или недостаточности закона, может
подлежать преследованию по обвинению в отказе в пра-
восудии». Если предположить, до некоторой степени в
качестве предпозитивной судебной и юридической фикции,
что законодательство какого-либо государства является
совершенно ясным и полным,— значит допустить, что
судебная деятельность может и должна ограничиваться
исключительно формально-логической юридической ква-
лификацией, говоря словами Фейербаха — «силлогизмом,
в котором закон является большой посылкой, конкретный
факт — малой посылкой, а заключение — правовым след-
ствием» 2э. Подобную точку зрения разделял и Маркс 26,
что обычно упускается из виду, в тот период, когда он
еще не был марксистом.
Познавательно-теоретическая предпосылка статьи 4
Французского гражданского кодекса принципиально
отличается от теоретической посылки, заложенной в па-
раграфах 47 и 49 введения к Прусскому замельному уло-
жению 1794 г. Оба параграфа допускают возможность
неясности и несовершенства закона: параграф 47 гласит,
что если судья находит смысл самого закона сомнитель-
ным, то он обязан довести свои сомнения до сведения
законодательной комиссии, представив их на ее рассмотре-
ние; параграф 49 предусматривает, что, если судья не
находит закона, который мог бы служить для разрешения
спорного дела, он обязан, сообразуясь с собственным
усмотрением, вынести приговор в соответствии с общими
принципами земельного права, а также в соответствии
с решениями, вынесенными в отношении аналогичных
случаев в прошлом; одновременно судья должен незамед-
248
лительно уведомить о предполагаемом пробеле главу
ведомства юстиции (параграф 50). Познавательно-теоре-
тическая и государственно-теоретическая импликация
ст. 4 Французского гражданского кодекса (как и вводных
параграфов Прусского земельного уложения) в свою
очередь существенно отличается от посылок параграфа 7
Австрийского гражданского уложения. Если подлежащее
рассмотрению суда дело (Rechtsfall) не может быть
разрешено ни в соответствии с текстуальным, ни с обыч-
ным смыслом закона, должны быть приняты в сообра-
жение сходные с ним дела, разрешенные на основании
других относящихся к ним законов. Если же рассматри-
ваемое дело продолжает порождать сомнения, то оно
должно быть разрешено согласно естественным право-
положениям, исходя из тщательно рассмотренных обсто-
ятельств дела. Итак, в Пруссии — власть государства,
которое сверху видит все; в Австрии — смягченное идеями
Просвещения клерикальное естественное право; во Фран-
ции — познаваемое разумом и управляемое посредством
права общество.
Законодательный идеал просветителей, предстающий в
виде замкнутой в самой себе системы норм, ясной по со-
держанию и полной по объему, оказался нереализуемым
на практике. После прихода английской буржуазии к
власти (а, как известно, это произошло особым путем)
на значительной территории земного шара (что во многом
явилось результатом колониальной политики) преоблада-
ющим для всей правовой семьи общего права стало не
статутное, а прецедентное право. В гражданском праве
стран континентальной Европы общие оговорки, оценоч-
ные категории или правила, подобные сформулированным
в абз. 2 § 1 Швейцарского гражданского уложения
1907 г.— «Если в законе не может быть найдено соот-
ветствующее положение, то судья должен решить дело
на основании обычного права, а при отсутствии такового —
по правилу, которое он установил бы в качестве зако-
нодателя»,— являются, очевидно, необходимыми нормами
или элементами норм. Таким образом, в плане социоло-
гии права юридическая квалификация определенного
случая, его подведение под конкретную норму не явля-
ется лищь простой логической операцией, а предпола-
гает, в определенном смысле, новое объяснение содержа-
ния нормы 27. С точки зрения правовой логики в этом
находит свое выражение понимание того, что хотя судеб-
ное решение может быть изображено в форме категориче-
249
ского силлогизма, но необходимой предпосылкой этому
должно служить предварительное толкование текста за-
кона. Путем количественного расширения объема норма-
тивного материала качественно ничто не может изменить-
ся; нельзя ожидать более высокой степени правовой ста-
бильности в результате еще более широкого «потока
норм».
Очевидным проявлением тенденции упадка буржуазной
законности в ее позднекапиталистической фазе развития
является то, что в законодательство закладывается все
большее число «запрограммированных» пробелов. В
дальнейшем при помощи классовой юстиции и правовой
науки, готовой оправдать очень многое, эти пробелы за-
полняются путем принятия формально-логических реше-
ний * . В различных отраслях буржуазного права, отра-
жающих общий интерес монополистического капитала,
действует принцип, согласно которому судья, прежде чем
вынести решение, должен не только доказывать в качестве
эмпирически данной малую посылку, но и истолковывать
большую посылку. Это означает, наряду с прочим, что он
неоднозначное должен сделать однозначным, неполное —
полным.
Ни известное высказывание Маркса, что «судья —
подлинный толкователь закона» 29, ни менее известный
тезис Либкнехта, что фактически во все времена судьи,
применяя законы путем толкования, определяют их со-
держание и осуществляют в этом смысле в своем роде
законодательную функцию !и, до сих пор не получили
надлежащей оценки в марксистско-ленинской теории
права.
Совершенно очевидно, что из всего изложенного от-
нюдь не следует вывод о фатальной обреченности рабо-
чего класса перед лицом буржуазного законодательства
и буржуазной юстиции. Наоборот, это предполагает отказ
от всяких иллюзий, ориентацию на борьбу за прогрес-
сивное, насколько это возможно, право, наряду с борь-
бой за реализацию принципа связанности представите-
лей законодательной, исполнительной и судебной властей
максимально ясным текстом закона. Рассчитывать на то,
что «освобождение» судьи или государственного чинов-
ника от связанности законом само по себе даст поло-
жительный эффект — значит недооценивать классовый
характер буржуазной юстиции на империалистической
стадии развития — тот же самый классовый характер,
который присущ законодательным и исполнительным ор-
250
ганам, даже если между этими тремя сферами государ-
ственной власти и существует урегулированное законом
разделение труда. Карл Либкнехт, которому была хо-
рошо знакома деятельность парламентских и судебных
учреждений и который глубоко познал суть классовой
борьбы, совершенно ясно понимал, что с точки зрения
возможностей прогрессивного развития при капитализме
было бы еще хуже, если бы законодательная власть
осуществлялась судьями Он придерживался того же
мнения, что и Ф. Энгельс, предупреждавший об опас-
ности вынесения судьей при рассмотрении политических
дел решений, которые определялись бы его «свободным
усмотрением», что делало бы его в тех условиях «про-
водником воли полиции» J2.
Для рабочего движения, ориентирующегося на преоб-
разование капитализма путем реформ и революции, было
бы роковой ошибкой считать, что именно юстиция, со-
циальный состав чиновников которой в общем более реак-
ционен, чем состав парламента, и деятельность которой
в меньшей степени подвержена хоть какому-то контро-
лю со стороны пусть и манипулируемого общественного
мнения, будет готова раскрыть генетическую связь пра-
ва с классовыми интересами или тем более изменить его
классовую природу.
Поэтому нельзя позволить сбить себя на предла-
гаемый современными буржуазными теоретиками ложный
путь отказа от практики формально-логических юри-
дических квалификаций на основе закона, от такой су-
дебной практики, когда единственным источником выно-
симых судьями решений служит действующий закон, под
положения которого подпадает данный конкретный ка-
зус, а единственной их обязанностью является его ло-
гическое осмысление. В памфлете по поводу образования
школы «свободного права» с ее систематически выдви-
гаемым требованием судебного права вместо права за-
конов или наряду с ним, в частности, в целях успокое-
ния частных собственников, обеспокоенных возможно-
стью эксцессов субъективизма, содержалось заверение, что
никто не собирается посредством «свободного» толко-
вания § 950 Германского гражданского уложения
1896 г.— «Кто путем переработки или переделки одного
или нескольких веществ изготовит новую движимую вещь,
тот приобретает право собственности на эту вещь» — при-
знать фабричных рабочих теми самыми изготовителями,
на долю которых выпадает право собственности на ре-
251
зультат труда, поскольку «в противном случае это был
бы социалистический строй» 33! В обоснование этого от-
каза от вполне логичной юридической квалификации
приводился откровенно иррациональный тезис о том, что
не закон и логика, а воля и желаемый результат доми-
нируют в «свободном праве» 3|.
Нельзя, однако, не отметить такое явление, как про-
грессивное влияние стоящих на передовых позициях ад-
вокатов, правоведов и юристов-практиков, оказываемое
ими на развитие права в условиях современного капи-
талистического общества ,5. Однако, исходя только из
этого, настаивать на отмене принципа «разделения труда»
между законодательными и судебными органами зна-
чило бы в большинстве случаев предоставить «государ-
ственно-политической элите» (Р. Марчич) дополнительные
орудия господства.
В повседневной юридической практике процесс про-
изводства буржуазного права и без того строится по
принципу разделения труда, то есть не на альтернатив-
ной, а на взаимодополняющей основе. Законодательная,
административная и судебная деятельность взаимосвязаны
друг с другом, как бы переходят одна в другую; их са-
мостоятельность, как на практике, так и в теории, имеет
не абсолютный, а лишь относительный характер. «...За-
кон есть закон, но что сделают из него судьи, мы не
знаем»зь. Когда дело касается принципиально важных
для буржуазии вопросов, тогда не жди снисхождения:
трехзвенный механизм государственной власти функцио-
нирует в этом случае весьма отлаженно и принимаемые
решения однозначны по своей политической направлен-
ности. Так, в ФРГ запрет Коммунистической партии
Германии в 1956 г. был проведен решением судебных
органов, инициатором введения «запретов на профессии»
в 1972 г. выступила исполнительная власть, а «чрезвычай-
ное законодательство» 1968 г. было принято парламен-
том 3/.
Мы затронули эту тему совсем не для того, чтобы
обозначить и оправдать некое безразличие к тому, как
производится капиталистическое право. Однако основ-
ной интерес вызывает все же вопрос о том, что произ-
водится на свет в качестве права, даже хотя это «что?» и это
«как?» и не находятся вне всякой связи друг с другом.
Тем не менее до тех пор, пока многократно раздававшиеся
призывы к вовлечению науки в судебную практику (Май-
хофер) или к повороту судебной практики к конкретной
252
материи (Энгиш) не в состоянии предложить критерий
содержательного характера 38, такие призывы неизбежно
присоединяются к хору голосов, исполняющих хорошо
известные песни. Это можно продемонстрировать, обра-
тившись, например, все к тому же пресловутому «пово-
роту к конкретике»: когда судье, находящемуся в поиске
решения, рекомендуется, чтобы его мысль блуждала
между абстрактными нормами и конкретными жизненны-
ми обстоятельствами — а именно это подразумевается
известной формулой «герменевтической юриспруденции»
(1942 г.) 39,— то это может, вероятно, привести к ка-
кому-либо результату в гражданском процессе, сторо-
нами в котором выступают два капиталиста, но отнюдь
не в ходе обвинительного процесса в «Фольксгерихтсхо-
фе» — высшем суде по «политическим преступлениям» в
фашистской Германии — по делу о государственной из-
мене. Все это не что иное, как идиллическое призрачное
представление о процессе судебного разбирательства
и (следовательно, также процессе осуществления власти)
как о лишенном каких-либо элементов господства мирном
собеседовании между его участниками, которое венчает
приговор, вынесенный воспарившим над классовыми от-
ношениями судьей. Совершенно очевидно, что «блуждаю-
щая мысль» судьи совсем не проясняет кельзеновское
«таинство» — акт законодательства, а, наоборот, еще боль-
ше затемняет его. В конечном счете такой подход не
может служить критерием, в частности, для определения
того, является ли законным спланированный призыв к
всеобщей забастовке, направленной против правитель-
ственного курса, ориентирующегося на возможность на-
несения первого ядерного удара.
Теория и практика современного буржуазного об-
щества, помимо этого, значительно расширили лазейки
для нарушения принципа, смысл которого состоит в том,
что законодатель должен выполнять функцию сдержива-
ния по отношению к судье. От запрета всевышнего что-
либо прибавлять к откровениям божественного закона
осталось столь же мало, как и от заповеди Юстиниана,
гласящей, что судебное решение должно основываться не
на преюдиции, а на законах («Eum non explis sed legibus
indicandum est»). От прежнего принципа, согласно кото-
рому в ходе судебного разбирательства нормативная
справедливость должна достигаться рациональным путем,
сохранилась в лучшем случае лишь ограничивающая и
мотивирующая сила закона. Это и есть «прелестный полу-
253
мрак норм» (В. Розер), искусная затемненность смысла
которых делает необходимым толкование, разъясняющее
их содержание. Таким образом, действует, собственно,
не сам закон, а закон в том толковании, которое дает
ему тот, кто его применяет. Более того, в случае необхо-
димости для подавления «дерзости» законодателя (или
каких-либо общественных сил при «чрезвычайных об-
стоятельствах») наготове имеется естественное право,
обращение к которому при определенных обстоятельствах
представляется более эффективным, чем конструирование
сложных теоретико-правовых обоснований4(|. Если в
дополнение к этому «нормальному положению вещей»
со всей серьезностью отнестись к самоаналитическому
высказыванию главы одного из земельных судебных ве-
домств: «Я всегда спрашиваю себя, к чему склоняются
мои чувства, и только потом ищу причины» 41,— то тогда
толкование закона судьей окажется результатом своего
результата. Иначе говоря, юрист сначала составляет для
себя решение (нерационально), затем он его представ-
ляет (рационально). Рассудок на службе неразумия! Мы
ничего не имеем против интуитивного мышления, в том
числе и в области юридических проблем. Однако если
дискурсивным мышлением злоупотребляют, с тем чтобы
продемонстрировать другим свою собственную рациональ-
ность, то в этом случае апология переходит в обман 42.
Если исходить из того, что демократические права и
свободы, явившиеся юридическим результатом многове-
ковых классовых боев в условиях современного капи-
тализма, не должны по-лрежнему зависеть от свободного
усмотрения тех, кто готов превратить нормативные
тексты в словесную шелуху, кто права человека и граж-
данина использует как своего рода живую рекламу, то
тогда нет иной альтернативы, чем борьба за действитель-
ное участие в производственных и общественных делах,
за увеличение расходов на социальные нужды за счет
сокращения военных расходов, за равноправие мужчины
и женщины, за расовое равноправие, за антимонополи-
стическую политику 4!. То обстоятельство, что эта закон-
ная борьба, обусловленная существующим соотношением
сил, может оказывать лишь косвенное влияние на право,
не меняя его сущность, более всего ясно тем, кто ведет
ее наиболее последовательно. Но не вести ее по этой
причине не зависит от чьего-либо желания: как и другие
цели и задачи, стоящие перед человеком, так и клас-
совая борьба порождена объективным миром ".
254
Однако, как же происходит процесс производства
права «при разумном общественном строе» 4 °, при «ра-
зумной организации общества» 4Ь, которое Маркс и Энгельс
определяют как социализм и коммунизм? Строительство
коммунистической общественно-экономической формации,
начатое пролетарской революцией, ставшее возможным в
результате политической победы рабочего класса и ор-
ганизованное его государством, соответствует объектив-
ным общественным закономерностям. Так как комму-
низм — это не застывшее идеальное состояние, а дли-
тельный, материально обусловленный процесс последова-
тельного социального продвижения вперед (надо также
учитывать, что еще не исключена возможность агрессии
со стороны капитализма), то общественные структуры,
средства управления и стандарты поведения, которые
отражают и организуют этот общественный процесс,
также находятся в постоянном развитии47. Лишь
изменяясь само, социалистическое право может оправ-
дать свою функцию обеспечения социальных перемен:
конструктивные возможности права как норматив-
ного средства управления всем процессом расширенного
воспроизводства, как регулятора распределения продук-
тов, как обязательного масштаба требований зависят
от его рефлексивных потенций: если право, верно от-
ражает общественные потребности, оно может способ-
ствовать движению в нужном направлении. Только в
качестве необходимо изменяющегося продукта социа-
листического общества способно оно выполнять свою
продуктивную функцию. В круг обязанностей компе-
тентных органов, наряду с анализом эффективности
действующего права, входит также и анализ его адек-
ватности, степени его соответствия общественным
потребностям. Таким образом, присутствует два
аспекта деятельности этих органов, в которой момен-
ты de lege lata и de lege ferenda переходят один в другой.
Для материалистической и диалектической теории,
то есть для теории, понимающей социалистическое об-
щество как форму движения материи, как закономерное,
реализующееся в противоречиях поступательное движение
от низших ступеней к высшим, социалистическое право
представляет собой естественный момент при «превра-
щении общественного сознания в общественную силу» 48
в обществе, находящемся в процессе постоянных изме-
нений и преобразований 49. Социалистическое право явля-
ется, следовательно:
255
объективно обусловленным, но не заранее предуста-
новленным;
стабильным, но не застывшим;
системой правил поведения, но не замкнутой в себе
системой;
единообразным, но и нуждающимся в дифференциа-
ции стандартом;
волей, но не произволом;
выражением власти, но и мерой власти.
В силу всего этого с марксистско-ленинской право-
вой мыслью несовместимы:
1) положение о существовании якобы допозитивного
естественного или потустороннего права, которое следует
принимать и исполнять лишь в неизменном его виде;
2) идея просветителей о кодификации норм, осуще-
ствляемой посредством однократного акта законодатель-
ства; социалистическое право представляет собой, напро-
тив, относительно самостоятельный процесс постоянной
социальной деятельности;
3) позитивистское представление о праве как беспро-
бельной системе норм, в рамках которой заложены воз-
можности ее логического расширения50; социалистиче-
ское право, напротив, не представляет собой полного и
исчерпывающего набора правил поведения;
4) иррационалистская концепция «свободного усмот-
рения исполнительной и судебной власти», которые хотя
и действуют якобы на основе закона, однако определяют
само содержание закона (теория, изображающая право
в виде пустой бутылки, которую судья должен напол-
нить соответствующим содержанием51,— так сказать
«бутылочная теория» права); социалистическое право,
наоборот, наполнено содержанием, которое создается и
применяется на основе разделения труда в результате
деятельности органов представительства народа.
Исходя из сформулированного выше подхода, его ра-
мок и альтернатив, можно сделать вывод (в дальнейшем
мы будем говорить преимущественно о Германской Де-
мократической Республике), что те требования, которые
были выдвинуты Социалистической Единой партией Гер-
мании и которые касались эволюционных и революцион-
ных изменений нашего правопорядка52, противостоят
любому тезису о непреодолимой стене между бытием и
долженствованием, равно как и о стене, якобы разде-
ляющей различные государственные органы, ведающие
вопросами создания, усовершенствования и применения
256
социалистического права. Напротив, речь идет о единооб-
разной и творческой правовой практике, основанной на
разделении труда и осуществляемой под руководством
рабочего класса и его партии, в соответствии с консти-
туцией, принятой народом. В условиях такой организа-
ции процесса духовной жизни общества, отражающего
и регулирующего процесс материальной жизни общества,
это единообразие охватывает как объективные, социаль-
ные и материальные основы права и законодательства,
так и вытекающие отсюда конституционно закрепленные
целеположения, политические и теоретические выво-
ды 53. В условиях социалистического демократизма раз-
деление труда между «мозгом» (Denkende) и «руками»
(Handelnde) было бы полностью неуместно. Сознательная
организация социалистического общественного развития
самим обществом исключает подобный подход.
Если там, где действует капиталистическое право, за-
конодатель, во всяком случае, когда дело касается от-
дельных отраслей, может ограничиваться тем, чтобы фор-
мулировать те права «которые имелись налицо» 54, то в
условиях социалистического права не обычаи становятся
основным источником законов, а, наоборот, существует
потребность законы превращать в обычаи; пролетарская
революция, как указывал В. И. Ленин, должна не ре-
цепировать свод законов римского права, а применять
революционное правосознание 55. Капиталистическое пра-
во возникает во многом спонтанно, причем слова и смысл,
нормативный принцип и норма права довольно часто
враждуют между собой; материальный базис этого пра-
ва — капиталистические отношения собственности и экс-
плуатации,— точно так же, как и монополизированная,
а вместе с тем и подчиняющая большинство государ-
ственная власть являются как бы «снятыми» в праве,
предстающем якобы классово-нейтральным. В противопо-
ложность этому общественная природа социалистического
права не отчуждается и не нейтрализуется через его
форму, тем более что само право не предстает резуль-
татом его произвольного извращения. Социальная сущ-
ность социалистического права ни на одном из этапов
его создания и реализации не представляет собой некое
подтверждение какой-либо уже данной правовой идеи.
Попытки имплантировать в марксистскую концепцию
права в качестве ее второго уровня секуляризированное
естественное право, которые К. Мольнау эЬ метко охарак-
теризовал как неуместную шутку, в конечном счете сво-
17-1449
257
дятся к тому, чтобы не изображать социалистическую
практику как процесс превращения не права в право, зна-
ния в волю, суждений в нормы, а извращенно представ-
лять ее как более или менее пассивное следование заранее
заданному порядку должного. Несмотря на материальность
и объективность, которые лежат в основе всего процес-
са духовной жизни социалистического общества и, в част-
ности, в основе производства права, этот процесс, бази-
рующийся на разделении труда и происходящий в субъек-
тивной сфере общества, отнюдь не пассивное копиро-
вание, а осознающий объективные потребности процесс
интеллектуального производства, при помощи которого
возможность преобразуется в действительность. Это в свою
очередь в столь же малой степени достижимо без го-
сударства рабочего класса, без его деятельности, осно-
ванной на разделении труда, как и без деятельного
участия народа. В. И. Ленин: «Декреты — это инструк-
ции, зовущие к массовому практическому делу» 57.
В одном печально известном пассаже у И. Канта58
можно прочесть следующее: «Юрист-законник ищет зако-
ны, гарантирующие мое и твое (когда он действует — как
и надлежит — в качестве должностного лица правитель-
ства), не в своем разуме, а в обнародованном и утверж-
денном властями своде законов. От него нельзя по спра-
ведливости требовать доказательства истинности и право-
мерности этих законов, также как и защиты от выска-
зываемых разумом возражений против них. В самом деле,
только повеления указывают, что соответствует праву,
и вопрос о том, соответствует ли праву сами повеления,
юрист должен отвергнуть как нелепый. Было бы смешно
уклоняться от подчинения внешней и высшей воле на том
основании, что она будто бы не согласуется с разумом.
Ведь престиж правительства заключается именно в том,
что оно предоставляет своим подданным свободу судить
о правом и неправом не по их собственным понятиям,
а согласно предписаниям законодательной власти».
Не имея возможности воздать должное этому выска-
зыванию и тем более в целом концепции права Канта,
ограничимся следующей констатацией: овладение естест-
венными и социальными отношениями ассоциированными
производителями материальных и духовных богатств об-
щества — цель, к которой стремится социализм, — обу-
словливает также и то, что как законодательная, так
и судебная, равно как и иная юридическая деятельность
осуществляется не в виде формального толкования юри-
258
дических текстов (это было бы своего рода социалисти-
ческим правовым позитивизмом — contradictio in adjecto),
а основывается на осознании исторически сложившихся
объективно-реальных общественных отношений, исходя
из потребностей которых и должны конструироваться
правовые нормы, правовое сознание, правовые отношения,
субъективные права и обязанности, судебные решения,
административные распоряжения и т. д., с тем чтобы в
свою очередь вместе с ними влиять на развитие общества.
В этом процессе заключается бытие, становление и при-
рода социалистического права.
Таким образом, социалистическому праву, несмотря
на требование его безусловного соблюдения, внутренне
присуща потребность в дальнейшем развитии, а значит —
в критике. Маркс тогда, когда он находился еще на
позициях гегельянства и «младогегельянства», писал,
что «законное развитие невозможно без развития законов,
так как развитие законов невозможно без критики за-
конов...» 5 . Один из персонажей произведений Б. Брехта
говорил по этому же поводу: «В прежние времена за-
коны представлялись в виде основных норм поведения
человека, установленных неким «высшим существом».
Теперь на них смотрят только как на весьма несовер-
шенные указания, которые один человек дает другому.
Вопрос об их полезности решается лишь в зависимости
от того, оказываются ли эти указания пригодными
именно в том конкретном случае, когда их нужно при-
менить. Они не приносят никакой иной пользы, кро-
ме того, что делают приемлемой совместную жизнь
людей. В принципе задача того, кто применяет пра-
во, состоит в усовершенствовании законов путем рас-
смотрения конкретных дел. Общество, как целое, в не-
меньшей степени нуждается в улучшении, чем отдель-
V 60
ныи индивид» .
Вывод: Речь идет не о том, чтобы подвергнуть со-
мнению или поколебать тезис об обязательном характе-
ре социалистического права, а, напротив, о том, чтобы
понимать это право как находящееся в неразрывной
связи с процессом развития общественной жизни на
пути продвижения общества к коммунизму. Рациональ-
ность самого права и рациональность деятельности по
его реализации обусловлены не просто фактом их вы-
ведения методом дедукции из соответственно более вы-
сокого нормативного порядка, а прежде всего их мате-
риальной рациональностью, их соответствием объектив-
259
ным потребностям, тем, что юридическая законность
соответствует историческим закономерностям.
Такой подход непременно включает в себя также не-
обходимость подвергнуть проверке прежние представле-
ния о применении права, которое якобы принципиально
отличается от правотворчества. Хотя правотворчество
и правоприменение являются взаимозависимыми элемен-
тами единого процесса, который должен пониматься
соответственно лишь как нечто цельное, тем не менее и
правотворчество и правоприменение предстают в каче-
стве самостоятельных видов деятельности, каждому из
которых присущи свои особенности в организационном,
временном и логическом отношении:
а) правоприменение осуществляется иными органами,
чем органы, в компетенцию которых входит правотвор-
чество;
б) правоприменение по времени следует за право-
творчеством;
в) правоприменение конкретизирует нормы права,
установленные законом, правотворчество формулирует
общие нормы права.
Хотя в этих трех пунктах сформулированы важные
положения, однако если понимать их буквально, то они
могут оказывать парализующее в познавательном плане
воздействие. В частности, они мешают осознанию того,
что социалистическое общество, организуя политическую
власть, нуждается и создает для себя формы как право-
применительного правотворчества, так и нормативного
правоприменения. Это означает понимание того, что право-
творчество выступает как правоприменение, а правопри-
менение — как правотворчество. Или, если придержи-
ваться более общей формулировки, понимание того, что
в условиях социализма основанный на разделении труда
процесс производства права направлен на познание в
конечном счете тождества правотворчества и правопри-
менения. Тождественность означает в данном случае,
естественно, не синонимию или тавтологию, а тожде-
ство действия превращающихся друг в друга противопо-
ложностей — как это вытекает из ленинского прочтения
гегелевской философии ь|.
То, что существует правоприменительное нормотворче-
ство, практически вообще не может быть оспорено. Лю-
бой закон, реализующий конституцию, любое распоряже-
ние, реализующее закон, доказывают это. Иначе, напро-
тив, обстоит дело с нормативным правоприменением.
260
По распространенному мнению, социалистическое право
рассматривается преимущественно как замкнутая систе-
ма норм или по меньшей мере как система норм, ко-
торую частично нужно «замкнуть» и к законодательно-
му совершенству которой, следовательно, не надо стре-
миться: в условиях режима строгой законности пробелы
в праве в принципе нежелательны, они свидетельствуют
об определенных пороках правовой системы 62.
В основе подобной точки зрения лежит ставшее опре-
деленным штампом представление о социалистическом
праве как о программе деятельности по вынесению окон-
чательных решений, реализация которой не требует ни-
какой созидательной деятельности. Пробелы в праве мо-
гут, в частности, иметь место «лишь тогда, когда опреде-
ленный вопрос должен быть решен с юридической точки
зрения, однако действующее право не дает ответа на этот
вопрос в целом или в какой-либо его части» 63.
Если придерживаться подобной точки зрения, то ока-
жется, например, что текст § 24 Кодекса ГДР о семье
1966 г. (в нем предусматривается, что брак может быть
расторгнут лишь тогда, когда, помимо прочего, к тому
имеются «серьезные» основания) содержит «нежелатель-
ный» пробел, поскольку ни в одной части закона не указы-
вается, какие именно основания и при каких обстоятель-
ствах являются настолько серьезными, чтобы стать доста-
точным основанием для решения о расторжении брака.
Согласно Гражданскому кодексу ГДР 1975 г., осущест-
вление какого-либо права признается недопустимым, если
при этом преследуются цели, противоречащие принципам
социалистической морали (§ 15), в свою очередь объяв-
ляются ничтожными заключенные договоры, если они
несовместимы с принципами социалистической морали
(§ 68, см, также § 323); однако ни в этом, ни в каком
ином нормативном акте (и это совершенно справедливо)
законодатель не определил или хотя бы просто не пере-
числил принципы социалистической морали. Социалисти-
ческая мораль как порок в праве? Или еще один пример:
поскольку в Типовом положении о больничных учрежде-
ниях 1979 г. указано, что пациент имеет право требо-
вать, чтобы его «надлежащим образом» информировали о
состоянии его здоровья 64, однако одновременно ничего не
говорится о том, какие случаи подпадают под это опреде-
ление (и кто это решает), то можно считать, что данный
нормативный текст содержит пробел, так как он не содер-
жит необходимого регулирования «в полном объеме».
261
Вывод', приведенные примеры относятся отнюдь не к
каким-либо исключительным или нежизненным ситуа-
циям, а следовательно якобы к таким конфликтным слу-
чаям, которые не требуют их урегулирования законом.
Напомним, что на основании § 24 Кодекса о семье
ежегодно расторгаются (а сколько не расторгается таким
образом?) более 40 тысяч браков; отнюдь не редкостью
являются прикрытые взятками нарушения норм морали
при заключении договоров; ежедневно происходит меди-
цинский осмотр сотен тысяч людей, обязанность же
врача говорить пациентам правду о состоянии их здоровья
зависит не только от его опытности, но и от ряда дру-
гих причин. В приведенных примерах речь идет также
не о редко встречающихся в текстах законов пробелах,
а о моментах, неизбежных в том числе и в условиях
социалистического правопорядка. И наконец, в упомяну-
тых примерах пробелов в праве речь также едва ли идет
о тех случаях, которые лишь временно нечетко урегули-
рованы законодателем. Например, положения Кодекса о
семье, касающиеся расторжения брака, свидетельствуют
о том, что законодатель ожидает от органов юстиции,
занятых отправлением правосудия, что они во многом
самостоятельно будут решать соответствующие вопросы,
действуя единообразно в рамках закона и используя
накопленный опыт, а также основываясь на социалисти-
ческом правосознании профессиональных судей и народ-
ных заседателей. Таким образом, § 24 Кодекса о семье,
так же как §§ 15, 68 и 323 Гражданского кодекса содер-
жат не какие-либо ошибки, допущенные законодателем, а
сознательно предусматривают свободу действий органов
юстиции по принятию решений, подлежащих генера-
лизации также самой судебной практикой.
В ходе тщательного анализа всех оценочных категорий
Гражданского кодекса было показано65, что на каждые
сто параграфов приходится примерно сорок оценочных
категорий (для прежнего Германского гражданского
уложения это соотношение составляло лишь восемнад-
цать процентов), что в свою очередь явилось предпосыл-
кой сокращения объема гражданского кодекса по отно-
шению к Германскому гражданскому уложению почти
на три четверти. В большинстве случаев речь идет, ко-
нечно, не о недостатках правовой системы, стабильность
которой во многом ставилась бы под сомнение благодаря
последующим усилиям законодателя восполнить сущест-
вующие пробелы (кстати, это было характерным для
262
прежней практики ликвидации пробелов в праве). Ленин-
ское требование, что судьи должны «осуществлять волю
пролетариата, применяя его декреты, а в случае отсут-
ствия соответствующего декрета или неполноты его руко-
водствоваться социалистическим правосознанием»6б,
должно рассматриваться как имеющее значение лишь в
отношении бурного периода революции. Предоставить
судье определенный простор для деятельности, не огра-
ничивать его сверх меры — такой принцип содержался в
одном из еще более ранних высказываний В. И. Ленина:
«не стеснять судью чрезмерно формальными определе-
ниями, предоставлять ему известный простор» 67.
При этом речь, естественно, не идет ни о прецедент-
ном праве, ни о разрушающем законность тезисе, в
соответствии с которым законы являются в руках органа,
применяющего право, своего рода податливым воском,
способным принять любую желаемую форму. Суд, обла-
дающий законодательной властью, прекращает быть
судом. В условиях социализма правотворчество, отвечая
объективным потребностям в основанной на разделении
труда компетенции различных государственных органов,
осуществляется в соответствии с конституцией страны,
закрепляющей принципы социалистического демокра-
тизма и демократического централизма. Однако право
является необходимым инструментом власти наряду с
прочим и потому, что оно позволяет объединить объек-
тивно существующие (и в ряде случаев противополож-
ные) требования к управленческой деятельности, в
частности требования гибкости и стабильности. Устанав-
ливаемая законом мера допустимого поведения является
регулируемой, иногда она представляет собой как бы
линейный метр, на котором отсутствуют сантиметровые
деления, тогда как в других случаях степень точности
достигает нескольких миллиметров. Причем закон может
предусматривать, кто именно обладает компетенцией
установления таких мерок. В. И. Ленин отстаивал в свое
время идею о сознательной неурегулированности отноше-
ний, требующих урегулирования «в себе», о целесообраз-
ности «предоставить сначала практике выработать под-
ходящие формы отношений» 68.
В процессе дальнейшего усовершенствования права в
рамках правореализующей деятельности судов особую
роль играют решения высшего судебного органа.
Верховный суд ГДР является органом, который,
обладая независимостью по отношению к профессиональ-
263
ным судьям и народным заседателям, подтвержденной
в соответствующих правовых нормах (ст. 96 Конституции,
§ 5 Закона о судопроизводстве), способен преодолевать
плюрализм правоприменения, обеспечивая единообразие
последнего. Руководящие указания, постановления и
особенно решения, вынесенные этим судом в порядке
кассационного производства, содержат генерализированные
на законном основании решения, иначе говоря, элементы
нормативного правоприменения, и представляют собой,
следовательно, в определенном объеме правотворчество.
Разработка ratio decidendi (основания решения) одного
дела в форме правового положения, подлежащего обна-
родованию, то есть закрепление того, что может быть
обобщено на основе решения конкретного правового
спора, которое, кстати, и по своей лингвистической форме
близко подходит к правовой норме, представляет со-
бой, в отличие от obiter dictum (мнения суда, не носящего
нормоустановительного характера) генерализированное ре-
шение, обязательность которого зависит от государст-
венно-правового положения соответствующего суда.
Впрочем, также и рекомендации могут быть формой вы-
ражения обязательности.
Принцип применения права, согласно которому в слу-
чае неясно или не вполне ясно установленных обстоя-
тельств дел применяется аналогия закона, а в остальных
случаях — аналогия права, нуждается в его обобщении
и одновременно конкретизации для различных отраслей
права, но прежде всего он должен быть исследован с
точки зрения правовых последствий его действия и не
в последнюю очередь с точки зрения обеспечения еди-
нообразного правоприменения.
Правильно обращалось внимание на то 69, что струк-
тура материалистического обоснования юридических ре-
шений в сфере правоприменения соответствует в ряде
отношений аналогичной структуре в сфере правотвор-
чества. Не имея возможности развить здесь это поло-
жение, все же отметим один момент, помогающий обо-
сновать его. Если право понимается как производство и
как процесс (а в настоящей работе отстаивается именно
эта точка зрения, как, впрочем, и до этого — в философ-
ско-правовом исследовании автора «Марксизм и права
человека», Берлин, 1982 г.), то любая ступень абстрак-
ции в процессе нормотворчества при восхождении от
конкретного к абстрактному одновременно является так-
же ступенью конкретизации абстрактного в процессе
264
правоприменения. В этом смысле можно, соблюдая необ-
ходимую осторожность, провести аналогию между отра-
жением на уровне абстрактных понятий материального
жизненного процесса общества, с одной стороны, и та-
ким же отражением обусловленного последним процесса
духовной жизни общества, включая сюда его потреб-
ности в определенном регулировании. Ленинская мысль,
что «мышление восходя от конкретного к абстрактному,
не отходит — если оно правильное... от истины», что все
научные абстракции «отражают природу глубже, вернее,
полнее», и что диалектический путь познания лежит «от
живого созерцания к абстрактному мышлению и от него
к практике» °, служит основополагающей при анализе
взаимодействия между первоначально нормативным аб-
страгированием в процессе правотворчества и норматив-
ной конкретизацией в процессе правоприменения. Такая
постановка вопроса может поразить, собственно, лишь
того, кто не допускает и мысли, что обоснование единства
мира заключается в его материальности.
Если, следовательно, путь диалектического познания
при производстве права понимается как необходимое
единство абстракции и конкретизации с их равным обра-
зом необходимыми промежуточными ступенями, то тогда
удается избежать иллюзорного представления о право-
творчестве как о замкнутой в самой себе системе норм,
достигаемой к тому же «одним махом», о которой уже
Ф. Энгельс сказал, что ее «бесчисленное множество про-
белов» должно заполняться собственными иррациональ-
ными измышлениями7|. При этом, избавляются также
и от извращенного понимания правоприменения как
алгоритма строго определенного в нормативном порядке
ряда последовательных операций. Как в процессе право-
творчества, так и в процессе правоприменения неправо
перерабатывается в право, (еще) нерациональное пре-
образуется в (уже) рациональное, человек овладевает
своей средой. Таким образом, абстрагирующееся мыш-
ление законодателя является не просто устранением
конкретных конфликтов, а их обобщением. Равным обра-
зом конкретизирующее мышление судьи, если придержи-
ваться приведенного примера, является не просто авто-
матическим применением законов, а их становление
функционирующим '2.
Естественно, такая диалектика процесса духовной
жизни социалистического общества, включая его право,
не может быть перенесена на почву общественного по-
265
рядка, порожденного фуриями частного интереса. Мне-
ние Гёльдерлина состояло в том, что «всякая человеч-
ность, которую нельзя иными словами назвать разумом,
не достойна своего обозначения» 'J. Этот тезис можно
развернуть и под иным углом зрения. Бесспорно, имеет
силу и следующее утверждение: «Коммуна не устраняет
классовой борьбы, посредством которой рабочий класс
добивается уничтожения всех классов, и следовательно,
всякого классового господства... но Коммуна создает
рациональную обстановку, в которой эта классовая борьба
может проходить через свои фазы наиболее рациональ-
ным и гуманистическим путем» 74.
9. ПОСЛЕСЛОВИЕ: ПРОТИВОРЕЧИЯ
И ЛОМКА ПРАВА ПО БРЕХТУ
Постижение взаимообуславливаемого воздействия
происходящих в обществе процессов материальной и
духовной жизни, в частности осознание их роли как ис-
ходного и поворотного пункта философии права, пони-
мание в то же время специфики права как производ-
ного и производящего начала, осмысление доминирующей
роли отношений собственности в самой системе социаль-
ных нормативов — все это не освобождает нас от необ-
ходимости проследить взаимодействие различных сфер
общественного процесса духовного производства. То об-
стоятельство, что не только экономические и юридические
законы, но также религия и право, философия и наука
права, искусство и правосознание взаимодействуют столь
же интенсивно, сколь и разнообразно, причем это взаимо-
действие исторически развивается, лишь подтверждает
многогранный характер духовного освоения действитель-
ности человеком. Взаимодействие различных видов этого
продуктивного освоения действительности, связь между
ее теоретическими и ее практическими моментами, между
«переработкой созерцания и представлений в понятия»,
«постигающим понятия мышлением», как говорил Маркс 1,
и другими способами освоения этого мира субъектом,
в частности через религию или искусство, не отрицают
материалистическую концепцию социального бытия чело-
века как фактора, определяющего в конечном счете его
сознание,— они ее конкретизируют 2.
Обращаясь теперь к конкретным вопросам, которым
посвящен настоящий раздел, к вопросам о влиянии ху-
дожественного творчества Бертольта Брехта на форми-
рование и развитие социалистического сознания, а также
на гносеологическую и аксиологическую сторону право-
сознания в условиях становления социалистической рес-
публики на немецкой земле, о его влиянии на мировоз-
267
зрение тех, кого пощадила война, приходится констати-
ровать, что исследования в этой области лишь начи-
наются. Учитывая несомненное всемирно признанное воз-
действие драматурга на теорию и практику театра, дан-
ное обстоятельство представляется тем более удивитель-
ным еще и потому, что Брехт, как это убедительно по-
казал Петер Вайсс 3, считал свою писательскую деятель-
ность профессией, стоящей в одном ряду с политикой, а
свой творческий метод уподоблял техническим приемам,
свойственным работе ученого. Большое искусство, по
мысли Брехта, должно опираться на «бесстрашный анализ
фактов», если оно хочет стать «способом производства
правды» 4.
Но следует признать: хотя недавно изданный «Фило-
софский словарь» (Берлин, 1982) не посвятил Брехту,
в отличие от Лессинга и Горького, ни одной статьи,
хотя в наших нелитературных журналах, пожалуй, не
найти прямого изложения или оценки его взглядов (увы!
моя более, чем скромная работа «Брехтовская фальси-
фикация Канта» представляет собой первую и до сих
пор единственную посвященную Брехту статью в фило-
софских журналах ГДР 5), можно назвать лишь очень
немногих из числа живших в его время людей, кто бы
оказал более сильное воздействие на мировоззрение
выросшего в первое послевоенное десятилетие поколения,
чем Брехт. А его опубликованная, правда посмертно,
«Ме-ти» по богатству мыслей, относящихся к проблемам
мировоззрения и миропонимания, может помериться
силой с любым произведением послевоенной литературы
в ГДР.
Мы имеем сейчас прежде всего в виду даже не его
стихи и сцены, прямо и предметно юридические по
своему характеру,— скажем, такие, как инквизиционное
судилище в «Галилее» (по поводу которого его автор,
впрочем, заметил, что отнюдь не юридический аспект
происходящего в данном случае был для него важен6),
или боговдохновенный суд в «Добром человеке из Се-
зуана»7, или суд в городе Махагони8, или «судья бед-
няков» Аздак в «Меловом круге», чьи законные решения
были именно законными решениями, даже если они
представляли собой нарушения закона, или стихотворения
о 1, 111 и 115 статьях Веймарской конституции9, или
многочисленные отточенные формулировки, касающиеся
права, которые могли бы дать студентам-юристам пищу
для размышления на целый семестр. Мы имеем в виду
268
совсем другое: непреклонность брехтовской позиции,
привлекающую к нему каждого мыслящего человека.
Противоречия между людьми принципиально трактуются
им как социальные противоречия, антагонизм индивиду-
умов — как классовый антагонизм. Творчество Брехта мо-
жет служить своего рода сильно действующим проти-
воядием как против ревизионизма и реформизма, так и
против догматизма, против мышления готовыми форму-
лами, почерпнутыми у не познанной до конца действи-
тельности, идущими от такого прочтения работ Маркса,
как если бы это были тексты из Нового завета |0. Ибо
не существует идиллического пути, ведущего от капита-
лизма к социализму; ибо действительность не становится
прекрасной и благополучной оттого, что мы произносим
сакраментальное: «Так учил Сталин». И «техника отчуж-
дения» (не просто театральный прием, как обычно ду-
мают, но и литературный метод, метод изображения в
самом широком смысле этого слова) несла в себе про-
тиворечия, она не освобождала зрителя и читателя от
одной-единственной обязанности — обязанности само-
стоятельно мыслить. Ибо не'г блаженного бытия с решен-
ными проблемами. Брехт — ив этом он схож со всеми
крупными учеными — особенно велик не в ответах, кото-
рые дает, а в вопросах, которые ставит. Даже в тех
случаях, когда он, казалось бы, сам отвечает на постав-
ленные им вопросы. Эти ответы не дают полной уверен-
ности. Так или иначе, в ГДР нет такой постановки «Доб-
рого человека из Сезуана», где режиссура, осторожности
ради, дабы не погружать читателя в пучину опасных раз-
мышлений, заставляла бы актеров при словах эпилога
«Хотите ли вы, чтобы у вас были другие боги...» отри-
цательно качать головой, а на слова «Хотите ли вы, чтобы
у вас не было богов...» отвечать утвердительным кивком.
Асинхронность оказываемого Брехтом воздействия не
должна заслонять того обстоятельства, что даруемое им
интеллектуальное наслаждение ни в чем не уступает
чувственному наслаждению, которое приносит его поэзия.
Ибо Брехт не менее оригинален, как мыслитель, чем
как поэт. Он не эпигон мыслителей прошлого. До нас
дошли слова Эйслера о том, что Брехт был достаточно
умен, чтобы читать только те книги, которые он мог
использовать, только нужные ему книги11. Так, хотя у
него и была своя четырехтомная «Римская история»
Моммзена, однако хранившийся в его библиотеке экзем-
пляр не несет на себе заметных следов чтения, что,
269
однако, не помешало ему иронизировать по поводу дан-
ной Фейхтвангером оценки моммзеновской «Истории» —
оценки, за которой стояло кропотливое изучение текста 12.
Не один лишь его «Военный словарь» доказывает: Брехт
перерабатывал не литературу — он перерабатывал дейст-
вительность. И тот, кто возражает на это, что подобную
антитезу невозможно отстаивать, разумеется, прав. Ан-
титезам свойственно не быть последним, решающим сло-
вом. И диалектика научила не только Брехта оперировать
противоречивыми комплексами идей 13.
Особенность брехтовского подхода, в частности, заклю-
чается в том, что драматург изображает конфликты, воз-
никающие между людьми по поводу их прав, как конфлик-
ты, порожденные столкновением интересов,— конфликты
между классами. Не превращая действующих лиц в
простой рупор мыслей, навеянных духом времени, не де-
лая человека из плоти и крови в гомункулусоподобную
персонификацию классового инстинкта или классовой
сущности, он никогда не изображал противоречия между
людьми как противоречия, обусловленные самой судьбой
либо характером своих героев,— он представлял их как
противоречия социальные. Конфликт Матти — Пунтила
или Шен Те — Шуи Та не может быть разрешен ни в
рамках самой драмы, ни в рамках общества, в котором
эта драма разыгрывается,— разве что будет устранено само
это общество. Это справедливо и применительно к кон-
фронтации между безграничной «галилеевской» жаждой
знания, стремлением к универсальному знанию, и част-
ными интересами, проистекающими из партикуляризиро-
ванной собственности. Даже так часто встречающаяся в
литературе проблема, кто имеет право на ребенка — роди-
тельница или воспитательница, мать, данная ему приро-
дой, или мать, назначенная ему обществом,— проблема
эта в «Кавказском меловом круге» изъята из вневремен-
ных пределов изначальной библейской притчи 14 и поме-
щена в сферу социальных коллизий. Оборотная сторона
подобной обостренной чувствительности обнаруживается
в том, что Брехту свойственно полное неприятие проти-
воречий. Можно напомнить в этой связи его неумеренные
выпады против бессодержательности шиллерообразной
классики в «Поруке»: «Нам Шиллером урок достойный
дан: Тиран-то был добряк, а не тиран!» |5.
Изображенные Брехтом апории мнений отражают про-
тиворечивые социальные тенденции; (субъективные) анти-
номии мнений людей не представляются ему изъяном ин-
270
теллекта, а (объективные) антагонизмы, свойственные
общественным отношениям — позорным клеймом со-
циальной ситуации. Напротив, считает он: «Противоре-
чия — это надежда» 16. Речь идет о революционной пози-
ции.
Выдержанный в духе Валентина и Швейка в макси-
мально короткой формуле, отражающий обреченность
любого досоциалистического общества вообще и необхо-
димость устранения капиталистического общества вкупе
с его искусством, брехтовский совет: «Если театр охвачен
кризисом, то у меня есть предложение: закройте просто-
напросто театр» 17— непосредственно связан со знамени-
тым рефреном типа «впрочем я полагаю» («ceterum
censeo»): «Товарищи, давайте поговорим об отношениях
собственности» . Его вердикт «Собственность должна
быть вообще упразднена», произнесенный в то время,
когда он отнюдь не обязательно означал переход на позиции
«левых» сил, гораздо более подходит для нынешнего вре-
мени, когда он находит себе применение в борьбе против
воинствующего капитала. Как будто империализм (вклю-
чая его внешнеполитический курс) представляет собой
всего лишь окольный путь, а не главную дорогу, по кото-
рой развивается капитализм сегодня.
В брехтовское материалистическое отображение об-
щественной структуры, слагающейся из декларирован-
ных табу отношений частной собственности, включена ос-
вобожденная от покровов иллюзий монополизированная
система права и закона, суда и виселицы. В словах Пичэ-
ма: «Закон создан с единственной целью драть три шкуры
с тех, кто его не понимает, или с тех, кто из-за крайней
нужды не может подчиняться его предписаниям. А тот,
кто хочет оторвать от этой шкуры кусочек позавиднее,
должен строго держаться закона... Наши судьи совершен-
но неподкупны: ни за какие деньги их нельзя побудить
выносить правосудные приговоры»— заключена не менее
поразительная доля правды, чем в сентенции Мэкхита:
«Чтобы оправдать вашего брата, вовсе не нужно извра-
щать законы,— нужно лишь точно применять их». Заме-
чание Брехта: куда больше таких судей, которые «совер-
шают несправедливость, следуя законам, нежели таких,
которые совершают несправедливость, нарушая закон»,
точно так же, как и его суждение «Государство карает за
убийство, но обеспечивает себе самому монополию в этом
деле» (монополию и на убийство и на кару!) сформулиро-
ваны не только красиво, они попадают точно в цель и
271
заставляют мысль читателя работать в правильном напра-
влении
Подобно правосудию в городе Махагони, дающему
свершиться справедливости и отнюдь не выступающему в
качестве надпартийной, в известном смысле внесоциальной
инстанции, закон и право понимаются Брехтом не как
классово нейтральный критерий, а как составляющие клас-
сового господства капитализма. Следовательно, не этот
критерий, не это мерило может выступать как мерило
народа. Поэтому правонарушение столь же естественно,
сколь естественны антагонизмы и революция. Антагонизм
порождает сопротивление; сопротивление вызывает ан-
тагонизм. Глубокое понимание материальной детерминиро-
ванности эволюции социальных действий и социальных
структур служило Брехту не для оправдания этих дейст-
вий и структур, а для того, чтобы иметь возможность
успешно вмешиваться в такие действия. Необходимость
как базис свободы. И значит, отчаяние, если несправедли-
вость не приводит к мятежу.
Отнюдь не желая ограничивать умное искусство
Брехта узкими рамками «эстетизированного знания», заме-
тим все же — и это замечание имеет самокритический
характер,— что в пятидесятые годы на подмостках бер-
линских театров можно было ощутить образ права, ли-
шенный того догматизма, который в те времена преобла-
дал в берлинских лекционных залах. Потребовалось
довольно долгое время, чтобы и в теории утвердился тезис,
гласящий, что право — это хотя и воля класса, но не
произвол класса, что право — это хотя и выражение власти,
но также и мера власти, что право, не отвечающее потреб-
ностям времени,— это бесправие и большой порядок — это
большая продуктивность и т. д., и т. п. Разве не благодаря
«Пунтиле», можно было тогда уразуметь2(|, что отноше-
ние и буржуа и пролетария к буржуазной законности
носит двойственный характер: с одной стороны, перед
нами помещик, который скорее умрет, нежели нарушит
законы, ибо он любит их так же горячо, как и полицию;
который клянется, что пьет лишь законно изготовленную
водку: ведь он предостаточно добывает законно изготовлен-
ную водку незаконным путем, а с другой — его слуга, счи-
тающий правонарушение признаком подлинной человеч-
ности и тем не менее стоящий за соглашение между
прислугой и господином, за договор, в основе которого
лежит принцип «я даю для того, чтобы ты дал». И все
это — в обществе, где любой потребительной стоимости,
272
будь то рабочая сила мужчины или «женские прелести»,
не приходится стыдиться того, что она представляет
собой также и меновую стоимость. Хорошо зная, что ника-
кой закон и никакой суд не отменят власть буржуазии
над пролетариатом, слуга тем не менее настаивает на
том, чтобы между ним и его хозяином был заключен до-
говор.
Впрочем, Брехт показывает не только юридически
преодоленную, но социально непреодолимую пропасть меж-
ду эксплуататорами и эксплуатируемыми, он также изоб-
ражает противоречия и способ их урегулирования в ус-
ловиях общественной собственности — вспомним о спо-
ре между козоводческим колхозом «Галинск» и плодо-
водческим колхозом имени Розы Люксембург в прологе
к «Кавказскому меловому кругу» за владения пастбищны-
ми угодьями 21. При этом самое интересное с точки зрения
теории заключается в предложенном здесь критерии, в
соответствии с которым должен разрешаться юридический
спор между противоположными позициями в условиях со-
циализма, а также в методе, средствах и путях, на основе
и с помощью которых противоречия подлежат преодоле-
нию в будущем.
Что касается критерия, то для того, кто формулу «ты
должен производить» сводит к немногим, начинающимся
с «ты должен» фразам (по поводу которых ему надлежит
выражать радость), кто понимает цель рабочего движения
как борьбу за освобождение производительных сил людей
от всяческих оков — продуктами производства могут быть
хлеб, лампы, шляпы, музыкальные пьесы или косметика,—
кто определяет социализм просто-напросто как «высокую
производительность»,— для него, естественно, в расчет
принимается одно: производительность! Дети — продукт
материнства,
лей 2 .
плодородная долина — продукт оросите-
Что касается метода, то спор разрешится «за короткое
время, в ходе коллективного обсуждения и без обращения
к формальному праву или к помощи судьи, путем полю-
бовного соглашения и ко всеобщему удовлетворению» 23.
Речь, таким образом, идет о концепции, сочетающей разум
и демократизм. Ме-ти прямо определяет народовластие
как власть аргументов. Драматург высоко ценит то обстоя-
тельство, что авторитет В. И. Ленина опирается на аргу-
ментированность его предложений, что его распоряже-
ния — это лаконичный способ убеждения; «действенная
мысль», реализуемая в «действенной демократии», ликви-
18-1449
273
дирует искусственно созданную пропасть между руководи-
телями и руководимыми; законы должны рассматриваться
не как ниспосланные свыше установки, касающиеся пове-
дения людей, а как несовершенные директивы одних
людей, адресованные другим людям, причем единственным
и решающим критерием их нужности служит ответ на
вопрос: полезны ли эти законы для того дела, которое
подлежит разрешению на их основе, причем мнение на
этот счет адресатов закона так же важно, как и мнение
самих законодателей 24. «Авторитет, не пользующийся
моим уважением, я гневно отвергаю, а законы могу
рассматривать лишь как временные, подлежащие постоян-
ному изменению предложения, регулирующие человече-
ское общежитие» 2 ),— говорит Брехт на третьем году су-
ществования ГДР.
Художественные произведения Брехта, важные с точки
зрения правовой теории и практики, не являются единст-
венными в своем роде. Драматурги всех времен и народов,
не только Софокл в своей трагедии «Эдип-царь», Шекспир
в «Мере за меру» или Клейст в «Разбитом кувшине»,
считали необходимым воплощать в литературную форму
конфликты, возникающие в рамках господствующей систе-
мы организации общества. То же самое можно сказать и
относительно других жанров искусства. До нас дошло
созданное в 1516 г. в мастерской Лукаса Кранаха нагляд-
ное изображение десяти основополагающих заповедей
Моисея (книга 2, глава 20), предназначенное для Виттен-
бергской ратуши, с тем чтобы находиться там и в качестве
зримого примера, и в качестве предостережения. Тот
факт, что звон церковных колоколов выполнял в опреде-
ленные эпохи правовые функции, столь же хорошо извес-
тен, как и использование вокала и музыкальных инструмен-
тов в правовой практике средневековья 26. Уже в ранние
годы Брехт отличался от многих других производителей
и потребителей художественной продукции тем, что он
превратно понимал эмоциональное не как альтернативу
рационализму, а как синоним иррационального. Во всяком
случае, его интерес к праву и к правонарушению мог
служить подтверждением того, что в общем процессе всех
объективных социальных изменений, их непрерывности
и дискретности содержатся также сложные импуль-
сы, возникающие между различными духовными эле-
ментами социальной структуры. Разумеется, это утвержде-
ние отнюдь не льет воду на мельницу тех, по чьему
мнению, право и поэзия происходят от одних родителей 2/
?74
(хотя право, так же как и правонарушение, может изме-
ряться эстетической меркой).
Вернемся же к брехтовскому критерию рациональности
права в условиях социализма, к легитимации этого крите-
рия благодаря глубокому познанию объективной необхо-
димости: разумеется, один из сильнейших аргументов в
пользу существующего социализма — это существующий
капитализм. Однако, чем в большей степени коммунисти-
ческий общественный строй проявляет присущие ему
коренные особенности (пусть даже в обстановке вынуж-
денного длительного противостояния своим антагонистам),
тем неизбежнее результаты и методы процесса социалис-
тических преобразований оказываются зависимыми от
масштаба рожденной объективными отношениями про-
граммы, на основе которой формировалось рабочее движе-
ние, развитие общественной личности как краеугольного
камня общественного производства и общественного бо-
гатства; богатство как порожденная в процессе универ-
сального обмена универсальность потребностей, способ-
ностей, потребления и производительных сил индивидов;
всеобъемлющее господство человека над силами природы
и над его собственной природой. Бесспорно, что подобная
самореализация личности может осуществляться лишь в
рамках реализуемого права народов на самоопределение
и представляет собой лишь начало пути, по которому идет
человечество. Пусть движение по этому пути подчас и
замедляется, пусть даже само оно оказывается под угро-
зой из-за эгоистических интересов интернациональной и
транснациональной собственности на средства производ-
ства,— именно отсюда, строго говоря, берут свое начало
содержание и мера рациональности и гуманности в ходе
развития всех жизненных функций общества, а стало
быть, и права.
18*
ПРИМЕЧАНИЯ
К ГЛАВЕ 1
1. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 24 и сл., 45 и сл., 63 и сл.,
322 и сл., 386 и сл., 427, 569; т. 13, с. 6; т. 18, с. 272; т. 90, с. 20 и сл.,
393 и сл.; т. 21, с. 309 и сл., с. 495 и сл.; т. 23, с. 94, 761; т. 25, ч. II,
с. 356 и сл.; т. 37, с. 370 и сл.; Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 33, с. 92
и сл. См также главу 5 настоящей книги.
2. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 272.
3. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 761.
4. См.: Handbuch Wirtschaftsgeschichte. Berlin, 1981, S. 193, 374, 451,
535, 862; Marxistisch-leninistische allgemeine Theorie des Staates und des
Rechts, Bd. 4. Berlin, 1976, S. 304; M’arxistisch-leninistsische Staats- und
Rechtstheorie. Berlin, 1980, S. 100, 442; Mollnau K. A. Objektive Gesetze —
Recht — Handeln. Berlin, 1979; Mollnau K. A. (Hrsg.). Probleme einer
Rechtsbildungstheorie. Berlin, 1982 (Staats- und rechtstheoretische Studien,
Nr. 13); Королев А. Я., Явич Л. С. Теория государства и права. Л., 1982,
с. 219 и сл.
5. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 94.
6. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 35, с. 24.
7. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 370.
8. Паскаль Б. Мысли (о религии). М., 1899, с. 62; см. также: Мон-
тень М. Опыты. В трех книгах. Книги первая и вторая. М., 1979,
с. 511—512.
9. См.: Fikentscher W. Methoden des Rechts, Bd. 4. Tubingen, 1977,
S. 405 (см. рецензию в: Deutsche Literaturzeitung, Jg. 100. Berlin, 1979,
S. 268).
10. Kirchmann J. v. Die Wertlosigkeit der Jurisprudenz als Wissens-
chaft (1848). Darmstadt, 1956, S. 23 ff.
11. См.: Кант И. Сочинения в шести томах, т. 6. М., 1966, с. 325.
12. Критику сочинений И. фон Кирхмана см.: Die Wertlosigkeit der
Jurisprudenz alz Wissenschaft. Von einem Lehrer dieser Wissenschaft. Berlin,
1848, S. 20.— Анонимным автором этого сочинения был последователь
ц ученик Савиньи А. Ф. Рудорф.
13. Dantine Ж. Skizze einer Theologie des Rechts.— In: Nembach U.
(Hrsg.). Begriindungen des Rechts. Gottingen, 1979, S. 125 (см. рецензию в:
Deutsche Literaturzeitung, Jg. 102. Berlin, 1981, S. 268).
14. Юм Д, Соч. в 2-х томах, т. 1. М., с. 79—80.
15. См.: Buchholz Е. (Hrsg.). Strafrecht. Besonderer Teil. Berlin, 1981;
Egler G. (Hrsg.). Staatsrecht. Berlin, 1977; Gohring J. Posch M. Zivilrecht.
277
Berlin, 1981; Grandke A. (Hrsg.). Familienrecht. Berlin, 1976; Hdhnert R.
LPG-Recht. Berlin, 1976; Hoffmann M., Fincke H. Der internationale Zi-
vilprozefi. Berlin, 1980; Kellner H. (Hrsg.). ZivilprozeBrecht. Berlin, 1980;
Kreutzer C. J. (Hrsg.). Handelsrecht. Berlin, 1981; Kroger H. (Hrsg.).
Volkerrecht. Berlin, 1981; Kunz F., Thiel W. Arbeitsrecht. Berlin, 1983;
Lekschas J., Renneberg J. Strafrecht. Allgemeiner Teil. Berlin, 1976;
Luther H. (Hrsg.). Strafverfahrensrecht. Berlin, 1982; Menzel W. (Hrsg.).
Staatsrecht biirgerlicher Staaten. Berlin, 1980; Pflicke G, (Hrsg.). Wirtschafts,
und AuBenwirtschaftsrecht. Berlin, 1977; Piischel H. (Hrsg.). Urheberrecht.
Berlin, 1980; Richter D. (Hrsg.). Seehandelsrecht. Berlin, 1977; Rohde G.
(Hrsg.). Bodenrecht. Berlin, 1976; Rudolph H,, Strohbach H. (Hrsg.). Die
rechtliche Regelung der intersystemaren Wirtschaftsbeziehungen der DDR.
Heidelberg, 1982; Schulze G. (Hrsg.). Verwaltungsrecht. Berlin, 1979;
Wiinsche K. (Hrsg.). Grundlagen der Rechtspflege. Berlin, 1983; Kemper M.,
Ruster L. Internationales Wirtschaftsrecht. Berlin, 1983.
16. Cm.: Geiger Th. Uber Moral und Recht. Berlin (West), 1979,
S. 75.
17. Либкнехт К. Избранные речи, письма и статьи. М., 1961, с. 84.
К ГЛАВЕ 2
1. См.: Гегель Г. Соч., т. VIII, М.-Л., 1935, с. 406—425; Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 190; Buhr М. Vernunft-Mensch-Geschichte.
Berlin. 1977, S. 57.
2. См.: Heidegger М. Holzwege, Frankfurt/M. 1972, S. 247; Гоббс T.
Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и граж-
данского. М., 1936, с. 464; Гоббс Г. О теле.— в кн.: Гоббс Т. Избр. соч.
в 2-х томах, т. 1, М., 1964, с. 52.
3. Frever Н. Theorie des gegenwartigen Zeitalters. Stuttgart, 1956,
S. 227; Kant I. Von den Traumen der Vernunft (Hrsg.: St. Dietzsch).
Leipzig, 1979, S. 206.
4. Adorno Th. Negative Dialektik. Frankfurt/M., 1966, S. 302; Cm.:
Fichte J. G. Grundlage den Naturrechts. Jena, 1796, S. 50.
5. Cm.: F. v. Havek, Recht, Gesetzgebung und Freiheit, Bd. 3. Land-
sberg, 1981, S. 220; Гельвеций К. О человеке.— В кн.: Гельвеций К.
Соч. в 2-х томах, т. 2. М., 1974, с. 442—443.
6. Ballweg О.— In: Rechtsfragen im Spektrum des Offentlichen. Berlin
(West), 1976, S. 258; Wolff Ch. Grundsatze des Natur- und Volkerrechts.
Halle, 1769, Widmung.
7. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 38, с. 108.
8. См.: Bahner W. Aufklarung als Epochenbegriff der Ideologiegeschi-
chte.— In: Renaissance/Barock/Aufklarung. Berlin, 1976, S. 156; Franzo-
sische Aufklarung. Leipzig, 1974, S. 276, 622; Schild W. Die der Natur des
Menschen einzig angemessene Repubiik.— In: Rechtsphilosophie der Aufkla-
rung. Berlin (West) — New York, 1982, S. 424.
9. Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956, с. 666, 3/7/7.
10. См. там же, с. 129.
11. См. там же, с. 342—344.
12. См. там же, с. 485—486.
13. Grotius Н. De veritate religionis christianae. Paris, 1627, § 3, 7.
14. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 761.
15. Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956, с. 71, 1/1/10/1.
16. Grotius Н. De imperio potestatum circa sacra (1646). Aalen, 1970,
p. 3, n. 10.
279
17. См.: Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956, с. 46—47, проле-
гомена 1 L
18. Saint Leger J. The etiamsi daremus of Grotius. Rom, 1962, p. 56;
Knieper B. Die Naturrechtslehre des Hugo Grotius. Frankfurt/M., 1971,
S. 148; Нерсесянц В. С. Право и закон в истории. М., 1983, с. 208.
19. Гроций Г. О праве войны и мира, с. 72, 1/1/10/5.
20. См.: Die Belege bei G. del Vecchio, Lehrbuch der Rechtsphilosophie.
Basel, 1951, S. 122; Welzel H. Naturrecht und materiale Gerechtigkeit.
Gottingen, 1980, S. 94.
21. См.: Гроций Г. О праве войны и мира, с. 55, пролегомена 42.
22. См. там же, с. 71, 1/1/10/1.
23. Цицерон. Диалоги. М., 1966, с. 64; см. также: Honore А. М. Gaius
Oxford, 1962, р. 106; Gaius and the notion of «nature»; Waldstein 1У. Natl f-
recht bei den klassischen romischen Juristen.— In: Das Naturrechtsdenken
heute und morgen. Berlin (West), 1983, S. 239 ff.
24. Cm.: Puferdorf S. De jure naturae et gentium. Londini Scanorum,
1672, S. 189 (2/3/19); Mark Aurel, Selbstbetrachtungen. Leipzig, 1979,
S. 72 (6/44).
25. Гроций Г. О праве войны и мира, с. 44, пролегомена 1.
26. См. там же, с. 166, 1/4/7/2—3/.
27. См. там же, с. 45—46, пролегомены 4—6.
28. См. там же, с. 390. 2/15/8.
29. См.: Grotius Н. Von der Freiheit des Meeres (1609). Leipzig, 1919,
S. 22.
30. См.: Гроций Г. О праве войны и мира, с. 73—74, 1/1/12.
31. См. там же, с. 743, 3/15/11.
32. См. там же, с. 49, 54, пролегомены 16, 40.
33. См. там же, с. 353, 2/12/26/2/.
34. См. там же, с. 86, 1/2/2.
35. Amand R. Р. Freedom of the Seas.— In: R. Gutierrez Girardof
(ed.), New Directions in International Law. Frankfurt/M.— New York,
1982, p. 219.
36. См.: Гроций Г. Указ, соч., с. 55, 56—57, пролегомены 42, 46.
37. Suarez F. De legibus (1612), Madrid, 1971, 2/11/9.
38. См.: Гроций Г. О праве войны и мира, с. 45, 203—204, пролего-
мена 6, 'II'11'IIS.
39. См. там же, с. 253, 2/5—17.
40. См.: Grotius Н. Von der Freiheit des Meeres, Leipzig, 1909, S. 24.
41. Гроций Г. О праве войны и мира, с. 212, 2/2/21.
42. См. там же, с. 207—208, 2/11 и 12.
43. См. там же, с. 344—346, 2/12/8—12.
44. См. там же, с. 350—351, 2/12/20.
45. По этому вопросу см.: Пашуканис Е. Б. Избранные произведе-
ния. М., 1980, с. 136, 161, 231, 236; St. Jorgensen, Values in Law.
Kopenhagen, 1978, p. 83; Wieacker F. Privatrechtsgeschichte der Neuzeit.
Gottingen, 1967, S. 287.
46. См. Гроций Г. Указ, соч., с. 212, 2/20 и 21.
47. См. там же, с. 244—252, 2/5/8—15.
48. См. там же, с. 488—492, 2/20/48 и 50.
49. См. Vitoria F. De Indis (1539). Tubingen, 1952; Suarez F. Defen-
280
fidei catholicae (1613).—In: Ausgewahlte Texte. Tubingen, 1965 s
gg. Feine H. E. Kirchliche Rechtsgeschichte, Bd. 1. Weimar, 1950’ s.
434-
50. Thomas v. Aquin. Summa theologiae, Pars secunda secundae
94 3.
51. Cm.: Wansink H. (Hrsg.). The Apologie of Prince William of
Orange against the Proclamation of the King of Spaine, Leiden, 1969,
p. 12, 150, 165.
52. Cm.: Polak K. Staat und Recht bei Grotius und Spinoza.—In:
Neue Justiz, Jg. Berlin, 1950, S. 104, 107.
53. Так, например: Wolf E. Grope Rechtsdenker. Tubingen, 1951, S. 256;
Dunibauld E. The Life and Legal Writings of Grotius. Norman, 1969, p. 78;
Growe M. B. The Changing Profile of the Natural Law. The Hague,
1977, p. 225.
54. Cm.: Grotius H. De fide et perfidia (1601/02). Miinchen, 1979,
S. 143; Grotius H. De jure praedae. Den Haag, 1868, S. 245, 250.
55. См.: Гроций Г. О праве войны и мира, с. 531—532, 2/22/14.
56. См. там же, с. 58, пролегомена 58.
57. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 47.
58. Павел Иоанн II в одном из своих выступлений заявил: наш
господь желал бы, чтобы все народы были единым через все границы
церковным сообществом, направляемым и оберегаемым единым высшим
пастырем.— Цит. по: L’Osservatore Romano, 27. Februar 1981;
Krims A., Wojtyla. Politik und Programm des Papstes, Koln, 1982, S. 108.
59. См.: Локк Дж. Опыт о. человеческом разумении.— В кн.: Локк Дж.
Соч. в 3-х томах, т. 1, М., 1985, с. 114.
60. См.: Спиноза Б. Этика — В кн.: Спиноза Б. Избр. произв. в
2-х томах, т. 1, М., 1957, с. 582.
61. Pufendorf S. De jure naturae et gentium, Londini Scanorum, 1672,
S. 190.
62. Briefe Samuel Pufendorf an Christian Thomasius, herausgegeben und
erklart von Emil Gigas, Munchen und Leipzig, 1897, S. 17.
63. Cm.: Pufendorf S. Apologia pro se et suo libro. Germanopoli, 1674,
S. 48; Локк Дж. О человеческом разумении.— В кн.: Локк Дж. Соч.
в 3-х томах, т. 1, М., 1985, с. 103, 154; см. также: Лейбниц Г. Новые
опыты о человеческом разуме. М.-Л., 1936, с. 93 («чистая доска» — это
фикция); Аристотель. О душе.— В кн.: Аристотель. Соч. в 4-х томах,
т. 1. М., 1975, с. 435 («дощечка для письма, на которой в действи-
тельности еще ничего не написано»).
64. См.: Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956, с. 48, проле-
гомена 16.
65. См.: Гоббс Т. Левиафан или материя, форма и власть государства
церковного и гражданского. М., 1936, с. 62.
66. См.: Pufendorf S. De jure naturae et gentium, Londini Scanorum,
1672, S. 138, 183, 189; Локк Дж. О государственном правлении.—В кн.:
Избранные философские произведения в 2-х томах. М., 1960, с. 123.
Спиноза Б. Политический трактат.—В кн.: Спиноза Б. Избр. произв.
т. 2. М., 1960, с. 123.
67. См.: Pufendorf S. De officio hominis et civis, Londini Scanorum,
1673, S. 30, 33.
281
68. См.: Гоббс Т. О гражданине.—В кн.: Гоббс Т. Избр. произв.
в 2-х томах, т. 1. М., 1964, с. 279.
69. Спиноза Б. Богословско-политический трактат.—В кн.: Спиноза Б.
Избр. произв., т. 2. М., 1957, с. 205—207.
70. Pufendorf S. De officio hominis et civis, Cantabrigiae, 1682, S.
48.
71. Cm.: Pufendorf S. De jure naturae et gentium, Londini Scanorum,
1672, S. 452, 479. О материалистическом характере теории частной соб-
ственности Пуфендорфа см.: J. Kuczynski.—In: Handbuch Wirtschaftsge-
schichte, Bd. 1. Berlin, 1981, S. 211.
72. См.: Локк Дж. О государственном правлении.—В кн.: Локк Дж.
Избр. философ, произв. в 2-х томах. М., 1960, т. 1, с. 101.
73. См. там же, с. 71, 113.
74. См.: Спиноза Б. Богословско-политический трактат.—В кн.: Спи-
ноза Б. Избр. произв., т. 2, М., 1957, с. 267; Pufendorf S. De habitu
religionis christianae ad vitam civilem, Bremae, 1687, S. 162; Локк Дж.
Письмо о веротерпимости.—В кн.: Локк Дж. Избр. философ, произв.
в 2-х томах. М., 1960, т. 1. с. 143—144.
75. По данному вопросу см.: Спиноза Б. Политический трактат.—
В кн.: Избранные произведения, т. 2, М., 1957, с. 295—296, 305,
Pufendorf S. De jure naturae et gentium, Londini Scanorum, 1627, S. 139;
1159; Кант И. К вечному миру, 1795.— В кн.: Кант И. Соч. в 6-ти томах,
т. 6. М., 1966, с. 285, 298, 306.
76. См.: Kuczynski J. Geschichte des Alltags des deutschen Volkes, Bd. 1.
Berlin, 1980, S. 161 ff.
77. Cm.: Thomas v. Aquin. Summa theologiae, Pars prima secundae.
Torino, 1963, p. 414.
78. Cm.: Leder К. B. Todesstrafe. Munchen, 1980, S. 184; по вопросу
о социальных причинах и процессуальных аспектах расправы инкви-
зиции с еретиками см.: Есо U. Der Name der Rose. Munchen, 1983,
S. 472 ff.
79. Thomasius Ch. Uber die Folter (Hrsg. R. Lieberwirth). Weimar,
1960, S. 165, 169.
80. Гоббс T. О гражданине.—В кн.: Гоббс Т. Избр. произв., т. 1.
М., 1964, с. 281.
81. См.: Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969, с. 165, 178; Der Ges-
selschaftsvertrag. Leipzig, 1981, S. 68, 87; Rousseau J.-J. Emil Oder Ober
die Erziehung (1762), Paderborn — Munchen, 1981, S. 192.
82. Suarez F. Ausgewahlte Texte zum Volkerrecht, Tubingen, 1965, S. 20,
203.
83. Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956, с. 58, пролего-
мена 52.
84. См.: Vico G. Von dem einen Ursprung und Ziel alien Rechts (1720).
Wien, 1950, S. 24.
85. Cm.: Hegel G. W. F. Grundlinien der Philosophie des Rechts.
Berlin, 1981, S. 595 ff.; Hegel G. W. F. Gesammelte Werke, Bd. 4. Ham-
burg, 1968, S. 415 ff.; Кант И. Метафизика нравов.—В кн.: Кант И.
Соч. в 6-ти томах, т. 4. ч. 2. М., 1965, с. 147, 168, 214; Fichte J. G.
Werke, Bd. 10. Berlin (West), 1971, S. 498f.
86. Cm.: Schoneburg K.-H. Recht, Gesetz und gesellschaftliche Entwick-
282
lung in den rechtsphilosophischen Auffassungen im 18./19. Jahrhun-
dert.—In: M. Hahn/H.-J. Sandkiihler (Hrsg). Gesellschaftliche Bewegung
und Naturprozep. Kdln, 1981, S. 121f.; Haney G. Recht und Staat total-
reflektierende Prismen im Geschichtsverstandnis der Klassik.—In: «Philoso-
phic und Geschichte». Weimar, 1983, S. 213.
87. Commissary-General Ireton.— In: Woodhouse A, S. P. (Hrsg.),
Puritanism and Liberty. Being the Army Debates (1647—1649) from the
Clarke Manuscripts with Supplementary Documents. Chicago, 1974, p. 57,
58.
88. Cm.: W instanley G. The Law of Freedom (1652). Harmondsworth,
1973, p. 379 ff; Winstanley. Gleichheit im Reiche der Freiheit. Leipzig,
1983, S. 266 ff., 310 ff.
К ГЛАВЕ 3
1. Штриттматтер Э. Избранное. М., 1984, с. 598.
2. Strittmatter Е. Der Wundertater, Bd. 3. Berlin, 1980, S. 27.
3. Произведения И. Гёте цит. по «Берлинскому изданию»: «Berliner
Ausgabe». Aufbau-Verlag. Berlin und Weimar, 1960—1978 (далее: BA
Band/Seite).
4. Гёте И. Фауст. M., 1953, с. 115 (Перевод Б. Пастернака).
5. Гегель Г. Философия права.— В кн.: Соч., т. 7. М.-Л., 1934, с. 10
(на с. 121 можно обнаружить аналогичную мысль: Гегель говорит здесь
о мести, «передаваемой по наследству из поколения в поколение»).
6. См.: ВА 8/84.
7. См.: Dietze W. Johann Wolfgang Goethe. Thesen zur Diskussion,
1982.— In: Aus der Arbeit von Plenum und Klassen der Akademie der
Wissenschaften der DDR. Berlin, 6/1981, besonders Thesen 162, 227, 250;
262, 275.
8. Cm.: Sachsenspiegel. Stuttgart, 1977, S. 29, 70, 110; Artikel der
Stiihlinger Bauern.— In: IV. Lenk (Hrsg.). Dokumente aus dem deutschen
Bauernkrieg. Leipzig, 1980, S. 63; См. также: Grimm J. Deutsche Recht-
salterthiimer (1828), Bd. 1. Berlin, 1956, S. 443 ff.
9. Яков I., цит. no: Holdsworth W. S. A History of English Law.
London, 1956—1966, vol. 5, p. 429; Milton J. Selected Prose. Hamonds-
worth, 1974, p. 261 (The Tenure of Kings, 1649); Winstanley G. The
Works. New York, 1965, p. 560, 562.— In: Winstanley. Gleichheit im
Reichte der Freiheit. Leipzig, 1983, S. 227, 235, 245, 252.
10. In: Kossmann E. H., Meilink A. F. Texts concerning the Revolt
of the Netherlands. London, 1974, p. 216 ff.
11. Grotius H. De jure belli ac pacis (1625). Tubingen, 1950, S. 244,
256.
12. См.: Coke E. The Institutes of the Laws of England (1628).
London, 1703, vol. 1, p. 142; Morton A. L. /Hrsg.). Freedom in Arms.
A Selection of Leveller Writings. Berlin, 1975, p. 79, 139, 141, 147, 268,
328; Hill Ch. Dell E. (Hrsg.). The Good Old Cause. London, 1969, p. 146,
402; Blackstone W. Commentaries on the Laws of England. Oxford, 1768,
vol. 1, p. 127, 144.
13. Cm.: Pufendorf S. De jure naturae et gentium. Londini Scanorum,
1672, S. 4. «Физическая сущность есть сущность прирожденная; мораль-
ные сущности являются приданными»; «наблюдение природы и разум как
единственные средства познания естественного права»; Pufendorf S.
Apologia pro se et suo libro. Germanopoli, 1674, S. 44, 46. «Естествен-
ное право не является прирожденным, дети не появляются на свет
учеными-юристами».
14. См.: Wolff Ch. Institutiones juris naturae et gentium. Halae Mag-
deburgicae, 1750, § 74; Wolff. Grundsatze des Natur-und Volkerrechts.
Halle, 1754, S. 46.
15. Schwartz B. (Hrsg.). The Bill of Rights. A Documentary History,
vol. 1. New York, 1971, p. 215, 234, 251; The Portable Thomas Jeffer-
son, New York, 1975, p. 235.
16. Пейн T. Избранные сочинения. M., 1959, с. 203.
17. Локк Дж. Соч. в 3-х томах, т. 1. М., 1985, с. 114—115; Hel-
vetius С.-A. Vom Menschen. Bd. 2. Breslau, 1774, S. 142; Holbach P. D.
Religionskritische Schriften. Berlin, 1970, S. 237.
18. Brief an C. v. Knebel vom 21. November 1782.— In: Goethes Werke,
hrsg. im Aufirage der GroBherzogin Sophie von Sachsen, 4. Abtlg.: Goethes
Briefe. Bd. 6. Weimar, 1890, S. 97—98.
19. Cm.: BA 13/158.
20. Cm.: BA 13/158, 259, 390, 893.
21. Goethes Werke (Sophienausgabe), 1. Abtlg., Bd. 37. Weimar, 1896,
S. 108. В «Эфемерных заметках» имеются ссылки и на другую юриди-
ческую литературу, прочитанную Гёте («Саксонское зерцало», Штрих,
Мозер, Томазер, Пюттер, Коризоу), а также встречаются неожиданные
разрозненные мысли, имеющие отношение к праву, в частности следу-
ющее замечание: «Порядок наследования является основной причиной
неравенства».
22. См.: ВА 13/893.
23. См.: Ruppert Н. Goethes Bibliothek. Katalog. Weimar, 1958, S. 411.
24. См.: BA 13/585 ff.
25. Письмо к Кестнеру от 14 мая 1780 г. см.: Goethes Werke (Sop-
hienausgabe), 4. Abtlg., Bd. 4. Weimar, 1889, S. 221.
26. Cm.: BA 13/849.
27. Гёте И. Собр. соч., т. 9. М., 1935, с. 266.
28. См.: Hommel К. F. Principis сига legis (1765). Karlsruhe,. 1975,
S. 26, 91. О резонансе, который вызвала эта лекция, сообщает Хоммель
в предисловии к изданной им в 1778 г. в Бреслау книге Беккариа
«Преступления и наказания» (Hommel К. F. Des Herrn Marquis von
Beccaria unsterbliches Werk von Verbrechen und Strafen. Berlin, 1966,
S. 1 ff.).
29. Cm.: BA 17/268.
30. Cm.: BA 13/511.
31. Гётевские positiones juris co всей имеющейся информацией отно-
сительно его предположительно утерянной диссертации напечатаны в:
Genton Е. (Hrsg.). Goethes Strapburger Promotion. Basel, 1971, S. 89 ff.,
и прокомментированы Г. Шуберт-Фикентшером в: Goethes sechsundfiinf-
zig StraBburger Thesen. Weimar, 1949, S. 24 ff.
32. Cm.: BA 13/289, 587.
33. Cm.: BA 14/359.
34. Cm.: G. L. Kriegk. Deutsche Kulturbilder aus dem 18. Jahrhundert.
Leipzig, 1874, S. 263—517: Goethe als Rechtsanwalt Fuchs; J. Advokat
285
Goethe. Weimar, 1932; Wohlhaupter E. Dichter-juristen, Bd. 1, Tubingen,
1953, S. 169—389.
35. Об этом сообщает И. Кестнер в: Bode W. (Hrsg.). Goethe in vertrau-
lichen Briefen seiner Zeitgenossen. Bd. 1, Berlin, 1979, S. 37.
36. Cm.: Vgl. BA 13/570.
37. По этому вопросу см.: Schubart-Fikentscher G. Goethes Amtliche
Schriften. Berlin, 1977; Lucht F. W. Die Strafrechtspflege in Sachsen-
Weimar-Eisenach unter Carl August, Berlin, 1929; Hartung F. Das Gro0her-
zogtum Sachsen unter der Regierung Carl Augusts 1775—1828. Weimar,
1923; Heinze M. Der Jurist Goethe.— In: Neue Juristische Wochenschrift,
Munchen, 1982, S. 622.
38. Goethe, 4. November. 1783.— In: Goethes Amtliche Schriften, Bd. 1
(Hrsg. W. Flach). Weimar, 1950, S. 251.
39. Cm.: Goethes Amtliche Schriften, Bd. 2/1 (Hrsg.: H. Dahl). Weimar,
1968, S. 403ff.
40. Goethes Werke (Sophienausgabe), 4. Abtlg., Bd. 4. Weimar, 1889,
S. 286; Bd. 5, S. 165.
41. Cm.: Ibid., Abtlg., Bd. 6, Weimar, 1890, S. 39.
42. Письмо И. Кестнеру от 25 декабря 1773 г. в кн.: Гете Г. Собр.
соч. в 13-ти томах, т. 12. Письма, ч. 1, М., 1948, с. 141.
43. См.: ВА 18/572.
44. Brief an S. К. v. Klettenberg, vom 26. August 1770.— In: Goethes
Werke (Sophienausgabe), 4. Abtlg., Bd. 1. Weimar, 1887, S. 247.
45. Goethe zu F. W. Riemer, am 26. September 1809.— In: Riemer F. W.
Mitteilungen uber Goethe, hrsg. von A. Pollmer. Leipzig, 1921, S. 312
(Goethe in mtindlichen Verkehr mit Riemer. Tischreden und Aphorismen,
1803—1832).
46. Cm.: Vgl. BA 8/7, 71, 161.
47. Cm.: BA 13/900.
48. Cm.: BA 7/169f.
49. Гёте И. Собр. соч.,т. 3. М., 1933, с. 283.
50. См.: Vgl. ВА 18/562, Nr. 543.
51. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 233.
52. См.: ВА 18/606.
53. Vgl. В А 10/593.
54. См.: ВА 10/440.
55. См.: Гёте И. Собр. соч.,т. 9. М., 1935, с. 378.
56. Там же, с. 378—379.
57. См.: ВА 13/566.
58. См.: ВА 3/178.
59. См.: Klenner Н. Herder und das historische Denken in der
Rechtswissenschaft, in: Sitzungsberichte der Akademie der Wissenschaften
der DDR. Berlin, Jg. 1978, Nr. 8 G, S. 33—57.
60. Cm.: Brief an J. G. Herder vom 4. September 1788.— In: Goethes
Werke (Sophienausgabe), 4. Abtlg., Bd. 9. Weimar, 1891, S. 17—20.
61. Cm.: Lukacs G~ Goethe und seine Zeit. Berlin, 1953, S. 177.
62. Cm.: BA 14/360.
63. Cm.: Klenner H. Savigny und das historische Denken in der Rechts-
wissenschaft.— In: Anales de la catedra Francisco Suarez. Granada, No. 18—19,
1978—1979, S. 133—169.
286
64. BA 3/257.
65. Гёте И. Фауст, с. 105.
66. Eckermann J. Р. Gesprache mit Goethe. Leipzig, 1968, S. 472;
vgl. Biedermann F. Goethes Gesprache, Bd. 3. Leipzig, 1909/10, S. 420.
67. Kanzler von Muller. Unterhaltungen mit Goethe. Weimar, 1982,
S. 162.
68. Cm.: BA 1/547.
69. Cm.: BA 11/91.
70. Cm.: BA 18/562.
71. Cm.: BA 11/497.
72. Cm.: BA 18/606.
73. См.: Гёте И. Собр. соч., т. 5, М., 1947, с. 537.
74. Там же, с. 545.
75. См.: Гегель Г. Собр. соч., т. 7. М.-Л., 1934, с. 27. На то обстоя-
тельство, что гётевское видение буржуазного общества удивительным
образом походит на гегелевскую оценку в его «Философии права» ука-
зывает Хэмм: Hamm Н. Der Theoretiker Goethe. Berlin, 1980, S. 133,
146 ff.
76. Cm.: Gans E. Naturrecht und Universalrechtsgeschichte (Vorlesung-
shachschrift von 1832). См. также: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 323:
«Бывает, что права и законы «передаются по наследству», но в этом
случае они не являются господствующими, а носят номинальный
характер».
77. Гёте И. Фауст, с. 115.
78. См.: ВА 1/546.
79. См.: ВА 18/606.
80. Гёте И. Собр. соч., т. 10, М., 1935, с. 233.
81. См.: ВА 3/611.
82. См.: ВА 8/152.
83. См.: ВА 1/533.
84. См.: ВА 1/233.
85. См.: ВА 3/619.
86. См.: В А 10/532.
87. См.: ВА 18/619.
88. См.: ВА 10/304.
89. См.: ВА 18/619.
90. См.: В А 14/710.
91. Pufendorf S. De jure naturae et gentium. Londoni, Scanorum,
1672, S. 270.
92. Cm.: BA 8/634.
93. Cm.: Brief an G. L. v. Welden vom 17. Juli 1819.— In: Goethes
Werke (Sophienausgable), 4. Abtlg., Bd. 31. Weimar, 1905, S. 235—238.
94. Cm.: Brief an GJ.L. Jken vom 27. September 1827.— In: Ebenda, 4.
Abtlg., Bd. 43, Weimar, 1908, S. 80—85.
95. Cm.: BA 8/376.
96. Brief an J. G. und C. Herder vom 20. J uni 1784,— In: Goethes
Werke (Sophienausgabe), 4. Abtlg., Bd. 6, Weimar, 1890, S. 308.
97. Cm.: Gr'un K. Ueber Gothe vom menschlichen Standpunkte. Darm-
stadt, 1846, S. 167, 227, 291, 311.
98. Cm.: BA 1/546.
287
<Ю. См.'. ВЛ 10 5?9.
100. См. BA 14 530.
101. Ескегпмял 1. Р. Cetprtche ml. Ooethf, Leipzig. /Ш S. 66Z
102. См.: BA 10/247.
103. См. BA 10;Ml
104. Сч.. BA 14 3.W.
105. См.: Wuhtv p, Aungtwihltc Dremeti. Bd. 1. Berlin, 1976, S. 416.
Малл Тй Alio und Ncurx. Bering ЮЛА, S, 509,
См Гёге W. Фаует. c. Ill
\VT. Гпг И. Фач\'1\ c. 554.
К ГЛАВЕ 4
1. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,т. 13, с. 6, 7.
2. См.: Luxemburg. R. Gesammelte Werke. Bd. 1/2. Berlin, 1970, S. 139.
3. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 7.
4. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 495—498.
5. См.: Szabo J. Karl Marx und Recht, Berlin, 1981, S. 116.
6. Cm.: MEGA III/I, S. 317.
7. См., например, четыре раздела нового издания Собрания сочи-
нений К. Маркса и Ф. Энгельса, а также: Cornu A. Karl Marx und
Friedrich Engels. Berlin, 1954—1968; Kliem H. Karl Marx. Dokumente
seines Lebens. Leipzig, 1970. Lapin N. J. Der junge Marx. Berlin, 1974;
Oiserman T. J. Die Eutstehunq der marksistischen Philosophie, Berlin, 1980.
8. См.: Лапаева В. В. Вопросы права в «Капитале» Маркса. М.,
1982.
9. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 221 — 368.
10. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 382—413.
11. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 414—429.
12. См.: Phillips Р. Marx and Engels on Law and Laws. Oxford, 1980,
p. 21. Иную и в этом отношении более верную точку зрения см.: Сег-
roni U. Marx und das moderne Redut. Frankfurt a. Main, 1974, S. 107.
См. также: Polak K. Marx’s Kritik der Hegelschen Staatslehre.— In: Neue
Justiz, 1949, S. 267.
13. Vgl. Cain М./Hunt A. Marx and Engels on Law. London, New
York, 1979, p. 5. Анализ содержания Марксовой критики Гегеля, ориен-
тированной на коммунизм, содержится в: Berki R. N. Perspectives in the
Marxian critique of Hegel’s political philosophy.— In: Pelczynski Z. A.
Hegels Political Philosophy, Cambridge 1971, p. 199.
14. MEGA III/I, S. 303.
15. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 3, 30, 165.
16. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 85.
17. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 150—151, 166.
18. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 40, с. 78.
19. Feuerbach L. Gesammelte Werke, Bd. 9. Berlin, 1970, S. 244. Cm.:
Klenner H. Rechtsphilosophie auf Feuerbachs Grundlage? — In: Lubbe H.,
Sass H.-M. (Hrsg.). Atheismus in der Diskussion. Munchen, 1975, S. 87.
20. По этому вопросу см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 224, 228,
244, 335.
21. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 118.
22. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 422.
289
19-1449
23. См.: Hegel G. Grundlinien der Philosophie des Rechts. Berlin, 1981,
S. 241, 488; Hegel G. Werke (Suhrkamp), Bd. 10. Frankfurt a. Main, 1976,
S. 227; Klenner H. Hegels Rechtsphilosophie — Zeitgeist oder Weltgeist? —
In: Henrichs, Horstmann R.-P. (Hrsg.). Hegels Philosophie des Rechts.
Stuttgart, 1982, S. 206; Buhr M. Der Mut der Wahrheit. 150 Jahre nach
Hegel. Berlin, 1982, S. 14, 34 (Sitzungsberichte der Akademie der Wissen-
schaften der DDR, Nr. 8/G).
24. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 21.
25. См.: Gans Е. Naturrecht und Universalrechtgeschichte. Stuttgart,
1981, S. 51, 93; Gaus. Riickblicke auf Personen und zustande. Berlin, 1836,
S. 100; Braun J. Eduard Gans und die Wissenschaft von der Gesetz Gebung.—
In: Zeitschrift fur Neuere Rechtsgeschichte. Wien, 1982, S. 169.
26. Ruge A. Zur Kritik des gegeuwartigen Staats-und Volkerrechts.—
In: Hallische Jahrbucher, 1840, S. 1217.
27. Cm.: Kriela M. Recht und praktische Vernunft. Gottingen, .1979,
S. 17; Fikentscher W. (Hrsg.). Entstehung und Wandel rechtlicher Tradi-
tionen. Freiburg, 1980, S. 54 f.; Schefold Ch. Die Rechtphilosophie des jungen
Marx. Munchen, 1970, S. 24.
28. Cm.: Schneburg K.-H. Hegel: Erbe und Tradition in der Staats-und
Rechtstheorie.—In: Staat und Recht, 11/1981, S. 980.
29. См.: Письмо А. Руге к Л. Фейербаху от 15 мая 1844 года,
Marx — Engels — Jahrbuch, Bd. 1. Berlin, 1978, S. 391.
30. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 405—406, 429; Klenner Н.
Marx gegen/fiir Menscheurechte.— In: Nederlands Tijdschkift voor Rechtsfi-
losofie en Reditstheorie, Jg. 12. Zwolle, 1983, S. 107.
31. Cm.: MEGA 1/1, S. 1274.
32. Cm.: MEGA 1/2, S. 581.
33. См. например: Sawer G.— In: International Encyclopedia of compa-
rative Law. Tubingen — The Hague — Paris, 1975, Bd. 2, p. 31.
34. См., в частности: Miranda J. P. Marx against the Marxists, Maryk-
noll, N. A., 1980; Low ent ha I R. Die Lenken von Marx und ihr Schicksal.—
In: Flechtheim О. K. (Hrsg.). Marx heute. Hamburg, 1983, S. 114. В про-
тивоположность этому сравни речь Генерального директора ЮНЕСКО
Амаду-Махтара М’Боу на открытии международного конгресса «Карл
Маркс в Африке, Азии и Латинской Америке».— в: UNESCO — Doc.
BG/83/8.
35. См.: Voegelin Е. From Enlightenment to Revolution, Durham, N. C.
1975, p. 263; Habermas J. Zur Rekonstruktion des Historischen Materialis-
mus. Frankfurt a. Main, 1982, S. 144; Avineri Sh. The Social and Political
Thought of Karl Marx. Cambridge, 1976, p. 251.
36. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,т. 4, с. 441.
37. См.: Paul W. Marxistische Rechtstheorie als kritik des Rechts.
Frankfurt am Main, 1974, S. 164.
38. Cm.: MEGA IV/I, S. 380.
39. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 40, с. 255.
40, См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 62—79, с. 307—374.
41. См., например: Negt О. 10 Thesen zur markxistischen Rechtstheo-
rie.— In: Rottlenthner H. (Hrsg.). Probleme der marxistischen Rechtstheo-
rie. Frankfurt am Main, 1975, S. 52; Baratta A. Redit und Gerechtigkeit
290
t>csi Marx.- In: Ли.члег . (Hrsg.} . K.ar\ ТЛагк \m \<r eviT.ver\x«r 6er 'V9 Kii'se.w-
schaften. 'Zurich, 1974, S. 99.
42. Маркс К ., Энгельс Ф. Соч., -r. SO, c - 409 ,
43. Cm.: Mollnau K.-A. Uber der so^.ia\vheoreOschen /KnsaVz. der V,ec\M,s-
konzeption von Karl ЬЛагж..---- \n-. Staat und Recbl, Jg. 'Л'2.. BerVm, \О,
S. 276.
44. Hc-ucr U .-J . Karl ЪЛагх. Ober ’WirkVicViked des ReeYds.--- \rv.
Ebenda, S. 290.
45. Маркс К., Эигел1гС <X>. Соч., т. 39, о. 25(->.
46. Маркс К., Энгельс <Г>. Соч., т. 39, с. 65. Ср.’. Лепын В. И. ХЛогог
собр. соч., т. 49, с. 348.
47. См.. Маркс АС., Энгельс «Х>. Соч., т. 2>5, с. -г. 2.Т , с. ЪЮ.
48. Маркс К., ^и.гсл^с <Т>. Соч., т. \€», с. \О¥>.
19*
К ГЛАВЕ 6
1. Папский Указ от 5 марта 1616 г. о запрете учения Коперника и
приговор инквизиции в отношении Галилея см. в: Mirbt С. Quellen zur
Geschichte des Papsttums. Tubingen, 1924, S. 67, 372.
2. Cm.: Grebstein S. N. (Hrsg.). Monkey Trial. Boston, 1960; Pries D.-D.
Der «Affenprozess» in neuer Auflage.— In: Weg und Ziel. Wien, 1981,
Nr. 5, S. 182; Bernal J. D. Die Wissenschaft in der Geschichte. Berlin, 1967,
S. 419, 432, 566; Darwin Ch. Die Entstehung der Arten (1859). Leipzig,
1980 (с послесловием P. Летера).
3. См.: Dred Scott v. Sanford (1857).— In: Mason A. T., Beany 1У. M.
(Hrsg.). American Constitutional Law. Essays and Cases. N.Y., 1964, p. 32.
4. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,т. 6, с. 109, 235, 254; т. 21, с. 206
и сл.; Mehring F. Gesammelte Schriften, Bd. 3. Berlin, 1960, S. 190; Las-
salle F. Gesammelte Reden und Schriften, Bd. 4. Berlin, 1919, S. 57;
Liebknecht K. Gesammelte Reden und Schriften, Bd. 8. Berlin, 1974, S. 146,
211,419; Bebel A. Ausgewahlte Reden und Schriften, Bd. 1, Berlin 1978, S. 184;
Bd. 9, S. 5—262; Luxemburg R. Gesammelte Werke, Bd. 3. Berlin, 1973, S. 395,
471; Bd. 4, S. 194, 215.
5. Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,т. 6, с. 256, 258, 259.
6. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 500 и сл.; Menger А.
Das Recht auf den vollen Arbeitsertrag. Stuttgart, 1886, S. 37 ff.
7. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 506—507.
8. См.: Dennis v. United States — 341 U. S. 494 (1951); Scales v. United
States — 367 U.S. 203 (1961); United States v. Brown — 381 U.S. 437
(1965); см. также: Shuman S. L, West N. D. (ed.). American Law (Cases
and Text). Detroit, 1971, p. 481—517; KPD — Prozess. Dokumentarwerk.
Karlsruhe, 1956, Bd. 3; Lehmann L. Legal+Opportun. Politische Justiz in der
Bundesrepublik. Berlin (West), 1966, S. 44 f.; Lehndorf A. Rische F.
KPD — Verbotsprozess. Frankfurt/M., 1981.
9. Cm.: Preussische Eule oder gallischer Hahn? Hegels Rechtsphiloso-
phie zwischen Revolution und Reform.— In: Sitzungsberichte der Akademie
der Wissenschaften der DDR. Berlin, 1982, Nr. 1 G, S. 125; Satze und Gegen-
satze in der deutschen Rechtsphilosophie von 1803—1843.— In: Forster W.
(Hrsg.). Gesellschaftslehren der klassischen burgerlichen deutschen Philoso-
phic. Studien zur Vorgeschichte des historischen Materialismus, Bd. 2. Ber-
lin, 1983, S. 17Г, Rechtsleere. Verurteilung der Reinen Rechtslehre. Berlin,
1972; Mommsen, der Jurist.— In: Kuczynski J. Studien zu einer Geschichte
292
der Gesellschaftswissenschaften, Bd. 9. Berlin, 1978, S. 182; Rechtsphilosophie
in der Krise. Berlin, 1976.
10. Austin J, Lectures on Jurisprudence. L., 1869, p. 176; Austin J.
The Province of Jurisprudence (Hrsg. von H. L. A. Hart). L., 1954, p. 365.
11. Bergbohm K. Jurisprudenz und Rechtsphilosophie. Leipzig, 1892,
S. 116, 144.
12. Renner K. Die Rechtsinstitute des Privatrechts (1904). Stuttgart,
1965, S. 52.
13. Entscheidungen des Reichsgerichts in Zivilsachen. Bd. 118. Berlin,
1928, S. 327.
14. Merkl A. Justizirrtum und Rechtswahrheit.— In: Die Wiener rechts-
theoretische Schule (Hrsg. Klecatsky/Marcic/Schambeck). Wien, 1968,
S. 199, 208.
15. Kelsen H. Reine Rechtslehre. Wien, 1967, S. 1; Kelsen H. Staat und
Recht.— In: Die Wiener rechtstheoretische Schule. Wien, 1968, S. 169.
16. Ross A. On Law and Justice. L., 1974, p. 18.
17. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,т. 40, с. 10.
18. Kelsen Н. Allgemeine Theorie der Normen. Wien, 1979, S. 48 f;
Kelsen H. Reine Rechtslehre. Wien, 1967, S. 5.
19. Kelsen H. Hauptprobleme der Staatsrechtslehre. 2 Auflage. Tu-
bingen, 1923, S. VI.
20. Cm.: Hume D. A Treatise of Human Nature (1738). L., 1962, vol. 2,
p. 168, 177 et seq.
21. Кант И, Критика способности суждения.— В кн.: Кант И. Соч.
в 6-ти томах, т. 5. М., 1966, с. 196; Кант И. Критика чистого разума.
Там же, т. 3. М., 1966, с. 487—488.
22. См.: Kelsen Н. Allgemeine Rechtslehre im Lichte materialistischer
Geschichtsauffassung (1931).— In: Kelsen H. Demokratie und Sozialismus.
Wien, 1967, S. 82.
23. Cm.: Kelsen H, Grundlagen der Naturrechtslehre und des Rechtspo-
sitivismus (1928).— In: Die Wiener rechtstheoretische Schule (Hrsg. Kle-
catsky/Marcis/Schambeck). Wien, 1968, S. 349. Тот (известный давно)
тезис, что кантовская «Метафизика нравственности» является по сути
докритическим произведением, в самое последнее время вновь стал опро-
вергаться, см.: Busch Ж. Die Entstehung der kritischen Rechtsphilosophie
Kants. Berlin (West) — N. Y., 1979, S. 70 f. (рецензию см.: Deutsche
Literaturzeitung, Jg. 102. Berlin, 1981, S. 163).
24. Cm.: Weyr F. Zum Problem einer einheitlichen Rechtsordnung.— In:
Archiv des offentlichen Rechts. Tubingen, 1908, S. 579. Vgl. Kubes V./Wein-
berger O. (Hrsg.). Die Brunner Rechtstheoretische Schule. Wien, 1980.
25. Cm.: Windelband ИЛ Normen und Naturgesetze.— In: Praliidien.
Bd. 2. Tubingen, 1915, S. 72; Cohen H. Ethik des reinen Willens. Berlin,
1921, S. 179; Kelsen H.— In: Nipperdey-Festschift. Bd. 1. Munchen, 1965,
S. 57. Вопрос о том, в какой степени неокантианство, служащее, как из-
вестно, основанием одного из антимарксистских направлений в буржуаз-
ной философии, близко к кантианству, одному из источников марксизма,
рассмотрен в: Steigerwald R. Biirgerlische Philosophie und Revisionisms
im imperialistischen Deutschland. Berlin, 1980, S. 17 ff.
26. Kelsen H. Allgemeine Theorie der Normen. Wien, 1979, S. 63
(рецензию см.: Deutsche Literaturzeitung, Jg. 103. Berlin, 1982, S. 987).
293
27. См.: Kant I. Gesammelte Schriften (Akademie—Ausgabe), Bd. 21
Berlin, 1936, S. 178.
28. Cm.: Kelsen H. Reine Rechtslehre. Leipzig — Wien, 1934, Vorwort
und S. 24.
29. Cm.: Kant I. Die Metaphisik der Sitten (Hrsg.: Weischedel W.)
Frankfurt/M., 1977, S. 336.
30. Cm.: Kelsen H.— In: Die Wiener rechtstheoretische Schule. Wien
1968, S. 77.
31. Cm.: Kant I. Kritik der reinen Vernunft, A 316; Кант И, Идея все-
общей истории во всемирно-гражданском плане.— В кн.: Кант И. Соч.
в 6-ти томах, т. 6, М., 1966, с. 12; подробные доказательства см.: Buhr/
Oiserman (Hrsg.). Revolution der Denkart. Berlin, 1976, S. 165 ff.
32. См. например: Barth H. Wahrheit und Ideologic. Zurich, 1945,
S. 350; Krockow Ch. Die Entscheidung. Stuttgart, 1958, S. 65; Sterling E.—
In: Archiv fiir Rechts — und Sozialphilosophie. 1961, S. 569. Уравнивание
правовых теорий Кельзена и Шмитта, естественно, не может быть под-
держано даже тогда, когда ограничиваются функциональными аспекта-
ми их идей.
33. См.: Kelsen Н.— In: Die Wiener rechtstheoretische Schule. Wien,
1968, S. 79, 958.
34. Cm.: Dugard J. Human Rights and the South African Legal Order.
Princeton, N. Y., 1978, p. 44, 393; Radbruch G. Rechtsphilosophie. Leip-
zig, 1932, S. 71, 84.
35. Cm.: Mayer—Maly Th. Rechtswissenschaft. Munchen, 1981, S. 202.
36. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 16—17.
37. Jhering R. v. Geist des romischen Rechts. Bd. III/I. Leipzig, 1924,
S. 321.
38. Holmes O. The Common Law. Boston, 1881, p. 1; Holmes O. Collec-
ted Legal Papers. New York, 1921, p. 173; Frank J. Law and The Modern
Mind. New York, 1930, p. 46: Право — это либо прошлое решение, либо
догадка о решении в будущем.
39. Pound R. Liberty of Contract.— In: Yale Law Review, vol. 18,
p. 464; Pound R. Jurisprudence, vol. 2, St. Paul, Minn., 1959, p. 3 ff.
40. Heck Ph. Begriffsjurisprudenz und Interessenjurisprudenz.— In:
Ellscheid G. und Hassemer W. (Hrsg.). Interessenjurisprudenz. Darmstadt,
1974, S. 108; Heck Ph. Das Problem der Rechtsgewinnung. Bad Homburg,
1968, S. 33.
41. Susterhenn A. Die naturrechtlichen Grundlagen der intemationalen
Zusammenarbeit. Wiesbaden, 1949, S. 7; Susterhenn A. Das Naturrecht.— In:
Die Kirche in der Welt, Jg. 1. Munster, 1947, S. 55.
42. Mitteis. H. Uber das Naturrecht. Berlin, 1948, S. 38.
43. Fechner E. Rechtsphilosophie. Tiibingen, 1962, S. 258.
44. Jhering R. v. Briefe an seine Freunde. Leipzig, 1913, S. 176;
«Никакая так называемая логика права не может тягаться с тем, чего
требует жизнь, и для повседневной практики совершенно безразлично,
способен ли юрист привести эти требования в систему или нет». Зато
ранний Иеринг считал достойных похвалы, если удавалось «представить
правовое начало в качестве подлинной субстанции» (письмо от 23 мая
1850 г. Герберу см.: Material! per una storia della cultura giuridica. Vol. 2.
Bologna, 1972, p. 310).
294
45. См.: Briefwechsel zwischen * Wilhelm Dilthey und dem Grafen Paul
York von Wartenburg. Halle, 1923, S. 3 (письмо от 21 января 1878 г.).
Чтобы избежать ошибок в духе Дилтея, впоследствии придумали пере-
именовать юриспруденцию интересов в юриспруденцию оценок; см.
например: Stoll Н. Begriff und Konstruktion.— In: Ellscheid G., Hassemer W.
(Hrsg.). Interessenjurisprudenz. Darmstadt, 1974, S. 160, 168, а также:
Heck Ph., ibid., p. 91.
46. Cm.: Welzel H. Naturrecht und materiale Gerechtigkeit. Gottingen,
1980, S. 191.
47. Cm.: Jhering R. v. Der Zweck im Recht. Bd. 1. Leipzig, 1884,
S. 296, 311, 450, 533, 553, 559; Bd. 2, S. 587.
48. Там же, т. J, с. 251.
49. Heck Ph. Rechtserneuerung und juristische Methodenlehre. Tubin-
gen, 1936, S. 19. Другие аналогичные примеры см. в: Baranowski G.,
Pitsch A. Zur Kritik der Interessenjurisprudenz.— In: Staat und Recht. Jg. 28.
Berlin, 1979, S. 551f.
50. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. I, с. 99—100.
51. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 270—271.
52. Jhering R. v. Der Zweck im Recht. Bd. 1, a.a.O., S. XII.
53. Cm.: Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tubingen, 1972, S. 12f.
См. также: Russel B. Moral und Politik. Munchen, 1972, S. 8: Быть
разумным означает: выбирай правильные средства для достижения жела-
емой цели. С выбором цели разум не имеет ничего общего. О критике
«рационализма цели» см.: Hagen J. Rationales Entscheiden. Munchen, 1974.
54. См.: Jellinek G. Allgemeine Staatslehre. Bad Homburg, 1960, S. 338,
359.
55. См. в связи с дальнейшим: Luhmann N. Ausdifferenzierung des
Rechts. Frankfurt/M., 1981, S. 13, 33, 148, 386 (рецензию см. в: Deutsche
Literaturzeitung. Berlin, 1983, S. 264).
56. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29 с. 471.
57. См.: Dilthey W. Gesammelte Schriften. Bd. 7. Stuttgart, 1977, S. 359;
Spengler O. Preu0entum und Sozialismus. Munchen, 1920, S. 81. О критике
опирающегося на позитивизм и на «философию жизни» образа мышле-
ния позднебуржуазной философии см.: Buhr М., Steigerwald R. Verzicht
auf Fortschritt, Geschichte, Erkenntnis und Wahrheit. Berlin, 1981, S. 30 ff.;
Holz H. H. Wider den neuen Irrationalismus.— In.: Schleifstein J., Wim-
mer E. (Hrsg.). Pladoyers fur einen wissenschaftlichen Humanismus. Wien,
1981, S. 19 ff.
58. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 6 с. 267 и сл.
59. Приведенные ниже примеры иррационализма заимствованы у:
Hippel Е. n. Einfiihrung in die Rechtstheorie. Munster, 1955, S. 67; Id.
Mechanisches und moralisches Rechtsdenken. Meisenheim, 1959, S. 28, 124;
Wolf E. Rechtsphilosophische Studien. Frankfurt/M. 1972, S. 112; Spae-
mann R. Ober nichtrationale Voraussetzungen des Vernunftgebrauchs.— In:
Zoller M. (Hrsg.). Aufklarung heute. Zurich. 1980, S. 61, 116 ff.
60. Cm.: Gnaeus Flavius. Der Kampf um die Rechtswissenschaft.
Heidelberg, 1906, S. 12 (-Kantorowicz H. Rechtswissenschaft und Soziologie.
Karlsruhe, 1962, S. 17); Fuchs E. Gerechtigkeitswissenschaft. Karlsruhe,
1965; Ehrlich E. Recht und Leben. Berlin (West), 1967.
61. Cm.: Mayer-Maly Th. Recht und Moral.— In: Rehrl St. (Hrsg.).
295
Christliche Verantwortung in der Welt der Gegenwart. Salzburg, 1983, S. 49.
62. Об этом см.: Handworterbuch der Rechtwissenschaft. Bd. 8. Berlin,
1937, S. 556; Dietze H. Naturrecht in der Gegenwart. Bonn, 1936, S. 107,
185, 209; Kriek E. Volkisch-politische Anthropologic. Bd. 2. Leipzig, 1937,
S. 42; Fehr H. Die Ausstrahlungen des Naturrechts der Aufklarung in die
neue Zeit. Leipzig, 1938, S. 24; Petraschek K. System der Philosophic
des Staates. Leipzig, 1938, S. 203; Zeitschrift der Akademie fur deutsches
Recht. Bd. 4. Berlin, 1937, S. 290, 610. См. также: Schild W. Die national-
sozialistishe Ideologic als Priifstein des Naturrechtsgedankens.— In: Mayer-
Maly D., Simons P. (Hrsg.). Das Naturrechtsdenken heute und morgen.
Berlin (West), 1983, S. 437 ff.; Hillernieier H. Vom Versagen der Richter
gestern und heute.—In: Kritische Justiz. Jg. 16. Baden-Baden, 1983, S. 54.
63. Cm.: Ross A. On Law and Justice. London, 1958, p. 261; Forsthoff E.
Zur Problematik der Rechtserneuerung.— In: Maihofer W. (Hrsg.). Natur-
recht oder Rechtspositivismus. Bad Homburg, 1966, S. 79; Topitsch E.
Sozialphilosophie zwischen Ideologic und Wissenschaft. Neuwied, 1966,
S. 36 ff.; Knoll A. Katholische Kirche und Naturrechtslehre. Wien, 1962;
Crowe M. B. The Changing Profile of the Naturale Law. The Hague, 1977;
Ilting K.—H. Naturrecht.— In: Geschichtliche Grundbergriffe. Bd. 4.
Stuttgart 1978, S. 278.
64. См.: в связи с дальнейшим: Cathrein V. Naturrecht und positives
Recht. Freiburg, 1901, S. 159 (естественное право как препятствие для
частной собственности); Funk J. Primat des Naturrechts. Modling, 1952,
S. 155 (естественное право против решений, принимаемых на основе
большинства); Haberle Р. Verfassung als offentlicher Prozefk Berlin (West),
1974, S. 101 (естественное право против всевластия общества); Weinka-
uff Н. Der Naturrechtsgedanke in der Rechtssprechung des Bundesgerich-
tshofes.— In: Neue Juristische Wochenschrift. Jg. 13. Munchen, 1960,
S. 1989 ff. (естественноправовые гарантии собственности и господствую-
щего положения человека); Rommen Н. Die ewige Wiederkehr des
Naturrechts. Munchen, 1947, и особенно: Maihofer W. (Hrsg.). Naturrecht
oder Rechtspositivismus. Bad Homburg, 1966.
65. Cm.: Geiger W. Die Abkehr vom Rechtspositivismus in der Rechtspre-
chung der Nachkriegszeit.— In: Rauscer A. (Hrsg.). Katholizismus, Rechtset-
hik und Demokratiediskussion. Paderborn, 1981, S. 29—63; Krawietz ИЛ
Zum Paradigmawechsel im Juristischen Methodenstreit.— In: Argumentation
und Hermeneutik in der Jurisprudenz. Berlin (West), 1979, S. 121; Christian-
sen R., Kromer M. Zuriick zum Positivismus.— In: Kritische Justiz. Jg. 16.
Baden-Baden, 1983, S. 41. В противоположность этому см.: Entscheidungen
des Obersten Gerichts der DDR in Strafsachen. Bd. 1. Berlin, 1951, S. 221 ff.;
Neue Justiz. Jg. 1. Berlin, 1947, S. 67 ff., 138, 193; 1948, S. 26, 189; 1949,
S. 22; Benjamin H. Zur Geschichte der Rechtspflege der DDR 1945—1949.
Berlin, 1976, S. 203 ff.
66. Cm.: Langner A. Katholizismus im politischen System der Bundes-
republik. Paderborn, 1978, S. 37.
67. Hegel G. W. F. Werke (Suhrkamp). Bd. 3. Frankfurt/M., 1979,
S. 64; Hegel G. W. F. Die Vernunft in der Geschichte. Berlin, 1966,
S. 44: «Чувство — это низшая из форм, наделенных каким-либо содержа-
нием... Если один говорит, что его чувство несет в себе религию, а
другой — что он не обнаруживает в чувстве божества, то они оба правы».
296
См.: Das Rechtsgefiihl als Asyl des Naturrechts.— In: Staat und Recht. Jg. 4.
Berlin, 1955, S. 306.
68. Cm.: Hippel E. v.— In: Veroffentlichungen der Vereinigung der
(west) Deutschen Staatsrechtslehrer. Berlin (West), 1952, S. 24; Id. Elemente
des Naturrechts. Berlin (West), 1969, S. 22; Das Gewissen als Organ des
Naturrechts.
69. Cm.: Hippel E. v. Mensch und Gemeinschaft. Leipzig, 1935, S. 162
(Гитлер в качестве примера того, как «германский дух, чувством воспри-
нимающий свое назначение, отмежевывается от материализма); Wolf Е,
Richtiges Recht im nationalsozialistischen Staat. Freiburg, 1934, S. 9 (вера
как пробный камень для науки); Id. Das Problem der Naturrechtslehre.
Karlsruhe, 1955, S. 2, 108 (против рационализирования естественного
права); Kiichenhoff G.— In: Handworterbuch der Rechtswissenschaft. Bd. 8.
Berlin, 1937, S. 203 (приказ фюрера как выражение совести народа);
Id. Rechtsbesinnung. Eine Rechtsphilosophie. Gottingen, 1973, S. 416
(общественное сознание как источник права). Об иррационалистической
идеологии нацизма см.: Gunther Н. Der Herren eigener Geist (1935).
Berlin, 1981; Heise W. Aufbruch in die Illusion. Berlin, 1964, S. 319 ff.;
Petzold J. Die Demagogic des Hitlerfaschismus. Berlin, 1982.
70. Cm.: Marcuse H. Kritik der reinen Toleranz. Frankfurt/M., 1966,
S. 127; Dworkin R. Taking Rights Seriously. Cambridge, 1977, p. 184.
71. Cm.: Flinlorp F.— In: Leder G. (Hrsg.). Zur Sache Grundwerte.
Hildesheim, 1979, S. 17; Fechner E. Naturrecht heute.— In: Radbruch—
Gedachtnisschrift. Gottingen, 1968, S. 171 (однако следует остерегаться
увеличения доли иррационализма в ущерб разуму).
72. См.: Richey R. Е., Jones D. J. (Hrsg.). American Civil Religion.
San Farncisco, 1974; Luhmann N. Grundwerte als Zivilreligion.— In: Archi-
vio di Filosofia. Roma, 1978, p. 51 — 71; Lubbe H. Staat und Zivilreligion.—
In: Achterberg N., Krawietz W. (Hrsg.). Legitimation des modernen Staates.
Wiesbaden, 1981, S. 40—64.
73. Cm.: Bergbohm K. Jurisprudenz und Rechtsphilosophie. Leipzig,
1892, S. 118; Hippel E. v. Die positivistische Staatslehre im Niirnberger
Prozep.— In: Aktuelle Fragen aus modernem Recht. Berlin (West), 1966,
S. 35; Id. Die nationalsozialistische Herrschaftsordnung. Tubingen, 1947;
Weinkauff H.— In: Die deutsche Justiz und der Nationalsozialismus. Stut-
tgart, 1968, S. 18 ff.
74. Schonfeld W. Uber die Heiligkeit des Rechts. Gottingen, 1958, S. 8.
75. Cm.: Marcic R. Natural Law Calledin Question.— In: Das Natur-
rechtsdenken heute und morgen. Berlin (West), 1983, S. 978; Ott W.
Kann man heute noch Rechtspositivist sein? — In: Zeitschrift fur Schweizer-
isches Recht. Jg. 96. Basel, 1977, S. 453; Id. Der Rechtspositivismus. Berlin
(West), 1976, S. 222; Kriele M. Recht und praktische Vernunft. Gottingen,
1979, S. 124.
76. Cm.: Legaz-y-Lacambra. Rechtsphilosophie. Neuwied, 1965; Cossio C.
Panorama der egologischen Rechtslehre.— In: Kaufmann A. (Hrsg.). Die
ontologische Begriindung des Rechts. Bad Homburg, 1965, S. 265—318;
Hall J. Foundations of Jurisprudence. New York, 1973; Jorgensen St.
Pluralis Juris (Acta Jutlandica XLVI). Aarhus, 1982.
77. Cm.: Hdgerstrdm A. Selbstdarstellung.— In: Schmidt R. (Hrsg.).
Die Philosophic der Gegenwart. Bd. 7. Leipzig, 1929, S. Ill, 158; Кельзен:
297
«Я не могу допустить ссылку на иррациональное в области научного
познания, которое по сути своей направлено на рационализацию позна-
ваемого объекта. Это метафизика и потому относится к теологии».
Verdffentlichungen der Vereinigung der Deutschen Staatsrechtslehrer. Heft 5.
Berlin, 1929, S. 118.
78. Cm.: Jhering R. v. Der Zweck im Recht. Bd. 2. Leipzig, 1886,
S. 161; Kelsen H.— In: Das Naturrecht in der politischen Theorie. Wien,
1963, S. 4 (рецензия в: Staat und Recht, Berlin, 1965, S. 975); Hart H.
The Concept of Law. Oxford, 1961, p. 189 (рецензия в: Deutsche Litera-
turzeitung, Berlin, 1975, S. 609).
79. Cm.: Popper K. Utopie und Gewalt.— In: Kritischer Rationalismus
und Sozialdemokratie. Berlin (West), 1975, S. 306; Popper K. Die offene
Gesellschaft. Bd. 2. Munchen, 1977, S. 285; Schelsky H. Die juridische
Rationalitat. Opladen, 1980, S. 7; Welzel H. Grenzen der Rationalitat in der
Rechtswissenschaft.— In: Festschrift fur Ernst Heinitz. Berlin (West), 1972,
S. 31; Tietze H. Traktat iider Rational und Irrational. Meisenheim, 1975;
Schmitt M.-E. Recht und Vernunft. Heidelberg, 1955; Walter R. Der
gegenwartige Stand der Reinen Rechtslehre.— In: Rechtstheorie. Berlin
(West), 1970, S. 81.
80. Cm.: Weinberger O. Normentheorie als Grundlage der Jurisprudenz.
Berlin (West), 1981, S. 6; Weinberger O. Reine Rechtslehre, Pro und
Contra.— In: Memoria del X. Congreso Mundial Ordinario de Filosophia
del Derecho, vol. 6. Mexico, 1982, p. 36; Adomeit K. Rechtstheorie fur
Studenten. Heidelberg, 1981, S. 180.
81. Cm.: Kelsen H. Recht und Logik.— In: Forum, Jg. 12, Wien,
1965, S. 421, 495; Kelsen H. Was ist Gerechtigkeit? Wien, 1953; Kel-
sen H. Allgemeine Theorie deg Normen. Wien, 1979, S. 185.
82. Cm.: Bergbohm K. Jurisprudenz und Rechtsphilosophie. Leipzig,
1892, S. 433; Fechner E. Naturrecht und Existenzphilosophie,— In: Archiv fur
Rechts — und Sozialphilosophie, Jg. 41. Wiesbaden, 1955, S. 325;
Schmitt Carl. Die Tyrannei der Werte. Hamburg, 1979, S. 33. См. также:
Cohn G. Existenzialismus und Rechtwissenschaft. Basel, 1955, S. 150
(«Все, что исследовалось теорией права, представляет собой набор
бессмысленной тавтологии»).
83. См.: Weinberger С. und Logik О. Semantik, Hermeneutik. Mun-
chen, 1979, S. 148; Weinberger O. Ist eine rationale Erkenntnis des Natur-
rechts moglich? — In: Osterreichische Zeitschrift fur Offentliches Recht.
Wien, 1972, S. 89; Hoerster N. Rechtsethik ohne Metaphisik.— In: Juris-
tenzeitung, Jg. 37. Tubingen, 1982, S. 267. Как весьма точно подметил
Г. Вагнер: «Цена, уплаченная за абсолютизацию частной рациональ-
ности,— это иррациональность взаимосвязей, выходящих за пределы
сферы частичного». Wagner Н. Normenbegriindungen. Koln, 1982, S. 32;
Wagner H. Normgeltqng und Geltungsdiskussion.— In: Paech N./Stuby G.
(Hrsg.). Wider die herrschende Meinung. Frankfurt/M., 1982, S. 208.
84. Cm.: Radbruch G. Rechtsphilosophie. Sruttgart, 1963, S. 84, 91;
Kaufmann A. Wozu Rechtsphilosophie heute? Frankfurt/M., 1971, S. 36;
Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftlehre. Tubingen, 1951, S.
588; Tammelo 1. Was ist und was soil Rechtsphilosophie heute? — In:
Mokre J ./Weinberger O. (Hrsg.). Rechtsphilosophie und Gesetzgebung.
Wien, 1976, S. 172.
298
85. См.: Oglesby C./Shaull R. Amerikanische Ideologic. Frankfurt/M.,
1970, S. 210; Heidelberger Manifest.— In: «Die Zeit», 5 Febr. 1982 («Гер-
манский народ имеет естественное право на сохранение своей лич-
ности»). Во всяком случае, Парсонс прав, когда он пишет, что и
сегодня при помощи христианского учения обосновываются как реак-
ционные, так и прогрессивные взгляды: Probleme des Friedens und des
Sozialismus, Jg. 22. Berlin, 1979, S. 915.
86. Cm.: Schmitt C. Verfassungslehre. Berlin, 1928, S. 22; Schmitt C.—
In: Das Judentum in der Rechrswissenschaft, Heft I. Berlin, 1936, S. 16;
Schmitt C. Ex captivitate salus. Koln, 1950, S. 5, 95, 262. Cm.: G. Lu-
kacs. Die Zerstorung der Vernunft. Berlin, 1954, S. 516 ff.; Petzold J.
Die Biichse der Pandora oder die politische Funktion Carl Schmitts.—
In: Jahrbuch fur Geschichte, Bd. 10. Berlin, 1974, S. 403 ff.; Maus I.
Biirgerliche Reqhtstheorie und Faschismus. Munchen, 1980; Reifner U.
(Hrsg.). Das Recht des Unrechtstaates. Frankfurt/M., 1981.
87. Cm.: Rawls J. A Theory of Justice. L., 1976, p. 302; Maihofer W.
Europaisches Rechrsdenken heute.— In: Festschrift fiir Helmut Coing.
Munchen, 1982, S. 588.
88 ., См., например, рассмотренное Верховным судом США, дело
против Аллена Бакка от 28 июня 1978 г. (Supreme Court Reporter,
Bd. 98, p. 2733) и чрезвычайно показательное особое мнение одного
из членов суда (ibid., р. 2805): «После нескольких столетий классово
организованной дискриминации негров нежелательно, чтобы суд уста-
новил, что допустимы классово организованные средства против этой
дискриминации». См. также: Bodenheimer Е. An Introduction to Anglo-
American Legal System, Readings and Cases. St. Paul, Minn., 1980, p.
148; Jenkins I. Social Order and the Limits of Law. Princeton, 1980, p.
268 et seq.
89. Cm.: Maihofer W. Prinzipieri der freiheitlichen Demokratie.— In:
Benda E. (u. a.). Handbuch des Verfassungsrechts. Berlin (West), N. Y.,
1983, S. 217.
90. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 1, с. 55.
91. См.: Boukema J. М. Judging, Zwolle 1980, S. 4; Maihofer W.
(Hrsg.) Naturrecht Oder Rechtspositivizmus. Bad Homburg, 1966, S. X, 463;
Weinberger O. Jenseits von Positivismus und Naturrecht.— In: Trappe P.
(Hrsg.). Conceptions Contemporaines du Droit, Bd. I. Wiesbaden, 1982, p. 43.
92. Cm.: Gandhi M. K. Eine Autobiographic. Berlin, 1982, S. 309,
320; Radbruch G. Briefe. Gottingen, 1968, S. 128 ff. (Brief vom 26.4.1939
an E. Wolf); Romer P. Kleine Bitte urn ein wenig Positivismus.— In:
Der Kampf urn das Grundgesetz. Frankfurt/M., 1977, S. 87; Ridder H.
Negativ — Konvergenzen? Polemisches zum selektiven Anti-Positivis-
mus.— In: Rechtswissenschaft und Arbeiterbewegung. Koln, 1976, S. 45.
93. Cm.: Kaul F. K. Geschichte des Reichsgerichts. Bd. 4, S. 54 ff.,
138; Weinzierl E./Stadler K. Justiz und Zeitgeschichte. Wien, 1977.
94. Cm.: Kaufmann A. Rechtsphilosophie und Nationalsozialismus.—
In: Politik und Kultur, Jg. 10. Berlin (West), 1983, Heft 2, S. 15. Пол-
ностью извращенной поэтому была постановка проблемы Хиппелем, см.:
Hippel F., v. Die nationalsozialistische Herrschaftsordnung. Tiibingen, 1947,
S. 53.
95. По этому вопросу см.: Heck Ph. Die Interessenjurisprudenz und
299
ihre neuen Gegner.— In: Archiv fur civilistische Praxis, Bd. 142. Tubingen,
1936, S. 331; Wolf E. Richtiges Recht im nationalsozialistischen Staate.
Freiburg, 1934, S. 23, 29; Lorenz. K. Volksgeist und Recht.— In: Zeitschrift
fur Deutsche Kulturphilosophie, Jg. I. Tubingen, 1935, S. 42; Lorenz K.
Uber Gegenstaad und Methode des volkischen Rechtsdenkens, Berlin, 1938,
S. 32; Holn R., Maunz Th., Swoboda E. Grundfragen der Rechtsauffas-
sung, Miinchen, 1938, S. 83; Nicolai N. Die rassegesetzliche Rechtslehre.
Munchen, 1933, S. 26; Schmitt C.— In: Das Judentum in der Rechtswis-
senschaft, Heft I. Berlin, 1936, S. 14. См. также: Majer D. «Fremdvol-
kische» im Dritten Reich. Boppard, 1981.
96. Cm.: Lubbe H. Historische, philosophische und soziologische Wur-
zeln des Konservatismus.— In: H. Riihle (Hrsg.). Der Neokonservatismus
in den Vereinigten Staaten und seine Auswirkungen auf die atlantische
Allianz, Forschungsbericht 16 der Konrad-Adenauer-Stiftung. Melle, 1982,
S. 103. Cm.: Kutscha M. Verfassung und «Streitbare Demokratie». His-
torische und rechtliche Aspekte der Berufsverbote, Koln, 1979.
97. Tammelo I. Survival and Surpassing. Melbourne, 1971, p. 50,
124, 130.
К ГЛАВЕ 7
1. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 21, с. 289.
2. См.: Там же, с. 171; см. также: Ленин В. И. Поли. собр. соч.,
т. 18, с. 356—357.
3. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 6—7.
4. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 417.
5. MEGA I1I/1, S. 71.
6. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 417.
7. Luxemburg R. Gesammelte Briefe, Bd. 1, Berlin, 1982, S. 185.
Об основном вопросе философии и его отражении в сфере других об-
щественных наук см.: Oiserman Т. /. Die philosophischen Grund-
richtungen. Berlin, 1976, S. 24; Grundlagen des historischen Materialis-
mus (Redaktion: Hahn/Eichhorn/Kosing/Miller/Schliwa). Berlin, 1983,
S. 44, 109, 227; Heuer U.-J. Recht und Wirtschaftsleitung im Sozialismus.
Berlin, 1982, S. 13.
8. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 64.
9. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 312.
10. См.: Savigny F. С. v. Vermischte Schriften, Bd. 5. Aalen, 1968,
S. 2; Puchta G. F. Cursus der Institutionen, Bd. 1. Leipzig, 1841, S. 36.
11. Cm.: Einstein A.— In: Born M. Physik im Wandel meiner Zeit.
Braunschweig, 1966, S. 292.
12. Cm.: Schmalz Th. Die Wissenschaft des natiirlichen Rechts. Lei-
pzig, 1831, S. 39.
13. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 124.
14. См.: Herrmann J. Naturgeschichtliches Erbe und gesellschaft-
liche Gesetze. Berlin, 1982, S. 28 (Sitzungsberichte der Akademie der
Wissenschaften der DDR, Nr. 4 G/82).
15. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 188.
16. См.: Holz Н. Н. Grundsatzliches zu Naturverhaltnis und okolo-
gischer Krise.— In. “...einen groBen Hebei der Geschichte” (Marxistische
Studien. Jahrbuch des IMSF, Sonderband I). Frankfurt/M., 1983, S.
155.
17. Cm.: Dawkins R. Das egoistische Gen, Berlin(West) — Heidel-
berg — New York, 1978; Gruter M. Die Bedeutung der Verhaltensforschung
fur die Rechtswissenschaft. Berlin (West), 1976, S. 81; Ehrenzweig A. A.
301
Psychoanalylische Rechtswissenschaft. Berlin (West), 1973, S. 253, (рецен-
зию см. в: Deutsche Literaturzeitung, Jg. 96. Berlin, 1975, S. 756). Cm.
также: Broekmann J. M. Recht und Anthropologic. Freiburg, 1979,
S. 43; Fuchs-Ki tow ski K. Biologisches und Soziales im menschlichen
Verhalten.— In: Deutsche Zeitschrift fur Philosophic, Jg. 31. Berlin, 1983,
S. 821.
18. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 224.
19. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч, т. 25, ч. II, с. 387.
20. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 24.
21. См.: Vecchio G. del, Lehrbuch der Rechtsphilosophie. Basel
1951, S. 516: ubi homo ibi societas; ubi societas, ibi jus; ergo, ubi homo,
ibi jus.
22. Cm.: Kelsen H. General Theory of Law and State. Cambridge/Mass.,
1949, p. 37; Kelsen H. Allgemeine Theorie der Normen. Wien, 1979.
S. 44; Kaufmann A./Hassemer W. Einfiihrung in Rechtsphilosophie und
Rechtstheorie der Gegenwart. Heidelberg, 1977, S. 290; Kaufmann A.
Analogie und “Natur der Sache”. Heidelberg, 1982, S. 18.
23. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 183—184.
24. См.: Heidegger М. Ober den Humanismus. Frankfurt/M. 1968,
S. 44.
25. См.: Haller C. L. v. Restauration der Staatswissenschaft oder
Theorie des natiirliche-geselligen Zustands, der Chimare des kiinstlich-
biirgerlichen entgegengesetzt, Bd. 2. Winterthur, 1820, S. 7, 33; Bd. 3,
S. 127; Bd. 6, S. 594; Монтескьё Ш. Л. О духе законов.— В кн.: Избран-
ные произведения. М., 1955, с. 365—366; Гегель Г. Философия права.—
В кн.: Сочинения. М., Л., 1934, т. 7, с. 91. Hegel G, W. F., Grundlinien der
Philosophic des Rechts (1821). Berlin, 1981, S. 406.
26. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 122.
27. См.: Derburg Н. Pandekten, Bd. 1. Berlin, 1894, S. 87; Ehrlich E.
Grundlegung der Soziologie des Rechts (1913), Berlin (West), 1967,
S. 288; Rainach A. Die apriorischen Grundlagen des burgerlichen Rechts.—
In: Jahrbuch fur Philosophic und phanomenologische Forschung, Bd. 1.
Halle, 1922, S. 842; Trailer A. Oberall giiltige Prinzipien der Rechtswis-
senschaft. Frankfurt/M., 1965, S. 184; Husser E. Logische Untersuchungen,
Bd. II/l. Halle, 1928, S. 6.
28. Cm.: Maihofer W. Die Natur der Sache.— In: Kaufmann A. (Hrsg.).
Die ontologische Begriindung des Rechts. Bad Homburg, 1965, S. 64 ff.;
Hauriou M. Die Theorie der Institution. Berlin (West), 1965. О явлении дема-
териализации понятия «природа вещей» см. также: Auf der Suche nach der
Gerechtigkeit. Miinchen, 1971, S. 235. О консерватизме идеи «природа ве-
щей» у Майхофера см. в: Ellscheid G. Das Naturrechtsproblem in der neueren
Rechtsphilosophie.— In; Kaufmann A./Hassemer W. Einfiihrung in Rechts-
philosophie und Rechtstheorie der Gegenwart. Heidelberg, 1977, S. 64. К кри-
тике антропологии существования см.: Klenner Н. Rechtsphilosophie — auf
Feuerbachs Grundlage?— In: Lubbe H./Sass H. M. (Hrsg.). Atheismus in
der Diskussion. Munchen, 1975, S. 80 ff.
29. Cm.: Kelsen H. The Communist Theory of Law. New York 1955,
p. 5, 16; Kelsen H. Reine Rechtslehre. Wien 1976, S. 107 ff.; Klug U.— In:
Law, State and Legal Order. Knoxville, 1964, p. 154, 167. Cerroni U. Marx
und das moderne Recht. Frankfurt/M., 1974, S. 137 ff.
302 •
30. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 343, см. также: Holz
Н. И. Dialektik und Widerspiegelung. Koln, 1983.
31. Г. Роттлейтнер, вероятно, упустил это из виду в своих крити-
ческих откликах на мой памфлет против Кельзена, см.: Klenner Н.
Rechtsleere. Berlin — Frankfurt/M., 1972; Rottleuthner H. R. Probleme der
marxistischen Rechtstheorie. Frankfurt/M., 1975, S. 161, 175; Rottleuthner H.
Rechtstheorie und Rechtssoziologie. Freiburg, 1981, S. 196.
32. Cm.: W instanley G. Freiheit im Reiche der Gleichheit. Leipzig, 1983,
S. 9, 31; Welt ling W. Das Evangelium des armen Sunders. Leipzig, 1967, S. 88.
33 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 773.
34. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 89.
35. См.: Wagner Н. Recht als Widerspiegelung und Handlungsinstrument.
Koln, 1976, S. 83; Grahn W. Die Rechtsnorm. Leipzig, 1979, S. 18 ff., 118
(Schriftenreihe Methodologie der marxistisch-leninistischen Rechtswissen-
schaft, Heft 6); Grahn W. Vom gesellschaftlichen Sein zum rechtlichen
Sollen.— In: Zur marxistischen Rechtskonzeption (Beitrage zum IVR-Welt-
kongrep 1979 in Basel), Berlin, 1979, S. 1 —19; Peschka V. Grundprobleme
der modernen Rechtsphilosophie. Budapest, 1974, S. 46 ff.; Peschka V. Die
Theorie der Rechtsnormen. Budapest, 1982, S. 27 ff.; Baumgarten A. Rechts-
philosophie auf dem Wege. Berlin, 1972, S. 217 ff.
36. Cm.: Heuer U.-J. Recht und Wirtschaftsleitung im Sozialismus. Berlin,
1982, S. Ill; Heuer U.-J. Karl Marx fiber die Wirklichkeit des Rechts.— In:
Staat und Recht, Jg. 32. Berlin, 1983, S. 296.
37. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 151.
38. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 171, 190—191.
39. См.: Гегель Г. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1974,
с. 392 и сл.: Гегель Г. Наука логики, т. 3, М., 1972, с. 185 и сл., Гегель Г.
Йенская реальная философия.— В кн.: Гегель Г. Работы разных лет
в 2-х т., т. 1. М., 1970, с. 375—385; Гегель Г. Философия права.— В кн.:
Гёгель Г. Сочинения, т. 7, М., Л., 1934, с. 34.
40. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 194.
41. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 40. с. 10, 14.
42. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 40, с. 56.
43. См.: Kelsen Н. Hauptprobleme der Staatsrechtslehre. Tubingen, 1911,
S. 353, 411.
44. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 263.
45. См.: Radbruch G. Rechtsphilosophie. Stuttgart, 1963, S. 99 ff.
См. также: Russel B. Autobiographic 1944—1967. Frankfurt/M., 1971,
S. 36.
46. Cm.: Mollnau K.-A. (Hrsg.). Probleme einer Rechtsbildungstheorie.
Berlin, 1982, S. 13 (Staats- und rechtstheoretische Studien, Nr. 13).
47. Cm.: Buhrn M., Steigerwald R. Verzicht auf Fortschritt, Geschichte,
Erkenntnis und Wahrheit. Berlin, 1981, S. 107.
48. Hippel E. v. Einfiihrung in die Rechtstheorie. Bonn, 1947, S. 26 ff.
(4. Auflage 1955); Hippel EC v. Elemente des Naturrechts. Berlin (West),
1969.
49. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 40, с. 49.
50. По этому вопросу см.: Ilting К.-Н. Der Geltungsgrund moralischer
Normen.— In: Kuhlmann W., Bbhler D. (Hrsg.). Kommunikation und Reflexi-
on. Frankfurt/M., 1982, S. 612 ff.; Habermas J. Zur Rekonstruktion des
303
Historischen Materialismus. Frankfurt/M., 1982, S. 262 ff.; Achterberg N./
Krawietz W. (Hrsg.). Legitimation des modernen Staates, Beiheft Nr. 15 des
Archivs fur Rechts-und Sozialphilosophie. Wiesbaden, 1981; Berk U.
Konstruktive Argumentationstheorie. Stuttgart, 1979; Tammelo I./Moens G.
Logische Verfahren der juristischen Begriindung. Wien, 1976; Aarnio A./
Alexy R./ Peczenik A. The Foundation of Legal Reasoning.— In: Rechtstheo-
rie, Bd. 12. Berlin (West), 1981, S. 133—158, 257—279, 423—448; Oelmiil-
ler W. (Hrsg.), Materialien zur Normendiskussion. Paderborn, 1978/79, insbes.
Bd. 2; Apel K.-O. Transformation der Philosophie. Frankfurt/M., 1973, Bd. 2:
Das Apriori der Kommunikationsgemeinschaft; Peczenik A./Uutsitalo J.
(Hrsg.). Reasoning on Legal Reasoning. Vammela, 1979; Aarnio A. Denkweisen
der Rechtswissenschaft. Wien, 1979; Lubbe H. Philosophie nach der Auf-
klarung. Dusseldorf, 1980, S. 179 ff.
51. Dreier R. Recht-Moral-Ideologie. Frankfurt/M., 1981, S. 55 ff.
52. Cm.: Radbruch G. Vorschule der Rechtsphilosophie. Gottingen, 1965,
S. 19. VgL Alchourron С. E. Normative Systems, New York 1971, p. 178: Ре-
шения являются рациональными, если они основаны на общих нормах.
Если кто-нибудь пойдет в этом направлении, то неизбежно окажется
перед лицом самой общей нормы, висящей в нерешительности на
небесах.
53. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 183.
54. По вопросу марксистской концепции ценности см.: Eichhorn W.,
Hahn E.t Rupprecht F. (Hrsg.). Wertauffassungen im Sozialismus. Berlin,
1981; Erpenbeck J. Wertung des Fortschritts und Fortschritte der Wertun-
gstheorie im Sozialismus.— In: Philosophie-Wissenschaft-Politik. Berlin, 1982,
S. 87 ff.; Mollnau K. A. Instrumentality Effektivitat und Wert des sozialistischen
Rechts.— In: Glasyrin V. W. (u. a.). Effektivitat der Rechtsnormen. Berlin,
1982, S. 242 ff. Неудивительно, что А. Хеллер оставляет недоказанным свое
утверждение, что Маркс якобы выступал за коммунизм не потому, что он
необходим, а потому, что он создает возможности для реализации опре-
деленных ценностей (Hypothese uber eine marxistische Theorie der Werte.
Frankfurt/M. 1972, S. 14).
55. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 122.
56. Hobbes Th. Leviathan. Amstelodami, 1670, S. 133; 1651, S. 143.
57. Cm.: Fechner E. Wahrheit und Recht.— In: Ulmer K. (Hrsg.). Die
Wissenschaften und die Wahrheit. Stuttgart, 1966, S. 119. С точки зрения
материализма нельзя согласиться с дроблением понятия истины в праве
на логическую, онтологическую, этическую, экзистенциальную, трансце-
дентную составляющие (S. 126). Engisch К. Wahrheit und Richtigkeit im
juristischen Denken. Munchen, 1964, не рассматривает проблему, способно
ли само право быть истинным; в столь же малой степени это относится к
подходу А. Арнмо, который концепцию истины Тарскиса делает плодо-
творной в приложении к правовой догматике. On Truth and the Accepta-
bility of Interpretative Propositions in Legal Dogmatics.— In: Rechtstheorie,
Beiheft 2. Berlin (West), 1981, S. 33 ff.
58. Cm.: Beiheft 2. Berlin (West), 1981, S. 33 ff.
59. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. 1, с. 373.
60. Основной смысл моего замечания, встретившего полное непони-
мание, заключается именно в том, что право является своего рода «проб-
ным камнем» действительного содержания человеческого мышления, см.:
304
К ГЛАВЕ 8
1. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 162.
2. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. .4, с. 112.
3. MEW 23/643.
4. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 55.
5. Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 21, с. 310.
6. См.: Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 3, с. 322 и сл., т. 4, с. 443;
т. 21, с. 310.
7. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 307, 310.
8. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 37, с. 370, 394—395, 416—
417; т. 39, с. 84.
9. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 46, ч. I, с. 46.
10. См.: Маркс К., Энгельс Ф., Соч. т. 23, с. 369.
11. Законы Ману. М., 1960, с. 192.
12. См.: MEW 3/26.
13. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 272: и, 23, с. 369.
14. «Саксонское зерцало». Памятник, комментарий, исследования.
Редактор Корецкий В. М. М., 1985, с. 15. См. также: Lieberwirth R.
Eike von Repchow und der Sachsenspiegel. Berlin, 1982, S. 15: Das Recht
und der Drang nach Schriftlichkeit.
15. «Саксонское зерцало». Памятник, комментарий, исследования.
М., 1985, с. 74.
16. См.: Eckhardt К. A. (Hrsg.), Lex Salica (100 Titel Text). Wei-
mar, 1953, S. 161.
17. Allgemeines Landrecht fiir die PreuBischen Staaten (1794). Ber-
lin, 1806, Teil 2, Titel 1, Abschnitt 11, §§ 1015—1119; Teil 2, Titel 2,
Abschnitt 2, §§ 67 u. 68; Teil 2, Titel 1, Abschnitt 4, § 180.
18. Институции Гая.— В кн.: Хрестоматия по истории государства
и права зарубежных стран (Под ред. Черниловского 3. М., М., 1984,
с. 54).
19. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 311.
20. Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 1, с. 345.
21. См.: Schulz F. Prinzipien des romischen Rechts. Munchen, 1934,
S. 27 (das Beispiel ist von mir verandert, H. K.); Going H. Der rationale
Charakter des Rechts.— In: Entstehung und Wandel rechtlicher Traditionen.
Freiburg, 1980, S. 765 ff.; Weinberger O. Logische Analyse in der Jurispru-
denz. Berlin (West), 1979, S. 22.
306
22. См.: Wittkdmper G./Stanzel J. Politik und Recht. Kronberg, 1976;
Mayer-Maly Th. Rechtskenntnis und Gesetzesflut. Salzburg, 1969; Noll P.
Gesetzgebungslehre. Reinbek, 1973; Eichenberger K./Buser W./Metraux A./
Trappe P. Grundfragen der Rechtsetzung. Basel, 1978; Honsell H. Vom
heutigen Stil der Gesetzgebung. Salzburg, 1979.
23. Cm.: Simplizissimus (1910/11). Berlin, 1978, S. 288.
24. По этому вопросу см.: Bacon F. Essays. Leipzig, 1967, p. 226;
Hobbes Th. Leviathan. Leipzig, 1978, S. 224; Locke J. Biirgerliche Gesell-
schaft und Staatsgewalt. Leipzig, 1980, S. 189; Montesquieu Ch. Vom
Geist der Gesetze, Bd. 1. Tubingen, 1951, S. 62; Helvetius C.-A. Vom
Menschen. Berlin, 1976, S. 409; Fichte J. G. Grundlage des Naturrechts.
Jena, 1796, S. 119; Filangeri G. System der Gesetzgebung. Ansbach, 1784
bis 1793; Schlosser J. G. Briefe fiber die Gesetzgebung. Frankfurt/M.,
1789; Bergk J. A. Die Theorie der Gesetzgebung. Meissen, 1802.
25. Feuerbach A. Revision der Grundsatze und Grundbergriffe des
positiven und peinlichen Rechts, Teil 1. Erfurt, 1799, S. 176.— Zur nicht-
positivistischen Position Feuerbachs vgl. Kaufmann A. Paul Johann An-
selm von Feuerbach: «Die hohe Wiirde des Richteramts».— In: Festschrift
fur Larenz. Munchen, 1983, S. 319.
26. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 66—67.
27. См., например: Geiger Th. Vorstudien zu einer Soziologie des
Rechts. Neuwied, 1964, S. 174; Makkonen K. Zur Problematik der juri-
dischen Entscheidung. Turku, 1965, S. 210; Pawlowski H.-M. Methodenlehre
fur Juristen. Heidelberg, 1981, S. 32 ff.
28. Cm.: Hagen J. J. Eine entscheidungstheoretische Konzeption des
Justizverfahrens.— In: Jahrbuch fur Rechtssoziologie und Rechtstheorie,
Bd. 4. Opladen, 1976, S. 149.
29. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 65.
30. См.: Liebknecht К. Gesammelte Reden und Schriften, Bd. 2. Ber-
lin, 1960, S. 19.
31. Ebenda, Bd. 1, S. 4. Cm.: Tumanow W. A. Die Konzeption vom
«Richterrecht» und die biirgerliche Gesetzlichkeit.— In: Neue Justiz, Jg.
34. Berlin, 1980, S. 28.
32. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 35, с. 217, 218.
33. Flavius G. (Н. Kantorowich). Der Kampf um die Rechtswis-
senschaft. Heidelberg, 1906, S. 24.
34. Cm.: Pound R. Law in the Service State.— In: Journal of the
American Bar Association, Bd. 36, 1950, p. 981, 1050.
35. Cm.: Abendrot B. W. Blanke/Daubler/Perels/Ridder/Rdmer/Sei-
fert/Stuby/Wagner/Wahsner/Wietholter, Der Kampf um das Grundgesetz.
Frankfurt/M. 1977; Daubler 1У. Das Arbeitsrecht. Ein Leitfaden fur
Arbeitnehmer. Reinbek, 1983; Geffken R. Uber den Umgang mit dem
Arbeitsrecht. Ein Handbuch fur Betroffene. Hamburg, 1979; Rechtsfibel
fur den richtigen Umgang mit der Polizei. Frankfurt/M. 1982; Weyl M. R.
Revolution et perspectives du droit. Paris, 1974; Rabofsky E. Uber den
Charakter des kapitalistischen Arbeitsrechts.— In: Weg und Ziel. Wien,
1972, S. 103; Review of Contemporary Law (Bruxelles); Kritische Justiz
(Frankfurt/M.); Demokratie und Recht (Koln), die beiden letzteren mit
Gerichtsentscheidungen.
36. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 39, с. 235.
307
20*
37. См.: KPD-ProzeB. Dokumentarwerk. Karlsruhe 1956; Wortlaut der
von der Ministerprasidentenkonferenz am 28. Januar 1972 beschlossenen
«Grundsatze zur Frage der verfassungsfeindlichen Krafte im offentlichen
Dienst.— In: Bethge H./RoPmann E. (Hrsg.). Der Kampf gegen das Be-
rufsverbot. Dokumentation der Faile und des Widerstands. Koln, 1973,
S. 362; Siebzehntes Gesetz zur Erganzung des Grundgesetzes vom 24.6.1968.—
In: Bundesgesetzblatt I, S. 709; Mayer U./Stuby G. (Hrsg.). Das ladierte
Grundgesetz. Koln, 1977.
38. Cm.: Maihofer W. (u.a.). Theorie und Methode der Gesetzgebung.
Frankfurt/M., 1983, S. 9 ff.; Engisch K. Die Idee der Konkretisierung
in Recht und Rechtswissenschaft unserer Zeit. Heidelberg, 1968, S. 123 ff.
39. Cm.: Engisch K. Logische Studien zur Gesetzesanwendung. Heidel-
berg, 1963 (1. Aufl. 1942), S. 15; Engisch K. Auf der Suche nach der
Gerechtigkeit. Miinchen, 1971, S. 284; Kelsen H. Allgemeine Staatslehre.
Bad Homburg. 1966, S. 98; Kelsen H. Hauptprobleme der Staatslehre.
Aalen, 1960, S. 411.
40. Cm.: Haberle P. Verfassung als offentlicher ProzeB. Berlin (West),
1978, S. 101; Rother W. Recht und BewuBtsein. Ebelsbach, 1979, S. 21;
Schwinge E. Irrationalismus und Ganzheitsbetrachtung in der deutschen
Rechtswissenschaft. Bonn, 1938.
41. Hachenburg M. Lebenserinnerungen eines Rechtsanwalts. Stuttgart,
1978, S. 89 ff.; Cm.: Esser J. Grundgesetz und Norm. Tubingen 1974,
S. 117.
42. Cm.: Schreckenberger W. Rhetorische Semiotik. Freiburg, 1978,
S. 87, 105, 131; Gadamer H.-G. Hermeneutik als theoretische und prak-
tische Aufgabe.— In: Rechtstheorie, Jg. 9. Berlin (West), 1978, S. 257;
Hegenbarth R. Juristische Hermeneutik. Konigstein, 1982, S. 195; Marsioa R.
Vom Gesetzesstaat zum Richterstaat. Wien, 1957.
43. Cm.: Mies H./Gautier H. Wir Kommunisten und Das Grundgesetz.
Frankfurt/M., 1977; Lieberam E.— In: Roder K.-H. (Hrsg.). Das politische
System der USA. Berlin, 1982, S. 319 ff.; Dotsch J.—In: Roder K.-H.
(Hrsg.). Das politische System GroBbritanniens. Berlin, 1982, S. 384.
44. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 171.
45. Маркс К.у Энгельс Ф., Соч., т. 16, с. 197.
46. Маркс К.у Энгельс Ф., Соч., т. 2, с. 536.
47. См.: Ministerrats-Ordnung uber die Vorbereitung und Gestaltung
von Rechtsvorschriften vom 25. Juli 1980, § 2.— In: DDR-GB1.— Sonder-
druck 1056.
48. Маркс К.у Энгельс Ф., Соч., т. 16, с. 198.
49. См.: Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 37, с. 380.
50. Так, например, см.: Bergbohm К. Jurisprudenz und Rechtsphi-
losophie. Leipzig, 1982, S. 387.
51. См.: Scalia A.— In: Time. New York, 1981, Nr. 8, p. 34.
52. Cm.: Aufruf des ZK der KPD vom 11. Juni 1945.— In: Ber-
thold L./Diehl E. (Hrsg.). Revolutionare deutsche Parteiprogramme. Ber-
lin, 1967, S. 191; Bericht des Zentralkomitees der Socialistischen Einheitspar-
tei Deutschalnds an den X. Parteitag der SED. Berichterstatter: Genosse
Erich Honecker. Berlin, 1981, S. 131.
53. Cm.: Zetkin C. Zur Theorie und Taktik der kommunistischen
Bewegung. Leipzig, 1974, S. 58 ff.
308
54. См.: Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 1, с. 127—128.
55. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 398.
56. См.: Mollnau К. A. Uber den sozialtheoretischen Anzatz der
Rechtskonzeption von Karl Marx.— In: Staat und Recht, 4/1983, S. 281,
Противоположное мнение отстаивается в советской юридической науке.
См.: Sowjetstaat und-recht. Moskau, 1979, Nr. 2; 1980, Nr. 3.
57. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 199.
58. См.: Kant /. Werkausgabe (Suhrkamp), Bd. 11. Frankfurt/M.,
1978, S. 287.
59. MEGA 1/1, S. 352.
60. Brecht B. Prosa, Bd. 4. Berlin, 1975, S. 176.
61. См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 98, 316.
62. См.: Marxistisch-leninistische allgemeine Theorie des Staates und
des Rechts, Bd. 4. Berlin, 1976, S. 322 ff.
63. Marxistisch-leninistische Staats und Rechtstheorie, Lehrbuch, 3,
Aufl. Berlin, 1980, S. 581.
64. Cm.: Anordnung iiber die Rahmen-Krankenhausordnung vom
14.11.1979. GB1. I 1980, S. 29; Rahmen-Krankenhausordnung vom 14.11.1979,
GB1. Sonderdruck Nr. 1032, S. 3, A. 7.
65. Cm.: Svensson R. Konkretisierung von Rechtsnormen. Berlin 1982,
S. 28, 32, 58 (Staats und rechtstheoretische Studien, Nr. 12), wohl ange-
regt durch: Kudrjawzew W. N. Das RechtsbewuBtsein der Juristen.— In:
Neue Justiz, 1974, S. 432; aber mit eigenstandigen und beachtenswerten
SchluBfolgerungen, vor allem was die Konkretisierungsstufen der Rechtsnorm
betrifft.— Vgl. F. Miiller/K. Wiinsche.— In: Staat und Recht, 1984, S. 409.
66. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 115.
67. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 4, с. 405.
68. Ленин В. И, Полн. собр. соч., т. 43, с. 272.
69. См.: Mollnau К. A. Notwendigkeit einer marxistisch-leninistischen
Rechtsmethodologie.— In: Bartsch G. (Hrsg.). Philosophisch-methodologische
Probleme der Gesellschaftswissenschaften, Berlin, 1982, S. 80; Das Nicht-
zu-Ende-Denken dieser These gehort gewiB zu den intellektuellen Bedin-
gungen dafiir, daB auch unter Marxisten das De-legeferenda-Denken unge-
niigend entwickelt ist, was K. A. Mollnau (in: Rechtswissenschaft und
Gesetzgebung, Berlin, 1983, S. 11) zutreffend feststellt.
70. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 152—153.
71. См.: MEW 20/574.
72. См.: Hegel G. ИС F. Grundlinen der Philosophic des Rechts. Ber-
lin, 1981, S. 494.
73. Holderlin F. Samtliche worke und /Briefe, Bd. 4. Berlin, 1970,
S. 132.
74. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 17, с. 553.
К ГЛАВЕ 9
1. См.: Маркс К., Энгельс Ф, Соч., т. 12, с. 727.
2. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 6—8.
3. См.: IVe/ss Р. Die Asthetik des Widerstands. Bd. 2 Frankfurt/M.,
1983, S. 177, 272.
4. Cm.: Brecht B. Schriften zur Politik, Bd. 2. Berlin, 1968, S. 21;
Brecht B. Arbeitsjournal. Berlin, 1977, S. 163.
5. Cm.: Klenner H. Brechts Kantfalschung.— In: Deutsche Zeitschrift
ftir Philosophic, Jg 26. Berlin, 1978, S. 1051.
6. Cm.: Brecht B. Stucke, Bd. 8. Berlin, 1957, S. 202; Vgl. Hegel G. W. F.
Grundlinien der Philosophic des Rechts. Berlin, 1981, S. 520.
7. Cm.: Brecht B. Stucke. Bd. 8. S. 380.
8. Ebenda, Bd. 3. Berlin, 1955, S. 236.
9. Cm.: Brecht B. Gedichte, Bd. 3. Berlin, 1961, S. 179; Brecht B.
Stucke, Bd. 14. Berlin, 1968, S. 213 ff.
10. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 39, с. 65.
11. См.: Eisler Н. Gesprache mit Hans Bunge (Gesammelte Werke,
Serie III, Bd. 7). Leipzig, 1975, S. 132.
12. Cm.: Brecht B. Arbeitsjournal. Berlin, 1977, S. 186; Brecht B,
Schriften zum Theater, Bd. 3. Berlin, 1964, S. 201; Brecht B. Briefe 1913—
1956. Bd. 1. Berlin, 1983, S. 329, 630; Kuczynski J. Theodor Mommsen-
Portrat eines Gesellschaftswissenschaftlers. Berlin, 1978, S. 237.
13. Cm.: Brecht B, Arbeitsjournal, S. 220.
14. См.: Ветхий завет. Первая Книга Царств. Глава 1, стих 20 и
след.; глава 3, стих 16 и след.
15. Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы. Публицистика. М.,
«Художественная литература», 1972, с. 225 (перевод А. Голенбы).
16. Brecht В. Schriften zur Literature und Kinst, Bd. 1. Berlin, 1966,
S. 151 (это относится к «трехгрошовому процессу», то есть непосред-
ственно к юридическому феномену).
17.. Brecht В. Im Gesprach (Hrsg.: W. Hecht). Berlin, 1977, S. 11.
18. Brecht B.— In: Paris 1935. Erster Internationaler Schriftstellerkon-
greB zur Verteidigung der Kultur. Reden und Dokumente. Berlin, 1982,
S. 141. См. также: Brecht B. Schriften zur Politik. Bd. 1. Berlin, 1968,
S. 64.
19. Cm.: Brecht B. Stiicke, Bd. 3. Berlin, 1955, S. 109; Брехт Б,
Стихи. Роман. Новеллы. Публицистика. М., изд-во «Иностранная лите-
310
ратура», 1956, с. 407—408. Berlin, 1950, S. 319; Brecht В. Schriften
zur Politik, Bd. 1. Berlin, 1968, S. 66, 68; Brechl B. Versuche 1 — 12,
Heft 1—4. Berlin, 1963, S. 87 ff.
20. Cm.: Brecht B. Puntila und sein Knecht Matti. Berlin, 1978, S.
10, 15, 21, 25, 27, 31, 36, 38—41, 117.
21. Cm.: Materialen zu Brechts «Der Kaukasische Kreidekreis». Berlin,
1968, S. 48ff.
22. Cm.: Brecht B. Arbeitsjournal, S. 156; Brecht B. Prosa, Bd. 4.
Berlin, 1975, S. 63; Brecht B. Stticke, Bd. 10. Berlin, 1958, S. 304.
23. Brecht B. Schriften zum Theater, Bd. 6. Berlin, 1964, S. 380.
24. Cm.: Vgl. Brecht B. Fliichtlingsgesprache. Berlin, 1962, S. 63;
Brecht B. Prosa, Bd. 4, S. 71, 170, 176; Brecht B. Stiicke, Bd. 14. Berlin,
1968, S. 138; Brecht B. Arbeitsjournal. Berlin, 1977, S. 222.
25. Brecht B. Tagebiicher. Berlin, 1976, S. 216.
26. Cm.: Grimm J. Deitsche Rechtsalterthiimer, Bd. 1. Berlin, 1956,
S. 108, 353; Bd. 2, S. 470; Stockmann D. Die Erforschung vokaler und
instrumentaler Praktiken im mittelalterlichen Rechtsleben.— In: Deutsches
Jahrbuch der Musikwissenschaft, Bd. 18. Leipzig, 1978, S. 115; Stockmann D.
Trommeln und Pfeifen im deutschen Bauernkrieg.— In: Der arme Mann
1525. Berlin, 1975, S. 288; Knepler G. Sprache und Musik unter dem As-
pekt der Asthetik. Dis Kussionsbeitrage. Berlin, 1983, S. 48.
27. Cm.: Grimm J. Kleine Schriften, Bd. 6. Berlin, 1884, S. 153.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Августин А.—40
Авинери —97
Аврелий М. — 44
Адорно —37
Аквинский Фома—49, 66, 215
Александр VI —50, 53
Альтузий И.—39
Аристотель —44, 66, 148, 209
Бабеф —169
Бальвег —37, 203
Барро О.—188
Барт П. —185
Баумгартен А.—220
Бауэр О.—97
Бебель А.—190
Бентам —149
Бергбом К.—195, 214, 216
Бетховен —225
Берн Л.—87
Биндер —221
Бисмарк —202, 206
Блэкстон У.—74
Богомолов А. С.—21
Брехт Б.—21, 259, 267—275
Брион Ф.—83
Бруно Д.—189
Брюкман Ж.—203
Бэкон Ф.—39, 50, 247
Бэрк Э.—75
Бюргер Г. А.—70
Вайгель Э.— 74
Вайсс П.—268
Вателль—42, 51
Вебер М.—198, 207, 217
Вейр Ф.—198
Вейтлинг —231
Вельден К.—88
Вико Д. Б.—46, 67, 85
Виндельбанд—198, 199
Виториа Ф.—49, 67
Вольф X.—37, 68, 74, 221
Вундт —199
Гай —245
Гайденко П. П.—10
Галилей Г.—189
Ганди М.—219
Ганс Е.—87, 96
Гегель Г.—14, 36, 39, 67, 87, 93—
96, 106, 114, 138, 141, 143, 175,
186, 189, 212, 224, 229, 233, 241
Гейне В.—35
Гейнекциус —77
Гельвеций —37, 50
Гербер К. Ф.—194, 195
Гердер —85
Гесиод —223
Гёльдерлин —266
Гёте И. В.—21, 71, 72, 76—89
Гирке —226
Гитлер—202, 206, 210, 220
Гоббс Т,—12, 36, 37, 39, 40, 42,
51, 52, 56, 58, 66, 124, 238
Горький М.—268
312
Г ран билль —50
Грольман К.- 9
Гроций Г.- 13, 39, 40—48, 50—
53, 56, 67, 68, 73, 74, 77, 189
Грюн К.—88
Гус Ян —63
Гуссерль—203, 229
Дан —221
Дарвин —190
Декарт Р.—39, 50
Дернбург —229
Джефферсон —42, 75
Дидро —50, 68
Дильтей —209
Дитц В.—71, 221
Дрейер Р.—236
Дюринг Е.—18
Елизавета —50
Еллинек —198, 207
Зауэр —221
Зюзтерхенн А.—205
Иеринг Р.—203—207, 215
Йоргенсен —215
Кальвин — 186
Кант И.—14, 30, 37, 42, 50, 67,
68, 93, 95, 114, 138, 186, 196—
201, 254
Канторович Г.—203
Карл I —73, 240
Карл V —81
Карл Август —76, 80
Кастро А.—49
Каутский К,—92, 177, 180, 181,
191
Кауфман А.—203, 213, 217, 228
Кельзен Г.—194—201, 208, 210,
215, 220, 228, 233
Кестлинс —96
Кестнер —77
Кирхман —29, 30
Китц —198
Клейст —274
Кленнер Г.—6, 7, 15, 18, 34
Кнебель —76
Коген—198, 199
Коинг X.—203
Колер И.—203
Кон Г.—203
Коссио —215
Коэльройтер —221
Кранах Л.—274
Кристиансен —96
Кук Э.—74
Кюхенхофф —221
Л абанд —195
Лассаль Ф.—18, 34, 190
Ларенц К.—203, 221
Лев XIII —51
Легаз-и-Лакамбра —215
Лейбниц Г.—39
Ленин В. И.—34, 52, 91, 98, 102,
231, 233, 257, 258, 263,’ 265,’
273
Лессинг —268
Либкнехт К.—35, 190, 250
Лломпарт Й.—213
Локк Дж.—39, 42, 50, 53—55,
57—60, 75, 76, 247
Людовик XIV —148
Людовик XVI —84
Люксембург Р.—91, 190, 224
Лютер—40, 186
Майхофер В.—203, 230, 252
Макиавелли Н.—12
Маркс К.—9, 13, 15—18, 24, 34,
87, 90—106, 108, 109, 113, 1 14,’
117, 118, 120, 122, 124, 126,
128, 130— -132, 134, 136, 137,
139- -153, 170, 173, 179, 180,
182, 184, 190, 191, 224, 229,
231, 233, 237, 238, 241, 245,
248, 250, 254, 259, 267, 269
313
Марчич —215, 252
Маунц —221
Мах —198
М’Боу —286
Мейн Г.—18
Менгер А.—191
Меринг Ф.—91
Меркль А.—195
Месснер И. — 203
Миллер —86
Мильтон Дж.—39, 72
Миттайс X.—205
Мольнау—234, 257
Моммзен —269
Монтескьё —26, 50, 77, 186, 229,
247
Наполеон —181
Нерсесянц В. С.—9
Николаи —221
Ойзерман Т. И.—21
Оппенгейм —96
Оранский В.—50
Ориу М.—230
Остин Дж.—18, 194, 195
Оуэн —179
Павел Иоанн I —279
Паскаль Б.—29
Паунд Р.—204
Пашуканис Е. Б.—278
Пейн Т.—75
Петражек К.—203
Пий V —50, 53
Поллак —50
Поппер —215
Прудон —159
Пуфендорф С.—39, 42, 44, 50,
51, 54, 55, 57—59, 61, 62, 66,
68, 74, 77, 88, 209
Пухта Г.—13, 225
Радбрух Г. —202, 203, 210, 217,
219, 220
Райнах А.—203, 229
Рембрандт —27
Реннер К.—195
Риккерт —199
Робеспьер —94
Розер В.—253
Росс А.—194, 195, 210
Руге А.—96
Рудорф А. Ф.—276
Руссо Ж. Ж.—40, 42, 50—52, 59,
66, 68, 75, 78, 169, 186
Савиньи К.—13, 85, 93, 225
Сен-Симон—39, 154, 179
Скотт Д.—190
Смит А.—39, 95, 178, 186
Софокл —274
Спиноза Б.—12, 39, 40, 50—52,
54, 55, 57—59, 61, 68, 87
Сталин —269
Струве Г. А.—76, 77
Суарес Ф.—46, 49, 66
Таммело —217, 222
Тацит —246
Томазий —52, 55, 64, 77
Троллер А.—203, 229
Уиклиф Дж.—63
Уинстенли —73, 231
Утц А.—203
Фейербах —94, 123, 247, 248
Фейхтвангер —270
Фехнер Э.—203, 205, 216
Фивег Т.—203
Филанджьери —79
Филипп II —50
Фихте И.— Г.—14, 37, 40, 67, 68,
77, 81, 186, 247
Фогелин Э.—98
Форстхофф —210
Форштофф —221
Фрайер —37
Франк С.—40
Фридрих II —143
314
Фрингс —212
фукс Э.—203
Фурье —95, 178
Хабермас Ю.—98
Хайдеггер —36, 229
Хайек —37
Хаммурапи —28
Харт Г.—194
Хартом —215
Хек Ф.—203, 204, 206, 221
Хеллер X.—220, 229
Хен —221
Хенкель —221
Хефнер Л. Ю.—77
Хиппель—214, 220, 221
Холл —215
Холмс О.—204
Хоммель К. Ф.—78
Хопп И.—77
Хоэрстер —217
Хуфеланд —77
Хэмм —284
Цицерон —41, 44
Шафф штейн —221
Швинге —221
Шекспир —274
Шёльски — 215
Шенфельд—215, 221
Шлоссер “И. Г.—79
Шмитт К.—201, 207, 216, 218,
221
Шмольц —77
Шоулли Р.—218
Шпенглер —209
Штаммлер Р.—198, 203
Штирнер М.—18, 191
Штритматтер Э.—71
Шумахер К.—212
Эйнштейн А.—225
Эккерман —86
Эмге —221
Эмерсон —190
Энгельс Ф.—13, 15—18, 24, 34,
84, 91, 92, 98—100, 102, 109,
111, 113—118, 120—124, 126,
128, 130, 131, 134, 136, 168,
170, 171, 173—177, 180—185,
187, 188, 191, 223, 241, 251,
254, 265
Энгиш —252
Эпикур —94
Эразм Роттердамский —40
Эрлих Е.—203, 229
Юм Д.—30, 196
Юнг —221
Юстиниан —27, 246, 252
Яков 1 —72
ПРЕДМЕТНЫЙ
Авторитет—161, 162
Бесправие — 108
Библейские права —73
Биологическое —226
Брак —171, 172
Буржуазия —130
Бытие общественное—109, 118,
144, 224, 227
Воля —124, 125
«Гибкого порядка» концепция —
86
Государственный строй —105,
106
Государство—120, 121, 160
Гражданское право—176
Декрет о земле —27, 28
Демократия—105, 106
Диггеры —69
Договор—47, 48, 148, 149, 170
Естественное право —36, 38, 39,
43, 44, 45, 47, 51, 53, 56, 62,
65, 66, 72, 76, 95, 158, 160
Естественное право возрожден-
ное —209—213
Естественно-правовое равенст-
во —59, 60
Закон (правовая норма) —103 —
316
УКАЗАТЕЛЬ
106, 115, 116, 121, 125, 133,
141, 143, 160, 171, 188, 241 —
246, 253, 254
Законность—60, 133, 232, 250
Законодательство —20, 160, 241
Идеология—177, 184, 185
Индикативная функция права —
26, 27
Институционализм —230
Интересы—126, 127
Иррационализм —36, 55, 62, 95,
209, 217
Историзм —85
История —38, 45, 85, 86, 100,
120, 126, 182, 187
Историческая школа права—13,
85
Класс—118—120, 158, 167, 168
Коллективность—123
Конкуренция —178
Левеллеры —74
Марксистское учение о праве —
16—18
Материализм вульгарный —94
Монархия —105
Надстройка —90, 164
Наказание—104, 138
Насилие —115
Наследования право —147, 153—
155
Необходимость—152, 153
Неравенство —163
Нормативное правопримене-
ние —260, 261
Нормообразование—19, 28, 29,
232, 260
Общее право —111
Общество буржуазное —37
Общество гражданское—94, 113,
114, 126, 143, 175
Парижская Коммуна —155—157
Позднебуржуазная правовая
мысль —192—195, 214—219
Позитивизм правовой —195—202
Политическое государство—107
Потребности объективные —
101
Права человека—113, 149
Право:
— атрибуты П.—100
— буржуазное П.— 91
— значение П.—83
— оценка П.—87
— прекращение П.—85
— природа П.—9, 10
— понятие П.— 6, 18, 19, 24,
31, 33, 100, 130, 131, 224,
238, 240
— П. и общество —28, 32, 33,
239
— П. позитивное —74, 85, 95
— П. природы —7, 8, 10, 32, 33
— П. на труд —134
— пробелы в П.—250, 261, 262
— содержание П.—25—27, 31,
32, 232
— сущность П.—33, 34, 98, 99
— типы П.—27
— характер П.—85
Правовая социология —204
Правовое государство —107
Правовой обычай —244
Правовой порядок —170
Правовой реализм —202
Правовые отношения —90
Правонарушение —99
Правосознание —99
Преступление—125, 126
Приобретенные права —74
Природа вещей —9, 10
Прирожденные права —74
Производственные отношения —
90, 144
Производительные силы —144
Производство —140
Пролетариат —109
Просвящения эпоха —36—40, 42,
43, 57, 58, 61, 68, 209
Равенство—165—169, 173, 178
Равноправие—172, 173
Рационализм буржуазный —52,
53, 62, 66, 67, 207, 216
Рациональные права —73, 74
Реальность объективная — 227
Революция—107, 133, 140, 144,
174
Регулятивная функция права —
26
Редукционизм —100
Религия —45
Римское право—174, 176
«Саксонское зерцало» —72, 81,
243
Свобода—101, 114, 123, 136, 137,
152
Семья —173
Сила —150
Системно-структурная теория
права —208, 209
Собственность—94, 140, 141
Собственность частная — 109,
146, 154
Сознание—118, 144, 224
Софистика —8
Социалистическая законность
317
102
Социалистическое право —255—
260
Справедливость—161, 168, 169,
173
Судопроизводство —251
«Сущее» и «должное» в праве —
228—231
Схоласты —52, 54, 63, 66
Теологическое мировоззрение —
92
Толкование законов —79
Функции государства и права —
58
Христианство —168, 169
Централизация политическая —
130
Чартизм —116
Частное право —121
Человек—107, 108, 226
Человеческое право —63, 88
Школа «свободного права» —203,
209, 251
Экономическая структура обще-
ства —90, 130, 143, 144
Эмансипация —108
Эмпирические права —73
Юридическая наука —28—31
Юридические формы —151, 170,
177
Юридическое мировоззрение —
11, 12, 83, 92, 177
Юридическое равенство —58—60
Юриспруденция интересов —203,
206, 207
Юриспруденция понятий —202,
203
СОДЕРЖАНИЕ
Вступительная статья 5
Моим советским читателям 23
1. Постановка проблемы 25
2. Начало и конец буржуазного рационального «естественного»
права 36
3. Экскурс: Гёте — тоже юрист 71
4. Юрист Маркс на пути к марксизму........................... 90
5. К. Маркс и Ф. Энгельс: антология природы права........... 103
6. Эпоха позднего капитализма: правовой позитивизм и естест-
венное право 189
7. К основному вопросу философии права...................... 223
8. Производство права на основе разделения труда......... 240
9. Послесловие: Противоречия и ломка права по Брехту . 267
Примечания 277
Именной указатель . 312
Предметный указатель 316
^Шьк®ИРОДЫ К природе ПРАВА
Редактор Г.З.Дгебуадзе
Художник Н.Н. С е н ь к о
Художественный редактор Л.А. Розова
Технический редактор Т.Н. Юрова
Корректор Н.И. Ш а р г а но в а
ИБ 15678
Сдаыаъ н на?>ор 15 А1Л1 .Подписано в печать 15.06.88. Формат 84 х 108 1/32.
Ъ^ълата офсетная. Гарнитура тайме. Печать офсетная. Условн.печ.л. 16,8.
Мен. нр.-отт. 33,6* Уч.-издл. 18,69. Тираж 5200 экз. Заказ № 1449. Це-
на\ р.90н.Изд.Н° 42499.
С>рп^на Тр'ущэъого Красного Знамени издательство ’’Прогресс” Государ-
с’твен.н.ото комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торго'впи.
\\9Ъ4П , ГСП., Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 1 7.
Отпечатано с готовых диапозитивов на Можайском полиграфкомбинате
С-оаозпопиграфпроала при Государственном комитете СССР по делам
издатепъств, полиграфии и книжной торговли.
ЛЛожвдлек, 1А32.00, ул. Мира, 93.