4

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 4 , 1 – 2 8 8

2023

“ЕЩЕ ПРОГУЛКИ
ПО НАРНИИ”
МИХАИЛА

4
2023

РОМАН
ГЛЕНУЭЯ ВЕСКОТТА
“СТРАНСТВУЮЩИЙ
СОКОЛ”

ГОРЕЛИКА
В РУБРИКЕ
“ТОЛКИН”
СТИХИ
ИШТВАНА ОРОСА

[4]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Литературное наследие

Толкин
Статьи, эссе
Carte blanche

Ничего смешного
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Гленуэй Вескотт Странствующий сокол.
Роман. Перевод с английского и вступление
Александра Зелинского
65 Иштван Орос Стихи. Перевод с венгерского и
вступление Юрия Гусева
72 Чэнь Чуньчэн Музыкант. Повесть. Перевод
с китайского Виталия Андреева
118 Рома Лигоцкая Девочка в красном
пальтишке. Роман. Перевод с польского Валерии
Соколовой [Окончание]
215 Абу Али ал-Мухассин ат-Танухи Радость
после трудностей. Рассказы из главы XI. Перевод
с арабского и вступление Елизаветы Дубовой
225 Михаил Горелик Еще прогулки по Нарнии
237 Анастасия Гладощук Аполлинер и его “поэма
конца”
246 Франсис Понж Дневник соснового леса.
Перевод с французского и комментарии Валерия
Кислова
277 Джейн Остен Ювеналии. Перевод
с английского и вступление Ксении Атаровой
280 Среди книг с Александром Ливергантом
284

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Гленуэй Вескотт
[ 3 ]
ИЛ 4/2023

Странствующий сокол
Роман
Перевод с английского и вступление Александра Зелинского

Гленуэй Вескотт (1901—1987), американский поэт и прозаик, почти не известен российскому читателю, главные его произведения на русский язык
не переводились. Это нелепое и удивительное недоразумение, поскольку
Вескотт в американской литературе — одна из центральных фигур, наряду
со своими современниками — Фолкнером, Хемингуэем, Фицджеральдом,
Торнтоном Уайдером, Теннесси Уильямсом, Кэтрин Анн Портер, Гертрудой
Стайн, в круг которых он входил и со многими поддерживал многолетнюю
дружбу. Его объединяет с ними филигранность стиля и мощная выразительность языка. В жанре малой прозы Вескотт поднялся до невероятных
высот, а роман “Странствующий сокол” стал шедевром и классикой американской литературы.
Он был написан в 1940 году. Название “Pilgrim Hawk” (лат. Falco peregrinus, рус. сапсан) — это биологическое название вида. И в то же время
оно многозначно, как и все персонажи и линии этой повести. Тема странствия пронизывает ее сюжет. Все персонажи — американцы, ирландцы,
марокканцы и англичанин — находятся вдали от дома, так или иначе пребывая в странствиях. Вместе с хозяйкой странствует и сокол, оправдывая
свое видовое название. И, подобно птице, мысли рассказчика свободно

© Harper & Brothers, 1940
© Александр Зелинский. Перевод, вступление, 2023

[ 4 ]
ИЛ 4/2023

перелетают от одной сцены к другой, приземляясь на какое-то время на
этой сцене, как на насесте.
А сама птица становится символом многих вещей — любви, брака, старения, смерти, сексуального влечения, пьянства, аскетизма, религии, независимости и творческой свободы художника.
Насколько можно судить, персонажи повести взяты из реальных эпизодов биографии Вескотта. Богатая юная красавица американка, ее французская вилла, эксцентричные ирландские гости (в реальной жизни шотландцы)
и даже сам сокол — все они имели реальных прототипов. Например, Барбара Харрисон (в романе Александра Генри), наследница многомиллионного
состояния матери, в самом деле, как и в романе, вышла замуж за младшего
брата Вескотта Ллойда. Сквозь рассказчика, Алвина Тауэра, просвечивает
сам автор, который вспомнил об этой встрече через десять лет. Может быть,
тогда сорокалетний писатель подводил какой-то важный промежуточный
итог своего существования. Бог не дал ему дара любить женщину, но не лишил способности наблюдать, тонко чувствовать и наделил даром слова. Вескотт как-то заметил: “Я, наверное, единственный мужчина, которому не нужно изображать, что он разбирается в женщинах. Мужчины [писатели] в
своих романах обижают женщин больше, чем делают это в реальности. Я
просто этого не делаю”. Повествуя о счастливой и одновременно несчастной
паре, об их терзаниях на фоне совершенно безмятежной жизни, автор все
время оглядывается на свой опыт, на собственные испытанные им страсти.
Я прочел этот роман еще в юности, в семидесятых годах, и меня тогда
увлек язык, его ритм, мечтательные интонации повествования, игра смыслов, изящество стиля.
Мне и сейчас все это нравится — вот почему я взялся эту повесть переводить.

К

АЛЛЕНЫ были родом из Ирландии, но встретились мы
во Франции, где я узнал их и где смог составить впечатление об их любви и бедах. Однажды они заехали в Шанселе по дороге к дому, который снимали в Венгрии, чтобы повидать мою хорошую знакомую Александру Генри. Это было в мае
1928го или 1929 года, перед тем как мы все вернулись в Америку, где Алекс встретила моего брата и вышла за него замуж.
Не стоит и говорить, что двадцатые годы очень отличались
от тридцатых, а нынче уж и сороковые начались. В двадцатые
не было необычным встретить иностранцев в какой-нибудь
стране, такой же загранице для них, как и для вас; ваши странствия просто пересекались с их путешествием, и вы прилагали
максимум усилий, чтобы поближе узнать их в такие послеполуденные часы, и, может быть, это легкое знакомство вы называли дружбой. В воздухе витало что-то вроде альтруистического

[ 5 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

или оптимистического любопытства. И причуды человеческой
натуры, война и мир, которые соседствуют в душе, вызывали
живой интерес и казались чрезвычайно важными.
В сороковые годы Шанселе, может быть, не самое приятное
место во Франции, но менее всего изменившееся, полагаю, изза своей незначительности. Насколько я помню, там была школа того, что сейчас романтически именуется небесной навигацией, с небольшим летным полем и несколькими ангарами в
двух-трех километрах, в Пелоре; так что если они еще там есть,
иностранцы могут ими воспользоваться. А в то время каждый
день старая герцогиня де Шало, ее бедные родственники и друзья в узких плащах с расстегнувшимися на ветру застежками
охотились в лесу Пелора. Мы могли слышать их охотничьи
рожки, они звучали как сопрано потерявшихся на пикнике
мальчиков. В то же время там, среди лисьих нор, возможно, были спрятаны зенитные пушки для обороны Парижа: рассерженная заикающаяся рация среди ухоженных ветвей. Теперь, по
крайней мере, лисы и дрозды могут вернуться. Старый экс-министр экс-кабинета, чей замок и небольшой парк соседствовали
с садом Алекс, теперь умер.
Ее дом выходил на сельскую улицу: два небольших строения
и большая конюшня, перестроенная и обставленная дорогой
мебелью в простом современном стиле. Алекс или ее архитектор допустили ошибку, когда планировали первый этаж. Гостиная и главная гостевая комната выходили на улицу, которая была одновременно шоссе на Орлеан в туристический регион
Луары, так что шум бесцеремонной французской езды буквально растекался по комнатам, а тяжелые грузовики будили по ночам. Не только спальня Алекс, но и кухня, и буфетная открывались в просторный и тихий сад. Это радовало новых слуг,
которых она привезла из Марокко, романтическую пару по
имени Жан и Ева. Они немедленно заняли дальний угол сада
под раскидистыми деревьями и все весенние дни каждую свободную минуту там проводили, препираясь, иногда даже со слезами, но с неизменностью хода часов примиряясь и скрепляя
любовь поцелуями в сумерках или в лунном свете...
Я упомянул об этом их странном уголке, потому что в
день, когда приехали Каллены, я пошел поговорить с Жаном
и, случайно выглянув из окна кухни, увидел в саду Каллена,
тщетно пытающего обуздать дикую ревность, которая на несколько минут вырвалась у него на свободу.
Об их приезде не было известно заранее, или, возможно я
забыл об этом. Я услышал звонок, затем еще один. Ева и Жан,
должно быть, были на улице либо дремали. Алекс разговаривала по телефону с Лондоном по поводу одного небольшого не-

[ 6 ]
ИЛ 4/2023

приятного дельца и не хотела, чтобы ей мешали. Так что дверь
открыл я. За дверью стояли длинный темный “даймлер”, который полностью занял мощеное пространство между домом и
шоссе, и ирландец, готовый позвонить в третий раз.
— О, как-поживаете-это-дом-мисс-Генри-меня-зовут-Каллен, —
сказал он и повернулся, чтобы помочь миссис Каллен выйти из
автомобиля. Что не было просто, поскольку на запястье ее сидел взрослый сокол, закрытый капюшоном. Щеголеватый молодой шофер помогал тоже. Она была одета с исключительной
элегантностью и носила такие высокие каблуки, какие мне еще
не доводилось видеть. На них, сопровождаемая заботливыми
мужчинами, спотыкаясь, она переступила древнюю брусчатку,
а птица слегка покачивалась, приподнимая крылья, чтобы обрести устойчивость.
Я назвал свое имя, они повторили его за мной и пожали
мне руку с какой-то величественной и рассеянной приветливостью.
— Я захватила мою соколицу, — без всякой надобности
объявила миссис Каллен. — Она у меня только появилась, надеюсь, Алекс не будет возражать. И вы, я надеюсь, тоже, — добавила она и помедлила; взгляд ее живых глаз, обращенных
ко мне, на всякий случай принял угодливое выражение, как
если б я был в этом доме распорядителем. Она не могла знать,
кто я и что: случайный знакомый, кто-то из родственников
или, может быть, возлюбленный.
Ее глаза были кристально синие, безошибочно ирландские, и она тоже безошибочно ирландская, но в ином духе,
несмотря на бойкий лондонский выговор и прекрасное французское платье. Ее макияж был лучше, чем можно было бы
ожидать от леди-сокольничей; но все же было заметно, что
кожа ее обладает природной нежностью и ее курносый нос
имеет склонность розоветь. Так же заметны были изгибы,
особенно в линиях ее ноздрей и в говорливых маленьких губках. Какая редкость красота среди ирландок, сказал я себе,
вот почему она приносит столько бед: Эмер и Дейрдре, миссис О’Ши и миссис Макбрайд1. Затем мой взгляд упал на белоснежные пухлые пальцы с бриллиантом внушительного
размера на одном и звездчатым сапфиром на другом. Между

1. Эмер — жена ирландского героя Кухулина. Дейрдре — дочь легендарного
ирландского сказителя Федлимида Макдайлла. Кэтрин О’Ши (1846—1920) —
ирландская аристократка и возлюбленная ирландского политика Чарльза
Парнелла. Мод Гонн Макбрайд (1866—1953) — ирландская революционерка, суфражистка и актриса, муза ирландского поэта Уильяма Батлера
Йейтса. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 7 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

рукавом и грубой перчаткой, за которую цеплялся сокол, выглядывало ее запястье цвета пасхальной лилии, и ее лодыжка
прекрасно с ней сочеталась — совершенно прямая под мерцающим отливом чулок. Нет сомнения, что этого было достаточно, чтобы очаровывать и вызывать беспокойство у лиц
противоположного пола; ее муж был одним из таких.
Тут прибежал Жан, в совершенном замешательстве, застегивая свой белый пиджак; и я послал его известить хозяйку о
приезде гостей и отвести шофера в гараж, стараясь тем временем препроводить их в гостиную. Но миссис Каллен продолжала рассказывать о своем соколе.
— Ее зовут Люси, моя соколица-шотландка. Не правда ли,
это мило? Она у меня только пять или шесть недель. Егерь из
Инвернесса поймал ее в ловушку, но она в порядке, только
один пальчик чуть скривился в капкане. Видите?
Помедлив на пороге, она подняла руку и запястье с перчаткой, на которой сидела Люси, и я увидел: один из острых
когтей, сжимающих прочную в пятнах кожу, смотрел немного вбок. Пятна были высохшей кровью.
— Я зову ее Люси, потому что мой старый отец заставлял
меня читать ему Скотта всякий раз, когда погода портилась
настолько, что нельзя было охотиться. Я думаю, Алекс будет
рада на нее взглянуть.
— Нам бы пришлось взять ее в любом случае, — громко заявил муж. — Самые ужасные вещи случаются, когда мы оставляем ее в гостинице. Она пугает горничных, те визжат, рыдают.
Мне приходится давать огромные чаевые.
Это был крупный мужчина, не то чтобы полный, скорее
пухлый и мягкотелый. Его британская комплекция более
предполагала снедь и выпивку, нежели охоту и стрельбу; уж
определенно не соколиную охоту. Карие глаза были налиты
кровью, временами они становились золотистого оттенка; у
него была манера жевать губами в не слишком приятной, надутой манере. Под пучками усов его губы складывались во
что-то, напоминающее унылый поцелуй.
Мы уже собирались рассесться в гостиной, как гости обратили на нее внимание и, очевидно, сочли необходимым отозваться.
— Какая великолепная комната, великолепная, — говорили они, — очень необычная, современная и уютная.
Гостиная не была великолепна, но весьма велика: вся бывшая конюшня вместе со снесенным сенником, так что крыша
со старыми ореховыми стропилами, готически поднимавшимися вверх на двадцать пять или тридцать футов, служила потолком; дерево покрывал темный лак, а стены были выкраше-

[ 8 ]
ИЛ 4/2023

ны белым. Это напоминало мне деревенскую церковь. На равных интервалах по стенам висели современные картины с
грубым примитивным рисунком, цветастые, как витражи. Но
в такой прекрасный день, как этот, современное искусство
ушло в тень и потускнело на фоне сада и парка за ним. Архитектор Алекс убрал почти треть стены с этой стороны и вставил два больших витринных стекла.
Миссис Каллен, спотыкаясь, подошла к этому огромному
окну и еще раз учтиво воскликнула:
— Великолепный сад. Какая удача, что есть пруд!
Такой сад французы называют английским; никаких нестриженых клумб — кое-где цветы среди травы, дорожки
вдоль воды и кустарник, цветущий приглушенными красками
позднего мая. Мягкая копия неба Сены-и-Уазы, пенистые облака и слабая синева лежали у наших ног — нарисованные на
поверхности пруда. На заднем плане стояли деревья, погруженные в тени чуть другого оттенка того же романтического
цвета.
Пока миссис Каллен стояла перед всем этим, у меня создалось впечатление, что это ей безразлично, и она проявляет
интерес из простой вежливости; ее взгляд не улавливал ничего особенного. Слегка нахмурившись, она осмотрелась только для того, чтобы выяснить, есть ли в этом что-то непосредственно для нее; и этого не было. Через мгновение светлые
ресницы вновь затрепетали, а внимательный взгляд голубых
глаз уступил место расслабленности, они просто поблескивали. Он становился долгим и выразительным только когда был
обращен к мужу или к соколу.
Теперь, рассмотрев сад, она тут же вспомнила, что птица
всего этого не может видеть: вся ее голова, кроме клюва, была закрыта голландским чехлом, украшенным перьями.
— Бедная Люси, слепа как летучая мышь, — пробормотала
она и очень ловко, взяв одну завязку в зубы, а другую зажав между большим и указательным пальцами правой руки, расстегнула капюшон. Создание нахмурилось, окинуло взглядом комнату и моргнуло от яркого света из окна. Затем Люси
взъерошила и переложила беловатые и голубоватые перья
вокруг горла; почесала голову и, переставив свои стреноженные лапы, прижалась щекой к мощному крылу.
Миссис Каллен расхаживала взад-вперед, очевидно, пытаясь решить, какое кресло больше подойдет ей и Люси. Затем
появилась Алекс, она освободилась от своих международных
телефонных дел и извинилась за то, что не поприветствовала
их сразу. Они ответили очередными комплиментами в адрес
дома и сада, и тут же сокол был показан вновь.

— Люси — это Люси Эштон, “Лючия из Ламмермура”1, —
объяснила миссис Каллен. — Разве вы не помните ее песню?
Жить легко и тихо умереть,
Свободны рука, сердце и глаз.

[ 9 ]

1. Героиня трагической оперы Доницетти “Лючия де Ламмермур” на шотландский сюжет. Насильно выданная замуж героиня в безумии закалывает
своего супруга.

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

ИЛ 4/2023

Каллен позабавил меня, напев мужественным ирландским
дискантом несколько нот сцены безумия из “Лючии”. Жена пробормотала его имя, Ларри, и продолжала рассказывать Алекс,
что они были в “Plaza-Ноnorе”, делали покупки в Париже, а назавтра собираются ехать в Венгрию через Страсбург. Мне не
терпелось, чтобы они прекратили эту светскую беседу и сели,
потому что хотелось устроиться поудобнее, полюбоваться соколом и задать несколько вопросов. Наконец миссис Каллен попросила стул с прямой спинкой, и я принес его из столовой.
Во время этой первой части визита Калленов энтузиазм
Алекс произвел на меня большое впечатление. Вспомнилось,
что ей, должно быть, одиноко здесь, во Франции, где есть только я, мой кузен и еще несколько друзей, похожих на нас. Она
провела несколько лет в Шотландии со своим отцом, и в Марокко, и в путешествиях по Востоку, и в Лондоне, где знакомые
в пору ее девичества были такими же, как эти двое, — эгоцентричными, но без рефлексии, энергичными, но эмоционально
праздными. Это был тип людей, к которым она больше не питала особого уважения или доверия, но, очевидно, все еще наслаждалась их обществом.
Их энтузиазм в отношении самих себя и всего, что к ним относится, походил на играющий холодными струями фонтан,
всегда переполненный, бурлящий в легком возбуждении, поглощавший ваше внимание и отражавшийся в ваших мыслях;
мало-помалу вы начинали бурлить вместе с ним. Алекс отличалась недостатком любознательности; и я думаю, главным образом, это был страх позволить другим расспрашивать о себе.
Возможно, эгоизм успокаивал ее, делал менее застенчивой. В
любом случае в тот день она охотно задавала вопросы, в том
числе и те, которые имел в виду я, и миссис Каллен увлеченно
отвечала; а Каллен увлеченно слушал и вставлял необязательные реплики. Таким образом, установилась странная связь, в
которую я, к своему удивлению, тоже постепенно включился.
Птица, надо сказать, очаровала меня так, что все остальное не имело значения. Она была для меня воплощением всех

[ 10 ]
ИЛ 4/2023

подлинно интересных тем для разговора, которые эти очень
общительные путешественники, спортивного вида люди, как
правило, обходят стороной: болезни, бедность, секс, религия, искусство. Всякий раз, когда мне становилось скучно,
торжественный взгляд ее маниакальных глаз помогал мне отвлечься от разговора и сосредоточиться на мыслях о себе.
В этом смысле и Каллены стали меня озадачивать, заинтересовывать. Независимо от того, прихожу ли я в конце концов к
правильному пониманию людей или нет, я часто начинаю с досадной поверхностности. И действительно, они были просто
мужчиной и женщиной, принадлежащие к тем обеспеченным
британцам, которые досаждают всем в мире избытком энергии
и степенными манерами. Они были самозабвенными, холоднообщительными, времяпрепровождающими. Но в них не было
ничего истинно спокойного или даже мирного. Вот дородный
Каллен вольготно устроился в самом мягком кресле Алекс, широко расставив ноги или скрестив их свободнее, чем можно было бы ожидать от джентльмена. Облизывая губы под бахромой
усов, он явно думал об ужине, и регулярно прерывал речи жены
через равные промежутки времени, словно это было его работой. И все же казалось, что он постоянно борется с каким-то
странным чувством, и оно каким-то образом берет верх. Всякий
раз, когда он говорил, жена улыбалась или хотя бы наклоняла голову в его сторону. Это, как мне показалось, было скорее благовоспитанностью с ее стороны; многие его реплики, и особенно
голос, звучали не всегда приятно. Но между замечаниями, в том,
как она посматривала на мужа, читалась трепетная нежность.
В заботливых, милых хлопотах вокруг птицы у нее на руке
она все время переводила взгляд в его сторону, умоляя его постараться полюбить и Люси тоже. Возможно, она была ребенком, а он — любовником; или все было наоборот?
Алекс выразила удивление, что они добровольно покидают
Ирландию в такое прекрасное время года. Миссис Каллен ответила, что в любое время года в Ирландии нечего делать, кроме как охотиться.
— И наши ужасные сыновья выжимают все силы из наших
егерей, когда возвращаются домой. Мы не можем себе позволить держать их в достаточном количестве. Не могу выносить
лошадь, на которой ездили другие.
Она также мягко намекнула на уменьшение их прежнего надежного и прочного состояния. Банши1, веющий в сквозняке

1. В ирландской мифологии дух, возвещающий о близкой смерти члена
семьи.

1. Закон о переходе земельной собственности к определенной линии наследников, чтобы она не могла быть отчуждена, передана или завещана.

[ 11 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

коридоров или в живой изгороди, плачет теперь не о смерти
родных, а о повышении налогов, снижении ренты и инвестиций... Действительно, они все еще выглядели богатыми — в
бриллиантах, в шелковых одеждах ручной работы, в мягком,
как шелк, твиде, останавливались в “Plaza-Ноnorе”, направляясь
в Будапешт на “даймлере”. Но все это, в сущности, было дешевле, чем старый загородный дом, полный гостей, с обязательной
конюшней, псарней, кладовой, погребом и достаточным количеством слуг. После закрытия Каллен-холла, отметила миссис
Каллен, у них появилась возможность полгода принимать приглашения на континенте, а это стоило недорого.
Кажется, то, что она об этом рассказала, рассердило Каллена. Он с жаром поведал нам, что один из его соседей, пьяница и
идиот, продал все, что позволял энтитет1, и два его кузена вынуждены теперь снимать это жилье; и так везде, по всей Британии.
Их собственное положение не было ни позорным, ни безнадежным. Им все еще причиталось определенное наследство, причем с его стороны, а не со стороны миссис Каллен. Его сыновья
всеми, за исключением их матери, считались взрослыми мужчинами; хотя они все еще пользовались большой отсрочкой — образование стоит дорого. Его брат и сестра были рады видеть
племянников у себя во время длительных каникул, но молодые
люди, как правило, предпочитали бездельничать в Каллен-холле с двумя-тремя слугами, которые все равно были слишком стары, чтобы их рассчитать; а охотились они с соседями. Молодым
легко сходиться с новыми людьми, даже с такими, как самый последний в их графстве мануфактурный пэр, еврей по имени
Билд; ему же это было совсем нелегко.
Миссис Каллен сказала пару слов в защиту лорда Билда.
Хвала небесам, в первую очередь для их детей, что именно он
купил поместье, соседствующее с Каллен-холлом. Хотя он и
был германцем простого происхождения, но очень строго
следил за манерами, поддерживал физическую форму и занимался спортом даже больше, чем они. Соседское влияние подобно образованию; лучшие учителя принадлежат к тем расам и классам, которые совсем недавно учились сами.
Теперь Каллен поднялся и стоял подле локтя жены, поддразнивая сокола трясущимся пальцем. Мне показалось, что в
огромных глазах птицы отразилось лишь легкое естественное
недоумение, тогда как на его лице нарисовалась усмешка, и он
побледнел. Тогда я первый раз понял, что он ненавидит Люси.

[ 12 ]
ИЛ 4/2023

Он охотно пожертвовал бы кончиком пальца, чтобы иметь повод для ненависти, подумал я; и представил себе, как он берет
стул или журнальный столик и наносит птице сокрушительные
удары. Какая разница между животными и людьми! Люси, несомненно, будет отталкивающе свирепой, когда придет ее время,
но пока она сидела благопристойно и праздно, до поры в бездействии. Поскольку натура человека склонна к игре, ему приходится готовиться и отрабатывать каждое движение чувств,
поэтому половина нашей жизни — это безотчетное и безудержное притворство.
Миссис Каллен лишь подняла глаза на мужа и сказала бархатистым тоном:
— С моей точки зрения, наша проблема с Ирландией в том,
что им не нравится, что у нас есть сокол. Естественно, лорд
Билд нас не одобряет, но меня это не беспокоит. Он так не уверен в себе, к тому же он еврей. Вряд ли можно ожидать, что он
будет жить и давать жить другим. Но другие соседи и наши родственники почти так же утомительны.
Каллен убрал руку в карман и вернулся в кресло. Ее же глаза
мимолетно сверкнули, возможно тем раскаянием, которая притворяется шуткой. А может быть, ей доставило удовольствие
прервать разговор об их ирландских обстоятельствах и житейских делах и вернуться к любимой теме Люси, которая, как видно, значила для нее все на свете.
Она рассказала, что летом старый мадьяр продал ей дрессированного тирсела1.
— Я взяла его с собой прошлой зимой, когда мы гостили у
милых американцев в Шотландии. Там есть плохая болезнь, которая называется “кракс”, он подхватил ее и умер. Они установили у себя американское отопление, от которого, как мне кажется, старый дом сыреет, не так ли? Тогда их егерь поймал
Люси и отдал мне. Разве не повезло? Я всегда мечтала о настоящем взрослом соколе, хаггарде, неприрученном, чтобы ухаживать за ним и тренировать себя.
В строгой терминологии этого вида спорта, объяснила
она, соколом называется только самка, а хаггард — это та самка, которая до поимки уже охотилась самостоятельно, то есть
ей не меньше года.
За исключением одной деформированной части лапки,
Люси являла совершенный образец своего вида, Falco
peregrinus, сокола-пилигрима. Тело птицы было удлиненным, как рука ее хозяйки; длинные перья на крыльях в состоя-

1. Самец сокола.

[ 13 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

нии покоя лежали на спинке, как свернутый плащ. Спинка
имела неопределенный стальной оттенок, который отливал
легкой краснотой молодой птицы. Роскошная грудь была белой, с маленькими вкраплениями или кисточками каштанового цвета. Ноги имели такое же оперение с кисточками, что
напоминало панталоны, и заканчивались лапами зеленоватожелтой эмалевой кожи.
Но главная ее красота заключалась в выражении глаз. В них
тлело маленькое пламя, которое приковывало внимание, хотя
оно не мерцало и не было в нем ни света, ни тепла. Такой взгляд
иногда бывает у очень энергичных мужчин, чьи страсти или
призвание поглощают их жизнь без остатка. Они могут быть хорошими людьми, но их часто принимают за злых, и наоборот.
В случае Люси это проявилось прежде всего в глазах, не черных, а карих, с мрачным выражением, и непомерно больших,
глубоко посаженных на ее приплюснутой голове.
На каждой стороне верхнего клюва находился маленький
зуб или клык. Миссис Каллен объяснила, что обладающий хорошим навыком сокол в расцвете сил использует его, чтобы
перекусить спинной хребет своей жертвы, что есть самое милосердное убийство в природе. Это напомнило мне перчатки
с крючками, которые наши фермеры надевают для лущения
кукурузы; вот так, подумалось мне, оно и должно работать: сокол в небе, как гигантская длань ангела, что отделяет плоть
голубя или куропатки от перьев, а душу вырывает из горла.
Я думаю, миссис Каллен была самой разговорчивой женщиной, которую я когда-либо встречал; и весь день был заполнен
только одним соколом. Многие жители Британских островов
всю жизнь мечтают убить какую-нибудь дичь и, естественно, неравнодушны к прирученным животным, которые им помогают.
Иные, которые знают все о природе человека, тем не менее
предпочитают обсуждать животных, возможно, потому, что в
искусстве беседы это приятная тема. Энтузиазм миссис Каллен
был совсем не таким, и, вероятно, он раздражал или настораживал большинство ее соотечественников. Когда я некоторое
время слушал ее, мне показалось, будто она чувствовала, что в
ней разрастается какая-то причудливая фантазия или какое-то
беспокойство, от которого невозможно избавиться, и пыталась
унять его, говоря с каким-то постоянным подтекстом. Думаю,
она никогда бы не призналась в двусмысленности и, возможно,
не смогла бы выразить себя в ясных выражениях. Люди, как
правило, имеют в виду гораздо больше, чем сознают.
Она сообщила нам, например, что в дикой природе соколы редко умирают от болезней, они умирают от голода. У них
портится зрение, перья обламываются или выпадают, когти

[ 14 ]
ИЛ 4/2023

тупеют или ломаются. Они перестают понимать, за какой добычей стоит лететь, их полет становится медленным, так что
ускользает даже верная добыча. Или не могут оглушить жертву, когда налетают на нее, поскольку они потеряли массу.
Или, схватив добычу, они не способны продержать хватку
достаточно долго, чтобы ее прикончить. Раз за разом они дают себя одурачить. Тогда им приходится рассчитывать на
очень молодых или больных птиц, или на маленьких животных на земле, которых труднее всего заметить; в любом случае этой легкой добычи бывает недостаточно, чтобы поддержать вес. Чем голоднее они становятся, тем бессильнее,
утомительной становится их охота. И чем слабее они становятся, тем чаще голодают, таков порочный круг причин и
следствий. Наконец их одолевает стыд и болезненное уныние. Они просто сидят на камнях или где-нибудь на дереве и
ждут смерти или, если выразиться по-философски, дают себе
умереть.
— В прошлом году я познакомилась с одним человеком, он
работает в нашем большом сумасшедшем доме в Дублине, —
сообщила миссис Каллен. — Мне было любопытно посмотреть, на что это похоже, и однажды днем он взял меня с собой. Некоторые из сумасшедших в точности напомнили мне
соколов. Безумцы пребывали в летаргии, они сидели, положив руки на колени, истощенные, с горящими, но невидящими глазами, они не способны были громко говорить, не способны сосредоточиться...
Каллен шумно прочистил горло, возможно, в знак протеста против любопытства женщин или против этой глупости —
приписывать смысл повадкам птиц.
Специалисты считают, что соколы переносят голод хуже,
чем другие птицы и животные, рассказывала миссис Каллен.
Он сводит их с ума: саднит каждое перышко, в лапах нестерпимый зуд, в горле со сбившимся набок, как бинт, светлым
оперением, стоит кровавый комок. Эта болезненная жадность, маниакальная одержимость позволяют приручить их и
довести до совершенства необыкновенную технику соколиной охоты, которая превосходит все, чему может научиться
любая другая птица. Вы слышите это в их крике — айк, айк, —
миссис Каллен изобразила его, — акхе, акхе — маленький короткий крик с булькающим, будто прополаскивающим горло
звуком, как если бы их рот был полон обжигающей воды. Я
полагаю, что люди никогда не чувствуют ничего подобного.
— Но Мадлен, Мадлен, мы же никогда не бываем голодны, — запротестовал ее муж с усмешкой, в которой чувствовалось скрытое довольство. — Откуда нам знать?

1. Полицейские из бывших британских солдат, нанятые в 1920 г. ирландским
правительством для борьбы с повстанцами, носили мундиры цвета хаки с
черно-пегими пятнами.

[ 15 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Она попросила не говорить глупости. Она знавала людей,
которые умирали от голода: ирландские республиканцы,
скрывавшиеся от черно-пегих1, немцы в 1922 году, она расспрашивала их, и они объясняли, что голод сродни расслабленности и прохладной сонливости.
Странно. Хотя я был бедным мальчиком на ферме в Висконсине, бывал и в трущобах Чикаго, и в Германии в 1922 году, но
не мог вспомнить точного ощущения голода, то есть животного голода. И я думал об этом, как думают относительно сытые
люди, о других видах человеческого голода — ментальном, сентиментальном и так далее. Например, о моей собственной мечте ранней юности стать литератором. Никто меня не предупредил, что в действительности у меня недостаточно таланта.
Поэтому надежда стать очень хорошим писателем оказалась
горькой, распаляющей и мучительной, и с возрастом мне становилось все хуже. Незадачливый художник тоже впадает в апатию, слишком гордый и раздраженный, чтобы снова взлететь,
в ожидании будущего вдохновения, скучая до смерти... Естественно, я не стал говорить об этом Алекс и Калленам. Мне казалось оскорбительным и каким-то ненормальным даже думать
об этом, пока они сидели и обменивались рассказами о голодающих странах и о ненасытных пернатых.
И тут птица расправила крылья, то есть встала на одну лапу, покачала другой и, опустив крыло вниз, распустила половину своего оперения длинным веером, глядя на меня, моргая или подмигивая мне. Но поскольку всю весну я плохо
писал, то не мог заставить себя думать о болезненной алчности Люси иначе как вскользь. Вместо этого я стал представлять ее, как образ любовного томления. В любом случае это
большое облегчение, когда устаешь от работы; естественное
утешение, когда с ней не очень хорошо справляешься. Или,
возможно, чувство Калленов друг к другу подсказало мне это.
Несомненно, искусство — слишком исключительное явление,
чтобы о нем стоило говорить, но секс — нет. По крайней мере, в таких благополучных странах, как Франция и Соединенные Штаты, в такие процветающие времена, как двадцатые
годы, он должен быть самым острым из всех желаний для
большинства мужчин большую часть их жизни.
Озабоченным сексом мужчинам грозит рано или поздно
умереть от такого голода, если только они не вступают в брак
и не остаются в нем надолго.

[ 16 ]
ИЛ 4/2023

Я сам был тогда еще молод, и мне везло в любви. Но ранние
мелкие размолвки и неудачи служат предупреждением, а в доверительных разговорах с друзьями и в сплетнях о других мужчинах ты обнаруживаешь смутные очертания того, чего следует ожидать. Жизнь продолжается и после того, как удача
закончилась. Увы, молодость продолжается долгое время после того, как человек перестает быть молодым. Любовная
жизнь продолжается бесконечно, а вероятность быть любимым становится все меньше и меньше, способность любить все
меньше и меньше, а любовные спазмы в тебе все такие же острые, как и прежде. Старый холостяк подобен старому соколу.
Цивилизованные люди научились избегать животного голода, страха смерти и угрозы порабощения; так, по крайней мере,
казалось в двадцатые годы. Взамен у них есть страх старости, потеря желания, отсутствие любви. Поэтому я поймал себя на том,
что смотрю на свою молодую незамужнюю Алекс с сентиментальностью и с тревогой, а на ее ирландских гостей — с праздной завистью. Но беспокойство ирландской жены и покорный,
но стесненный вид мужа подсказывали мне, что различие, которое я провожу, обманчиво. В браке не так много сладкого успокоения и уюта, как иные надеются. Голод и его близнец — отвращение, тоже в нем есть; и нужда, и жадность, и, с течением
времени, наказание. Конечно, настоящая любовь и похоть — не
одно и то же, и они не неразделимы и не неразличимы. Они
лишь отражают, имитируют и проясняют друг друга.
Оглядываясь назад, на разговоры и размышления того
дня, я склонен приписывать миссис Каллен причину этих моих мечтаний наяву, личных переживаний и волнения, из-за
которых я был время от времени невнимателен к тому, что
она говорила. В такой энергичной и привлекательной женщине намек на скрытые переживания и ощущение двойного
смысла, естественно, возбуждало и обращало мои мысли к чему-то личному. Я будто гляделся в нее как в зеркало и угадал
что-то в ее натуре и в тревожном состоянии перед тем, как обстоятельства этого дня ее выдали. Думаю, она бессознательно
этого хотела.
Тем временем она продолжала отвечать на вопросы Алекс:
что-то о специалистах, снаряжающих соколов, о поколениях
мастеров птичьей галантереи, особенно в Индии, и о том, какой колокольчик звучит чище всего сквозь траву, кусты и ветер, и какой клобук более щадящий, чтобы не вызвать язвы на
веках и на мягком как воск надклювии сокола, и что-то о древнем персидском тексте с трижды зашифрованным названием,
по сию пору лучшем руководстве по соколиной охоте. Хотя я
бы хотел узнать все это, но не смог ухватить все разом.

[ 17 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Затем Люси рванулась с насеста, то есть бросилась с зажатой в кулак кисти головой вперед. Кожаные путы вокруг ее ног
и поводок, продетый сквозь пальцы миссис Каллен, удержали
ее в унизительном положении вверх ногами. Это было тягостное зрелище, похожее на эпилептический припадок или приступ безумия. Не было никакой возможности порвать ремешки; я почти ожидал, что вместо этого ее худые яркие лапы
надломятся. Я ждал, что она крикнет: “Айк!”, но единственным
звуком было звяканье колокольчика и судорожная дрожь оперения, воздух тяжело с усилием пробивался сквозь него. Хвостовые и маховые перья встопорщились и молотили по хозяйке и по самой птице. Миссис Каллен, ничуть не смущаясь,
подняла левую руку над головой, встала и, отвернув лицо, стояла совершенно неподвижно. Ее невозмутимость произвела на
меня такое же впечатление, как и ее сила.
Через минуту Люси постепенно сдалась. Удивительно: было видно, как к ней возвращается самообладание, перышко за
перышком. Затем она повисла спокойно, как индейка или
гусь на крючке в мясном магазине; но только на мгновение.
Она вновь взмахнула длинными крыльями, но уже иначе: обнимая воздух, упираясь в него, пока когти не зацепились за
перчатку, и ей не удалось снова подтянуться туда, где она
должна была быть. Оттуда она в замешательстве свирепо уставилась на нас, еще моргая от прилива крови к глазам и приводя в порядок свое оперение.
Со вздохом и полуулыбкой миссис Каллен опустила отяжелевшую и трясущуюся руку и вновь уселась в прямое кресло.
Такие безнадежные попытки побега, отчаянные порывы к
свободе случаются со всеми домашними соколами довольно
регулярно, объяснила она, особенно в первые год или два, а
если их плохо содержат, то и всю жизнь.
— Они никогда не перестают быть дикими. Это как малярия или другая возвратная лихорадка, та самая, с которой
нужно быть очень осторожным на Востоке.
Люси была необычайно живой, непосредственной птицей, поэтому можно было без труда определить, когда следует ожидать беды: по тихому повторяющемуся звону ее колокольчиков или постоянному потягиванию одного из
ремешков на лапе, если он слишком свободен или изношен.
— Ремешок приводит ее в ярость, и ей все кажется безнадежным, — заключила миссис Каллен. — Она ничего не может
с этим поделать, не может этого вынести. Это все равно что
совершить самоубийство.
— Дайте мне свободу или дайте мне смерть, ха, ха! — выкрикнул Каллен, по-видимому в надежде на наши аплодисмен-

[ 18 ]
ИЛ 4/2023

ты — ведь мы были американцы, а возможно, потому, что
Алекс звали Генри, как того американца, что первым бросил
этот лозунг. Жена обратила на него взгляд, который выражал
полную противоположность аплодисментам; и он принял
его, как обычно. Его карие глаза засверкали, как дорогие камни, он облизнул губы кончиком языка, и они стали яркими.
Тем временем миссис Каллен медленно поглаживала нижнее оперение и усталые лапки Люси. Возможно, она была бы
опытной медсестрой, а Люси — ее пациенткой после приступа болезни или помешательства. Или она могла быть влюблена, а Люси — ее возлюбленной, рассеянно внимающей ласкам... И каждое произнесенное ею слово чуть добавляло
путаной двусмысленности.
— Иногда я могу предотвратить ее эпизодические припадки. Так же, как гувернантка знает ребенка, видит начинающуюся истерику и может как-то отвлечь его... Поглаживание часто
помогает. Сначала я, как полагается, использовала высушенное голубиное крыло, но Люси и без него тоже справляется.
Два пухлых пальца в ямочках, с длинными крашеными
ногтями, унизанные тяжелыми кольцами, поглаживали усталые перья, а миссис Каллен не спеша продолжала:
— Если же я замечаю это вовремя, то на секунды поднимаю ее над головой. Ей нравится сидеть как можно выше, чтобы смотреть вниз на все вокруг. Думаю, ее пугает, когда она
видит что-то выше себя. Мы сами иногда бываем такими, не
так ли? — добавила она, мягко улыбаясь.
Каждый раз такие ее переходы — от сокола к человеку, от
объективного к субъективному — поражали меня. Уверен,
всякая любящая женщина должна знать, что вовремя сказанная лесть спасает от неприятностей, что иллюзия превосходства справляется с иллюзией неполноценности не хуже любой гувернантки. Но мне и в голову не приходило, что ее
любовь к Каллену была в этом смысле настолько глубокой —
это была искушенная любовь, она направляла и исцеляла.
— Соколы, — сообщила нам миссис Каллен, — не размножаются в неволе. Делались различные попытки побудить их к
этому, но безуспешно. Поэтому каждому сокольничему, когда
он готовит нового питомца, приходится начинать все с нуля.
Совершенно дикое создание, каждое по-своему, мало-помалу в
жутких муках голода сдается, капитулирует. Но ее лишь приручают, не больше — птицы никогда не чувствуют себя как дома.
Вы можете из года в год держать самца и самку бок о бок в одной клетке, и ничего не произойдет. Они перестанут драться,
но останутся одиночками. Они, может быть, презирают друг
друга за уступчивость, а может, презирают себя, и это разбива-

[ 19 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

ет им сердце. Они никогда не строят гнезд и не откладывают
яиц. Ни один птенец или соколенок никогда не рождается в
рабстве. Рабство не становится их натурой и не наследуется.
Миссис Каллен упомянула в качестве исключения старых
птиц добродушного нрава, которых специалисты иногда используют для обучения молодых диких особей. Но даже и они
просто помогают сделать рациональным неизбежное зло —
привить порок, извлечь выгоду из невыгодной сделки. Они
ведь тоже рождаются на голых скалах или на высоких деревьях, и в неволе тоже остаются бесплодными.
— Как школьные учителя, — воскликнул Каллен в надежде
на мое чувство юмора, но при этом его улыбка больше напоминала ухмылку. Это очевидно смутило его жену и Алекс, так
что я счел за лучшее не показывать, что оценил эту реплику.
Затем миссис Каллен процитировала знаменитое высказывание Бюффона о соколах: “L’individu seul est esclave;
I’espice est libre”. Бюффон был вторым по важности автором
для ее отца после Скотта. Ее французский выговор был неправильный, но очень милый. “Только индивидуум – раб, вид
свободен”.
Алекс неожиданно громко возразила:
— О дорогая, это же противно человеческой натуре. Мы —
рабы в массе, не так ли? Только индивидуально человек может надеяться освободить себя: вначале один, затем другой,
третий.
— О, вероятно, так оно и есть, — согласилась миссис Каллен. — Да, возможно.
Но при этом покровительственно улыбнулась. Думаю, она
поздравляла себя с тем, что знает более свободную и сильную
породу людей, чем наш изнеженный, тонкий, сомневающийся в себе американский тип. Возможно, так оно и было: ирландские республиканцы, дикие венгры с соколами, немцы
во время войны.
— Но ведь это правда, не так ли? — настаивала Алекс. — Человек, который действительно любит свободу, — это исключение.
— О, совершенно верно. Как вы правы, — с сомнением
пробормотала леди-сокольничая.
Однако ее муж был не согласен.
— Нет, Алекс! Какая отвратительная идея! Любовь к свободе — самый глубокий инстинкт, который у нас есть, если
позволите так выразиться.
Мгновение мы все трое молча и, казалось, с сожалением
обдумывали его слова. Алекс более всего на свете жаждала
свободы; и, если другие не разделяли этого ее стремления,

[ 20 ]
ИЛ 4/2023

она могла бы прожить жизнь и в одиночестве. В любом случае, чтобы развеять ее девичью мизантропию, нужен человек
получше Каллена. Я и сам сожалел, что никогда не мог выбрать, как к этому относиться: сколько в свободе от истинного человеческого желания, а сколько в ней — просто расточительство и глупость? И впервые за этот день миссис Каллен
посмотрела на своего мужа печально, то есть беспомощно.
Уверен, она была согласна с ним. Но бывают обстоятельства,
когда становится ясно, что хотя бы одному человеку нужна
свобода; и вы горько об этом сожалеете, потому что вам нужно держать этого человека в плену.
— Секундочку, но почему? — все еще с жаром настаивал
Каллен. — Почему, независимость — единственное, что есть
человеческого в этих соколах, разве ты не согласна, Мадлен?
Она повернулась к нему спиной и довольно неприязненно
посмотрела на нас с Алекс.
На ее лице было старательно стерто неодобрение и вообще какое бы то ни было выражение, как это можно наблюдать
у опытного лектора, когда его перебивают или начинаются
неуместные вопросы.
Я также заметил грусть в этом взгляде, если я его правильно прочел, грусть, которую и сам часто чувствовал. Она не хотела, чтобы мы отбирали ее сокола, ее любимый предмет, ее
хобби и амулет — что бы он ни значил для нее, не хотела, чтобы мы склоняли его так и эдак, приписывая ему те свойства,
которые нам нравятся. Он принадлежал ей, а мы его хотели
испортить. Вокруг ее глаз и рта пролегли резкие морщинки,
которые свойственны тем, кто слишком много говорит.
Действительно, наша общительность поугасла, атмосфера
в комнате стала мрачнеть. Мы провели вместе слишком много времени. Алекс, как мне казалось, считала минуты до отъезда Калленов. Но вдруг она стала гостеприимной.
— Вы ведь останетесь на ужин, Мадлен? Пожалуйста, Ларри, оставайтесь. Обещаю вам хороший ужин, — добавила она
с приветливой улыбкой.
Мне было любопытно, сообщила ли она об этом приглашении Жану и Еве и расстроит ли их столь внезапное распоряжение или, напротив, вдохновит. Миссис Каллен тоже подумала об этом.
— Слуги — сущие дьяволы, вы же знаете. Мои обычно сходили с ума, когда в Каллен-холле появлялись лишние люди.
Бедняга Алекс привыкла к тому, что слуги сходят с ума, но,
как она объяснила, эта новая пара не против сюрпризов. Она
нашла их в Танжере, где секретарь клуба охотников на диких
свиней нанял Жана и Еву готовить в лагере для нескольких

[ 21 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

десятков неженатых членов клуба. Нежданные гости в любое
время суток были для них лишь детской забавой и желанной
возможностью показать себя, несмотря на то, что в распоряжении поваров была только самая примитивная утварь — несколько железных котелков и вертел на открытом огне. Однажды днем французский генерал с компанией из восьми
человек приехал на машине из города, и какой-то легкомысленный парень попросил их остаться.
Жан взял кабана, убитого тем утром, нарезал мясо тонкими
ломтиками, натер травами, которые росли под ногами среди палаток, и замариновал в четырех бутылках бренди. И к вечеру
блюдо было вполне съедобным. Алекс была склонна считать
всю свою жизнь чрезвычайным происшествием такого рода.
Поэтому взяла на работу эту замечательную пару, оформила паспорта и отправила обоих во Францию в Шанселе. “Именно ради таких случаев, — сказала она миссис Каллен, — я их и наняла”.
— Если мы останемся, — сказала гостья, — мою птичку надо
будет покормить ближе к шести.
Алекс в любом случае собиралась предложить Жану приготовить блюдо из голубей, запеченных с белой смородиной. Он
раздобудет их у соседа, который держал огромную старую голубятню, и одного можно будет привезти живым для Люси. Воспоминания о кабане, pigeons aux groseilles (голубях в смородине), очевидно, прельщали Каллена, и его розовые губы
плотоядно залоснились.
Алекс вышла на кухню, и, когда вернулась, по ее спокойному виду я заключил, что Жан воспринял новость, как нужно.
Тогда она предложила нам прогуляться до обеда, что также порадовало Каллена, хотя его аппетит в дополнительных
стимулах не нуждался.
— Ей-богу, — сказал он, — я с нетерпением жду этих голубков.
Они были разочарованы, узнав, что парк не является собственностью Алекс. Он принадлежал государству, как и небольшой замок Шанселе, расположенный на территории парка.
Престарелому бывшему министру Биду, знаменитому в свое
время, было разрешено там жить. В дневные часы он держал
ворота открытыми, и повсюду можно было наткнуться на прогуливающихся деревенских жителей. Возможно, встречаясь с
представителями разных сословий во время ежедневного моциона, он мог с гордостью думать о том, каким демократичным
государственным деятелем был всю свою жизнь. С каждым Биду здоровался. Особенно ему понравилась встреча с Алекс, потому что та была американкой, а он смутно помнил, что Америка выступала за выплату военных долгов.

[ 22 ]
ИЛ 4/2023

— Ну разве политики не зануды? — воскликнул Каллен со
странным самодовольным смешком. — Хуже, чем поэты.
— Ларри, пожалуйста, — поспешно сказала его жена, — пожалуйста, не будем на эту тему.
Мне было интересно, что бы это значило. Алекс отперла
маленькую калитку в дальней стороне пруда, и мы двинулись
по аллее из старых буков. Она предупредила, что, если вдалеке появится Биду, ей придется повернуть назад. Он имел
обыкновение приглашать ее на ужин, а мадам Биду просила
не соглашаться, ссылаясь на ухудшение его здоровья и старческое безрассудство.
Мы все теперь чувствовали себя лучше, когда оказались на
свежем воздухе. В парке было красиво. С тех пор как ученик
Ленотра посадил эти деревья, за ними так заботливо ухаживали, что каждое разрослось до максимального размера. То, как
они были расположены — неправильными группами, в ряд или
поодиночке на небольшом расстоянии, казалось, не только отвечало правилам паркового искусства, но и выражало их чувства друг к другу, было знаком как привязанности и послушания,
так и гордости и страдания. И, в отличие от человеческих персон, от них не исходила угроза неприятных сюрпризов.
Каллен с Алекс шли впереди. Сейчас, на свежем воздухе,
он не только смеялся, но был столь громогласен, что можно
было слышать, как он рассказывал историю о старом английском политике, который воспылал страстью к молодой замужней женщине. Однажды он с ее мужем отправился на болото, чтобы немного поохотиться; и, так сказать, случайно
мужа подстрелил. Потом женился на ней, но переживал по
этому поводу всю оставшуюся жизнь, которая оказалась недолгой, и обделил супругу в завещании. Это была старинная
сплетня. Я слышал ее раньше и в тот момент не видел ничего
странного в том, что Каллен рассказал ее, кроме разве того,
что она показалась смешной ему, а не мне. Когда любовь жестока, размышлял я, треугольник — самая простая форма, которую она может принять; и она удобна, если одному нести
этот груз невыносимо. Пожалуй, следует пожалеть тех влюбленных, которым некого ненавидеть.
В одном человеке живет то, с чем они жаждут расправиться, то, ради чего можно совершить убийство, и этот же человек — тот, кого они любят.
Так что подобная вульгарная пальба может происходить
только в воображении и практически никогда не реализуется.
Вскоре мы подошли к перекрестку, и тут увидели силуэт
приземистой фигуры старого Биду. Он направлялся в нашу
сторону своей своеобразной марширующей походкой, пожи-

[ 23 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

мая плечами под просторным плащом. Всю жизнь он ходил в
сапогах, как простой солдат, и в черном плаще, что было благом для карикатуристов и своего рода торговой маркой для
электората; теперь же это облегчало задачу тем, кто хотел избежать встречи с ним. Миссис Каллен спросила, могут ли они
пройти вперед и взглянуть на знаменитого старика.
Мы вдвоем с Алекс повернули обратно к дому по короткому
пути через густые заросли молодых деревьев, над которыми
склонялись весенние кроны деревьев старых. Это было похоже на прогулку внутри большого лежащего на земле телескопа,
направленного на замок в полукилометре от нас. В девятнадцатом веке под личным наблюдением Виоле-ле-Дюка и его друга,
автора “Кармен”, Шанселе был полностью и тщательно отреставрирован. В пятне солнечного света вдали, в объективе нашего телескопа, он был неправдоподобно красив, окруженный
пестрыми клумбами и рвом, где плескались и занимались любовью несколько уток.
Я был в таком же дурацком настроении, что и Каллен, все
казалось загадочным и сентиментальным. Мы прогуливались
под овальным сводом деревьев, глядя вперед на розоватый солнечный свет, на аккуратный маленький замок в обрамлении
ветвей, вызывающий массу литературных и исторических ассоциаций. Угасающий, некогда обаятельный государственный
деятель, рассеянно совершающий ежедневные прогулки по неизменному кругу; наши странные гости, идущие ему навстречу:
женщина с соколом и сладострастный мужчина, у которого появлялся блеск в глазах, когда он смотрел на нее, и слюна выделялась при одном упоминании о предстоящем обеде, — все они
собрались вокруг меня, пока я тщетно соображал, как уложить
свои смутные ощущения в очень простую и ясную мысль. Неужели это такое большое желание? Но всегда глупо ожидать
простоты. Можно только заменить незначительные факты
смелыми догадками, незначительные мечты — безмерными
желаниями и назвать это упрощением.
Оставшись на обратном пути наедине с Алекс, я получил
возможность расспросить ее о Калленах. Они приехали в Танжер два или три года назад для конной охоты с копьем на кабанов. Мадлен идеально держалась в седле, но правила клуба запрещали женщинам ездить с копьем. Каллен проявлял явный
недостаток энтузиазма и, более того, — отсутствие способностей. Тем не менее он выезжал каждый день и неплохо справлялся. Когда вдалеке появлялась одна из этих мерзких свирепых тварей — то мелькающая в кустарнике, то внезапно
вылетающая на открытое пространство, словно тень летящей
птицы, — ирландка пускалась в галоп одной из первых. Муж не-

[ 24 ]
ИЛ 4/2023

отступно следовал за ней, хотя казалось, он рискует вывалиться из седла в любую минуту. Однако ему удавалось не падать. В
последнюю минуту, когда копья начинали острием вниз склоняться к плечу лошади, леди охотница останавливалась или
сворачивала в сторону. И вот она была уже далеко, а Каллен попрежнему оставался в гуще событий. Ее честолюбивые ожидания в отношении мужа и его неуклюжесть как наездника — так
казалось со стороны — сказывались на образе доблестного
охотника. Алекс слышала, как один из членов клуба сказал, что
один или два раза, когда уже добивали пойманного зверя, Каллен проявил такую чрезмерную грубость и свирепость, что это
шокировало остальных. Однажды утром лошадь угодила в яму
и сбросила его рядом с кабаном, крупным и уже раненым. Ларри вел себя очень разумно и мужественно и держал лошадь подальше от клыков, хотя был не совсем трезв. Это и было главной проблемой.
Как-то раз миссис Каллен по-дружески поделилась с Алекс:
— Бедняга Ларри, когда мы в Ирландии или в Лондоне и
ему нечего делать, он склонен к обжорству и, кроме того,
слишком много пьет.
На Алекс эти признания, видимо, произвели впечатление,
потому что она процитировала некоторые из них слово в слово. “Большинство вещей для него просто дико скучны, вы знаете, это его слабость. Но ведь взрослому человеку не станешь делать замечания насчет выпивки, правда? Это такая ужасно
незначительная, ничтожная вещь. Они гордые, и их возмущает, что им приходится себя контролировать. У меня была тетя,
которая заговаривала об этом с дядей, но от этого становилось
только хуже”. Поэтому Мадлен, по ее словам, старалась как
можно незаметнее отвлечь его, занять чем-то в хорошей компании, которая бы вдохновляла его на полезные дела; на благо
шли поездки за границу и прогулки на свежем воздухе.
Он часто жаловался, что так жить нельзя, но все это поддерживало его в форме и помогало сохранять хорошее настроение.
Она моложе мужа, отметила Алекс, у нее есть свои деньги,
она умна, оригинальна и вполне самодостаточна. И все же она
всю свою жизнь, все эти годы, каждый миг посвятила ему. Он
же, несмотря на свою преданность, не был ей абсолютно верен. Когда они были в Танжере, из Малаги приехала симпатичная молодая американка, баронесса Левен, и начала флиртовать с Калленом, и он, очевидно, отвечал ей взаимностью.
Один из жителей Танжера пригласил их пообедать, и, пока
мужчины оставались в столовой, Мадлен очень грубо обошлась с маленькой возмутительницей спокойствия. Через день

1. Роджер Кейсмент (1864—1916) — ирландский националист, поэт, дипломат.
2. Имон де Валера (1882—1975) — президент Ирландии с 1959 по 1973 г.

[ 25 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

или два она за это извинялась. Для нее унизительно, уверяла
она Алекс, обращать внимание на мужское легкомыслие. Она
ни секунды не сомневалась, что Каллен любит именно ее, и никакую другую женщину. Он только изображал флирт, для него
все это было просто забавой. Миссис Каллен снова упомянула
о том, как ему скучно, как он нуждается в новизне, чтобы както скоротать время, и о других его слабостях, которые были
прямым следствием этого. Легкий флирт, как выпивка и закуска, давали ему повод для фантазий.
Поскольку для нее брак был непоколебим и прост, утверждала миссис Каллен, она никогда не нуждалась во внимании
других мужчин. Она полагала, что это настолько вошло в привычку и стало частью ее характера, что мужчинам это наконец
наскучило, и они потеряли к ней интерес. Алекс наблюдала,
как по меньшей мере несколько достойных кавалеров никак не
оставляли ее в покое — настолько они были ею увлечены. Однако в рассказе миссис Каллен о себе не было ни жеманства, ни
фальши. Женщины, избалованные многими и измученные одним, нередко обладают аурой невинности.
Алекс часто видела их следующей зимой в Лондоне; там они
занимались очень странным видом спорта: участием в подпольной деятельности ирландских повстанцев. Каллен — настоящий, коренной ирландец, а один из его братьев был другом Кейсмента1. Тогда как Мадлен даже не католичка — в ней
есть и ольстерская, и английская кровь, а в детстве она жила в
Канаде. И все же миссис Каллен была бунтаркой или увлеченно играла эту роль. Ларри следовал в этом за ней. Алекс слышала, как он гневно отзывался об англичанах, с отвращением — о
де Валера2. Но Каллен любил присоединяться к чужому мнению по какому бы то ни было поводу и высказывал его, приукрашивая как только мог, — и попробуй пойми, что он думает на
самом деле. Возможно, он не знал и сам.
Всю ту зиму почти каждый вечер они тайно принимали дома самых эксцентричных патриотов. На первый взгляд, это
был обычный литературный салон. Заводилой стал поэт Маквой: весьма красноречивый молодой человек с полухищным,
полублагочестивым выражением лица. Алекс также встречала
там субъекта, который успел побывать бомбистом, еще одного — с простреленной щекой, нескольких обездоленных и жестоких женщин и чудаковатого священника. Все их политические взгляды носили оттенок набожности, даже пуританства.

[ 26 ]
ИЛ 4/2023

Они считали постыдным есть, пить или выражать радость по
любому поводу, когда столько всего нужно было сделать для
Эйре1. Каллен уступил всеобщему аскетизму. Более того, он сообщил Алекс, что они не могли позволить себе вести той зимой привычный образ жизни из-за расходов на общее дело.
Алекс никогда не видела его в такой отличной форме — худощавым, моложавым, если не совсем веселым, то приветливым.
Очевидно, восстание послужило отличной тренировкой и диетой. Было и беспокойство личного свойства: он считал, что
Маквой влюблен в Мадлен. Алекс тоже так думала. Но все, чего Мадлен, по-видимому, хотела от поэта, — это чтобы он оставался на своем политическом коне, в своей увлекательной заговорщической роли на потеху Ларри. Бунты, саботаж и,
возможно, даже убийства — когда режут ольстерскую свинью
или забивают английского оленя, а в центре событий оказывается бедняга Ларри — все средства хороши, лишь бы это пошло
ему на пользу... Внезапно все прекратилось, Алекс так и не узнала почему. Они сдали свой дом и провели лето в Вене и Будапеште. Именно в то лето миссис Каллен купила своего первого
сокола, тирселя, который умер от кракса.
Алекс сообщила мне эти краткие сведения, пока мы медленно прогуливались по парку бывшего министра. Теперь мы
снова оказались под большими буками возле наших ворот.
Алекс немного беспокоилась, как бы Каллены не заблудились. Но они возникли из бледной тени в преломленном свете и шли быстрым шагом, занятые оживленной беседой, которую прекратили, как только увидели нас.
— Он милый, ваш старичок политик, — сказала миссис
Каллен. — Побеседовал с нами, а потом, как вы думаете, что
он начал делать? Он начал изображать птиц для Люси; я хочу
сказать, он стал насвистывать.
Каллен явно предпочитал французских политиков ирландским.
— О, добрейший старичок! Он изобразил соловья, жаворонка и еще какую-то птицу, которую я не знаю. Биду сказал
нам, как она называется, но по-французски. Очень здорово.
— И Ларри, разве он не был веселым и вежливым? Возможно, он думал, что, если будет долго насвистывать, Люси
ответит. Разве это не забавно?
Мне это показалось не только смешным, но и трогательным: этот старикан полвека насвистывал своим соотечест-

1. Эйре — гэльское название Ирландии, в 30—40-х гг. официальное название
республики.

[ 27 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

венникам, и, как правило, большинство откликалось, но, увы,
ничего особенного для Франции из этого не вышло.
Теперь миссис Каллен была готова кормить Люси. Но ее
шофер и Жан — они ушли к соседям на голубятню — не вернулись. Дуреха Ева была уверена, что они где-то в канаве, или поссорились, или потерялись. Поэтому все снова сели за стол, и
я, как последний глупец, спросил, что они думают о французской, английской и немецкой политике. Хотя Каллен и запыхался, он забавно шмыгнул носом и прочистил горло, прежде
чем высказать свое мнение.
— Пожалуйста, Ларри, никакой политики, — попросила
его жена, улыбнувшись мне, чтобы смягчить невежливость.
Она ласково поглаживала Люси, смотря ей в глаза и медленно покачивая головой, а грозный клюв в точности следовал за кончиком ее носа, как за магнитом.
— Люси голодна, — сказала она торжественно. — Потрогайте ее грудку.
Она взяла мою ладонь и прижала к оперению в кисточках.
И в самом деле, там чувствовалось гудение и накал, будто
струилось электрическое напряжение; влажные глаза птицы
горели, и, как только хозяйка отвела взгляд, она скользнула
вниз, к перчатке, как бы ожидая, что из ее кожи материализуется агонизирующая пернатая жертва.
— Потрогайте ее лапы, — добавила миссис Каллен. Я потрогал, а она объясняла, что у птиц температура всегда выше,
чем у других животных. Из лап исходил лихорадочный жар, и
они были скользкими и сухими, как кожа змеи. Я чувствовал,
что эти лапы хотели бы сделать, что они хотели получить,
это пульсировало в них. Мое удовольствие от этих прикосновений было наполовину смущением, и это заставило меня
вернуться к мысли, которая пришла мне в голову час назад:
голод сокола был похож на любовное желание.
Я говорю “мысль”, и это мысль теперешняя, когда вспоминаю и пытаюсь рассказать о ней, но в то время это была лишь
смутная вспышка фантазии. Все это сложилось в одну развернутую метафору: старая голодная птица, птица-холостяк, стареющий голодный мужчина-птица, как же я ненавижу свои
желания, как же я жажду удовольствий и как же хочу любви.
До чего труден бывает средний возраст!
Тогда я сетовал на себя: если твое суждение ошибочно, то
влюбляешься в тех, кто не может тебя любить. Если какой-то
роман в прошлом причинил тебе вред, ты не сможешь удержать любовь, когда ее добьешься; твоя хватка будет слишком
слабой, не под тем углом. Или же жалость, жалость к себе,
возможно, затупили твои когти так, что они не могут крепко

[ 28 ]
ИЛ 4/2023

вцепиться. Ты возвращаешься на свой насест, пристыженный и разочарованный. Жизнь — это почти сплошной насест. Не существует гнезда, и никто не находится с тобой на
той же самой скале или на той же самой ветке. Любовные
взаимоотношения слишком мелочны, чтобы ради них жертвовать дружеским общением. И вот, чтобы избежать неприятностей, ты сидишь и пытаешься сидеть спокойно, и дремлешь, и мечтаешь. Это такая вещь, о которой приходится
молчать ради других, из вежливости: зудящая лапа и безобразный язык, незрячий глаз и пустой живот, и неудовлетворенная чувственность; и твой крик желания, “боль, боль,
боль”, звенящий в твоих собственных ушах. Никто больше не
слышит, и ты сам устаешь от своего крика так, что не можешь
дождаться старости...
Пока я, как идиот, представлял, как буду стареть, миссис
Каллен не переставала говорить с присущей ей бодростью,
но немного более грустно.
— С тех пор как мы ее поймали, — говорила она, — она никогда не принимала пищи иначе, как с моей руки, а я всегда
носила одну и ту же перчатку. Подумайте, что это должно значить для Люси!
Перчатка производила впечатление — отталкивающая
штука, заскорузлая, обесцвеченная после сотен маленьких
кровавых банкетов. Она напоминала вещи, которые можно
увидеть за стеклом в антропологических музеях: идолов ужасных культов, жертвенную утварь, принадлежности колдунов.
Лапы с когтями в форме полумесяца впивались в перчатку так
страстно, что было удивительно, как только запястье под ней
это выдерживает.
— Знаете, она не очень привязана ко мне лично, — заметила миссис Каллен. — Если бы я отдала перчатку вам, она стала
бы вашей, а не моей. Это так просто, по-моему. Это то, что называется бихевиоризмом, не так ли? Хотите попробовать?
Попробуйте взять ее. Попробуйте на минутку.
Она повернулась и опустила Люси на пять или шесть дюймов ниже спинки стула, и после минутного колебания Люси
на нее запрыгнула. Рука миссис Каллен была больше моей,
так что я без труда смог натянуть перчатку. Меня удивило,
что и на этой руке она носила большой бриллиант, из-за чего
на пальце образовалась вмятина. Затем я подержал руку в пяти или шести дюймах над спинкой кресла, и Люси, с ее доверием к пятнистой от окровавленной пищи перчатке и стремлением к самому высокому насесту, вновь туда запрыгнула.
— Это то, что они называют комплексом неполноценности, не так ли? — гордо констатировал Каллен, не желая усту-

[ 29 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

пать жене в умении вворачивать модные словечки. — Мадлен
ничего не понимает в психологии.
— Очень хорошо, Ларри. Я же говорю, она голодна, — ответила ему жена. И по ее тону можно было подумать, что голодна не птица, а Мадлен.
Я глубоко вдохнул, и до меня донесся запах сокола, слегка
отдающий кровью и перцем. Я уже замечал его раньше, но не
мог отличить от французских духов миссис Каллен. Птица
уверенно балансировала на своих горячих лапах; она весила
меньше, чем я ожидал. При малейшем движении когти вонзались в кожу и слегка натягивали ее — так модницы делают ногтями затяжки на чулках, — хотя было очевидно, что хватка
птицы была настолько расслабленной и безопасной, насколько возможно. Но все-таки жесткой, как от пары тугих нагретых металлических браслетов.
Алекс поздравила меня с тем, что Люси ведет себя совершенно спокойно; из меня получился бы хороший сокольничий. Это напомнило мне отца и его магическую власть над животными, вызывавшую у меня и зависть, и антипатию, когда я
был ребенком. Он мог заставить взбесившегося жеребенка
встать на колени, или кастрировать молодого кабана, или накачать хлороформом отчаянно сопротивляющуюся сову; и их
жалкие члены расслаблялись, глаза моргали с совершенной
кротостью, следуя за его взглядом. Его глаза, а может, руки, казалось, что-то им обещали. Полжизни я думал, что мой характер — полная противоположность отцовскому, но теперь для
меня стало открытием, что это не совсем так. Возможно, я тоже справлюсь и с лошадью, и со свиньей, и с обреченной птицей, если придется; может быть, даже с капризным ребенком,
не желающим выживать — кто знает? То была приятная мысль,
но не совсем радостная, я думал о том, что мне открыты смутные возможности чего-то очень большого, чего я не хотел бы
делать ни при каких обстоятельствах.
У меня небольшая дальнозоркость, а сейчас Люси была
так близко, что в упор я не мог ее разглядеть. Я всегда боялся
ослепнуть, а один хороший взмах, один простой толчок, и сокол мог бы в одно мгновение рассечь мне веко или разорвать
глазное яблоко. Люси осторожно переступала лапами на
одолженной мне перчатке. Но непроницаемая, глубокая темнота ее зрачков, оголенное кольцо вокруг них, внутренние
веки, взлетающие и захлопывающиеся мгновенно, как лопающиеся пузырьки, порождали еще большее беспокойство. Мне
стыдно было признаться хозяйке, что я боюсь. Несомненно,
шансы, что птица действительно причинит мне боль, были
ничтожно малы. Насмешливый взгляд миссис Каллен обод-

[ 30 ]
ИЛ 4/2023

рял. Тем не менее я чувствовал, будто сгусток мыслей о смерти воплотился в птичьем теле, которое сошло с небес и на меня взгромоздилось.
Что, спрашивается, заставило меня думать об этой Люси — кровожадной твари с бандитской рожей и с когтями, как
грязные скальпели, — как о символе любви? Возможно, эти
две вещи — воображаемая смерть и безнадежное желание,
всегда находятся рядом в сознании человека, сменяя друг друга в какой-то нелепой чехарде.
Тем временем миссис Каллен, высвободив руку, оказалась
самой беспокойной женщиной на свете. В мягком кресле она
то и дело переставляла свои скрещенные идеально длинные
ноги, наклонялась то в одну, то в другую сторону, сжимала и
разжимала усыпанные драгоценностями пальцы. В этом я видел еще одно объяснение ее привязанности к Люси: ловчая
птица на руке заставляла ее сидеть неподвижно. Возможно,
она также слегка завидовала тому, как я успешно ее заменил.
— Вы так нравитесь Люси, — пробормотала она, — потому
что приближается время обеда. Ей кажется, что у вас в кармане небольшой бифштекс или половина голубя. Вы выглядите
многообещающе. Как думаете, что стало с вашим поваром? Надеюсь, они вместе с Рикеттсом не отправились пьянствовать.
Она встала и, спотыкаясь, подошла к большому окну. Вернувшись обратно, остановилась рядом с нами и стала поддразнивать Люси, как это делал Каллен, но иначе. Дразнящие
блики звездного сапфира, прыгали с одного пальца на другой, за чем птица с интересом наблюдала. Мне показалось,
что она похожа на глаз без глазницы.
— О Алекс, — промолвила миссис Каллен, — вы так умны.
Боюсь, вы считаете меня очень сентиментальной. На самом
деле это не так. Я не хочу, чтобы Люси была привязана только ко мне. Когда домашнее животное испытывает подобные
чувства, это ужасно. Когда оно узнает звук твоего голоса, любит твой запах, хочет, чтобы к нему прикасались, и все такое.
Я ненавижу это. Будто пародия на нас, хуже, чем мы сами. Такая птица, как Люси, простодушна и прямолинейна. Ты даешь обещание, и она ждет, что ты его выполнишь, вот и все.
Она знает, чего хочет, и того, кто ей это даст, вот и все.
Каллен, хмыкнув, заверил нас, что его жена сама не верит
ни одному слову из этой циничной ерунды.
Но в одном он был согласен:
— Птицы дьявольски эгоистичны. Вот почему я не могу
иметь с ними дело. Говорю тебе, я бы лучше завел собаку.
— Ты слышишь, Люси? Лучше бы он завел собаку. — Она
сказала это с лукавой жеманностью, возможно, прикидывая,

[ 31 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

как муж будет ненавидеть ее за это. Затем живо повернулась
ко мне:
— Я заберу ее обратно, мистер Тауэр, если позволите. Думаю, она сейчас начнет нервничать.
Снова состоялся обмен перчаткой. Люси еще раз рассмотрела на грубой коже пятна вчерашней еды и, в надежде на сегодняшнюю и завтрашнюю, с готовностью вскочила на руку
хозяйки. Дрессировщица осторожно гладила ее, чтобы успокоить, но птица все равно стала биться и рваться с насеста.
После этого миссис Каллен вздохнула глубже прежнего, но не
потому, что было трудно удержать птицу, а потому, что высказанные ею мелкие, но многозначительные замечания, как
мне показалось, в конце концов задели ее саму. Теперь она добавила, что, хотя все соколы и простодушны, никогда нельзя
по-настоящему доверять ни одному из них.
— О, я должна быть очень осторожна, чтобы никогда не натравливать Люси на добычу, которую она не может поймать и
убить. Малейшая неудача лишает ее надежды. Мой человек в
Венгрии говорит, что, если она дважды упустит жертву, я
должна подержать ее в клобуке, иначе это рискованно. Если
она промахнется в третий раз, то может бросить меня, улететь
и никогда не вернуться. Они все такие: так же ведет себя взрослый сокол, с которым ты охотился годами; даже если ты взял
его птенцом из гнезда и нянчил всю жизнь...
— Я и говорю: чертовски неблагодарны, — издевался Каллен.
— Нет, Ларри. Люси отказывается от своей свободы и остается со мной, потому что так ей лучше — больше еды и веселья. Если это не получается, в конце концов, тогда в чем
смысл? Если мой уход за ней недостаточно хорош...
Каллен хихикнул. Но я нет. Ведь именно так отходят от веры, из-за промаха Бога, и именно так заканчивается настоящая
любовь: промахом в третий раз. Многое о жизни я уже знал,
промахивался дважды. Я взглянул на Алекс, желая понять, не
беспокоит ли и ее скрытый смысл этой светской беседы. Но ее
лицо было невозмутимо, и я не мог ничего угадать.
Необыкновенный свет, который излучали глаза ирландки, сфокусировался, как в линзе, на ее крупном и слабом муже, затем, всего на мгновение, — на мне, с выражением, похожим на смущенную симпатию. Мы с ней понимали друг друга.
Она показалась мне очень страстной женщиной, но это была какая-то распыленная страсть, все перепуталось или переплелось: дело и игра, чувство прекрасного, материнское, супружеское и мизантропическое — все смешалось. Вероятно,
такова особенность бездетных дам. Женский характер имеет

[ 32 ]
ИЛ 4/2023

множество второстепенных черт и мелких особенностей, а тяготы материнства могут ослабить или уничтожить их. Если б
все они расцвели, настала бы анархия.
— Тауэр, — заметила она, — из вас получился бы хороший
сокольничий. Почему бы вам не заняться этим в Штатах? И
ты тоже, Алекс. У каждого должно быть какое-то хобби, какое-то домашнее животное, я думаю. А все остальные питомцы в самом деле слишком ужасны.
— Фу, презираю собак! — воскликнула она с вялым отвращением. — Вы знаете, кого мне напоминают собаки? Это нехорошо говорить, но я серьезно. Проституток — любые штучки для
любых мужчин, и все такое. Всех форм и размеров, веками они
прилаживались ко всему и ко всем, без всякой добропорядочности. Мужчины любят их за это, это им льстит.
— Соколы никогда не менялись. Сорок веков соколиной
охоты, только подумайте! И все еще остаются дикими до последнего перышка, где бы они ни находились. Говорю вам, в
природе нет ничего подобного. У кошек больше характера,
чем у собак, если бы только они не были так чертовски любвеобильны. Котята, которых нужно топить каждые несколько месяцев, разве это не ужасно!
Лицо Алекс, невзирая на воспитанность, приобрело слегка
испуганное выражение. Это и меня весьма удивило, потому
что лишь я по глупости воображал миссис Каллен бездетной
женщиной. А как же ее дикие ирландские сыновья, которые будут жить в Каллен-холле, ездить верхом, помыкать ее любимыми егерями, охотиться с лордом Билдом? Я вознес за них своего рода молитву. То есть я надеялся, что они не такие уж
дикие.
Каллен говорил о них как о практически зрелых мужчинах, но, возможно, он сам был недостаточно зрелым, чтобы
судить об этом. Я питал надежду, что они не очень любят
свою мать. Если они недостаточно развиты или же чрезмерно впечатлительны, то она поступает мудро, держась подальше от Ирландии.
В этот момент дикая Люси взмахнула крыльями и уронила
на пол помет. Миссис Каллен непринужденно извинилась и
даже с гордостью обратила наше внимание на его белизну.
Это означало, что Люси была в полном здравии. Здоровый
соколиный помет — самые чистые отходы в природе, и ни
Алекс, ни меня это не покоробило. Крупное же тело Каллена
обиженно поежилось в большом мягком кресле; его лицо покраснело, светлые глаза расширились. Но они смотрели скорее на нас, чем на нее. Возможно, он боялся, а может быть,
надеялся, что мы как-то выразим неодобрение или отвраще-

[ 33 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

ние. Алекс позвонила позвать Еву, и, конечно, это простое
создание не возражало; это скорее забавляло ее.
Она принесла полотенце и немного воска, красиво опустилась на колени и мигом восстановила чистоту на паркете.
В это время вбежал Жан, потный и довольный собой. Увидев свою красавицу на коленях, он издал радостный звук и,
проходя мимо, хлопнул ее пониже спины, отчего та покраснела. Они с Рикеттсом на “даймлере” пробили колесо на проселочной дороге. Но ужин не заставит себя ждать, потому
что, пока Рикеттс менял колесо, Жан устроился на обочине и
чистил голубей складным ножом.
Миссис Каллен спросила его, насколько велик голубь для
Люси, и повар послал Еву за ним — этим ощипанным существом в корзине с теплыми несчастными глазами. Мадлен велела
свернуть ему шею, разрубить пополам и принести обратно, с
перьями и половиной потрохов, а тем временем попросила меня переставить стул с прямой спинкой в темный угол под лестницей. Хотя Люси не была самым пугливым соколом на свете,
она не любила кормиться на открытом пространстве или на
свету. Затем миссис Каллен снова попросила несколько полотенец, чтобы не испачкать платье, и Ева принесла старую скатерть; Алекс помогла подвязать ее под подбородком, как нагрудник, и расстелила на коленях.
Она сидела, широко расставив свои красивые ноги, уже не
как светская женщина, а скорее как цыганка или жрица, или
будто готовясь к хирургической операции или к родам. Вскоре Жан вернулся с порцией голубятины. Он обронил две-три
капли крови и кусочек желудка на натертый воском пол, но
Ева их вновь быстро подтерла. Миссис Каллен взяла половинку птицы в руку, на которой сидела Люси, и, держа в перчатке между указательным и большим пальцами у ног сокола,
повертела, приманивая. Сначала Люси вызывающе уставилась на Алекс и на меня, и мы отошли на несколько шагов от
лестницы. Жан и Ева тоже хотели посмотреть, но Алекс напомнила им, что голодны и мы.
Я столь много слышал об алчности соколов и имел о ней такие романтичные представления, что ожидал броска и захвата, как у волка или кошки, но это было совсем не так. Потребовалось две-три минуты, чтобы аппетит Люси проявился. В
естественных условиях, несомненно, это связано с радостью
погони, сладостным, обтекающим крылья ветром, парением и
игрой. И у Люси не было бы никакого настоящего спазма острого голода до того момента, как она почувствовала бы пищу в
своем клюве. Теперь должно было пройти время, чтобы в ее узколобом сознании появился некий эквивалент всего этого; по

[ 34 ]
ИЛ 4/2023

крайней мере, время, чтобы пожалеть об этом. Тоска от этой
мирной трапезы должна была быть как-то преодолена, поэтому она сомневалась, размышляла и воображала.
— Черт бы побрал твою гордость, Люси, — проворчала
миссис Каллен, а затем шепнула нам на своем школьном
французском, поскольку Люси не понимала французского. —
L’арреtіt vient en mangeant1.
На что я напомнил себе, что, вообще-то, на протяжении
нашей жизни существуют разнообразные виды благородного
аппетита — супружеского, эстетического, религиозного, которые не приходят, пока мы не решимся вкусить, которые
мы не можем узнать, пока не отведаем...
Наконец курчавая грудка Люси стала пульсировать, несколько перьев зашелестели, крылья приподнялись на несколько дюймов, зеленоватые кулачки сжались на перчатке,
затем все ее тело обратилось клювом вниз, как посох ищущего подземную воду гадателя.
Она поставила лапы на запястье своей хозяйки чуть дальше
друг от друга. Затем нагнулась прямо между ними и впилась в
кусок голубя, который крепко держала миссис Каллен. Люси
уперлась лапами, потянула и выпрямилась с куском, который
через мгновение переместился в глотку, где рывками начал
продвигаться, после чего она его разом проглотила. До самого
конца, пока от голубя не осталось ни одного кусочка, миссис
Каллен приходилось уговаривать ее не отвлекаться от дела.
“Главное, — говорила Мадлен, — чтобы Люси захватывала достаточно перьев. От этого во многом зависит ее пищеварение”.
Когда в промежутках между кормлениями птица делала
паузы и поднимала свою странную рожицу, выражение ее казалось скорее возвышенным, фанатичным, чем чувственным.
В нем не было ни наигранного свирепого нрава, ни рисовки.
Тщательно и не спеша она доела до конца, размышляя над каждым перышком, каждым кусочком мяса, каждым глотком
крови — словно совершая таинство. Один или два раза, когда
ей не нравился какой-то клочок оперения или крошечное сухожилие — или потому что ей это очень нравилось, — она
сильно трясла головой, и на нагруднике миссис Каллен появлялось пятно крови, а перо падало на пол. Возможно, вы не
смогли бы смотреть на это, если бы были брезгливы. Но ни
Алекс, ни я брезгливостью не страдали. Однако после четвертой или пятой порции Люси стало плохо, то ли от умеренности, то ли от мнимого пресыщения, и миссис Каллен попро-

1. Аппетит приходит во время еды (фр.).

1. Мясное рагу (фр.).
2. В начале 1920-х гг. коктейль “Александер” — смесь джина, сливок и шоколадного ликера.

[ 35 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

сила нас отойти еще дальше. Мы с радостью согласились и
устроились рядом с Калленом перед большим окном.
Мне было интересно наблюдать за его эмоциями по поводу
происходящего или стараться их угадать. Когда его жена впервые позвала Люси на пир, у Каллена вытянулось лицо. Я думаю, что это могло быть вызвано чем-то вроде предупредительной обеспокоенности, как бы такая сцена не показалась
нам с Алекс грубой или комичной. Он отводил глаза, но это не
было отвращением, потому что навевало мысли о его собственной трапезе. Он рассказывал нам об этом с энтузиазмом и в
мельчайших подробностях. В Париже на прошлой неделе ктото посоветовал им заказать стейк на авеню Жан Жорес: из года в год они всегда звонили в один маленький заштатный ресторанчик, чтобы им приготовили превосходное cassoulet1, на
что уходило два дня, и так далее.
В итоге это вернуло его в настоящее — к великолепной запеканке из голубей, которую готовил Жан. В тот момент, я думаю, Алекс почти презирала его.
Убрав половинку голубя с дороги, миссис Каллен решила
вынести Люси на улицу, чтобы та, что называется, проветрилась. Мы последовали в сад, где в качестве подходящего насеста была выбрана спинка деревенской скамьи.
Но поскольку во время кормления у птицы наблюдались
признаки большей, чем обычно, нервозности, казалось, лучше было оставить Люси в клобуке. Миссис Каллен пожаловалась, что из-за непривычной после Шотландии дневной жары у нее разболелась голова. И удалилась с Алекс в спальню,
чтобы принять аспирин и немного отдохнуть.
Тогда я предложил Каллену коктейль. Он с энтузиазмом
поднялся и последовал за мной на так называемый чердак,
или на балкон, который декоратор Алекс счел подходящим
для обустройства бара по моде двадцатых годов: весь из хрома и меди с иерархией превосходных бокалов всех размеров
и замечательными ликерами в необычных бутылках. Ирландец никогда не видел ничего подобного. Там был большой
штоф довоенной водки, и я предложил сделать вариацию
“Александера”2, заменив джин этой водкой. Откинув лишний
слог, он посчитал, что это прелестно с моей стороны и так
по-американски приготовить напиток, носящий имя нашей
хозяйки. Я хотел было его поправить, но Каллен уже был
слишком увлечен процессом, чтобы придать моим словам

[ 36 ]
ИЛ 4/2023

значение. Коктейль ему тоже понравился, и на какое-то время он сосредоточился на нем, не произнося ни слова.
Дамы не возвращались, так что я смешал еще один шейкер,
а серебряный шейкер Алекс, надо сказать, достаточно объемист. Это было неблагоразумно, возможно даже порочно, но
некоторым образом я к такому склонен. Обычно мне не нравится общество людей, которые позволяют себе выпить лишнего.
Это часто навевает на меня мизантропию, вызывает недобрую
насмешку или жалость, граничащую с отвращением, что иногда
становится заметно. Но при этом я сознаю, что несправедлив,
что уподобляюсь старой деве, потому всякий раз, когда выступаю в роли виночерпия, я склонен перебарщивать.
На самом деле Каллен был немного скован весь день, чего я
поначалу не замечал. Теперь, когда он напрягся еще сильнее, я
осознал, что это было и раньше. Они приехали в Шанселе около двух тридцати, так что, вероятно, началось все за обедом, а
может быть, и за завтраком. Этим объясняется озабоченный и
расстроенный вид его жены, ее резкие замечания в попытке
привести мужа в порядок. Должно быть, он страдал последние
несколько часов из-за того, что мы ничего ему не предложили,
что было легкомыслием с моей стороны и, возможно, благоразумием или нежеланием со стороны Алекс. Она, конечно, хорошо его знала и должна была все заметить.
Возможно, у этой малоприметной категории — сильно пьющих днем, самые большие проблемы. Без сомнения, такие люди доставляют хлопот другим больше, чем они сами себе представляют. А другие — трезвенники вроде меня — часто бывают
более несправедливы к ним, чем к их веселящимся, шумящим
и празднующим собратьям. Отчасти они сами лишь наполовину сознают свою неадекватность или непривлекательность.
Или, может быть, они это знают, но думают, что вы не знаете,
а вы-то знаете, и, конечно, говорить им об этом не принято.
Они прилагают усилия, часто усилия героические; и вы чувствуете, что должны уважать и ценить это, независимо от того,
доставляет ли все это вам удовольствие.
Но самая ужасная несправедливость — это, наверное, когда вы едва знаете человека и судите о нем без учета его привычек, как в тот день в случае с Калленом. Он показался мне
просто заурядным, до времени постаревшим, рыхлым для
своей комплекции, скучным, тщеславным и довольно раздражительным. Никто не предупредил меня, что он не в лучшей
форме. Насколько я понимаю, таков был его характер, такова его природа, нравится вам это или нет. Так что, как говорится, я оставил эту тему в покое; поэтому сейчас чувствовал
легкое смущение и невольное раскаяние.

[ 37 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Может быть, в другое время, напомнил я себе, его характер был идеальным, его ум живым, его великолепное тело
свежим и энергичным. Этим объясняется любовь, которую
питала к нему жена. Предположим, вы научились любить такого человека, когда он трезв, и вам случается не любить его,
когда он не трезв, а он не чувствует разницы или ничего не
может с этим поделать. Соблазн вмешаться, заветная надежда
на исправление, должно быть, очень велики.
Поэтому я стал снисходительней относиться к эгоистичной раздражительности и острому языку миссис Каллен. Пусть
даже то, что я наблюдал в тот день, было самым худшим из всего, все равно она придавала слишком большое значение тяжелому положению, в котором с ним находилась. Обычный скучный, самодовольный, неловкий, инфантильный мужчина! И
все же от его легкой неуравновешенности она, казалось, ожидала чего-то неприятного или опасного, что могло случиться в
любую минуту — как будто чувствовала, что земля уходит из-под
ног, как во время оползня, и видела следы маленьких ползучих
тошнотворных тварей, поднимающихся на поверхность. Любовь сама по себе преувеличение, и очень вероятно, что она
приводит к преувеличению всего остального.
После первой порции второго раунда Каллен вдруг начал
жаловаться на увеселительную гонку, в которой жена преследовала его из года в год: ее средиземноморские круизы, ее соколы, ее ирландские республиканцы. Ни дома, ни удобств,
ничего похожего на то, как мы с Алекс проводим время здесь,
в Шанселе, например, в этом милом баре. Ничего, кроме диких людей, диких пернатых и двух глупых служанок, которые
убирают за птицей. Вместо хорошего повара — круглый год
гостиничная еда, ни тебе кабаньего окорока под бренди, ни
голубей со смородиной.
Надо заметить, эта вспышка смутила не только меня, но и
его самого. Он объяснил, что, если бы я был англичанином,
он бы со мной не откровенничал. Да он, собственно, и сам не
англичанин! Но ирландцы в этом отношении похожи на американцев. В молодости он прожил в Штатах три или четыре
года, поэтому почувствовал сходство.
— Англичане никогда не говорят свободно, как мы говорим сейчас. Они хитрые, они во всем преследуют собственную цель. Британия правит морями и так далее. Вы знаете,
Тауэр, моя жена — англичанка...
Эти мелкие национальные различия напомнили ему об их
зиме в Лондоне с ирландскими республиканцами. Ему не
только не нравился этот тип ирландцев, более того, их политические принципы казались ему подозрительными.

[ 38 ]
ИЛ 4/2023

— На самом деле никакие они не республиканцы, это только разговоры. Они анархисты. Это чудовищно. Я как дурак, все
на свете сделаю для своей жены, а она делает все, что ей взбредет в голову. Она все время тащила в дом этих патриотов. Мне
это тоже влетело в копеечку, скажу я вам. Пришлось заплатить
за множество брошюр, содержать двух вдов, нанимать залы
для их собраний. Потом, представьте, некоторые из них сказали, что им нужны оружие и бомбы. Вы можете в такое поверить? Но не думаю, что они достали бомбы. Ничего не произошло. Знаете ли, англичанам послужило бы на пользу, если
бы они что-нибудь им взорвали. Я полагаю, что эти маленькие
друзья моей жены просто прикарманили денежки. Или купили
негодную бомбу. Ничего не произошло.
Он также сетовал, что это были какие-то комичные субъекты, а не джентльмены. И все их женщины были полубезумны
от любви к ним, рыдали в коридоре, в отношениях друг с другом выходили за границы благопристойности; некоторые были привержены оккультизму, иные религиозны, и все, конечно, говорили об Ирландии и только об Ирландии. Это не та
категория женщин, на которых мужчина с чувствительной натурой посмотрел бы дважды, если бы у него было хоть немного самоуважения. В них не было никакой нежности, обаяния
или хотя бы опрятности.
— Но должен сказать, что некоторое время мне это нравилось, — признался он. — Наблюдать, как живут люди этого
круга и слушать их истории. Я всегда мог заткнуть им рот, когда мне этого хотелось, или вообще выгнать их всех, ведь у
меня были деньги.
Конечно, я уже начал чувствовать свою мизантропию, но
все же его монолог меня позабавил, особенно вульгарные
штрихи, вроде этого последнего.
Без сомнения, он был неплохим сельским аристократом
того скромного ранга, который, не так смешивается с другими слоями общества. Но даже от такой аристократии нельзя
ожидать, что она будет постоянно подавать хорошие примеры. Она прячет пошлость и припасает ее вместе с теми недостатками человеческой натуры, которые аристократические
манеры призваны скрывать. Через поколение или два этот
круг очищает себя, исторгая из своей среды какого-нибудь
эксцентричного сына или дочь, образцового мелкого лавочника или прирожденную куртизанку.
Каллен молча раздумывал две-три минуты, а когда снова
начал, то уже с середины новой темы. Вероятно, ему показалось, что он высказал мне что-то по поводу супруги, что на деле произнес про себя.

[ 39 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

— Не заблуждайтесь, Тауэр, я уважаю свою жену.
И он стал уверять меня или предупреждать, что он не колеблясь размажет по стенке любого, кто усомнится в этом или в малейшей степени выкажет ей пренебрежение; на самом деле он
уже сделал это однажды. По его мнению, она была подобна лебедю, чистая, как снег, ни разу за всю жизнь не помыслившая
ничего предосудительного.
— Только она легкомысленна, — добавил он. — Никогда не
думает ни о чем, кроме того, что ей хочется. Она избалована.
Когда я ее встретил, она была самой красивой девушкой Дублина. Во-первых, прекрасная грудь. И щиколотки, вы видели ее
щиколотки? Ее семья не была обеспеченной. Я взял ее без единого пенни, и я ее испортил.
Аристократия здесь ни при чем. Я сам виноват — водка со
сливками сделали это. Алкоголь — великий уравнитель. Если перебрать крепкого, то настоящий потомок графской фамилии
будет отрекаться от своего рода, мультимиллионер будет чувствовать себя нищим, а Тристан заговорит с тобой об Изольде, как
сутенер, подумал я. Моя злость начинала идти в ногу с раздражением моего собеседника.
— Я сам ее испортил, — продолжал он. — Вот почему она такая беспокойная. Черт возьми, Тауэр, уже много лет я с ней в постоянном движении, как цыган. Чем мы только не занимались!
Он поднял большую влажную веснушчатую ладонь и пересчитал на нетвердых пальцах все, что они делали: ловили лосося, фотографировали, охотились с копьем на кабанов, а теперь вот стали сокольничими. Они также побывали везде, и
он перечислял места хвастливым и одновременно жалобным
тоном: Норвегия, Америка, Ява, Марокко, Африка — не говоря уже о той зиме, когда она настояла на Ирландском Восстании, самом дорогом месте на свете.
— Я позволил ей распоряжаться всеми моими деньгами, —
гордо заявил он. — Она не так красива, как была, но, знаете, я
позволяю ей ездить за платьями в Лондон или в Париж, и у
нее две горничные. До того, как я женился на ней, у меня был
человек, который мне прислуживал, я от него отказался.
Теперь нам нужен этот шофер, Рикеттс, потому что мы
всегда в пути. Мне тоже приходится за ним присматривать,
потому что он неравнодушен к красивым женщинам. Забавно,
но однажды, когда мы охотились в Шотландии с этими американцами, мне показалось, что Рикеттс был дерзок с миссис
Каллен. Я бы его прикончил, но она сказала, что мне это показалось.
Вот вам алкоголизм в двух словах, — пришла мне на ум дурацкая мысль. И пока он, бедняга, считал на пальцах свои

[ 40 ]
ИЛ 4/2023

спортивные занятия и путешествия, я по-свински перечислял
по пальцам подводные камни пьянства — неосмотрительность, хвастовство и снобизм, нервическую сентиментальность, такую, что она в любую минуту может смениться на
свою прямую противоположность, добавим сюда чуть сексуальности, чуть садизма, нежелательные желания, выдуманные убийства. Все, конечно, одни фантазии и на самом деле
нереализованные.
Насколько же я сгущал краски! Каллен действительно не
был в такой уж плохой форме, мне приходилось проводить по
полдня с сотней более пьяных мужчин. Дело в том, что, пока
он говорил, я склонен был придавать его словам чрезмерное
значение. Полагаю, он это чувствовал и, как фаталист или комедиант, мне подыгрывал. Присутствие внизу привередливой
Алекс и его переутомленной супруги делало его раскованный
монолог еще более увлекательным, чем он был бы в обычных
обстоятельствах. Я желал, чтобы они поскорее присоединились к нам, и одновременно боялся этого; я был слишком счастлив весь день, думая при этом о несчастье, а это пьянящее меня сочетание. Иногда, подобно женщине, я обостренно
чувствую характер или темперамент других людей, и эта чуткость почти случайно может обернуться как в их пользу, так и
против них. Не исключено, что в конце нашего tgte-`-tgte ваш
покорный слуга был ненамного трезвее своего собеседника.
Я уже начал сомневаться, собирается ли он, в конце концов, упомянуть ту маленькую лондонскую историю о тревоге
или ревности, которую Алекс частично поведала мне в парке.
И тут он ее рассказал.
— Той зимой в Лондоне один из наших патриотов, — начал
он, — имел наглость влюбиться в мою жену. Это был неотесанный молодой парень по имени Маквой, который был поэтом.
И тогда положение сделалось весьма затруднительным. Я решил выставить их за дверь, всех до одного. Но чем больше я
выказывал беспокойства, тем легче было моей жене обставить
меня и сделать по-своему. Я не хотел быть к ней несправедливым, и если б устроил сцену до того, как разобрался, что происходит, то, видите ли, я мог бы никогда и не узнать правду.
Ужасно, какую власть имеет женщина над мужчиной с моим характером. Улавливаете мою мысль?
Каллен рассказывал достаточно спокойно, хотя и делая
передышку между фразами. Он сгреб шейкер для коктейля и,
наполнив свой бокал, уже не выпускал шейкер из рук. Пару
раз он соскальзывал с барного стула, делал несколько шагов,
держа его перед собой, и снова забирался на стул, чтобы выпить и добавить еще.

[ 41 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Я не наливал себе из этого второго шейкера, который теперь был почти пуст. Белки глаз у Каллена становились все
более размытыми, карие зрачки — более жесткими; остроумие и рефлексия в них угасали. Сильные, хотя и пухлые
пальцы сжимали большой серебряный сосуд, растапливая на
нем иней. Я подумал, как бы этот сосуд у него выхватить, непринужденно опорожнить в маленькую хромированную раковину, может быть, притворившись, что сам напился, или
подшутить над ним внизу... Естественно, я ничего такого не
сделал; просто смотрел, слушал и кивал. Я, как бармен, тщательно протирал медную столешницу бара. Возможно, даже
бармены в своей профессиональной скуке испытывают некоторое постыдное любопытство.
— В один прекрасный день, точнее в одну прекрасную
ночь, все должно было закончиться — Маквой и все это. У полицейских что-то было на него, и они устроили засаду в его
доме, так что нам пришлось приютить его на ночь. Я не мог
сомкнуть глаз. Мне все время казалось, что он крадется в темноте за моей женой. Это все воображение, у меня оно чересчур богатое. У нас с супругой общая спальня, и у него никогда
бы не хватило смелости туда войти.
Потом мне приснился отвратительный сон. Я проснулся,
стоя рядом с кроватью, в свете луны было видно, что жена
спит. А я заснуть не мог. Так что около трех часов поднялся и
взял нож в буфетной у дворецкого, думал, что разберусь с Маквоем. Но жена проснулась и пошла за мной через холл. Когда она увидела нож, естественно, это ее ужасно напугало. Самое смешное, что она напугала и меня — там, на лестнице, в
своей белой ночной рубашке. Она заставила меня отдать нож
и вернуться в спальню. Удивительно, как мы не разбудили Маквоя. Если бы разбудили, я думаю, поднялся бы страшный
шум. Но он спал как сурок. Или, возможно, слышал и прятался под кроватью.
Думаю, после этого моя жена увидела, как я на это смотрю,
и пожалела меня. Она плакала, что было на нее не похоже. В
каком-то смысле мне тоже было ее жаль. Только представьте,
Тауэр! Какой-то заурядный субъект вторгся в ваш дом и оглашает его ржанием, гарцуя вокруг респектабельной замужней
женщины. Пырни я его ножом, сам был бы виноват.
После этого миссис Каллен отправила их собирать вещи,
поверьте мне. Всех бунтарей.
Он поднял шейкер и с надеждой потряс им. Там слышался
лишь звон мелкого льда в разбавленных сливках, к которому
я был глух, наконец-то, теперь уже слишком поздно, я играл в
плохого хозяина. Ко всему этому я испытывал смешанные и

[ 42 ]
ИЛ 4/2023

противоречивые чувства. Это было определенно сострадание — все на свете любят влюбленных, а я особенно. Мне также хотелось рассмеяться и поддразнить его. Еще хотелось
рассказать неприглядную правду о нем самом, причем скорее
из мести, чем из благих побуждений. Есть ряд обстоятельств,
в которых правда не приносит пользы, и это было одно из
них. Вопреки себе я начал испытывать смесь печали со злостью и чувство товарищества.
Опьянение накладывает на человека, которого вы знали в
трезвом состоянии, своего рода непрозрачность, отгораживая его от собеседника — появляется бледность, застывшее
выражение на лице, странный запах, особая тональность в
голосе и какие-то нервные гримасы.
Но еще хуже — прозрачность и откровенность, как бы внезапно открывшиеся окошки без занавесок или маленькие отверстия, прорезанные в глубинах человека. Это как урок анатомии: посмотрите на протоки, пазухи и внутренние органы
души, общие для всех душ, когда-либо существовавших! Пьяные выходки демонстрируют не что иное, как коренные человеческие черты. А ведь возможно, в вашем обычном душевном состоянии всегда присутствует что-то такое, что тогда
прорвалось в болтовне этого неврастеничного ирландца. Я
ощутил болезненное смущение от сознания, что и сам являюсь всего лишь человеческой глиной. Мне кажется, только
искусство способно заставить человека почувствовать это.
Но когда это проявляется в общении, я склонен питать отвращение к любому, кто заставляет меня это испытывать.
— Боже, Тауэр, это трагедия, — вздохнул мой собеседник. — Всегда что-нибудь да найдется. Теперь я должен присматривать за нашим проклятым Рикеттсом.
Некоторое время его глаза, присматривающие за мной, то
зажигались, то вращались, вылитый Отелло. А иногда в них
читалась фантазия и умозрительность евнуха.
— Знаете, Тауэр, это очень интересно. Мы с женой, так
сказать, идеальная супружеская пара. Это настоящая любовь.
Она и не посмотрит на другого. Я все так же хорош как мужчина, несмотря на возраст; это у нас семейное, и я понимаю
женщин. О, это не всегда розы и никогда розами не было. Были времена, когда я думал, что уйду от нее, после того как она
столь скверно со мной обходилась. По крайней мере, я мог
бы притвориться, и она могла бы научиться обходиться со
мной получше. Чтобы вернуть ее обратно, достаточно было
бы подмигнуть и поманить. И она сделает это, она склонит
свою гордую голову, говорю вам, она приползет на коленях.
Но я никогда не унизил бы ее, Тауэр, никогда ее не унижал.

[ 43 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Для меня она все еще гордая невежественная девчонка, на которой я женился, самая красивая во всем Дублине.
— Самое худшее, что мне приходится выносить, — этот
пресловутый сокол. Есть вещи, которые может спокойно терпеть только простой человек, соколы — одна из них. Забавно
в них то, что они не могут научиться контролировать себя.
Они устраивают беспорядки, когда считают нужным. Вы же
видели это своими глазами, я вам сочувствую. Это случается в
отеле, горничные убирают за ними, и я не могу передать, как
мне стыдно. Я не могу смотреть в лицо человеку за конторкой, ведь он может отпустить шутку. Мадлен должна ему объяснять, что нам нужно, а я не подойду к нему... Женщины забавны, не правда ли? У них нет того естественного стыда в
таких вещах, которым обладают мужчины.
Давайте посмотрим правде в глаза: вот поэтому-то церковь и должна указывать им место, сами они ничего не могут
с этим поделать. Я полагаю, если бы у них были более тонкие
чувства, мы, мужчины, остались бы в стороне, не так ли? А
они бы остались без наших поцелуев. Вот так вот.
— Моя жена — отличная дрессировщица этих птиц, ее кривоногий старый мадьяр сам это признает. Но способа их подчинить не существует, такова их природа. У нее и со мной не
получается. Мадлен следует избавиться от этого сокола, и поскорей, я этого более не потерплю. Понимаете, я люблю ее,
Тауэр, вот в чем беда. Предположим, я хочу обнять ее, а у нее
на руке эта тварь. Можно? Нет, Ларри, нет, дорогой, ты сломаешь перо, очень важное маховое перо! Каждый день, пока
мы едем в Венгрию, мне приходится сидеть, зажавшись в углу
на заднем сиденье, чтобы не мешать Люси, и, скажу я вам, меня от этого тошнит.
Она держит эту Люси в нашей спальне, потому что птице
не нравится ванная комната. Она ее жалеет. Я лежу без сна
всю ночь, слышу, как она копошится на жердочке, и не забываю об этом ни на минуту. Когда я начинаю засыпать, мне кажется, что она вот-вот нападет на меня со своим мерзким
клювом. Вы не можете себе представить, каково это. Она мне
снится. Иногда снится, что это непристойная штука, и от этого я просыпаюсь, я протягиваю руку к кровати жены, но она
спит и не замечает меня. Говорю вам, это ненормально. Иногда мне снится, что это смерть. Знаете, у меня был старый дядя, который видел призраков в нашем большом доме в Голуэе. Я знаете ли, подобную способность унаследовал, и Люси
этому способствует. Расскажу вам еще один сон. Когда я был
мальчиком, моя старая няня научила меня плести корзины из
осины, и в ту ночь мне приснилось, что Люси была корзиной.

[ 44 ]
ИЛ 4/2023

Ее перья не подходили для этого, потому что они были липкими, но я сплел корзину и отдал жене. Ну и хватит! Больше
никакой Люси!
Мне это начинало нравиться. Неприязнь к этому болвану
внезапно куда-то улетучилась. Я особенно ценю подобный монолог, когда разрозненные эпизоды в памяти рассказчика чередуются со случайно всплывающими образами и обрывками
сновидений по мере того, как все это появляется. Когда он говорил, я надеялся, что смогу запомнить каждое слово. Ведь
алкоголь — это бог, как решили греки, когда впервые привезли его с Востока, хотя и бог карающий.
Просто склонный к выпивке становится пьяницей. Виноваты все. Самые трезвые в мире мужчина или женщина так
или иначе способствуют этому печальному процессу, имея дело с каким-нибудь несчастным любителем выпить. Я, например, полагаю, что кое-кто, должно быть, смотрел на Каллена
в молодости, когда пьянство только овладевало им, с такой
любовью и восхищением, что тот стал считать это секретом
любви и восхищения. Есть люди, которые владеют секретами
выпивки и практически никогда не примут ни капли, без того чтобы не вызвать восхищения. Я знавал одного-двух таких,
они были необыкновенными людьми и в других отношениях.
Но даже для среднего человека, даже в самом безнадежном сражении с алкоголем — между тщеславием в начале и болезнью в конце, есть прекрасный момент. Его открыли на
Востоке, это доказательство того, почему греки почитали Бахуса. Пары алкоголя внезапно смешиваются с большим, чем
обычно, количеством света и воздуха, и это правильный коктейль. Глупое самодовольство рассеивается, спадает все
внешнее. Ваш друг пьет, а вы — нет, или почти нет; так что вас
с ним, естественно, начинает разделять подводное течение
непонимания и раздражения; и вот оно вдруг внезапно стихает, сглаживается. Клубящийся парами разум собеседника будто обретает спокойствие, его сознание недвижно, как оракул
на треножнике; нет, не просто под влиянием алкоголя, а из-за
себя, своей природы, своей судьбы, своего детства. Все, что
хранилось втайне, было покрыто пеплом, что было подавлено и подвергнуто презрению, начинает выходить наружу; и
для обычного человека в этом нет ничего плохого. Тогда
убийца может убивать, безумец нести чепуху — кого это волнует? Для большинства из нас пепел плох, тайные мысли ложны, презрение к другим и презрение к себе презираемы, а
сгребать пепел — это хорошо. На мгновение, когда ты набрался до чертиков, вместо грубости и расхлябанности у тебя появляется интуиция ребенка или старухи...

[ 45 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Разумеется, это длится недолго. Обычно, когда такое случается, вскоре наступает отупение и некоторая телесная немощь.
Если слишком сильно увлекаться, то это может привести к тому, что ты всю жизнь проведешь в самой дурной компании. Но,
безусловно, это одно из главных состояний в человеческой
природе, которое стоит испытать и за которым стоит понаблюдать. В тот день, накачиваясь водкой со сливками в дурацком баре “Алекс де люкс”, Каллен не дошел до этой стадии. Но мне казалось, что вот-вот дойдет, когда нас прервали. Он мне все
равно не нравился, так что меня это мало тронуло.
Нас прервала Алекс, которая вошла в большую комнату под
балконом и окликнула меня. Она хотела, чтобы я навестил Жана и Еву на кухне, узнал, как насчет импровизированного ужина, подбодрил их и поторопил. Алекс слышала доносившиеся
оттуда странные разговоры и боялась, что если пойдет сама, то
Жан начнет пространно объясняться, а Ева — плакать.
Это была большая, типично французская кухня: плита в глубокой нише из кирпича, тусклые стены и множество меди; открытый дверной проем и окна, обрамляющие небольшой пейзаж с косыми лучами послеполуденного солнца. Там находился
шофер Калленов с двумя нашими слугами, и почему-то это показалось мне не только живописным, но и драматичным. Жан был
классический слуга-мужчина, тип, который вы найдете более
или менее одинаковым по всему Средиземноморью: в детстве,
несомненно, очень симпатичный и веселый; сейчас, когда ему
уже за сорок, он не так хорош, как прежде, с лысиной, темными
скулами и без нескольких зубов; мужчина, походивший в упряжке, но все еще склонный проявлять свои чувства, и все еще любвеобильный. Он подцепил Еву в Марокко, в ней определенно
текла мавританская кровь, хотя она называла себя итальянкой.
Будучи вдвое моложе его, она была очаровательна, несмотря на
растущую дряблую полноту; бледность ее была такого рода, которая иногда кажется землистой, а иногда серебрится.
Рикеттс являл собой прекрасный образец кокни, ясноглазый и остроносый. Он сидел за столом в центре комнаты с видом избалованного юнца, с початой бутылкой вина и ополовиненной тарелкой Евиных маленьких мавританских пирожных.
Ужин поспевал; это я понял по запаху. Вместе с ним я вдыхал ароматы раннего лета, терпкие испарения дерна, благоухание какого-то кустарника, напоминающее о жженых леденцах.
От плиты с голубями и клубничным пирогом, работавшей на
полную мощность, было жарко, несмотря на открытую дверь,
и ко всему этому добавлялся грубоватый запах здорового мужского тела. У Евы была маленькая пастилка, похожая на резиновый ластик с одним из этих дешевых североафриканских

[ 46 ]
ИЛ 4/2023

парфюмов, и она употребила его в избытке, что, увы, как мне
показалось, было сделано ради молодого англичанина. Атмосфера комнаты, моральный дух или настроение всех троих,
вместе взятых, так же сбивали с толку, как и запахи. Ева стояла
и смотрела на Рикеттса. Ее большие глаза слегка покраснели,
вероятно, она плакала; в данный момент она неопределенно
улыбалась. Рикеттс вливал в горло кислое красное вино по полстакана разом, а между глотками поглядывал на нее с подобающей игривостью. Жан, стоя к ним спиной, делал вид, что занят
у плиты. Но при этом гремел кастрюлями и сковородками,
бросая взгляды через плечо и отвечал на мои вопросы о пироге и сыре несколько более туманно и с большей уверенностью,
чем мне бы понравилось.
Потом я случайно посмотрел в окно. Было приятно взглянуть на дремлющую птицу, сгорбившуюся на деревенской скамье, видную в небольшом просвете между двумя кустами. И
тут, к своему изумлению, я увидел Каллена, пересекающего
лужайку. Он двигался очень медленно, с какой-то заметной
алкогольной осмотрительностью и на цыпочках, как будто
трава была гулкой и скользкой поверхностью, как пол в бальном зале. Я мгновенно почувствовал, что что-то неладно и
пахнет скандалом, но не мог выбежать посмотреть, что он задумал, боясь, как бы не поднять шума.
Жан, Ева и Рикеттс последовали бы за мной или, по крайней мере, обратили бы на меня внимание. Так что я стоял,
изображая рассеянность, и бормотал что-то о камамбере и холодной рульке.
Каллен на мгновение скрылся за одним из двух кустов подле насеста птицы. Когда он появился вновь, то был уже на
корточках. Помогая себе рукой, он приседал и припадал на
пятки, подбираясь к Люси все ближе и ближе. Это выглядело
нелепо, и было очевидно, что у него не существовало ни обдуманного плана, ни серьезного намерения. Ведь Люси была
привязана, в клобуке и не могла его видеть. Он все время вытягивал к ней одну руку, очень напряженную, но вряд ли мог
дотянуться, стоя на четвереньках. Мне это показалось забавным. Но Алекс и миссис Каллен могли заметить его из окна
спальни, что было бы печально...
Возможно, это тоже пришло ему в голову. Он вскочил на
ноги, сделал вид, будто знает, что делает, и склонился над скамейкой спиной ко мне, видимо развязывая узлы поводка.
Очевидно, он не сильно встревожил Люси: она приподняла
крылья на несколько дюймов, как будто ожидая, что ее возьмут на руки. Но он отступил и, сунув руку в карман, к моему
ужасу и отвращению, достал большой перочинный нож и рас-

[ 47 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

крыл его. И вот наконец убийство, подумал я. Настала очередь Люси, больше никакой Люси!
Прежде чем я успел выбежать и остановить его, он просто
с силой столкнул птицу со спинки скамейки, одновременно
отпрянув. Он явно боялся ее. С большим возмущенным трепыханием птица приземлилась на траву. Каллен перерезал
поводок, но не перерезал ей горло. И снял клобук. На траве
Люси на мгновение растерянно огляделась по сторонам. Затем, резко подняв лапы и сделав два-три взмаха крыльями,
взмыла в воздух, вверх над лужайкой и прудом. Это было чудесно. Ее ищущий взгляд все еще метался туда-сюда, она пыталась понять, почему ее выпустили, какая добыча ее ждет, и казалось, она качает головой, говоря “нет, нет”.
Я потерял ее из виду, когда она исчезла за деревом, и снова — когда скрылась из проема окна кухни. Но вот я вновь увидел ее в низком полете; шея, крылья, хвост и ноги образовали
форму шестиконечной звезды, большой, тусклой и падающей.
На мгновение Люси вновь повисла в воздухе и затем опустилась на столб в дальнем углу сада. Это был один из двух столбов,
на которых Ева рано утром развешивала сушиться белье Алекс.
Приземление сопровождалось восхитительным плавным жестом, и затем острые когти впились в верхушку столба как в живую жертву. Может быть, то был маленький ангел, схвативший
высокого мужчину за волосы. Потом Люси сидела, все еще гадая, что же означает это освобождение — с точки зрения хищника, примитивного инстинкта убийцы. Тем временем Каллен, конечно, тоже видел ее — он наблюдал за ней через пруд.
Теперь он по-дурацки помахал рукой: “пока, пока”. Затем повернулся и зашагал через кусты. Жан, Ева и Рикеттс, поглощенные кто супружескими, кто донжуанскими переживаниями, ничего не заметили. Я был благодарен им и из-за этого
преисполнился ребяческого оптимизма. Немного подождав,
чтобы дать вернувшемуся Каллену время освоиться в гостиной, я затем выбежал из кухни, постучал в дверь спальни Алекс
и позвал через нее миссис Каллен. Просто сообщил ей, что
Люси больше нет на насесте, и поспешил прочь, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится ирландец. Он сидел в
гостиной, тяжело отдуваясь, положив одну ногу на подлокотник кресла; печальный, но, как мне подумалось, одновременно
довольный собой и несколько своим подвигом отрезвленный.
Последнее, по крайней мере, было ему на благо.
— Сокол улетел. Его нет на скамейке. Я позвонил миссис
Каллен. Она придет его искать. Наверное, он сам развязал поводок. — Я произнес это так решительно, как только мог, чтобы подсказать, какую линию поведения он должен выбрать.

[ 48 ]
ИЛ 4/2023

— А как же клобук? — спросил он негодующим тоном. — Я
сам перерезал поводок, черт бы его побрал.
После этого я застонал или выругался, уж не помню. Мне
не хотелось, чтобы он признавался; я должен был поговорить
с ним до того, как позвал его жену. Теперь было слишком
поздно.
Из спальни выбежала миссис Каллен; новость в одно мгновение будто растрепала ее с головы до ног. Она шаркала,
изящные туфли были наполовину расшнурованы, безупречное платье съехало набок. Пересекая комнату, она натянула
окровавленную перчатку и нетерпеливо провела другой рукой по волосам, спадавшим на щеку. При этом постоянно
громко восклицала:
— Черт, черт. О, я так несчастна! Я должна вернуть ее, я не
могу смириться с тем, что ее потеряю!
При виде ее Каллен поднялся с кресла и замер, как бы привлекая к себе внимание, но как-то нескладно, ничуть не храбрясь. Жена, должно быть, видела его, но предпочла не замечать. У меня было ощущение, что она знает, что произошло,
кто это сделал. Она выглядела как старая ирландская женщина, которая обладает вторым зрением, напуганная, по-деревенски неряшливая. И несмотря на ее возгласы и панические жесты, мне показалось, что она знает, как справляться с
испугом. — О, мистер Тауэр, не могли бы вы принести мне
вторую половину того голубя? — взмолилась она. — Голубя, которого я ей скормила. Она не улетела, надеюсь, она не улетела далеко?
На что ее муж, сидевший позади нас, как всегда, вмешался,
еще более неудачно, чем всегда:
— Мадлен, Мадлен, конечно, они его уже приготовили. У
нас на ужин, ты же знаешь, голуби с белой смородиной.
Это она услышала; повернулась и ответила страшным голосом:
— Конечно, они его не приготовили.
На секунду я подумал, что она может его ударить, возможно, ему тоже так показалось. Он сморщил нос и вскинул руки.
Я направился на кухню, а миссис Каллен последовала за
мной, объясняя, что без приманки ее не поймать.
— Слава богу, это был маленький голубь, Люси все равно
будет голодна. — Она ласково похлопала меня по плечу, что
было равносильно толчку.
Затем она снова подбежала к окну и издала чудесный тоненький крик. Это должно было быть похоже на крик сокола,
сказал я себе; на самом деле мне подумалось о валькирии, об
очень маленькой валькирии. Несмотря на мое восхищение

[ 49 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Люси и симпатию к Калленам, все происходящее доставляло
мне удовольствие.
Я встретил Алекс с половинкой голубя у двери кухни. Миссис Каллен позвала нас:
— Куда, ради бога, я дела свою сумку? Там мой запасной поводок. Должно быть, он у нее порвался.
Протянув мне голубя, Алекс побежала за сумкой. Я выронил
тушку, и она испачкала паркет. Жан и Ева стояли рядом со
мной, но были слишком взволнованы, чтобы сейчас что-то вытирать. Потом миссис Каллен потеряла одну туфлю и рухнула
в кресло, а ее муж стоял на коленях, пытаясь надеть ее обратно; он возился с ее шелковистой лодыжкой веснушчатыми
пальцами, которые так легко могли бы переломить ее, как прутик, пополам, до тех пор, пока она не потеряла терпение, не
скинула вторую туфлю через его плечо и поднялась, собираясь
идти босиком.
— Все оставайтесь здесь, все, — приказала она. — Пожалуйста, пожалуйста, позвольте, я пойду одна.
На мгновение она задержалась на пороге, глядя через пруд
на Люси, которая была без клобука, и поднесла пальцы в перчатке к губам, как будто для воздушного поцелуя. Затем повернулась к нам и вопросила требовательно, с усилием сглотнув
ком в горле:
— Где, ради всего святого, ее клобук? Какая гадость! Кто
это сделал? Один из вас! Мерзавец!
Бедная Ева ответила, по простоте душевной бесхитростно
оправдываясь:
— О мадам, мадам, мы с Жаном ни разу не выходили из кухни, — и начала плакать.
Алекс велела ей замолчать, что она в конце концов и сделала. Держа в поле зрения рассерженного птицелова, я все же одним глазом посматривал и на других наблюдателей. Эта разношерстная компания выстроилась в ряд у панорамного окна в
последних лучах угасающего солнца и была весьма примечательна. Мне показалось, Алекс как-то странно оглянулась на
меня; возможно, ощущение, что я стал свидетелем и невольным соучастником, придало моему лицу необычное выражение. Конечно же, она терпеть не могла этот беспорядок: бестолковое блуждание по ее дому и то, в каком унизительном
виде они выставляли себя на глазах у слуг. С другой стороны,
поимка большой сбежавшей птицы была тем занятием, которое доставляло ей удовольствие. Ее мягкие карие глаза загорелись, и она задышала, точно счастливый ребенок.
Рикеттс вошел на цыпочках и встал позади нас, настолько
близко к Еве, насколько мог. После чего Жан начал шептать

[ 50 ]
ИЛ 4/2023

ей по-итальянски: “prestissimo”1, пока Алекс не заставила замолчать и его. Ева вытирала глаза уголком полотенца, на другом уголке которого была голубиная кровь. Что касается Каллена, то его лицо одновременно выражало смесь разных
чувств, и бог знает, что это были за чувства.
Когда миссис Каллен удалялась от нас через лужайку по берегу пруда, я поразился, насколько ее внешность и походка изменились из-за этого чрезвычайного происшествия. Пожалуй,
все дело было в том, что она шла босиком. Когда она только вышла из “даймлера”, как изящно она споткнулась на булыжниках,
как потом неловко ставила ноги на натертом паркете и как неуверенно ступала по дорожкам в парке! Эти французские или
итальянские туфли на трехдюймовых каблуках не только мешали ей, но также и скрывали недостатки и подчеркивали достоинства. Теперь же ее грудь, будто бы располагалась ниже на
торсе и уже не стесняла порывистых движений рук. Широкие
бедра и мощная спина с изгибом от лопаток до головы, напоминали фигуры обнаженных Энгра2. Чтобы не споткнуться, она
ступала большими шагами, ступня к ступне, как кошка.
Внезапно она вспомнила, что взяла с собой ремешок, но
не запасной клобук. Миссис Каллен поспешила назад к деревенской скамье, где подобрала тот клобук, что Каллен снял и
бросил, затем вновь пошла к правому берегу, все медленнее и
по-кошачьи приближаясь к своей жертве. То, что последовало за этим, заняло всего несколько мгновений. Мы услышали
крик сокольничего “хай, хай” — одинокий звук, который, вероятно, не сильно изменился за три или четыре тысячи лет
соколиной охоты, поскольку в его звучании есть что-то неизменно приятное для слуха этих птиц.
Мне нравился этот звук. В ответ голова Люси быстро повернулась. Я хотел, чтобы она издала ответный крик — айк.
Но она этого не сделала. Все было слишком далеко, чтобы
можно было разглядеть детали. Мы заметили взмах руки миссис Каллен, когда она швырнула кусок голубя через изгородь
к подножию столба; и через мгновение, затаив дыхание, мы
увидели, как Люси спустилась на него, слетела одним плавным движением, как падает большой темный увядший цветок
со стебля. Мгновенно охотница упала на колени, проползла
под прикрытием изгороди и проскользнула за нее. Потом
нам пришлось ждать, ждать — пока она проворно не поднялась на ноги и не направилась обратно к нам. Люси с накры-

1. Совсем скоро (итал.).
2. Жан-Доминик Энгр (1780—1867) — французский художник.

[ 51 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

той клобуком головой сидела у нее на запястье, где ей и полагалось быть. Прежде чем надеть клобук, хозяйка, надо полагать, дала ей несколько раз хорошенько поклевать лишний
кусочек голубя, чтобы даже это происшествие или проступок
стал для нее уроком, как в некотором смысле, и для всех нас.
В доме, у большого окна, все расплывались в улыбках, бормоча или восклицая каждый на свой лад. Только Каллен сохранял
холодную неподвижность, даже не пыхтел. Я отодвинулся от него чуть дальше, чтобы видеть его лицо, и обнаружил на нем, вместе с алкогольным румянцем, бледный отсвет дикого облегчения, передышки, даже восторга, как будто та мерзкая птица, что
теперь вернулась, чтобы вновь его преследовать, была его заветной целью. Это было чересчур. Возможно, он и протрезвел, но
выглядел невозможно сентиментальным; я бы ни за что ему не
доверял.
Миссис Каллен спустилась по левому берегу пруда, длинным путем. Солнце, весь день приглушенное, заходило в ярких
лучах. Некоторые лучи отражаясь в воде, рассыпались искрами, сквозь которые невозможно было разглядеть идущую.
Смутные силуэты ирисов и чего-то еще доходили ей до щиколоток; изредка между нами и ее фигурой попадались нависающие ветки сирени. Лицо казалось мне спокойным, беспечным.
Волосы по-прежнему небрежно спадали на него, время от времени она сдувала их с глаз. В растрепанном платье, в выглядывающей нижней юбке, в чулках, она шла гордо, не спеша; пружинистая походка напомнила мне Айседору Дункан.
Мы, пятеро счастливых зрителей, высыпали на лужайку
ей навстречу.
— Разве это не замечательно? — радовалась она. — Видите,
Люси прекрасно владеет собой. Она понимает. Иначе я бы
никогда не смогла ее поймать. Скоро я буду с ней охотиться.
Ларри, пойди и найди другой поводок, который я оставила на
скамейке. — И она сделала ударение на слове “Ларри”. Ей тоже не хотелось, чтобы он признался в содеянном.
Он покорно пошел за поводком. Слуги вернулись на кухню. Миссис Каллен попросила позволения удалиться и привести себя в порядок, отказавшись от предложения Алекс составить ей компанию.
— Никаких тебе больше проветриваний, моя измученная
Люси, — уловил я ее шепот, когда она удалялась.
Я не смел и надеяться, что Люси так легко позволит себя
изловить. Ее поймали лишь совсем недавно — она провела в
томительной неволе только два месяца, лапа у нее все еще болела после капкана, да и сейчас она не получила никакого удовольствия от охоты.

[ 52 ]
ИЛ 4/2023

Для меня все эти обстоятельства сделали ее пленение и капитуляцию еще более захватывающими. Но я бы не хотел,
чтобы она улетела и странствовала бы в одиночестве через
Нормандию на пути в Шотландию или к какому-нибудь летнему курорту, который инстинкт помог бы ей найти. Моя сентиментальность протестовала против такого поворота. Я понял, что на самом деле не хочу, чтобы Ларри Каллен сбежал
от миссис Каллен, или чтобы она сбежала от него. Возможно,
я не верю в свободу или считаю ее лишь эпизодом в жизни,
своего рода необходимым злом, тем обстоятельством, которое нужно уметь переносить и извлекать из него пользу, когда оно случается. Когда на карту поставлена сама любовь,
любовь к свободе, как правило, оказывается лишь страхом перед неволей.
Алекс подумала, что в такой момент не помешало бы выпить, и направилась на балкон. Но, бросив один взгляд в сторону Каллена, а другой — в мою, она вернулась и села. Каллен
сгорбился в кресле и, казалось, уставился в пустоту; он пребывал в том спокойствии, которое наступает, когда кончились
все силы, оно подобно опустившемуся занавесу после драмы,
разыгравшейся в голове или в сердце. Но, вероятно, это был
только entracte. В стареющей грузной фигуре Каллена чувствовалось какое-то брожение, он будто закипал; его челюсти
слегка шевелились вместе с двойным подбородком, налитые
кровью глаза то и дело загорались.
Затем мы услышали настойчивый звонок из комнаты
Алекс. Она пошла посмотреть, в чем дело, и, возвратившись,
сообщила нам, что миссис Каллен решила вернуться в город
прямо сейчас, до ужина. Она звонила брату в Париж, там чтото пошло не так, и она ему нужна. Я не поверил ни единому
слову, и выражение лица Алекс подтвердило мои сомнения.
Очевидно, это не удивило и Каллена. Он тяжело вздохнул,
что, возможно, относилось к pigeons aux groseilles; но даже
тут промолчал.
Алекс предоставила мне сообщить Жану и Еве о том, что
ужин отменяется. Трудно сказать, как эту новость восприняла
Ева, во всяком случае, не очень хорошо: она изумленно уставилась на меня, а затем убежала в свою спальню. Жан, напротив,
предпочел быть выше этого и сохранять спокойствие. Он заметил, что всегда что-то идет не так, когда английские господа
приезжают к бедной мадемуазель на своих автомобилях, огромных, как автобусы, за рулем которых сидят болваны мальчишки. По его мнению, этот юнец Рикеттс тоже имел какое-то
отношение к побегу орла мадам Каллен. В этот момент “болван” навещал бистро или бар на углу. Я позволил Жану сходить

[ 53 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

за ним. Известие об изменившихся планах Калленов совпадало
с явным желанием повара выставить шофера из дома.
Тем временем наши бедные гости, отбросив церемонии,
собирали свои вещи тут и там: оборванный поводок, потерянную помаду и портсигар с бриллиантовой застежкой. Пока
мы ждали в прихожей, когда подадут “даймлер”, миссис Каллен тихо спросила:
— Дорогая Алекс, тебе случайно не нужен новый шофер?
Оказалось, что Алекс он как раз был нужен.
— Какая удача! Лучше бы вам взять Рикеттса, — тихо продолжила миссис Каллен. — Я рассчитаю его, когда приедем в Будапешт. Я знаю, он ненавидит Ирландию и вполне прилично говорит по-французски. Он очень хорош: проворен, отличный
механик и прочее. — Она рекомендовала его и в других отношениях, упомянув в том числе и полублагородное происхождение.
Каллен рядом со мной шаркал ногами и громко хмыкал,
пока наконец не выдержал:
— Но, Мадлен, право же, моя дорогая, ты невозможна. У нас
никогда не было никого лучше Рикеттса. Что же это такое!
Слегка смутившись, Алекс заметила, что действительно
летом у них могут возникнуть трудности с поиском шофера в
Венгрии, не стоит из-за нее принимать поспешных решений.
Возможно, она, как и я, предчувствовала, что будет дальше.
— О, я легко найду другого, — возразила миссис Каллен, —
либо могу и вовсе обойтись без шофера. Видите ли, Рикеттс не
любит Люси. Он украдкой смеется надо мной. Может, я старая
дура, но я не могу допустить, чтобы вокруг меня были люди, которые думают подобным образом.
Она сказала это с напускной грустью, явно предназначенной мужу.
Мы с Калленом стояли бок о бок лицом к нашим дамам,
так что я опять не смог увидеть его заурядное, но многозначительное лицо, чтобы угадать его чувства. В несколько учащенном и шумном дыхании ирландца все еще ощущался тонкий
дух старорежимной водки, изготовленной еще при русском
царе, хотя неприятные последствия ее употребления, видимо, миновали. Все на мгновение смолкли.
Миссис Каллен хотела встретиться взглядом с кем-нибудь
из нас, но ее собственные глаза утратили блеск. Казалось, было бы нормальным, естественным, если бы они выражали
гнев, но они не выражали вообще ничего, были пусты. Голова Люси теперь была накрыта клобуком; чуть ниже подбородка ее хозяйки легкомысленный верхний узелок на вышитой
коже на верху клобука слегка покачивался, кивая ей. Гримаса
на лице ирландки была ненамного более выразительной, чем

[ 54 ]
ИЛ 4/2023

клобук. Ее безмятежность, стоическое остроумие, ее скрытность были своего рода умственной или моральной практикой, искусством. Но под этим ярким узором, как я подозревал, скрывалась душа такая же пресная, как у Люси. Клобук
ослепляет сокола, чтобы уберечь от испуга, и я надеялся, что
величественные, сдержанные манеры миссис Каллен служат
ей таким же клобуком. Боюсь, что это было не так.
Когда я проходил по булыжникам под платанами, послышалось урчание приближающегося “даймлера”, поданного
без промедления. К тому времени я тоже чувствовал, так мне
казалось, ломоту в костях, что-то будто бежало по жилам и играло на нервах, нечто похожее на смесь жара и холода, хорошего и дурного, сродни той смеси, что тревожила неспокойные сердца этой странной пары.
По сравнению с долгим течением настоящей любви, особенно брака, безответная влюбленность, оборванный случаем
или ошибкой роман, секс, притворяющийся любовью, — все
это вещи малозначимые, просто временное неудобство, с которым люди готовы мириться. В браке обиды возникают постоянно; боль приходится не только терпеть, но и сознательно
принимать; а мера прощения, которая требуется, невероятно
велика, и это изнурительно. Вы обнаруживаете, что если любовь доставляет удовлетворение, тогда большая часть остальной жизни — лишь плата за нее. И ее нужно вносить регулярно,
взнос за взносом... Это был единственный недвусмысленный
урок, который я извлек, наблюдая за пошлыми сценами, устроенными Калленами. В начале жизни я достаточно хорошо его
усвоил. Я задумался об этом, размышляя об Алекс. Жаль, если
человек видит, сколько приходится платить за любовь, прежде
чем на собственном опыте постигнет ее подлинную ценность,
возможно, ему тогда и не хватит смелости полюбить.
“Даймлер” уже дожидался, и мы с Калленом помогли его
жене с Люси забраться в машину, пока Рикеттс, с кепкой в руке, придерживал дверь. Я заметил, что и в самом деле Рикеттс
посмеивался, в сдержанной манере подчиненного. Но, конечно, это не относилось к хозяйке или ее птице. Его тонкие
губы были очень красными, жесткие ресницы очень темными: эффект мавританско-итальянского поцелуя за кухонной
дверью, предположил я. Но ведь кокни — злобная порода, и,
может быть, его просто забавляла растерянность Жана. Он
посмотрел через мое плечо, потом поднял взгляд на окно, и я
следом за ним, но нигде не обнаружил пары южан, выглядывающей из окна.
Ни у гостей, ни у нас с Алекс не хватило духу прощаться
снова. У Каллена на глаза навернулись слезы. Мы направи-

[ 55 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

лись обратно к дому и закрыли дверь, прежде чем Рикеттс успел вывести длинную машину на шоссе, в поток автомобилей,
едущих навстречу ему из Парижа.
Мы едва успели дойти до гостиной, сесть и закурить, как
услышали страшный скрежет тормозов. Затем несколько машин панически просигналили, а французы стали выкрикивать обычные проклятия. Через мгновение какой-то автомобиль въехал под наши платаны. Я встал и выглянул в
маленькое окошко: это был “даймлер”.
Мы с Алекс поспешили вернуться, чтобы узнать, что случилось. В холле мы услышали очень громкий голос миссис
Каллен. Она кричала что-то, но неразборчиво, нажимала на
звонок, дергала дверную ручку и звала: “Алекс, Алекс!”. Когда
я открыл дверь, она отступила назад и отвернулась от нас,
жестикулируя и восклицая:
— Нет, Рикеттс, оставайся на месте. Ларри, пожалуйста!
Теперь подожди меня, Рикеттс. О боже, дурак, какой дурак!
Она споткнулась на булыжниках; Люси приходилось нелегко. Затем миссис Каллен повернулась к нам, схватила
Алекс за руку и знаком велела вернуться в дом.
— Не выходи из машины, Ларри, я все сделаю! — крикнула
она через плечо. — Алекс, дорогая, прости, я кое-что забыла.
Несчастный идиот, проклятый, — повторила она.
По душераздирающему тону ее голоса я догадался, что дураком был не Рикеттс.
Этот молодой человек сейчас не смеялся и не причмокивал
губами, вспоминая удовольствие от флирта или соперничества. Его губы побелели, он был сильно напуган. “Даймлер” стоял под очень странным углом между двумя деревьями, должно
быть, он совершил разворот на шоссе. Чуть дальше на краю канавы застыл старый “рено”, с которым, как я предполагал, они
едва избежали столкновения. Его водитель-француз стоял рядом, все еще яростно бранясь и потрясая кулаком. Но, как ни
странно, ни Каллены, ни Рикеттс даже не взглянули в его сторону. Должно быть, произошло что-то еще: чуть раньше, чуть
позже или одновременно с происшествием на дороге. Каллен,
сидя в “даймлере”, зажал себе рот огромной рукой, как будто
грыз ее, и тоже был чрезвычайно бледен, лицо его имело цвет
вареной телятины — самая неприятная бледность на свете.
Мне показалось, что он протрезвел, пока разыгрывалась
короткая драма с поимкой Люси, но теперь боялся, что его
стошнит.
Мы с Алекс последовали в дом за миссис Каллен. Она тоже
была в отвратительном расположении духа и выглядела хуже,
чем раньше. На этот раз не только ее прекрасные волосы па-

[ 56 ]
ИЛ 4/2023

дали на лицо, но и шляпка спустилась на одно ухо. На лбу и на
верхней губе выступили капельки пота.
— О Алекс, прости нас, — повторяла она, поспешив мимо
нас в гостиную, — мне так стыдно, так стыдно.
К стыду, надо заметить, вся эта картина не имела никакого отношения. Миссис Каллен мчалась впереди нас к двери в
сад по глади навощенного паркета, широко расставляя свои
красивые ноги на слишком высоких каблуках, чтобы не поскользнуться и не разбить голову. Оборачиваясь через плечо
она умоляла Алекс:
— Извини меня. Пожалуйста, дорогая. Не обращай на меня внимания. Позволь мне выйти в сад одной на минутку.
Конечно, Люси все еще сидела, точнее, скакала на ее запястье, с трудом удерживаясь: зеленовато-золотистые лапы тоже
были широко расставлены, она то наклонялась, то сжималась,
чтобы удержать равновесие, негодующе взмахивала крыльями
и нервно топорщила перья на груди, отличное состояние которых, как говорила нам миссис Каллен, является хорошим признаком у охотничьего сокола. На самом деле, эти птицы не живут на деревьях. Если бы в дикой природе Люси оказалась на
таком зыбком насесте, обдуваемом всеми вихрями человеческих страстей, как эта женская рука, — даже будь это место самым замечательным, она бы тотчас покинула его и отправилась на поиски скалы. Хищница выглядела нелепо. Даже ее
маленький глухой клобук, отделанный перьями попугая, показался мне несуразным; он походил на французскую шляпку, которую ее хозяйка носила на ирландский манер, набекрень,
только на головном уборе птицы были надежные завязки. Несмотря на недоумение и тревогу, я засмеялся. Эта сцена завершила для меня череду картин этого дня, легла последним звеном в цепь образов, сменяющих друг друга смыслов, значений,
которые я приписывал сегодня всему, особенно Люси. Теперь
эта птица — варварский образ с железными крыльями, выцветшими кисточками и эмалевыми лапами, летающая ангелоподобная смерть, юная кровожадная хищница, универсальный
символ, — теперь она оказалась смешной: курица де люкс. Она
не казалась такой ранее. Возможно, у всех домашних питомцев, у всех прирученных животных, независимо от того, насколько они древние, красивые или удивительные, рано или
поздно обнаруживается комическая черта; им постепенно передается это постыдное свойство нашей человеческой натуры.
И тут я увидел, что в правой руке миссис Каллен держит
большой револьвер, пытаясь скрыть его у груди, за крылом
Люси. Алекс, должно быть, заметила его раньше меня. Она
вцепилась в мой локоть и прошептала:

[ 57 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

— Стой здесь. Не смейся, не ходи за ней.
Я не разбираюсь в огнестрельном оружии, но это был зловещий, серьезный сверкающий сталью предмет, очевидно,
совершенно новый и готовый к применению.
— Может, мне попробовать отобрать его? — спросил я
Алекс шепотом.
— Боже, нет. Все будет хорошо. Не нервируй ее.
Женщины, даже иные молодые девушки, обладают способностью угадывать степень беды с этаким хладнокровием
опытной медсестры. И порой независимо от душевной близости женщины внезапно оказываются способны понимать
друг друга так, будто они близнецы.
Тут было даже еще менее объяснимое. Вспоминая тот момент, я задавался вопросом, как Алекс поняла чувства подруги.
Как она могла знать, что это встрепанное существо, которое неслось впереди нас к двери в сад, не собирается покончить с собой? Мне пришло в голову, что в характере и образе жизни
Алекс в те дни сквозила пассивность, по крайней мере, безучастность к чужой жизни. Молодая женщина чувствовала: то, чего она не понимает в других, может быть ужаснее, чем она в состоянии себе представить. Когда люди утверждали, что жизнь
невыносима, она вполне могла в это поверить. Если бы ирландка дошла до этой точки, до самоубийства, я думаю, Алекс не стала бы вмешиваться и ей препятствовать.
Выбежав на террасу, миссис Каллен остановилась, схватила
револьвер за ствол, размахнулась через плечо и зашвырнула его
высоко через кусты, далеко за лужайку, так что он шлепнулся в
пруд.
Этот столь значительный жест оказался для Люси чересчур
резким. Она соскочила с запястья хозяйки, с которым никак не
могла расстаться, и снова забилась будто в конвульсиях. Теперь
это было не биение крыльев, не мистический ужас и не символический порыв к свободе, а обычная потеря равновесия. Символично ли это или нет, сказал я себе, но если бы мне пришлось избавляться от орудия самоубийства или убийства, то я не хотел бы
делать это с привязанной к руке увесистой истеричной птицей,
которая то дергает меня за руку, то хлопает по лицу. Однако миссис Каллен, хорошую спортсменку, это не смущало. Возможно,
из-за собственной истерики — истинный смысл происходящего
дергал ее нервы и бил по ее рассудку — она просто сделала то, что
обычно делала. Подняв над головой натруженную левую руку,
она стояла неподвижно, пока эта несносная Люси не выдохлась,
не обрела самообладание и не вернулась на место.
Через окно, испещренное бликами закатного солнца, мы
видели ее со спины на фоне старого парка, кустарников и се-

[ 58 ]
ИЛ 4/2023

рого пруда с рябью, расходящейся от места, где скрылся под
водой револьвер. Миссис Каллен была прекрасна. Во всем ее
несколько громоздком теле — в торсе матроны, в пышной груди и крепкой шее чувствовалась удивительная сила, а ее непомерно высокие каблуки и вытянутая рука с кулаком в грубой
рукавице образовали перпендикуляр с силуэтом сидевшей на
руке птицы. Когда миссис Каллен повернулась и медленно пошла обратно в дом, то выглядела она довольно нелепо: уже не
молодая, растрепанная, не бог весть в каком виде, но мне подумалось, что все это делало ее еще прекраснее.
В глазах ирландки стояли слезы, но она улыбалась, или силилась улыбнуться, или притворялась.
— Дорогая Алекс, — спросила она хрипло, — у тебя когда-нибудь были гости, которые вели себя так безумно? Не спрашивай, пожалуйста, никогда не спрашивай меня, что это было.
Затем в своей манере, в нескольких заурядных, прозаичных, но беззастенчивых выражениях, она рассказала нам, в
чем было дело.
— Ты видишь, дорогая, почему мы не можем жить в Ирландии. Это такой дурной пример для моих бестолковых детей.
Мое присутствие ее не смутило. На мгновение я почувствовал себя польщенным, но, если вдуматься, ее реакция имела прямо противоположный смысл. Полагаю, очень быстро
она поняла, что Алекс не влюблена в меня. Следовательно, в
ее представлении о жизни я был не в счет, я лишний. Какой
вред мог бы я причинить, зная ее секреты? Женщины — фантастические существа.
Отведя левую руку с Люси в сторону, она слегка обхватила
Алекс правой рукой и поцеловала ее.
— Дорогой, дорогой друг, — пробормотала она. — Ты такая
умница, ты удачно выйдешь замуж, когда придет время. Спасибо тебе большое, что терпишь нас.
Алекс немного сжалась, как это бывает от женской ласки,
но странный комплимент, казалось, доставил ей удовольствие.
— Ларри уже несколько недель грозится уйти от меня, —
пожаловалась миссис Каллен. — О, я так боюсь, что однажды
он это сделает. Я не знаю, что станется с ним в одиночестве,
с этим стареньким дурачком.
Бедный Ларри, вздохнул я мысленно, бедный лишний я!
Женщины не уважают мужчин.
Некоторым образом я был раздосадован и из-за Люси. Она
угодила в ловушку, ее лишили вольного ветра и скал, ее избаловали, но не смогли приручить, она живет под колпаком и в детской наивности, оказавшись во власти человеческих причуд с
этими автомобилями, водкой, пистолетами и поцелуями, бед-

1. Сокол (лат.).

[ 59 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

ная Люси! Для хозяйки она, без сомнения, олицетворяла неразрешимость жизненных проблем, я в этом уверен. Миссис
Каллен посвящала ей большую часть жизни. И все-таки великолепный falco1, по сути дела, служил своей владелице то платком, то муфтой, то шляпкой. Поглощенная своим рассказом о
том, что недавно произошло на шоссе в “даймлере”, миссис
Каллен забыла о птице и слегка жестикулировала как левой рукой, так и правой. Люси пришлось отчаянно хвататься за воздух, чтобы удержаться; ее плюмаж топорщился, перья приобрели некрасивый, болезненный вид. На секунду это зрелище
доставило мне мрачное развлечение. Это была мысль о том,
как часто большие невзгоды, которые, как я полагал, предвещала эта птица, на деле сводились лишь к потере респектабельного вида, заканчивались пустяком. В конце концов, жизненные испытания нас ничему не учат, тогда как и мы сами
бессильны приручить какую-нибудь Люси. И еще это напомнило мне о нелепом положении художника, оказавшегося в центре распрей тех, кто его ценит и поддерживает; однако от почитателей едва ли можно требовать, чтобы они окружали его
тишиной из любви к искусству.
— Я даже не знаю, в кого из нас Ларри задумал стрелять, —
призналась миссис Каллен. — В жену, или в шофера, или в сокола. Наверное, никогда и не узнаю, если только в один прекрасный день он этого не сделает. Как только за вами закрылась дверь, он заговорил о Люси и Рикеттсе и перешел на
повышенный тон. Это расстроило Рикеттса, а тут появилась
машина, которая неслась на нас, и на мгновение я действительно подумала, что мы разобьемся. Я велела шоферу остановиться на обочине, но вместо этого он стал разворачиваться, и тут
две другие машины выскочили из-за поворота на высокой скорости. Вот что разозлило маленького француза в “рено”. В этот
момент бедный Ларри начал угрожать нам револьвером, который был в двери автомобиля. Не могу представить, когда он
его туда положил и откуда он у него взялся. Знаете, я думаю,
француз видел револьвер. К счастью для нас, он не вызвал полицию.
Ее лицо почти повеселело. Если вы долгое время испытываете тревогу, ожидая самого худшего вроде бы безо всяких к
тому оснований, без понятных для окружающих причин, когда неприятность все же случается, это неожиданно приносит вам некоторое облегчение. По крайней мере, убеждаетесь, что это был не плод вашего болезненного воображения.

[ 60 ]
ИЛ 4/2023

— Скажу вам о себе одну забавную вещь, — произнесла она
с самой неопределенной из своих улыбок. — Я, вообще-то, неплохой стрелок; и видите ли, все время, пока я пыталась отобрать у Ларри это жуткое оружие, а Рикеттс вел машину, как
идиот, и бедняжка Люси на моей руке страшно мне мешала, я
каждый миг просчитывала, куда полетит пуля, если он нажмет на курок. Траектория и тому подобное. Наверное, я
прирожденная спортсменка, но как это по-детски! В решающий момент я просто не способна воспринимать вещи всерьез. Полагаю, именно это помогло мне много лет назад отлично справиться со львами в Кении.
Она нахмурилась и вздохнула, словно стыдясь своего хладнокровия или легкомыслия.
— Теперь Рикеттс, конечно, бесится из-за Ларри. Полагаю, мне придется его отставить, какая жалость! Если бы Ларри не замолчал после того, как я вышла из машины, думаю,
Рикеттс его бы побил. Он уже однажды так сделал. Я ничего
не могу поделать; Ларри силен как бык. Но я бы сошла с ума,
я бы прикончила Рикеттса — если бы дошло до этого. Рикеттс
такой чертов англичанин — как только сжимает кулаки, он
становится напыщенным, как гувернантка. Но что я говорю,
пора возвращаться; я достаточно долго вела себя малодушно,
может, теперь я смогу быть полезна своему мужу.
Она намеревалась еще раз поцеловать Алекс, но та уклонилась.
— О Алекс, я так люблю, — причитала миссис Каллен, — отчаянно люблю этого большого дурня. Что же мне с ним делать? Ну, посмотрим. Как ты думаешь, должна я избавиться
от Люси? Знаешь, было поразительно, как хорошо Ларри
охотился с соколом прошлым летом в Венгрии. Я думала, ему
это очень понравится.
Затем она рассмеялась, и, кажется, впервые за день; это
был натужный смех, пара жиденьких крикливых нот.
— Хо, хо, возможно, это пошло ему на пользу. Он же
встряхнулся, знаешь ли.
И она собралась в дорогу во второй раз.
— До свидания, мистер Тауэр. До свидания, Алекс, милое
дитя. Я буду скучать по тебе. Боюсь, Ларри будет стыдно, если он увидит тебя после всего этого. Не выходи к машине, это
их смутит.
Она проскользнула через холл и вышла за дверь, лишь
слегка приоткрыв ее и тут же захлопнув.
— Ну-у! — воскликнула Алекс, когда мы вернулись в гостиную, и то, как она произнесла этот слог, заставило меня рассмеяться: “ну-у-у”; тихий вой маленькой собачки.

[ 61 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

Подумалось, что после такого расстройства спешить с
ужином было бы неуместно. Мы вышли в сад, утомленно
вздыхая.
— Надеюсь, Жан и Ева не видели последнего акта этой мелодрамы, — сказала Алекс. — Я бы не хотела, чтобы Жан подражал такому примеру. Он не Каллен, он только изображает
итальянца и может не справиться.
— Такой вот старина — большой, удобный, жадный, покладистый, — пробормотал я, имея в виду Каллена. — Тебе не кажется, что он был способен на убийство? Спьяну или даже на
трезвую голову.
— Но ведь это было самоубийство, а не убийство, — заметила Алекс. — У Мадлен Каллен нет воображения.
— Интересно. В любом случае, это вещи связанные. Люди
убивают себя просто потому, что хотят кого-то убить, — возразил я своим обычным софизмом. — Кого-то, кого они любят.
Алекс сделала неодобрительную гримасу, выражающую
скептическое отношение к этим вещам, да и вообще ко всему
на свете.
— Знаешь, на самом деле он был не очень пьян.
— Два шейкера довоенной водки, — напомнил я ей.
— Неважно. Это не так уж много для этих необъятных ирландцев. Я видела его пьяным, но в этот раз не было ничего
похожего. А может быть, он притворялся, что напился, чтобы оправдать то, что так или иначе должно было случиться.
Ты сам такое трезвое создание, мой дорогой, естественно, ты
переоцениваешь опьянение других людей.
От ее слов мне вдруг стало не по себе. Я вспомнил, как неодобрительно наблюдал за Калленом, пока он пил, о грандиозных теориях пьянства, которые тогда себе напридумывал,
вспомнил и покраснел. Боюсь, что мое мнение о людях — это
наполовину просто догадки, они очень схематичны. Я постоянно впадаю в фальшивую и мстительную сентиментальность; и мне за это стыдно: не могу сказать, какой закон дает
мне право мстить. Иногда я полностью сомневаюсь в своих
моральных суждениях; и пока выступаю рассказчиком, мне
эти суждения нашептывает дьявол.
Здесь Алекс, как и положено пристойной молодой даме,
почувствовала мое сомнение и изъяны в моей самокритике и
улыбнулась.
— Ты должен рассказать, пока не забыл, о чем был у вас
разговор с Калленом. По твоему выражению лица я поняла,
что он плакался тебе в жилетку.
Тут из кухни появилась Ева и, размахивая салфеткой, еще с
меньшими церемониями, чем обычно, принялась хриплым го-

[ 62 ]
ИЛ 4/2023

лосом умолять нас поспешить на ужин, в любом случае, как она
думала, наполовину испорченный. Как бы давая моральную
оценку событиям этого дня с точки зрения повара, Жан прислал
нам восемь голубей, пучок прекрасной спаржи и два пирожных
приличного размера. Все было превосходно, а мелодрама, разыгравшаяся после обеда, явно способствовала аппетиту. Ева обронила не одну слезинку, пока молча и услужливо подавала на стол.
Всякий раз, когда я смотрел на нее, на ее лице появлялась слабая
улыбка, как у Магдалины семнадцатого века. Жан лично принес
нам пирожные и поблагодарил за то, что мы всё съели, словно
мы специально старались его утешить.
После того как он подал нам кофе в гостиную, я рассказал
Алекс о том, чему стал свидетелем, наблюдая из окна кухни. Я
был удивлен, узнав, что она тоже все видела из своей спальни,
пока миссис Каллен с закрытыми глазами лежала на кровати.
Но перочинный нож Алекс пропустила. Еще я попытался
припомнить признания Каллена, сделанные мне за рюмкой,
как мужчина мужчине. Это ее позабавило, хотя, думаю, и шокировало.
Затем Алекс ушла написать записку, отправить телеграмму и не возвращалась около трех четвертей часа. Я сидел
один, даже не пытаясь читать, все еще взволнованный, и впал
от усталости в какое-то отупение, которое мне иногда кажется важным интеллектуальным усилием. Я пытался суммировать все детали событий этого дня, выразив это в одной или
двух абстракциях или в виде моральной формулы, чтобы сохранить ее в голове на будущее, но при этом оставить место
на завтра для новых мыслей. Глядя тогда на этих Калленов и
задаваясь вопросом, что правильно и что неправильно с точки зрения морали, я почти позабыл о себе. Я также надеялся
провести более четкую грань между тем, как я понимал Калленов и некоторыми тонкостями моего представления о себе. Эти тонкости меня весьма занимали в разгар их дневного
спектакля. Все это, разумеется, было невозможно.
Абстракция — паршивая штука. Ее не сосчитаешь и не измеришь, она утомительна, она хуже, чем любое количество
мелких фактов. Казалось, я это усвоил, но забываю снова и
снова. Попытка извлечь из памяти свои переживания только
замутняет картину, те эмоции — это лишь слабое подобие свежего впечатления. Такие угасшие чувства подобны бесполезной, бесплодной траве, раcползающейся, обвивающей все,
что встретится ей на пути, увядающей и разлагающейся; даже
эго исчезает под их покровом...
В результате я почти не заметил, как долго моя дорогая
подруга оставалась у себя в спальне, и был обрадован ее воз-

1. Всё тут (итал.).

[ 63 ]
ИЛ 4/2023

Гленуэй Вескотт. Странствующий сокол

вращению. На мой взгляд, способность вовремя положить конец умствованиям — одна из миссий дружбы.
Алекс удерживали не письмо и не телеграмма. Ее удерживала Ева, которая плакала и осуждала Жана, смеялась и превозносила Жана. Они поссорились из-за Рикеттса, после чего
он отправился в деревню напиться. Сказал, что прикончит
ее. Ева думала, что рано или поздно это случится; конечно, он
изобьет ее, как только вернется. Она считала Жана самым
ревнивым человеком на свете и боготворила его.
В любом случае во многом следует винить именно ее. У
Евы была манера упиваться ощущением собственной красоты. Всякий раз, когда на кухне появлялся новый мужчина, вид
у нее становился такой, будто она оказалась во власти обстоятельств, а может быть, во власти мужчины.
Появлялись соседи, рабочие или торговцы, и Ева будто
бы невзначай подходила и вставала рядом, сонно переводя по
сторонам свои большие широко распахнутые глаза, обрамленные африканскими ресницами, и источала сладкие ароматы, как цветочная клумба. А Жан, любуясь и страдая, следил
за ней, пока не разражалась буря.
Алекс спросила Еву, что заставляет ее так себя вести, почему она флиртует с такими мужчинами, как Рикеттс, если любит
Жана и хочет жить с ним в мире. Ева серьезно объяснила, что,
когда она флиртует, это дает ему возможность встать между
ней и соперником, и тогда она чувствует его любовь и, конечно же, быстро уступает; и это тоже дает ему уверенность в том,
что она его любит.
— Слушай, она ужасная женщина, — заметила Алекс. — Ева
прямо хохотала во все горло, когда объясняла мне все это. Но
тут не до смеха, да она и сама считает, что на этот раз все зашло слишком далеко. Он изобьет ее, а может убить, и tutti
quanti1. Поэтому Ева опять принялась плакать и хотела рассказать мне их историю с самого начала. Я притворилась, что
потеряла терпение, и отправила ее спать.
— Мне придется с ними расстаться, если они будут продолжать в том же духе, — добавила Алекс. — У низших сословий
есть свойство заставлять человека стыдиться своего пола.
Проблемы со слугами были у нее всегда. На самом деле
проблема заключалась в том, что ее доброжелательность и
участие к ним, если они вообще возникали, вскоре приобретали слишком большие масштабы. Она пыталась сохранить
дистанцию, но в конце концов привязывалась к ним и отдава-

[ 64 ]
ИЛ 4/2023

ла много душевного тепла, которым обладала. При этом, входя в их обстоятельства, она воображала, что вовсе не питает
к ним никакого сочувствия. Алекс часто говорила, что хотела
бы, чтобы ее обслуживали машины.
Дверь стояла открытой, но мне почудилось, что в дыхании сада я уловил — по крайней мере, я твердо помнил — легкий запах крови и меда от маленького тельца Люси. Разговор
о Жане, Еве и Рикеттсе снова перенес мои мысли к треугольнику Калленов: добродетельная, страстная женщина с черствым сердцем, печальный мужчина и птица; и тут у меня возникло новое объяснение. Оно заключалось в том, что миссис
Каллен теперь любила мужа меньше, чем хотела бы, и жила с
ним, жила для него, возможно, только для того, чтобы исполнить дорогостоящий и бесполезный договор с самой собой.
Как бы там ни было, эта женщина любила Люси, и я надеялся, что она не захочет с ней расстаться.
Из-за кухонной двери мы услышали негромкий смех в саду. Жан вернулся, но все было не так, как представляла Ева.
Смех, шорохи, и возня — та притворная борьба, которая, когда у парочки все ладится, умиротворяет и предваряет настоящую любовную схватку, — и шаги, удаляющиеся в укромный уголок сада, скрытый платанами. Резной диск луны в ту
ночь не был виден. Она висела под небольшим рыхлым облаком всего лишь бледным пятном, немного антитемноты. Воздух был теплым, как в Танжере, но мне подумалось, что лежать под открытым небом не стоило: трава уже была в росе.
— Ты никогда не выйдешь замуж, дорогая, — сказал я, чтобы подразнить Алекс. — Твоя подруга миссис Каллен думает,
что выйдешь, но у нее нет воображения. Ты побоишься после
такого жуткого невезения.
— Какого невезения? — спросила она, улыбаясь, чтобы показать, что моя насмешка приветствуется.
— Урок был преподан отвратительный.
— Ты не писатель, — сказала она, чтобы поддразнить меня. — Я завидую Калленам, разве ты не понимаешь?
И по выражению ее лица я заключил, что она сама не совсем понимает, имеет ли она в виду именно это.

Иштван Орос
[ 65 ]
ИЛ 4/2023

Стихи
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Пушкин, Лермонтов рисовали на полях черновиков женские головки, то,
се... Маяковский делал неплохие плакаты в окнах РОСТА... Можно привести много примеров того, как талант поэта, писателя прорывался протуберанцем в сфере изобразительного искусства или, наоборот, как дар живописца давал яркие сполохи в области художественного слова. (В связи с
этим уместно вспомнить, что “ИЛ” поднимал эту тему в нескольких номерах
2015 года и что при этом было выявлено немало интересных фактов.)
Но чтобы кто-то занимал в сфере искусства одно из ведущих мест одновременно и как художник (живописец, график), и как писатель (поэт,
прозаик) — такого, кажется, не было (ну, разве что в какой-нибудь далекой древности, куда моя скромная эрудиция не дотягивается).
И вот такой феномен обнаруживается в наши дни, причем совсем рядом, в Венгрии. Художник-график Иштван Орос (р. 1951) давно завоевал
всемирную известность — в частности, благодаря своему специфическому
стилю, который называют то оптическим искусством, то “атакой на глаза”.
Одна из его излюбленных форм в живописи — так называемая анаморфоза (рисунок, суть которого можно увидеть лишь в зеркальном цилиндре,
поставленном в центре полотна).

© Orosz Istvаn, 2022
© Юрий Гусев. Перевод, вступление, 2023
Стихи и рисунки публикуются с любезного разрешения автора.

[ 66 ]
ИЛ 4/2023

Стоит, наверное, сказать: к подобным приемам (трюкам) иногда обращаются люди, которые просто не очень хорошо умеют рисовать. Иштван
Орос — в этом легко убедиться — не только обладает огромными знаниями в области изобразительного искусства, но и виртуозно владеет всем
классическим и современным инструментарием живописи и графики. И к
тому же он наделен (чуть не сказал: нечеловеческой) невероятной трудоспособностью. Кроме основной своей “специальности”, он много и успешно работает в анимационном кино, иллюстрирует книги и т. д. Анаморфозы его выполнены на высочайшем уровне графического искусства. Он
удостоен многих престижных международных наград и премий; города, где
проходили его выставки, невозможно перечислить, — были они и в России, от Санкт-Петербурга до Тюмени.
Словом, я был очень удивлен, увидев его стихи, которые по качеству
ничуть не ниже творчества самых известных поэтов современности. Пожалуй, больше всего меня подкупило то, что почти все его стихотворения —
это поэзия в классическом смысле слова, то есть стихи, в которых есть не
только свежая, яркая образность, не только мысль и чувство, но и размер,
и рифма. (Принимая все доводы, я тем не менее не очень могу понять, почему адепты “свободного стиха” требуют отбросить все те элементы формы, которые языковая культура человечества вырабатывала и отшлифовывала тысячелетиями. Попросту говоря, не могу понять, чем верлибр лучше
классического, или правильного, стиха.)
Однако Орос остается самим собой и в поэзии: многие его стихи — вещи с загадкой, с секретом, он не упускает случая поиграть с материалом, со
смыслом, любит и визуальные эффекты.
Конечно, показать в журнальной подборке все богатство его палитры
(здесь имеется в виду только поэзия) невозможно. Я пытался это сделать
хоть в какой-то мере...
Нельзя не упомянуть и о третьей ипостаси Ороса — об Оросе как прозаике. Он и тут — на высоком уровне. Об этом свидетельствует уже переведенный на русский язык его роман “Шахматы на острове” (зерно сюжета — шахматная партия, сыгранная Лениным и Богдановым на Капри, в
гостях у Горького, в 1908 году). Я только что прочел новый его роман, “Патерностер” (имеется в виду не молитва, а лифт), опубликованный в 2021
году и рассказывающий, голосами разных героев, о самых невероятных и
трагических (но и трагикомических также) перипетиях венгерской истории
после Второй мировой войны. Есть у Ороса и книги рассказов. Надеюсь, в
обозримом будущем читатели журнала смогут познакомиться с этой прекрасной прозой.
В общем, мне льстит, что Иштван Орос носит такую фамилию (“орос” —
по-венгерски “русский”).

Молитва
Отче наш,
в листьях и травах сущий,
солнечный свет и тепло на поля
несущий,
пташек певчих пославший
в небо весеннее голубое,
в раковину вселивший эхо
морского прибоя,
ты — и в глади озерной, и в
горном потоке бурном,
в кольцах на пне столетнем и
в кольцах вокруг Сатурна,
ты — в замирании душ перед
зрелищем кручи могучей
и перед строчкой стиха,
поражающей чудом созвучий,
ты — в сладкой дрожи, когда
явится в памяти вдруг, сквозь
несчитанные года,
запах, касание, вкус — вроде
пустяк, ерунда,
но пустяком этим мирозданье
согрето, —
Отче наш,
как ты делаешь это?

[ 67 ]
ИЛ 4/2023

Сделай так, чтоб от века до века,
сколько длится жизнь человека,
даже если в грядущих эрах
снова будет он жить в пещерах,
про науку, искусство забудет,
к примитивным вернется орудиям,
или, еще на какой-нибудь стадии,
мимикой будет общаться в стаде,
или звуки, что изо рта вылетают,
выразят что-то, понятное стае, —
о, я бы орал, воздев к небу руки,
чтоб до всех долетели те звуки,
бередя и за сердце хватая,
чтобы молча, ошеломленная,
слушала стая,

Иштван Орос. Стихи

Проект

[ 68 ]
ИЛ 4/2023

я бы в ночь слепую, беззвездную
выкрикнул просьбу последнюю, слезную,
вырыл бы в глине, выцарапал на скалах,
если ж и этого окажется мало,
новые выдумал бы письмена,
увековечил на вечные времена,
в каждый компьютер велел бы внести,
пусть висит постоянно в сети,
чтоб любой, как только захочет,
мог открыть на столе рабочем, —
но и тогда ты, Господи, не пропуская ни дня,
напоминай мне, а если не станет меня,
всем и каждому:
да пребудет вовек
Твой проект незаконченный — Человек.

Ars poetica

Моя мечта на диво прихотлива:
хочу, в согласии с законом перспективы,
чтобы луна — иль блик луны зеркальный —
с вином смешалась бы в моем стакане.
Еще хочу, глоток изрядный сделав,
сиянием луны наполнив тело,
поэтом стать...
В конце концов
махну рукой устало:
вон сколько в небе звезд еще осталось.

***
Прощаясь со мной, дорогая, не плачь,
накинь мне на плечи невидимый плащ
с невидимой вышивкой: горы в снегу,
долина, дорога, цветы на лугу,
в цветах-незабудках — надежда и грусть.
И верь: я к тебе непременно вернусь.

[ 69 ]
ИЛ 4/2023

Волхвы
Поля укрыты пеленою снежной,
сидит на голой ветке воробей.
Сижу и я перед холстом и грежу:
закончить надо завтра, хоть убей.
Кто победит в неравной схватке этой:
картину — я, или меня — она?
В бескрайней белизне, ау, найдется где-то
та краска, что сейчас мне позарез нужна?..
Нетронут снежный холст, и все же вижу:
бредут в снегу волхвы, и думается мне:
ища младенца, подходя все ближе,
меня они — заметили в окне?

Фильм
Памяти Андрея Тарковского
В стеклянном свете райского полудня,
подобно мошке в капле янтаря,
весь мир лежит, недвижно и безлюдно,
в извечном лете золотом горя.

И вот в тяжелой кроне, где-то с краю
один-единственный листок затрепетал.
Струей промчался ветерок, играя,
по глади озера, блестящей, как металл.
Кругами радужными волны разбежались,
от центра к берегам, литую гладь дробя.
Хрустальный диск, массивный, как скрижали,
глядит с небес на самого себя.

Иштван Орос. Стихи

Ни шороха, ни тени. В вертикальном
потоке света, в полной тишине,
не то приснившимся, не то реальным,
является ландшафт с экрана мне.

[ 70 ]
ИЛ 4/2023

Дерзнет ли кто-то в паузе безветрий,
почуяв вечности космическую жуть,
в волшебный, бесконечный мир симметрий
с благоговейной дрожью заглянуть?
И, заглянув, кто после согласится,
заговорив или с трудом смолчав,
с небес упасть, как раненая птица,
на острие сверкнувшего луча?
Но — гаснут краски, словно выцветая,
и сквозь сегодняшние мрак и пыль
просвечивает древняя, седая,
косноязычная, святая быль.
И окоем становится просторен:
леса, поля, и вновь леса окрест...
И — чу! — с кривых, убогих колоколен
доносится пасхальный благовест.

Попытка повернуть время вспять
Точно таким же был раньше этот бумажный лист,
только был он бел, пуст и девственно чист.
Представь, что нет на нем совсем, совсем ничего,
просто-напросто удали эти восемь строчек с него,
сотри ластиком, потом что осталось, сдуй или стряхни,
будто не было этих шестидесяти семи слов, будто они
не были здесь написаны, будто ты и не думал писать
эти триста тридцать девять символов — и время вернется
вспять.

Стихотворение
Я
сочиняю
стихотворение.
Оно перед тобою, в этой
книге. Книга стоит на полке, в
комнате с венецианскими окнами.
Комната находится в городе, а города
уже нет нигде, его сотрут с лица земли во
время войны, о которой говорится в этом самом
стихотворении. На этой войне убьют того поэта, что
пишет стихи в этой вот комнате с венецианскими окнами.

Я
напишу
стихотворение.
Оно будет напечатано
в книге, книга будет стоять на
полке, в комнате с плотными шторами
на окнах. Комната будет находиться в городе,
а города не будет нигде, он будет стерт с лица земли
во время войны, о которой говорится в этом стихотворении.
Войны, на которой убьют того самого поэта, что будет сочинять
стихи здесь, в этой комнате со шторами на венецианских окнах.
Я
написал
стихотворение.
Оно было напечатано
в книге, которая стояла на
полке, в комнате с плотными шторами
на больших окнах. Комната находилась в городе,
а города уже не было нигде, он был стерт с лица земли во
время войны, о которой говорится в этом самом стихотворении.
Войны, на которой убьют того самого поэта, что будет сочинять свои
стихи здесь, в этой комнате со шторами на высоких венецианских окнах.

[ 71 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн
[ 72 ]
ИЛ 4/2023

Музыкант
Повесть
Перевод с китайского Виталия Андреева

Боя отложил свою лютню и
сказал:
— ...Все, что ты чувствуешь,
наполняет и мое сердце.
Куда могут скрыться мои
мысли?

Древнекитайский трактат
Ле-цзы. Глава Вопросы Тана1

1. Саксофон дождливой ночью

О

СЕННИМ вечером 1957 года бисерный дождь (едва
различимый и все же в самом деле некогда существовавший) моросил над воображаемым мной Ленинградом. Нити дождя, скашиваясь на ветру, падали на серые фасады, делая их еще серее и темнее, замутняя контуры окон, из
которых лился теплый желтоватый свет, а дальше, на улице,
капли ударялись о вымышленный зонт, захлебываясь нескон-

© Shanghai Sanlian, 2020
© Виталий Андреев. Перевод, 2023
1. Перевод В. В. Малявина.

[ 73 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

чаемым шепотом. У стоящего под зонтом мужчины был поднят воротник куртки, голову покрывала фетровая шляпа. Под
придорожными липами, сквозь поредевшую желтую листву
он неотрывно следил за домом номер 19, расположенным напротив. Тихая старая улочка, затерянная где-то на западном
краю города, по вечерам делалась почти безлюдной. Мощеная мостовая почернела от дождя и чудилась рыхлой, точно
чешуя исполинского зверя. В темноте переулка был косо припаркован легковой ГАЗ с налипшими на мокрую крышу палыми листьями. За лобовым стеклом загадочно маячили оранжево-красные огоньки.
Дом под номером 19 был бетонной пятиэтажкой и смотрелся невзрачно. В этот час более половины выходящих на
улицу окон светились, но все без исключения были задернуты. Похоже, каждый сгусток приглушенного света замышлял
что-то недоброе. Час назад на третьем этаже муж с женой ссорились приглушенными голосами. Откуда-то донеслось шипение сковородки. Детский плач. Хлопнули гулко двери.
Пронзительно, словно на пустоши, завыла собака... После десяти вечера все эти звуки тонули в сумерках, и теперь только
дождь бесконечной дробью отзывался в ушах. Мужчина же с
зонтом выжидал, когда появится совсем другой звук. В четверть двенадцатого дождь усилился; лишь тогда та самая музыка наконец-то зазвучала. Она тайком вылетела с восточного крыла пятого этажа и теперь лилась из окон длинной
тонкой мелодией, странной и дерзко-игривой, будто дразнившей ниточки дождя. Какое-то время мужчина сосредоточенно прислушивался, и, убедившись, что источник звука находился в крайнем окне пятого этажа, сделал решительный шаг
под свет фонаря, и резко захлопнул зонт. Это был условный
сигнал. Дверцы машины синхронно распахнулись, оттуда выскочили трое одинаково одетых мужчин, быстрой походкой
подошли к человеку с зонтом, а дальше все вместе бросились
к дому и исчезли за дверью парадной.
На днях в отделение милиции поступила анонимная жалоба: в одном доме кто-то по ночам играет на запрещенном инструменте, предположительно на саксофоне. Подобного орудия
распространения упаднических капиталистических нравов в
Ленинграде уже давно не было слышно, поэтому милиция отнеслась к делу со всей серьезностью. Саксофоны в СССР еще с
1947 года стали запрещать и конфисковывать, а потом собрали
и вообще уничтожили. Джазовым музыкантам пришлось сменить профессию, а то и отправиться в ГУЛАГ... Сталину джаз
не нравился. Пришедший ему на смену Хрущев к музыке относился по-разному и иногда допускал послабления, но нелюбовь

[ 74 ]
ИЛ 4/2023

к джазу оставалась неизменной. Иметь саксофон, неиссякаемый источник противных социалистической идеологии веяний, было совсем не то же самое, что тайком слушать запрещенные пластинки. Любителя западных пластинок народные
дружинники могли подвергнуть критике, поставить отметку в
личном деле, на том все и кончилось бы; а вот за саксофон грозило кое-что почище, тут могли и сослать на энное число лет в
Сибирь долбить вечную мерзлоту.
Отряд в штатском вел наблюдение за домом уже три ночи
подряд. Тот, кто играл на духовом инструменте, действовал
умело, так, чтобы его не обнаружили. В первую ночь с наступлением сумерек он выдул несколько отрывистых нот и затих,
так что определить его местонахождение не представлялось
возможным, зато было установлено, что это действительно
был саксофон. За вторую ночь не прозвучало ни звука. Лишь
на третью ночь он ослабил бдительность, видимо, считая, что
его прикроет шум дождя.
Стук в дверь глухой ночью накрепко связал тишиной целый дом. Каждый, очнувшись ото сна, затаил дыхание, думая
о том, не в его ли дверь стучались секунду назад. Музыка на
пятом этаже оборвалась внезапно, лишь только на лестнице
раздались шаги. Но это было не страшно: инструмент-то никуда не денется. Удары кулака раз за разом обрушивались на
дверь, мерно, без передышки, грозно и напористо. В тот момент, когда милиционеры уже собирались ломать дверь, она
распахнулась.
Комнату снимал двадцатидвухлетний студент Иван Ильич
Варгин. Пока один из вошедших милиционеров записывал
его данные в блокнот, другие уже приступили к обыску. Дело
свое они знали отлично и потому управились за десять минут:
пооткрывали все шкафы и ящики, перевернули матрас, распороли обивку дивана. Теперь по всему полу валялись книги,
одежда и куски поролона, вывалившегося наружу. Но вот незадача: никаких следов саксофона не обнаружили. Студенту,
очевидно, было невдомек, почему у него проводят обыск. Он
подобрал с пола книжку, поднял ее перед собой и робко заметил, что вся литература одобрена цензурой, и разве можно
вот так разбрасывать собрание сочинений Горького. Один
оперативник бросил на другого осуждающий взгляд и уточнил, не ошибся ли тот с комнатой. Но по его виду было ясно,
что тот ни в чем не виноват. Стоявший поодаль капитан милиции в глубине души подумал о том, как хорошо было при
Сталине: тогда никаких доказательств наличия саксофона вообще не понадобилось бы, хватило бы самой возможности существования саксофона, и парня просто упекли бы за решет-

[ 75 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

ку. А нынче все стало очень уж сложно, развели бумажную волокиту. Он подошел к окну и закурил сигарету, выглянул на
улицу. Ну уж нет, если с такой высоты швырнуть саксофон на
мостовую, шуму было бы не меньше чем от выстрела. Он решил, что будет лучше все-таки задержать и допросить студента в отделении. Оставить этого молокососа на пару суток без
сна — тот сразу всю правду и выложит. Капитан не обратил
внимания, как стоявший за его спиной Варгин побледнел. Если бы в этот момент капитан опустил голову и пригляделся,
то увидел бы, что под подоконником шириной в пару ладоней
тянулись два тонких стальных троса, к внешней стене ими
крепился деревянный ящик. Сверху по ящику прошлись цементной штукатуркой того же цвета, что и стена, так что даже днем заметить его с улицы или из дома напротив было
практически невозможно, виден был лишь выступ под подоконником. В ящике покоился обернутый пледом саксофон,
который Варгин пару недель назад всеми правдами и неправдами достал на черном рынке. Пока в дверь барабанили, он
успел разобрать и спрятать инструмент в ящик.
Капитан затушил окурок о подоконник, повернулся и
только собрался что-то сказать, как вдруг музыка зазвучала
снова. Все присутствующие отчетливо услышали: звуки доносятся из соседней комнаты. Мелодия вроде бы другая, но, судя по тембру, точно саксофон. Несколько милиционеров метнули острые, словно острие кинжала, взгляды в сторону
коллеги, только что наблюдавшего за домом под дождем, и
бросились друг за другом, оставив за собой обескураженного
студента и комнату в полнейшем беспорядке. Дверь в соседнюю комнату отворилась почти сразу, после нескольких ударов ее открыл старик с взлохмаченными сединами. Милиционеры, ни слова не говоря, застыли как вкопанные. В руках у
старика был лаково-черный кларнет, его владелец испуганно
смотрел на пришедших.
— Саксофон? Да откуда ему у меня взяться? — волновался
старик, сжимая в руках инструмент. — Эта штука способна увлечь только молодежь, попавшую под тлетворное влияние Запада. Посудите сами, товарищи, я ведь пожилой человек, хорошо ли со мной так шутить?
Комнату, где жил старик, обыскивать не имело никакого
смысла. За исключением стола, заваленного инструментами
для ремонта часов и всевозможными деталями, да пары самых необходимых предметов мебели, больше в комнате ничего не было. Обстановка более чем скромная. Маленькое,
как иллюминатор, оконце было задернуто плотной занавеской. Кожаный чемоданчик был извлечен из-под узенькой кро-

[ 76 ]
ИЛ 4/2023

вати, в него убирался кларнет. Капитана слегка озадачил тот
факт, что на чемоданчике скопилась пыль. Впрочем, места,
чтобы спрятать тут саксофон, действительно не было. Один
из милиционеров с недоверием спросил:
— Но ваши звуки так напоминали...
— Это недоразумение объяснить нетрудно, вы ведь наверняка знаете, что саксофон происходит от кларнета. Бесстыжие капиталисты его нарочно переделали! Но разница между
ними столь же велика, как между монашкой и танцовщицей...
Капитану хотелось сохранить хорошую мину при плохой
игре, поэтому напоследок он решил поинтересоваться, разрешена ли для исполнения та мелодия, которая только что
звучала. Старик повернулся и извлек из выдвижного ящика
стола документ, протянув его капитану.
— Если у вас есть сомнения по поводу произведения, сперва взгляните вот на это. Перед выходом на пенсию, три года
назад, я двадцать с лишним лет проработал в комиссии по музыкальному надзору Ленсовета.
Капитан прочел имя, стоявшее в пенсионном удостоверении: Сергей Сергеевич Гурьев. Человек на фотографии, без
сомнения, походил на владельца документа. Без единого слова он вернул старику удостоверение и ретировался вместе с
остальными.
Гурьев запер дверь, а потом какое-то время постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам и пытаясь собраться с мыслями. Но стоило ему только направиться обратно к столу и
вернуться к работе, как стук в дверь опять напугал его, хотя
на этот раз постучались лишь дважды и не так громко.
— Сергей Сергеевич, вы еще не спите? — Из-за двери раздался низкий голос студента, того самого, что жил по соседству.
Гурьев приоткрыл дверь и в щелку спросил:
— Что еще?
— Я... Я не знаю, как вас благодарить. Спасибо, вы меня
спасли... Я никогда раньше не слышал, чтобы вы играли на
кларнете. А что это была за мелодия? Я хочу сказать, она была такая красивая, правда...
На лице Гурьева не появилось и тени эмоций, приглушенным голосом он быстро проговорил:
— Чтоб завтра же избавился от своего чертового инструмента, а то я о тебе доложу куда следует. Нечего впутывать в
неприятности соседей! Жуть как надоели мне эти твои концерты! — И выпалив эту тираду, он захлопнул дверь.
Когда студент ушел, Гурьев попробовал вернуться к работе, но понял, что у него ничего не выходит. Что это была за

мелодия? Вопрос этот блуждал в его мыслях, снова и снова отвлекая от всего остального. Он как будто ее уже где-то встречал, как будто она готова была сорваться с его губ в любой будничный день, только вот мелодию эту он никогда не
разучивал и не слышал прежде. Возможно, он видел ее в каком-то произведении, которое рецензировал? Он закрыл глаза и дал волю мелодии струиться в пустоте. Спустя мгновение
он уже мог дотронуться до звуков, до дрожащих частиц света.
Это ощущение прикосновения было таким знакомым. Но фамилия композитора то и дело уходила от погони, прячась в
лабиринтах памяти. Он погнался за ней во тьме, но так и не
сумел ее настигнуть.

[ 77 ]
ИЛ 4/2023

Сергей Сергеевич Гурьев вышел на пенсию в пятьдесят три
года по состоянию здоровья. Начальство объявило ему благодарность за многолетний безупречный труд, вручило грамоту, но пенсию дали такую маленькую, что прожить на нее в
Ленинграде не было никакой возможности. Его малая родина
Диканька превратилась в колхоз, возвращение туда не сулило
ничего хорошего. Добывать средства к существованию он решил чем угодно, лишь бы не иметь больше никакого отношения к музыке. Сергей Сергеевич снял небольшую комнату на
окраине города и сменил род занятий, за несколько месяцев
самостоятельно изучив ремесло часовщика. Так к 1957 году
он сделался одним из лучших часовщиков Ленинграда. Он
брал заказы в нескольких магазинах, но выполнял их только
дома. Раз в неделю часовые магазины присылали на починку
самые трудные для ремонта образцы, а забирали их через несколько дней. Клиенты всегда оставались довольны. Особого
таланта к отладке часовых механизмов у него не было, дело
было в том, что он испытывал настоящее наслаждение от
полного сосредоточения на процессе безо всяких чувств и
эмоций. Все эти годы ему ужасно не хватало именно этого
ощущения беспредметной пустотности в голове. Теперь он
разбирался с зубчатыми колесиками столь же тщательно и осторожно, как некогда воспринимал каждую ноту; прежнее занятие наполняло его жизнь мучениями, зато новое приносило покой. Крохотные шестеренки вращались в безупречном
движении небесных сфер, как бы шлифующих время на равные гранулы. Кристально чистые “тик-так” накапливались в
пустоте, создавая ни с чем не сравнимую строго упорядоченную красоту. Ему нравилось это прозрачное безопасное звуча-

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

2. Часы и птицы

[ 78 ]
ИЛ 4/2023

ние, нравилось смотреть на уставленный всевозможными часами стол и засыпать в наполняющейся бесчисленными “тиктак” комнате, не видя снов.
Его кларнет, превратившись в памятный сувенир времен
юности, все долгие годы лежал без дела под кроватью в кожаном чемоданчике, день и ночь пребывая в немом беззвучии.
Когда в одну из дождливых ночей он услышал происходящее
в соседней комнате брожение, то из сочувствия и находчивости, сомневаясь, он все-таки достал из-под кровати кларнет и
сыграл первое, что пришло в голову. Он нарочно играл ярко, полнозвучно, имитируя саксофон, чтобы вытащить того
студента из безвыходной ситуации. А сыграв, замер в беспокойстве, в ожидании момента, когда в дверь начнут колотить, когда посыпятся вопросы от следователя, когда его лавиной настигнут видения; при этом он почувствовал в звуках
музыки толику чудесного утешения, словно бросивший пить
человек спустя много лет вновь предался сладкому пороку. В
последующие дни его мысли сделались беспорядочными, и
теперь, вопреки обыкновению, он не поспевал с починкой
часов. Та случайно озвученная им мелодия разливалась в его
душе весенним половодьем: его было не побороть, не остановить. События прошлого, точно осадок со дна чашки, поднялись, потревоженные звуками той мелодии. Будто бы он
ненароком произнес запретное заклинание и вызвал духов
минувших дней.
В сумерках какая-то птица опустилась на окно Гурьева.
Встряхнув крыльями и покрутив шеей, запела. Старик поднял голову из-под груды часовых деталей, снял глазную лупу,
но когда глянул в окно, птица, вспорхнув, улетела. Гурьев узнал ее пение. Звонкое, безудержное, как будто даже чересчур
отрадное. Он закрыл глаза и, слушая щебет, стал выводить
линию за линией, рисуя в воображении образ этой птицы: маленький острый клюв, иссиня-черные глазки, белые пятнышки на брюшке, как хлопья снега, черные перышки отливают
зеленой бронзой и пурпурной зарей.
“Питомец Моцарта, — обратился к нему до боли знакомый
голос. — Скворец с пурпурными крылышками. Птицы эти всю
жизнь...” Это было сорок, а может, все пятьдесят лет назад, в
Диканьке, голос принадлежал его учительнице музыки, мадам Юдиной. Ему тогда только исполнилось десять, и каждый
день они вместе с другим мальчиком ходили к ней заниматься на кларнете. За старинной усадьбой раскинулась темная
еловая роща, где обитало великое множество скворцов. До
или после заката птичий грай, будто шум частого дождя, врывался с улицы, порой даже мешая им заниматься. Нрав у этих

[ 79 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

птиц бойкий, они любят форсить, подражая пению других
птиц. Иногда, наслушавшись их выступлений, самому получится высвистеть какую-нибудь мелодию. Мадам Юдина жила
замкнуто, слыла суеверной, но любила детей, играла на многих инструментах, проживая в унаследованном ею доме в обществе одной лишь старой служанки. Она одинаково хорошо
знала народные сказания о нечистой силе и сюжеты из жизни великих музыкантов, нередко рассказывала им что-нибудь
в перерыве. Были истории о леших и кикиморах, о Снегурочке, а еще о кладах, спрятанных на болотах, о живущем в дупле дерева чёрте; о том, как разозлившийся Бах сдернул с себя
парик, как Моцарт играл в бильярд и как Брамс прогуливался
по лесу... Как-то раз, когда к вечеру птичье щебетанье сделалось громким настолько, что даже заглушило ее голос, она остановила рассказ и с беспомощным видом улыбнулась.
“Питомец Моцарта, — рассказывала она, — скворец с пурпурными крылышками. Птицы эти всю жизнь заняты тем,
что распевают подслушанные ими тут и там мелодии, а чаще
всего горланят без умолку, лишь бы отыскать свою песнь праха”. По ее словам, однажды Моцарт в лавке у некоего торговца услышал, как скворец исполнил пассаж из его фортепианного концерта. Удивлению композитора не было предела, он
купил этого скворца и с большой заботой принялся его растить. Спустя несколько лет питомец умер, и Моцарт даже устроил скворцу маленькие похороны. Она сказала, что в детстве один органист из церкви поведал ей старую легенду о
скворцах. Будто бы Бог, создавая скворца, творит мелодию,
по форме идеально повторяющую душу птицы, и прячет эту
мелодию где-нибудь, чтобы птица искала ее. Может, она сокрыта в течении родника, или в колыхании кроны дерева,
или прямо сейчас витает в чьей-нибудь голове. Целую жизнь
скворец распевает, заливается на все лады, передразнивает
звуки, которые слышит, и все для того, чтобы отыскать свою
мелодию. Но стоит только скворцу исполнить эту мелодию,
как его тело тут же обращается в прах, а душа сливается с этой
мелодией воедино, чтобы больше никогда с ней не расставаться... “Значит, скворец вот так взял и умер?” — спросил маленький Гурьев. “Не умер, а оказался в мире музыки. Этот
мир намного ближе к Богу, чем наша земная юдоль...” Мадам
Юдина рассказала, что ее матушка однажды своими глазами
видела, как скворец развеялся в прах. Ее мать некогда жила в
Москве, слыла известной виолончелисткой (это был единственный раз, когда мадам Юдина упоминала о своих родных),
и когда ей было шестнадцать, один раз, исполняя этюд на
виолончели, она вдруг увидела, как на пюпитр опустился

[ 80 ]
ИЛ 4/2023

скворец. Он совсем не обращал внимания на нее, все щебетал, высоко подняв головку, а потом неожиданно запел фрагмент из фуги, которую она разучивала весь день. Поначалу он
немного фальшивил, но после нескольких попыток у него наконец получилось спеть все правильно. В одно мгновение
скворец широко раскинул крылья, вновь соединил их, и его
черное тельце превратилось в комочек, а в следующую секунду рассеялось, обратившись в мельчайшие частицы праха. Ее
мать отчетливо наблюдала, как прах развеялся в воздухе, и видела, что каждая частица имела форму какой-нибудь ноты.
Эти ноты распались на еще более многочисленные мелкие
ноты, пока наконец не исчезли совсем. Ее мать уверяла, что
видела все наяву, но бабушка и дедушка мадам Юдиной решили, что у внучки начались видения из-за того, что она слишком много занималась на инструменте... Впервые услышав эту
историю, Гурьев еще долго размышлял о ней, но больше ему
не доводилось слышать ничего подобного. А когда ему исполнилось восемнадцать и он уехал в Ленинград (тогда еще именовавшийся Петроградом), скворцы ему на глаза почти не попадались.
Настольные часы на углу столешницы внезапно пробили
семь ударов. Бом! Бом! Бом-м!... Ярко-серебристые круги расходились холодной рябью прямо перед глазами Гурьева, прогоняя грезы. За окном была кромешная тьма. Гурьев зажег
лампу. Он услышал, как ток заструился по проводам, перед
тем как пролиться светом из лампочки и осветить крошечные детали часов и его седые волосы. Он попробовал собраться с мыслями, сосредоточив их на анкерном механизме
карманных часов, но у него ничего не вышло. Гурьев вздохнул, и хотел было выключить свет и лечь спать, как вдруг от
двери донеслось — тук-тук!

3. Архив и муравейник
На столе в архивном зале лежали четыре папки. Следователь
Кузьмин потратил два часа на то, чтобы вытащить их из залежей старых документов. Он догадывался, что содержимое
этих папок как-то связано между собой, и пытался выстроить
логическую цепочку. Взяв кофейную чашку, он сделал глоток
и принялся за чтение с самого начала.
Первый документ — отчет от 27 октября 1957 года о проведении выезда на место предполагаемого преступления. Кузьмин тоже принимал участие в той операции. Он был направлен на улицу наблюдать и слушать, из какого окна доносится

[ 81 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

музыка, но он, кажется, допустил ошибку. В отчете были перечислены основные подробности: указано, что в ходе обыска,
проведенного в комнате, которую занимает студент Варгин, не
было обнаружено заявленного в оперативной информации
саксофона, вследствие чего обыск был прекращен; само собой,
никакого упоминания о недоразумении с кларнетом не было и
в помине. Но благодаря своей привычке уделять внимание деталям, Кузьмин занес фамилию старика в свою записную книжку. Кроме того, он достал в гражданском архиве личное дело
студента Варгина и личное дело старика, и сейчас они вместе с
милицейским отчетом лежали рядышком на одной стороне
стола.
Вторая папка содержала протокол допроса Акулы. Таким
было прозвище мелкого уличного фарцовщика, приторговывавшего всякой запрещенкой. К папке прилагался пакет с вещественными доказательствами, внутри покоился рентгеновский снимок с чьим-то запечатленным на нем черепом. Уголки
снимка отрезали так, что получился не совсем ровный круг, а
по центру было проделано маленькое отверстие. Кузьмин поднес снимок к лампе и стал рассматривать. На свету проступили
многочисленные тоненькие дорожки, неглубокие, расходящиеся от центрального отверстия, точно годичные кольца деревьев. Он знал, что это примитивная кустарная пластинка, по
качеству так себе, легко ломается, но зато дешевая. Года два назад такие пластинки стали жутко популярными в подпольном
музыкальном мире. Виниловые пластинки стоят дорого, вот
самая отчаянная молодежь и повадилась скупать в больницах
ненужные рентгеновские снимки, записывать на них запретный джаз или рок-н-ролл, после чего тайком продавать с рук.
Рентгеновские снимки тонкие и очень гибкие, их можно скрутить в трубочку и засунуть в рукава, для переноски и продажи
лучше не придумаешь. Так как на снимках изображены всевозможные кости, их прозвали “пластинками на костях”. В Ленинграде сейчас действуют по крайней мере три организованные
группы, занятые производством и сбытом таких пластинок, ну
совсем распоясались. Ту пластинку, которую он держит сейчас
в руках, нашли во время обыска у фарцовщика. Правда, тот —
всего лишь мелкая сошка, последний в цепочке, покупал и продавал совсем мало, никаких ценных сведений от него не получено. В показаниях сказано, что пластинки он доставал всегда
в разных местах, сначала платил незнакомцу (в маске и черных
очках), после чего в указанном месте (в камере хранения или
под скамейкой в парке) забирал товар, и о том, кто был поставщиком, практически ничего не знал. Парня приговорили к
двум годам исправительных работ.

[ 82 ]
ИЛ 4/2023

Кузьмин принес граммофон и установил “пластинку на
костях”, насадив на шпиндель идеально подходящее отверстие, после чего опустил иглу. Череп принялся вращаться, и
из него стали возникать звуки музыки, будто оторвавшиеся
от костей воспоминания. Послышались разнообразные шумы, напоминавшие шелест дождя, и вдруг запела женщина.
Казалось, будто она стояла под моросящим дождем и отрешенно напевала слова. Исполнила пять или шесть песен подряд. Кузьмин ни слова не понимал по-английски и не знал названий, но эти песни показались ему не такими уж плохими.
Когда слова стихли, он подумал, что пластинка кончилась,
но тут раздался голос, приглушенно выдав по-русски несколько фраз, тяжело и глухо. Спустя мгновение зазвучал саксофон. Кажется, это была запись живого концерта. Музыка
переливчато зазвучала: сперва берущей за душу мелодией, затем бурной и чудной импровизацией. Бит барабанов вихрем
подхватывал тему. Когда все стихло, послышались жидкие
аплодисменты со свистом. Там людей много было, целый
подпольный концерт, подумал Кузьмин. Значит, они не только западный джаз на грампластинки переписывают, а еще и
сами поигрывают это на концертах. Насколько он понял, такие “пластинки на костях” должны были продаваться особенно хорошо. Вот что отличало эту организованную группу от
остальных.
Пару дней назад, прямо перед тем, как начался тот неудачный обыск, Кузьмин строил планы ареста человека, играющего на саксофоне, чтобы потом добиться от него признаний, узнать, как был приобретен саксофон на черном
рынке, и, скорее всего, ниточка потянулась бы дальше, к
тем, кто записывает “пластинки на костях” и устраивает концерты с саксофонами. Если бы удача ему улыбнулась, может,
он поймал бы исполнителя и организатора в одном лице. Но
он допустил ошибку. Маленькую, но вызывающую подозрения ошибку. Во-первых, Кузьмин не слишком-то верил в то,
что мог промахнуться и выбрать не то окно, ведь у него всегда был отличный слух. К тому же звуки саксофона, услышанные им с улицы, несмотря на похожий тембр, все-таки отличались от звуков кларнета. Во-вторых, подозрительным был
сам момент, когда заиграл старик. В таких коммуналках стены очень тонкие, и старик должен был хорошо слышать все,
что происходило в соседней комнате. Тем непонятнее было,
почему он заиграл так внезапно. Если старик намеренно покрывал студента, разве это не доказывает факт существования саксофона? Только они не смогли его найти. В-третьих —
хоть это было в меньшей степени связано с делом и интере-

[ 83 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

совало Кузьмина просто из любопытства, — что это вообще
за ведомство, о котором упомянул старик, что еще за комиссия по музыкальному надзору? Раньше он где-то слышал о
ней, но ничего конкретного, знал только, что комиссию эту
прозвали “святой обителью”. Выходило как-то слишком загадочно, неизвестно было даже, где в Ленинграде находится
это ведомство.
Он взял оба личных дела и, поколебавшись, решил отложить более интересное на потом, а сперва ознакомиться с
личным делом студента Варгина. Папка была тоненькой — молодой как-никак. Он с головой погрузился в чтение и в итоге
заметил единственную странность: в одном из разделов было
упомянуто, что Варгин общался с ровесником, одевающимся
броско и странно, по прозвищу Летун. Показательным был
случай на танцевальном вечере: когда кто-то заиграл на трубе
упадочную мелодию, несколько человек стали подпевать, и
Варгин был в их числе. Местный отряд дружинников, получив жалобу, устроил облаву. Трубача скрутили, а парочке стиляг в невозможного цвета брюках и с коками на головах прямо на месте подрезали волосы. Так как трубач мог играть и
классическую музыку, дружинники не могли точно разобрать, что именно исполнялось в тот вечер. Случай этот нельзя было считать важным происшествием, но все-таки по музыкальной части за студентом уже кое-что числилось, и на
это стоило обратить внимание. Впрочем, это было все, что
удалось на него собрать.
На часах была уже половина первого. В то самое время,
когда Кузьмин взял в руки личное дело Гурьева, в дверях материализовался дежурный ночной смены и спросил, не хочет
ли Кузьмин пропустить по стаканчику для поддержания тонуса. Он вежливо отказался. В этом году Кузьмину исполнилось
двадцать восемь лет, он был невысок и худощав, держался тихо, ходил в толстенных очках, обычно смотрелся чересчур
серьезным, и потому в отделении его недолюбливали, даже
посмеивались над ним. Ему же по душе больше была кабинетная работа, а не оперативная. Он подал заявление на работу
именно сюда, в это отделение милиции, потому что здесь находился самый большой в Ленинграде архив. Когда рабочий
день заканчивался, он частенько брал ключи у сотрудника архива и по нескольку часов засиживался в окружении стеллажей. Там он чувствовал себя как рыба в воде. Вообще-то он
интересовался не тем, что было связано с его расследованиями, скорее, он полагался на свои личные пристрастия. Ему и
в голову не приходило, что эта привычка позволит ему отточить превосходные аналитические способности, особенно в

[ 84 ]
ИЛ 4/2023

области логической индукции (благодаря чему через много
лет его примут на работу в КГБ и он получит разрешение на
просмотр еще большего количества архивных документов).
Но подсознательно он догадывался, что нынешний интерес к
архивам напоминает его детское пристрастие к муравейникам, а по сути это и вовсе одно и то же.
С детства Кузьмин был застенчив, мягкотел, привык терпеть обиды, именно поэтому на работе он хладнокровно сносил насмешки со стороны своих коллег-милиционеров. Когда
он был ребенком, его любимым занятием было вот какое: он
наполнил ящик из-под аквариума землей и стал выращивать в
нем муравьев. Муравьям и невдомек было, что кто-то из людей наблюдает за всем, что они делают, видит каждый уголок
муравейника сквозь стеклянную стенку. Они с тем же упорством рыли землю, таскали что-то, выделяли секрецию и двигали своими антеннами. Стекло — удивительный материал, сразу делает видимым то, что сокрыто под землей. Он тщательно
заботился о муравьях, но нередко устраивал им катастрофы:
лил воду в отверстие, напускал дыма, порой даже выборочно
давил одного или двух муравьев или же бросал в муравейник
осу. Он смотрел, как в рядах муравьев начиналась паника, и
как-то раз ему пришло в голову, что подобное наслаждение
доступно одному Богу. Кузьмин день за днем завороженно
глядел на муравьев, играл с ними, пока однажды стеклянный
аквариум не поднял рассерженный отец и, несмотря на крики сына, разбил вдребезги, бросив его прямо о землю... Теперь же он мог безмятежно сидеть в архивной комнате под
дрожащим светом лампы, удовлетворяя свои личные прихоти, и никто не мог ему помешать. Кузьмин чувствовал какоето счастье, ему казалось, что целый город был помещен в
стеклянный аквариум.
Он хлебнул кофе, раскрыл папку с личным делом Гурьева
и с аппетитом принялся за чтение.

4. “Святая обитель ”
Родился в августе 1901 года. Миргородский уезд Полтавской
губернии Украины. Отец сельский врач. В 1919 году поступил
в Петроградскую консерваторию, где изучал композицию,
учился на отлично. Весной 1920 года, участвуя в демонстрации, получил ранение в области лба прикладом винтовки, после чего взял годовой академический отпуск. После окончания остался в консерватории ассистентом профессора, через
пять лет получил место преподавателя. В 1930 году его учи-

[ 85 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

тель из-за неосторожно высказанного в письме мнения был
арестован, Гурьева также вызвали на допрос, но в конце концов отпустили. Однако он потерял работу, два года нигде не
числился, неизвестно, на что жил. В 1932 году его приняли на
работу в комиссию по музнадзору Ленсовета. За время службы хорошо себя проявил, ни разу не допустив ошибки. В 1954
году был отправлен на пенсию в связи с потерей работоспособности.
Кузьмин перевернул страницу и заметил приколотые
скрепкой результаты медицинского обследования, проведенного в конце 1931 года. Бланк был весь исписан трудными для
понимания терминами, и Кузьмин смог осилить лишь самое
начало: “Вследствие черепно-мозговой травмы, нанесенной
твердым предметом, пациент на короткий период впал в кому. После выздоровления возникла мощная синестетическая
реакция организма, затронувшая прежде всего слуховое восприятие. Данный феномен сохранился в последующие годы”.
Видимо, речь шла о ранении 1920 года, подумал Кузьмин. В
заключительной графе “Диагноз” было написано следующее:
“Результаты тестов подтверждают синестезию пятого уровня, что может служить основанием для оформления заявки;
рекомендовать”. Ниже стояла неразборчивая подпись врача.
Странно было то, что этот документ предназначался для Ленинградского комитета по культуре. А на следующий год
Гурьева приняли в ту самую комиссию, так называемую “святую обитель”. Какая между этими двумя фактами связь? Кузьмин решил, что должен разобраться в этом во что бы то ни
стало.
Прямой запрос он направить не имел права, так как не являлся сотрудником КГБ. Он задумался, кусая ногти, потом
встал и с одного из стеллажей взял список вышедших на пенсию сотрудников Ленсовета. Спустя пятнадцать минут ему попалась фамилия Гурьева. В тот год в комиссии музнадзора тот
оказался единственным вышедшим на пенсию. Кузьмин перевернул еще несколько страниц и увидел, судя по списку, что в
прошлом году на пенсию вышел еще один сотрудник комиссии по музнадзору, некто Кириллов. Рядом с его фамилией
стояли адрес и домашний телефон. Этот метод Кузьмин с годами выработал сам: если хочешь разобраться, как работает
какое-нибудь ведомство, нет лучшего способа, чем опросить
какого-нибудь вышедшего в отставку сотрудника. Они как сорванные ветром и упавшие на землю сухие листья, хрупки и
бесполезны, зато хранят тайны целого леса. Недолго думая,
он взял трубку стоящего на столе телефона. В этом заключался еще один прием Кузьмина: когда не было формальных ос-

[ 86 ]
ИЛ 4/2023

нований для задержания и допроса, можно было ошарашить
ночным звонком и от имени официальных властей задать несколько вопросов. И неважно, о чем спрашивать: разбуженный таким звонком человек не будет сомневаться в статусе
звонящего, у него и времени не останется для догадок, сразу
все факты выложит дрожащим голосом.
Трубку взял Кириллов собственной персоной. Старик, очевидно, только проснулся, голос у него был надтреснутый.
Кузьмин сказал ему, что звонит из милиции, но не сообщил,
по какому делу, а сразу же принялся участливо интересоваться, как живется Кириллову на пенсии. Сбитый с толку собеседник осторожно упомянул, что сейчас подрабатывает в одном
театре. Конкретно ничего не сказал, пустился в расплывчатые
объяснения, но Кузьмин догадался, что старик со своим богатым опытом предлагал театру услуги, исправляя новые музыкальные произведения для оперы и балета так, чтобы те легче
проходили цензуру в комиссии по музнадзору. Кузьмин произнес еще пару ничего не значащих фраз, и лишь тогда упомянул
о Гурьеве.
— Не сказать чтобы мы были хорошо знакомы, — отвечал
Кириллов. — Верно, я у него много лет в подчиненных числился, но мы с ним почти не общались, кроме как по служебной надобности. Способности у него были выдающиеся, мы
все признавали это...
Кузьмин спросил, как его приняли на эту работу и как проходила служба в ведомстве. Собеседник замешкался, как будто сомневаясь, есть ли у Кузьмина допуск к этой информации.
Кузьмин покладистым тоном сказал, мол, ничего страшного,
если по телефону неудобно об этом говорить, то завтра он может заехать прямо к нему домой или пригласить в отделение
милиции для беседы. Кириллов, немного помявшись, рассказал все, что было ему известно.
В 1932 году, после создания Союза композиторов СССР,
было принято решение учредить специальное ведомство, которое занялось бы проверкой музыкальных произведений.
Только одобренная этим ведомством музыка могла исполняться в концертных залах или в театрах, а также публиковаться в
Музиздате. До этого цензором выступала Дирекция театрально-концертных мероприятий, и для работы приглашались
консультанты, как правило, политически благонадежные и
достигшие творческих успехов музыканты, которым надлежало проверять и оценивать музыкальные произведения. Однако
в тот период была одна серьезная проблема: поручиться за благонадежность специалистов было невозможно. То между людьми творческих профессий возникнут дружеские чувства, то

[ 87 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

разгорится вражда, так что ужасно трудно избежать конфликта интересов. С другой стороны, консультант ведь тоже занимается творчеством, и сегодня, может быть, он в роли специалиста проверяет чужие произведения, а завтра, как знать,
его могут арестовать и признать в чем-нибудь виновным. Если
такое случится, придется все проверенные им раньше произведения перепроверять заново, всю работу придется делать с
самого начала. В общем, тут требовался более тщательный, научный подход к надзору за музыкой.
Попервоначалу идея была предложена товарищем Ждановым. Он изобретательно выдвинул концепцию передачи музыки другим типом чувственного опыта, например, с помощью конкретного изображения, которое затем можно будет
подвергнуть оценке, сделать видимым и доступным для повторного рассмотрения. Выслушав рекомендации многих ученых умов, он в конце концов одобрил план вербовки синестетиков для выполнения этого замысла. Синестетики обладают
особенным восприятием, при котором у них смешиваются
сигналы перцепции разных чувств, будь то зрение, слух, обоняние, тактильные и вкусовые ощущения: одно чувство может
легко сочетаться с другим. После надлежащей политической
подготовки и обучения основам музыкальной теории завербованные синестетики превращаются в идеальный инструмент
оценки музыки с точки зрения идеологической благонадежности. Алгоритм проверки следующий: несколько синестетиков слушают одно и то же произведение, записывая образы,
которые рождает в их сознании музыка, а затем эти записи
сравниваются, конечную резолюцию дает синестетик более
высокого уровня, что позволяет в значительной степени компенсировать фактор неопределенности, присутствующий в
оценках разных синестетиков. К примеру, одну и ту же мелодию один может представить в форме тумана, другой — в форме озера. В конце концов отчет о содержании того или иного
произведения составляется по результатам визуального описания, которое затем проверяется руководящим лицом на
предмет идеологической правильности. Это наиболее научный, вернее, на первый взгляд наиболее научный метод цензуры в области музыки.
Отдельные представители музыкального сообщества выдвигали возражения, утверждая, что это возможно лишь тогда, когда программные названия указывают на конкретные
образы. Но музыка без названия — это всего лишь музыкальный поток, содержащий невыразимые эмоции. Разве можно
обращаться к подобным импрессионистским методам, чтобы
анализировать эти образы? На это товарищ Жданов с удиви-

[ 88 ]
ИЛ 4/2023

тельной проницательностью отвечал, что музыка, не отражающая глубинных социальных процессов, должна быть признана далеким от реальности формализмом. При подаче на
проверку музыкальное произведение надлежало снабдить
словесным указанием на его содержание. Он привел интересный, живой пример: перед тем как клиент заказывает блюдо,
он имеет полное право требовать, чтобы повар перечислил
ингредиенты. Речь завершилась бурными аплодисментами. С
особенным пылом рукоплескали те, кто ранее выдвигал возражения, и от этих усилий капли горячего пота катились по
бледным щекам. Они почти слышали, как острие пера зачеркивает их фамилии.
Данный план получил полную и безоговорочную поддержку товарища Сталина. К реализации приступили в 1932 году,
начиная с Ленинграда, а через два года решили распространить и на другие города. Комиссия по музыкальному надзору
была создана при участии Дирекции Музиздата и Главного
управления по культуре, и ей передавались функции проверки
всех тех сочинений, которыми прежде занимались разные ведомства: концертный репертуар, подготовленные к публикации сборники нот, оперные партитуры (хоровыми партиями
занималось другое ведомство), музыка к кинофильмам (сценариями занималось другое ведомство)... Эмблемой новой организации стал серебряный щит на фоне нотного стана, что символизировало работу по охране слуха всего советского народа.
Когда в 1948 году Жданов умер, его преемник “серый кардинал” Суслов оставил все на своих местах, даже увеличил штат
комиссии. Помещение для комиссии выделили на верхнем этаже монастыря на западной окраине города. Это старинное здание с белыми стенами и голубыми куполами окружала дубовая
роща. Монастырь после революции закрыли, на втором этаже
устроили музей, перенеся туда множество икон, снятых с иконостасов разных церквей. И хотя по документам здесь располагался музей, но он никогда не открывался для посетителей, по
сути, это был никакой не музей, а хранилище музейных ценностей. Приходя на работу и уходя с работы, синестетики проходят мимо этих икон с красочными изображениями и безмятежными лицами, что неизбежно вызывает у них всевозможные
немыслимые видения. Практически все они ведут себя сдержанно, не болтают попусту и не смеются, передвигаются не
спеша, и вправду напоминая монахов. Чтобы оказаться на своем рабочем месте, необходимо подняться по винтовой лестнице на третий этаж.
Каждое утро на проходную приносят большую кипу сочинений. Ответственный секретарь вначале записывает имя ав-

[ 89 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

тора в отдельный бланк, определяя для каждого порядковый
номер; проверяет, не упоминается ли где-нибудь в нотах имя
автора, и если находит, то замазывает его чернилами, после
чего номерной печатью ставит на каждом листе соответствующий порядковый номер. Все это для того, чтобы обеспечить справедливую оценку. Затем партитуры без указания авторства кладут в маленький лифт для бумаг и доставляют,
минуя заставленный иконами второй этаж, сразу на третий.
Третий этаж разделен на множество звуконепроницаемых
комнаток, по одной на каждого человека, как правило, с письменным столом и музыкальным инструментом. Проверяющий сотрудник исполняет по нотам произведение, с закрытыми глазами проникается его содержанием, после чего
подробно записывает увиденное в воображении, иногда фиксируя запахи, вкусы и тактильные ощущения, что также служит основанием для оценки. Некоторые композиторы действуют хитро и лукаво, сами не имея понятия, о чем идет речь
в собственном произведении. Такие возьмут да и присовокупят что-нибудь банальное, к примеру, “волжские волны” или
“лунный свет на заснеженном лугу”... Более величественные
произведения нарекут “Гул на сталелитейном заводе в разгар
работы” или “Рев пересекающего равнину поезда” в надежде,
что им повезет и у проверяющего перед глазами возникнет
какой-нибудь похожий образ. Вероятность этого крайне мала. Как правило, одну партитуру проверяют пять синестетиков, а объединенный отчет с описательными фрагментами
анализируется, обобщается и, наконец, ложится на стол начальству. После того как проверка пройдена, ответственный
секретарь по порядковому номеру находит имя композитора
и информирует его о получении разрешения на исполнение
и разрешения на издание. Если же произведение не прошло
проверку, никакого уведомления автору не направляют, партитура просто уничтожается. Композиторы между собой прозвали это учреждение “святой обителью”, не только благодаря находившемуся там прежде монастырю, но и по причине
царившей в его стенах чрезвычайной таинственности. Поговаривают даже, что изо дня в день там сжигают столько партитур, что пламя в печи никогда не угасает, словно негаснущий подсвечник на семь свечей в иудейском святилище.
Общаясь друг с другом, композиторы часто заводят следующий разговор: “Удалось что-нибудь написать?” — “Не спрашивай, опять поставил в святой обители пару свечей”. Этот ответ означает, что партитуры двух произведений не прошли
проверку и были сожжены. Правда, все это надлежит признать ложными слухами, очерняющими деятельность комис-

[ 90 ]
ИЛ 4/2023

сии, поскольку с 40-х годов там для уничтожения партитур начали использовать бумагорезательную машину.
У Кириллова уже с раннего детства проявилась способность к соощущению, целую жизнь не дававшая ему покоя. Заслышав резкий звук тормозов, он ощущал на губах терпкий
вкус резины; стоило кому-нибудь заиграть на музыкальном
инструменте, как у него перед глазами начинали плавать
цветные фигурки, меняющие цвет в зависимости от тональности. Иногда он в одно и то же время осязал и обонял, например, чувствовал запах асфальта, и его ладони тут же делались липкими настолько, что слипались в кулаках, и он не мог
разжать их. Обычно синестетики живут уединенно, стараясь
никому не показываться на глаза, а если и выходят, то надевают черные очки и наушники, и им редко удается найти какуюнибудь подходящую работу. Мир материальный приносит им
слишком большие потрясения. Кириллов получил работу
благодаря рекомендации врача-невропатолога, когда тот ознакомился с результатами анализов, правда, пришлось вытерпеть бесконечные проверки, больше напоминавшие следующие одна за другой пытки: его и Гурьева, поступающих на
службу в один год, заставляли слушать всевозможные странные звуки, требуя рисовать образы, которые возникали в их
сознании. Ходили слухи, что у Гурьева обнаружилась высокая
синестетическая чувствительность после происшедшего с
ним несчастного случая. Уровень синестезии у него был самым высоким, к тому же имелся опыт преподавания в консерватории, благодаря чему его профессиональные навыки посчитали выдающимися.
В “святой обители” только у Гурьева в рабочей комнате не
было музыкального инструмента. У него был настолько сильный внутренний слух, что не требовалось исполнять то или
иное произведение, достаточно было вчитаться в партитуру,
и перед глазами в тот же миг возникали скрытые образы, запрятанные между нотами. Для большинства людей видения,
рождающиеся из звуков музыки, похожи на едва различимые
цветные облака, на хаотично пляшущие линии, но Гурьев был
способен усилием воли придать им конкретные очертания,
выразить в словах, причем он чуть ли не всегда оказывался
прав, как хороший гадатель или телепат. Он мог, неотрывно
следуя за нотным станом, прочесть мысли композитора в момент сочинения, даже те образы, что выглядывали из подсознания, совсем как мастер-дегустатор, пригубив вино, может
рассказать, росла ли виноградная лоза под жарким солнцем
или в дождливый сезон, или как палеонтолог, способный из
маленького фрагмента скелета восстановить внешний вид ог-

[ 91 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

ромного ископаемого монстра. Был случай, когда один из авторов, не смирившись с данной его произведению оценкой,
бросился писать жалобы все выше и выше, пока наконец не
получил на руки и не прочел написанный Гурьевым отчет, — и
тут же сам вспомнил все те мгновенные вспышки, картинки,
промелькнувшие в его сознании в муках творчества, так что
ему ничего не оставалось, как согласиться с резолюцией комиссии. Говорят, что этим своим даром Гурьев приводил в неописуемый восторг даже Шостаковича, своего однокашника
по консерватории.
Гурьев крайне ответственно относился к своей работе. Однажды на проверку поступил какой-то дивертисмент, и один из
коллег упомянул что-то вроде “венков из цветов, кружащихся в
хороводе одним солнечным днем”, а сам Кириллов написал о
“детях, взявшихся за руки и водящих хоровод”, другие дали
аналогичные отзывы. Гурьев же, чуть помедлив, сказал: “Дети
играют, смеясь, но как-то больно неестественно смеются; разве вы не заметили, с каким надрывом виолончели снова и снова выводят басовую линию? Кто-то топчется рядом, с оружием
в руках, надзирает за смеющимися детьми. Подумайте хорошенько, что все это может означать”. От этих слов Кириллова
прошиб холодный пот. Дивертисменту не дали ходу. Тот композитор посчитал, что с ним обошлись несправедливо, и отправил партитуру в московскую комиссию, где ее все-таки
одобрили. После первого исполнения публика приняла музыку
неплохо, но спустя пару недель в газете “Правда” вышла статья
с резкой критикой автора. Композитор не вынес этого и наложил на себя руки, а сотрудники московской комиссии по музнадзору получили дисциплинарное взыскание.
Кузьмин, придерживая трубку плечом, быстро записывал
все в свою записную книжку. Конечно, эти подробности не
имели прямого отношения к случаю с саксофоном, скорее,
наоборот, доказывали, что Гурьев был сведущ в музыкальном
деле и осторожен, так что вряд ли он мог прикрывать кого-то
своей игрой той ночью. Но Кузьмин испытывал удовольствие, словно он подглядывал за муравейником и всматривался
в один из туннелей. Под конец разговора он решил спросить
о личной жизни Гурьева.
Практически ничего не зная, Кириллов мог поделиться
лишь скудной информацией. Так как они были слишком восприимчивы, то в свободное время ни с кем не встречались,
сидели по домам за закрытыми дверями. Гурьев в этом отношении был намного более замкнутым, чем остальные, иногда
даже не мог различить, где реальность, а где воображаемое.
Как-то раз Кириллов зашел к нему в кабинет и увидел, что в

[ 92 ]
ИЛ 4/2023

открытое окно заглядывает разросшийся плющ. Он потрогал
листья руками и вдруг услышал, как Гурьев с удивлением воскликнул: “Надо же, листья настоящие! А я-то думал, что это
галлюцинация взялась утром, когда я читал партитуру”.
Год за годом он прочитывал нотный лист за листом, и с каждого тоненького нотного листа воздушными замками поднимались тяжелые миражи невиданных размеров. Это продолжалось вплоть до 1954 года, когда нервы у Гурьева не
выдержали такого давления и оказались подорваны видениями. Он упал без чувств прямо у своего рабочего стола. Так как
стены там со звукоизоляцией, его обнаружили только под вечер. Диагноз врача — нервное истощение и противопоказание для занятий интеллектуальным трудом. Его отправили на
пенсию, Кириллов больше его не видел.
Бедняга, подумал Кузьмин. Он уже хотел повесить трубку
и вернуться к чтению личного дела студента, как вдруг вспомнил что-то и решил напоследок спросить:
— А на кларнете он хорошо играл?
С той стороны провода ненадолго воцарилось молчание,
а затем послышался растерянный голос:
— На кларнете? Это совершенно невозможно. Он почти
не мог выдерживать чтение партитур, а живую музыку и подавно. Десять с лишним лет, как на концерты перестал ходить, чего уж говорить о том, чтоб самому играть!

5. Старинный друг
Посетитель удалился, лишь когда наступила глухая ночь.
Гурьев так и остался сидеть в прострации, внимая напрасному дрожанию стрелок часов и размышляя о том, не был ли это
причудливый сон. Тут что-то не сходилось, вот только что
именно, выразить этого он не мог, как если бы обнаружил
лишнюю шестеренку в только что собранном часовом механизме. За этот вечер он испытал столько перепадов настроения, что теперь чувствовал страшную усталость, думать не
было сил.
— Извините, пожалуйста, вы товарищ Гурьев? — спросил,
глядя прямо в глаза, стоявший за только что отворенной дверью старик в поношенном пальто. Гурьев сразу и не вспомнил пришедшего. На лице у него было больше морщин, чем у
самого Гурьева, бороздки расходились еще более беспорядочно, но это же лицо расцветало, когда его озаряла ребяческая улыбка.
— Да, а кто вы?

[ 93 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

— Ба! И вправду, Сережа! Ты меня не помнишь? Я Мусин,
Дмитрий Дмитриевич Мусин, мы с тобой когда-то вместе ходили к мадам Юдиной заниматься музыкой.
— Митя? Да это же Митя, Митя-головастик! Сколько лет
мы не виделись!..
— Сорок, нет, пятьдесят лет.
Гурьев взял его за руку, приглашая войти. В комнате не было ни чая, ни печенья, да и чего-нибудь покрепче тоже не оказалось, пришлось налить гостю стакан воды. Гурьев уступил
ему единственный стул, а сам присел на краешек постели, и
два старых друга завели теплую беседу. Гурьев уже много лет
не испытывал такого сильного волнения, даже жилка справа
на лбу подергивалась. Он сказал:
— Раньше я был на голову выше тебя, а теперь мы с тобой
одного роста и одинаково постарели.
— Старики все похожи друг на друга, — отвечал Мусин. —
Как ты жил все эти годы? В Диканьке говорили, будто ты уж
стал главным музыковедом Ленинграда.
Гурьеву стало как-то неудобно отвечать, вместо этого он
поинтересовался:
— Как там жизнь в Диканьке? Слышал, колхоз устроили? А
деревья прежние на месте? А луга не распахали, не засеяли? А
как твоя любимая Ининская заводь? Помню, вода там у поверхности была сине-зеленая, а на дне, за годы пропитавшись
хвоей, делалась темно-коричневой... — с чувством спрашивал
он, как будто в этот момент уловил аромат сосновой коры,
мха и паутинок, а еще сладковатый запах цветущего ячменя и
разогретых на солнце диких трав...
— Все по-прежнему, не изменилось ровным счетом ничего.
Я целыми днями в этих старых местах и брожу. Там в роще всегда сумрачно, звезды яркие, как льдинки, и вечерняя заря все
та же, нависнет и горит в полнеба... Даже птичьи трели все те
же: и жаворонки, и кулики, а еще щеглы, соловьи, малиновки,
да те самые скворцы с пурпурными крылышками...
У Гурьева на глазах навернулись теплые слезы, чего давным-давно не бывало. Так много всего пережито: война, голод, чистки, личные потрясения... А сейчас они сидели тут,
целые и невредимые, говорили о родных местах, будто о земле обетованной — вот только время здорово потрепало их
обоих.
— Ну так, Митя, чем ты был занят все эти годы? На кларнете еще играешь?
Гурьев помнил, что у Мусина имелся талант, превосходящий его собственный. Когда он с усердием еще только изучал
теорию музыки, Мусин уже умел сочинять простые этюды.

[ 94 ]
ИЛ 4/2023

Мусин наклонился поближе, улыбнулся как бы застенчиво, а может, желая показаться загадочным, и сказал тихим голосом:
— Вообще-то, я эти годы постоянно сочинял музыку. Считай, написал немало, нумерацию веду, и уже дошел до сочинения op.116. Правда, ни разу ничего не исполнялось. В прошлом месяце я решил на этом и остановиться, но подумал,
что кому-нибудь из музыкантов надо бы показать, а то всю
жизнь писал, все-таки хочется знать, на уровне получилось
или так. Сережа, ты не согласился бы взглянуть? — Неизвестно откуда он извлек толстенную стопку нотной бумаги.
На несколько секунд сердце Гурьева замерло, он весь напрягся, но не смог ничего придумать, чтобы отказать. Взяв
ноты, он кивнул и принялся читать с первой страницы. Через пару минут он услышал шум, будто в голове лед треснул.
Он узнал эту музыку на ощупь. Переворачивая страницу за
страницей, он увидел, что под изменчивым стилем скрывается неизмеримая глубина и предельная ясность. Оказывается,
почти все мелодии ему знакомы. Гурьев начал вспоминать,
что несколько дней назад он сам играл эту мелодию, и вот теперь он узнал ее в нотах старого друга.
Где-то с 1937 года Гурьев стал замечать, что среди партитур, которые приходили в “святую обитель”, стали регулярно
появляться произведения, которые ему втайне нравились.
Хотя они были анонимны, но он примечал в авторском письме одного и того же человека. Сочинял он музыку в разных
жанрах, в разнообразном стиле, поначалу даже напоминавшую творчество композиторов “Могучей кучки”, подражая
насыщенности и яркости красок Мусоргского; позднее наметился поворот к возвышенному стилю Баха, затем к густому
туману Брамса; в нескольких произведениях читался практически идеальный отпечаток праздности Мендельсона и благородства Шуберта; был период, когда он казался больше похож на Сати, чем Сати на самого себя. Он обращался к
барочной стилистике, переходил от нее к классицизму, романтизму, импрессионизму, даже пробовал писать додекафонную музыку, а потом все это преобразилось в чрезвычайно отличительные особенности его письма. Гурьев видел
сияющие лучи, исходящие практически от каждой партитуры. Он вел себя осторожно, но каждый раз, получая эти произведения, сначала незаметно просматривал их в свое удовольствие. Видения, вызванные этими мелодиями, не
приносили ему тягостных ощущений. С другой стороны, он
обращал внимание не только на свои ощущения, но думал и о
цензуре. Хотя ему практически ничего не было известно о

[ 95 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

происходящих в мире событиях, но он понимал, что, даже если на что-то закроет глаза и одобрит эти произведения, по
идеологическим причинам творчество этого автора никогда
цензуру не пройдет. Скорее всего, этого композитора даже
подвергнут критике. Гурьеву казалось, что он его защищает,
избавляя от более страшных бед. Даже если умолчать об образах, рождаемых его музыкой, уже одна манера письма композитора была слишком изощренна, слишком филигранна.
Ему запросто могли бы приклеить ярлык формализма. Наверху обожают простые, духоподъемные мелодии, которые рабочий услышит вечером, а на другой день утром будет напевать себе под нос за работой. Лишь такая музыка и может
считаться полезной для трудящихся масс. Несколько раз он
набирался храбрости и давал ход наиболее полюбившимся
ему произведениям, но в итоге ему же и доставалось от начальства. Больше он не пытался. А в последние годы перед
выходом на пенсию ему больше не попадались произведения
того композитора.
Он отложил ноты, чувствуя исподволь ширящуюся в душе
опустошенность. Виновато глядел он на лицо своего друга в
свете лампы, не в силах отвлечься от двух мыслей: это я разрушил его жизнь... я и свою жизнь потратил впустую... Гурьев
всячески убеждал себя, что, если бы он не отверг рукописи
Мусина, это все равно сделал бы кто-нибудь другой. Получив
его одобрение, рукопись пошла бы дальше, к начальнику комиссии, непроходимо глупому плешивцу, который только и
мог воспроизводить резолюции на основании уже полученных описаний. Но даже если бы этот рубеж и был преодолен,
дальше требовалось концертное исполнение, и музыка, точно джин из бутылки, могла вырваться наружу — лови ее потом. Не дай бог добралась бы она до ушной раковины какогонибудь ненавидящего ее уважаемого человека, вот тогда все
было бы кончено...
— Что скажешь? — тихо спросил Мусин.
— Хорошо написано, — подчеркивая каждое слово, заговорил Гурьев и поднял голову, — мне очень нравится.
— Правда? Ты меня не утешаешь?
— Правда, Митя. Хорошо написано.
Мусин застыл с полуоткрытыми, чуть заметно дрожащими
губами, будто собирался произнести что-то, но вместо этого
лишь вздохнул, а потом заулыбался, глаза его сделались влажными. Гурьев, стараясь не встречаться с ним взглядом, оглядел расставленные на столе часы и спросил:
— А все-таки, кроме сочинительства, чем еще ты занимался все эти годы?

[ 96 ]
ИЛ 4/2023

Мусин ничего не ответил. Помолчав, он вдруг радостно
произнес:
— Я лишь о том думаю, как бы устроить маленький концерт. Исполнить мое сочинение op.116, квинтет для кларнета. Пробовал я писать разные симфонии, но бросил это дело:
недостает мне для того постоянства и широты духа. Концерты тоже плохо получались. А потом до меня дошло, что лучше всего у меня выходит камерная музыка для кларнета. Этот
квинтет станет моим последним сочинением. Я провел всю
свою жизнь в поисках, как будто только ради того, чтобы написать его, совсем как — ты ведь помнишь, что говорила мадам Юдина? — как скворец, отыскавший свою песнь праха.
Эта музыка не великая, но она для меня одна-единственная на
всем свете, она идеально соответствует форме моей души.
Только бы услышать, как ее исполнят, ни о чем большем я и
не прошу.
— Значит, ты получил разрешение на концертное исполнение? — недоверчиво спросил Гурьев. Он подумал, что прошло много времени с его ухода, наверное, теперь требования
к музыке уже не такие строгие, как прежде. А может, проверяющие не справляются со своими обязанностями или комиссию совсем упразднили? Эта мысль принесла утешение,
но и чуточку огорчила.
Мусин, как бы не слыша его слов, поднялся и сказал:
— Я хочу пригласить тебя послушать. Я сам буду исполнять
партию кларнета. Музыканты уже репетируют. Через два
дня, когда все будет готово, я дам тебе знать. — Он говорил,
находясь в крайнем воодушевлении, затем простился, открыл дверь и был таков. Гурьев думал его проводить, но когда
вышел в коридор, то гостя уже и след простыл.
Перед тем как заснуть, Гурьев долго лежал в темноте, слушая
рядом плотное “тик-так”. Воспоминания просачивались в щели, понемногу затопляя сознание. Ему вспомнилось то долгое и
спокойное лето, проведенное в усадьбе мадам Юдиной. Вот легким дуновением приподнялся уголок нотного листа, вспомнились и тени от деревьев, мягким покровом ложащиеся на лужайку во дворе, вспомнилось, как они с Мусиным бегали друг за
дружкой сквозь едва различимые лучи, до самой Ининской заводи, к той загадочной водной глади, что тускло светилась в
дремучем лесу. На коричневом дне была пещерка, очень глубокая, поговаривали даже, что ведет этот ход прямиком к Стиксу.
Даже самые смелые ребята в деревне отказывались туда нырять. Он вспомнил, что Мусин больше других любил плавать в
заводи: его и прозвали Головастиком не только за худобу, но и
за то, что не вылезал из воды. Гурьеву вдруг стало ясно, что Му-

син уже тогда мучился из-за своего дара сочинять музыку. Както раз даже сказал, что, пока он плавает в воде, он не слышит
звуков музыки в голове... Гурьев вспомнил и то, как им обоим
частенько доставалось от других деревенских детей. До того самого дня, когда он вдруг решил быть заодно с другими и принялся вместе с ними третировать Мусина, да еще и превзошел
других в этом. Тем быстрее его приняли другие ребята. Лишь
теперь, в этот момент он осознал, что то маленькое событие
было репетицией, предзнаменованием другого; спустя много
лет он присоединился к другому коллективу и начал притеснять
себе подобных, разрушая дело всей их жизни... Быть может, я
прирожденный предатель, с горечью подумал он. В памяти сохранилось, как вечно сопротивлялся Мусин, разгневанный и
ошеломленный, не понимающий, как на свете вообще могут
быть такие оскорбления безо всякого на то повода. Гурьев
вспомнил тот день, когда Мусина принялись догонять и бить, а
тот прыгнул прямо в заводь, и, высунув из воды голову, закричал, что сейчас нырнет в пещеру под водой, а другие дети посмеивались, говорили, что ему слабо. Гурьев стоял истуканом
на берегу, глазея на упрямый лоб, исчезающий под водой...
Он резко открыл глаза и выпрямился, как будто только
что высунул голову из глубины, жадно глотая воздух. Ну конечно же, он вспомнил: Мусин в тот день так и не всплыл,
пропал в той самой пещере. Взрослые несколько дней его искали, но так и не нашли. В памяти живо запечатлелась картина, как, припав к берегу, рыдает навзрыд мать Мусина... Мусин умер, полвека назад, как умер.

[ 97 ]
ИЛ 4/2023

Хотя милиционера Кузьмина не покидали сомнения по поводу Гурьева, он по-прежнему был уверен, что ключом в этом деле является персоналия студента Варгина. Непривычная для
Гурьева игра на инструменте как раз и подтверждала, что все
дело в его соседе. Он решил и дальше продолжать наблюдение за Варгиным. Как только появятся доказательства его вины, станет очевидной и попытка выгораживания со стороны
Гурьева (и более серьезное обвинение в том, что тот обвел
милицию вокруг пальца), но не наоборот.
В семь часов вечера Варгин вышел из дома, что-то насвистывая себе под нос, и направился в северную часть города.
Он ступал по палой листве, шел, глядя на поднимающуюся изза голых веток красную луну, наслаждаясь картиной поздней
осени и, как это бывает у молодых людей, радуясь безо всякой

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

6. Воображаемая музыка

[ 98 ]
ИЛ 4/2023

причины. При этом он совсем не замечал того, кто следовал
за ним по пятам.
В северном направлении шли пригороды, построек было
все меньше, пейзаж становился все мрачнее. По округе одинокими островками были разбросаны дачи, хозяева которых
приезжали пожить только летом, в остальное же время домики эти стояли запертыми, а в садах буйно росли сорняки. Между дачами были неухоженные угодья, где помимо засохших
деревьев, тянущих к ночному небу свои птичьи лапки, не было никакой растительности. Кузьмин боялся вести слежку,
приближаясь слишком близко. При свете луны он видел, как
силуэт Варгина летел вперед по безлюдью, похоже было на
то, что он не просто бесцельно гулял, а спешил куда-то. У
Кузьмина появилось предчувствие, что этим вечером его
ждет добыча.
После того как они прошли километра два по прямой, в
траве появилась мягкая и чистая грунтовая дорога, в конце
которой вырисовывались, поднимаясь, черные контуры дома. Очевидно, именно там его цель, подумал Кузьмин, ускоряя шаг, и тут же неосторожно наступил на треснувшую под
ногами сухую ветку. Раздался легкий хруст. Варгин резко остановился, оставшись стоять без движения прямо по центру
дороги. Кузьмин уже подумал было, что выдал себя, и готовился упасть в траву и ползти по-пластунски, когда увидел,
что Варгин не обернулся, а лишь медленно обратился вправо,
к кустам, как будто прислушиваясь к чему-то. И тут Кузьмин
тоже услышал: какой-то немой стон, смешанный с бормотанием, с перерывами раздавался из-за кустов. Он увидел, как
силуэт Варгина в некотором замешательстве приблизился к
тому месту, откуда слышались звуки, и скрылся в кустах, а
спустя мгновение до его ушей донеслись крики: “Ого, так это
вы! Да как же вы здесь оказались, Сергей Сергеевич?!”
После визита Мусина несколько дней Гурьев все никак не
мог прийти в себя. Однажды вечером, бросив незаконченную
работу, он отправился на прогулку. Выйдя из парадной, он
увидел, что Мусин стоит на другой стороне улицы под липами, все в том же стареньком пальто. Мусин замахал ему рукой,
приветствуя и приглашая перейти на свою сторону. Гурьев
колебался, но ноги его отчего-то не слушались, так что он всетаки перешел через дорогу. Лицо Мусина сияло, он с улыбкой
заговорил:
— Ну что же, пошли! Концерт сегодня вечером.
Гурьев еще раз попробовал уточнить, одобрена ли музыка
для исполнения. Мусин, оставив вопрос без внимания, зашагал вперед, и Гурьеву невольно пришлось последовать за ним.

[ 99 ]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

Потихоньку они вышли за черту города и оказались в местности, переходящей в пустошь. Заря еще тлела, карминное небо
казалось элегически прекрасным. Трава и деревья, причудливые камни, болотистые луга, струящаяся в топях вода, где-то
вдалеке редкие домики, вспугнутая стайка дроздов, их неумолчный посвист — днем все эти разнообразные явления виделись иначе, а теперь ночь смешала их в своем плавильном
котле, превратив в нечто единое, колоссальное и сумрачное,
сведя на нет все различия. Всю дорогу Мусин с большим воодушевлением перечислял ему имена и фамилии исполнителей: кто играет первую скрипку, кто вторую, кто альтист, кто
виолончелист... Чем больше Гурьев слушал, тем более странное чувство испытывал. Все эти люди были известными солистами, которых он так любил слушать в молодости, но о
ком многие годы почти ничего не слыхал. При этом двое из
названных маэстро отбывали наказание, и даже если они вышли из лагерей, то уже в преклонном возрасте; а одного, по
слухам, вообще расстреляли. Гурьев думал: это не Мусин сейчас со мной разговаривает, точно не он, это душа Мусина, он
собрал оркестр из мертвых душ... Мусин, не умолкая ни на секунду, все говорил, объясняя, почему каждый из них лучше
всего подходит для исполнения своей партии, а взять когонибудь другого — так и не справился бы; пускай его техника
игры на кларнете несовершенна, зато эту музыку написал он
так, будто бы она лилась из самого сердца, и потому никто не
смог бы исполнить ее лучше него самого; выходило, что все
музыканты подобраны просто идеально, а Гурьев будет самым лучшим слушателем. Гурьев, в сумерках глядя на бледное, но одухотворенное лицо Мусина, в конце концов не
удержался и спросил:
— Митя, ты правда Митя? Но я ведь помню...
— Потерпи, Сережа, — спокойно сказал собеседник, как
будто ожидал этого вопроса, — ты скоро все узнаешь.
Они прошли еще немного. Гурьев вдруг заметил, что пейзаж почему-то ему знаком. Пока он пытался определить почему, Мусин повел его в сторону от тропинки, в обход кустов, и
привел туда, где за зарослями спрятался небольшой пруд, мутно-зеленый. На берегу лежала большая плоская глыба. Они
смахнули с нее опавшие листья и уселись рядышком. Гурьева
все больше терзали сомнения, ведь он явно бывал здесь, но
никак не мог вспомнить этого. Он посмотрел на Мусина, увидел, что у того в руках ниоткуда появилось что-то снежно-белое. Присмотревшись, он увидел аккуратно сложенные нотные листы. Мусин протянул их Гурьеву со словами:
— Прочти хорошенько, и все поймешь.

[100]
ИЛ 4/2023

Гурьев принялся листать. Вскоре он почувствовал, что
нервы у правого виска пришли в движение, он попытался
унять нахлынувшее волнение, и тут заметил, что листы становятся все тоньше, все прозрачнее, глядь, и нотные знаки парят в воздухе безо всякой опоры, еще миг — и все ноты исчезли. Его руки так и остались на месте, но теперь он держал
пустоту, обескураженно уставившись перед собой.
— Понял ли ты? — спросил Мусин. — Никаких нот и не было, вся эта музыка запечатлена в твоем сердце. Ведь написал
это ты сам, Сережа!
Гурьев снова услышал шум в голове. На этот раз грохот,
похожий на треск обрушившегося ледника. Сжав руками виски, он опустил голову, замер и затаил дыхание. Лишь спустя
целую вечность к нему снова вернулся дар речи, и тогда он
произнес:
— Так значит, ты не душа умершего Мити. Ты моя галлюцинация?
В окончательно потемневшем небе внезапно раздался
чистый звук, похожий на звон стекла. То был крик журавлиной стаи. Их тени легко пронеслись над пустошью, будто
снежные хлопья. Мусин безмолвно глядел вдаль, пока журавли совсем не растворились во мраке.
— Понимаешь, Сережа, — нарушил он молчание, — можно
сказать, что я и есть ты, мы с тобой вариации на одну тему.
Гул в голове у Гурьева мало-помалу сошел на нет. Вдруг
что-то хлопнуло — будто сложенную карту разом раскрыли, и
перед мысленным взором предстали воспоминания, прежде
сокрытые в иных пределах.
Давным-давно, в юности, Гурьев мечтал стать композитором. Когда он впервые услышал звуки только что сочиненной
мелодии, со скрипом извлекаемые на кларнете, то эта идея
принялась кружить в его мыслях, звездной туманностью расширяясь внутри него. Еще до того как он начал учиться музыке, ему казалось, что мелодии подобны горным вершинам,
жучкам и другим насекомым, красочным облакам, он считал
их такой же частью природы, как все сущее, ему и в голову не
приходило, что можно самому создавать эти звуки. Этот
опыт, наверное, мог уподобиться только опыту творения. В
тот момент, когда мотив начинал вертеться в голове, он понастоящему ощущал свое существование, будто бы крошечная и неповторимая точка в бесконечной вселенной загоралась далеким светом. В школьные годы он сочинял
достаточно много. Его приняли в Петроградскую консерваторию, что не стало для него неожиданностью. Прекрасно, что
там он мог расширить горизонты, но ведь ему пришлось уе-

[101]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

хать из родных мест, и теперь он мог лишь во сне и в своей
музыке возвращаться к рощам и холмам своей юности.
Шли годы, он продолжал сочинять, несмотря ни на что.
Когда после травмы у него возникла сильная синестетическая чувствительность, это нисколько не повредило его таланту, напротив, позволило ему заблистать новыми гранями.
Вот только нервное переутомление сделалось обычным делом, ведь ему приходилось как-то справляться с назойливыми
и беспорядочными галлюцинациями. Став свидетелем расправы со своим учителем, он понял, что события развиваются по зловещей траектории, а все написанное на бумаге может превратиться в улики против него, и с тех самых пор он
продолжил сочинять музыку только в мыслях. Привычка сочинять, в то же время запоминая, неожиданно привела к тому, что его стиль становился более утонченным. Когда он начал работать в комиссии по музнадзору, то мог больше не
думать о средствах к существованию, при этом его сочинения
становились все более зрелыми. Но тут появились лишние
неприятности: ему приходилось день за днем иметь дело с
хромающими на обе ноги произведениями, терпеть докучные, вписывающиеся в предписанные рамки галлюцинации,
да еще одобрять чужие опусы, стиснув зубы, и в итоге портить слух другим. А ведь он желал бы услышать исполнение
собственных произведений, и желание это становилось все
более пылким. На пятый год работы Гурьев наконец рискнул
и отправил почтой свое произведение прямиком в “святую
обитель”. Он долго колебался, как подписать партитуру, и решил поставить имя своего друга детства Дмитрия Дмитриевича Мусина. Поскольку тот был уже мертв, если бы автора
хотели призвать к ответу, то никого не нашли бы; к тому же
он мог тем самым почтить память безвременно ушедшего гения. Доклады от нескольких цензоров очень быстро попали к
нему на стол: музыку признали вредной. Неожиданно для себя самого он ощутил и разочарование, и облегчение. После
этого он стал часто отправлять свои сочинения. Это был
своеобразный ритуал, регулярное избавление, игра в безвыходное отчаяние, как если бы он бросал сокровища в бездну.
Несколько раз его музыка почему-то получала одобрение цензоров и попадала к нему на стол. Он испытывал радость, а
потом и страх, боясь, что ее исполнение обрушит на него
страшные несчастья. Он собственной рукой оставлял несколько критических замечаний, тем самым нанося смертельный удар своей же партитуре.
Но более серьезная проблема заключалась в том, что для
увлеченного творца просмотр других грубых работ превра-

[102]
ИЛ 4/2023

щался в двойную пытку, а его нервы и так были на пределе. С
другой стороны, тем же бдительным взглядом, которым он
день ото дня проверял чужие партитуры, он начал смотреть и
на собственные произведения, уже на этапе сочинения; это
приводило его в растерянность, мешая объединиться уже
прильнувшим было друг к другу нотам. Так не могло продолжаться дальше, думал он тайно. В конце концов он нашел выход: он будет стараться изо всех сил контролировать себя,
чтобы во время сочинения не думать о цензорских обязанностях; а во время работы он будет всячески избегать мыслей,
которые могли бы возникнуть у него как композитора. Он
также в деталях сформулировал меры наказания, чтобы строго сдерживать себя. После нескольких лет напряженных тренировок он научился свободно переключаться между двумя
этими режимами. Неся цензорские обязанности, в обычной
жизни он оставался Гурьевым, но лишь малой частью самого
себя под именем Гурьев; зато когда он сочинял, то становился Мусиным, воображаемым Мусиным, и на лице вырисовывалось наивное, но упрямое выражение. Этот найденный им
выход имел и другое преимущество: он научился смотреть на
свои партитуры глазами читателя, полностью отстраняясь от
свойственного творцам самолюбования. В год, когда ему исполнилось сорок лет, Гурьев наконец уверился в том, что его
произведения поистине оригинальны, бесценны, неповторимы... Правда, к этому времени он уже перестал понимать, изпод чьей руки вышли эти анонимные партитуры. И в таком
положении он пребывал более десяти лет, до того самого
дня, когда его нервная система не выдержала. Он ползал по
столу, бился в истерике. Когда он очнулся в больнице, то помнил себя исключительно как Гурьева.
Гурьев смотрел прямо на Мусина (давайте пока продолжим называть его Мусиным), в чертах его лица узнавая себя,
но только постаревшего как-то иначе. Гурьев понемногу успокоился, воскрешая в памяти ход событий, мысленно возвращаясь к той дождливой ночи, когда он нечаянно заиграл мелодию из своего сочинения и тем самым пробудил в себе
Мусина. Луна уже была в зените, холодными бликами отражаясь по центру пруда. Голубой туман плыл над водой, со всех
сторон тянуло холодком, кроме шума ветра в зарослях листвы не раздавалось ни звука. Гурьеву вспомнилось, что когдато он часто приходил сюда. Ему нравилось представлять, что
этот пруд — Ининская заводь, а кусты — лесная глушь родной
Диканьки. Сидя здесь, он чувствовал, что успокаивается, а
его мысли проясняются совершенно. Бывало, он после работы тотчас мчался сюда, через пустошь, садился на каменную

[103]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

глыбу у пруда и незаметно превращался из Гурьева в Мусина,
а потом начинал из пустоты выхватывать мелодии, извлекая
бесконечные музыкальные ноты из ветра и росы, из ароматов трав, из водной ряби, из звездных глубин... Мусин положил ладонь на плечо Гурьеву, прервав ход мыслей:
— Ну что же, давай приготовимся к концерту, — произнес
он отчетливо.
Гурьев непонимающе смотрел в его глаза. Мусин сказал,
что концерт наш будет не наяву, но даже лучше, чем наяву.
Мы будем играть мысленно. Только не в слабом воображении
внутреннего слуха, а в грандиозной, мощной фантазии, которая просто так не улетучится. Я буду представлять в воображении каждого исполнителя, с их индивидуальным стилем:
то, как их мастерство очаровывало меня тогда, никогда не сотрется из памяти. А ты помоги вообразить музыкальные инструменты, только и всего. Говоря так, он поднялся, закрыл глаза, расправил руки, и через какое-то мгновение в его ладонях
возник сделанный из тумана шар. Он вытянул руки вперед,
поглаживая этот шар, растягивая его мало-помалу до человеческой величины. Появились части тела, туловище было черным, а лицо белым. Прошло еще немного времени, и вот появился мужчина во фраке, вот только черты лица были еще
неясные, как будто в туманной пелене. Я не могу представить
их в старости, так пускай они будут размытыми, сказал Мусин. Это виолончелист. Одного за другим он вообразил альтиста и двух скрипачей. Гурьев, в свою очередь, изо всех сил
воображал инструменты: одна скрипка по образцу Страдивари, другая выдержана в стиле Гварнери, размер, цвет... Инструменты ведь представить несложно, так что он быстро управился, и они разлетелись, попав в руки музыкантам. Кларнет
в руках у Мусина выглядел абсолютной копией того кларнета,
что был у Гурьева. Мусин жестом пригласил Гурьева сесть и
обвел глазами других музыкантов, затем кивнул, и в памяти
перевернул страницу партитуры. Концерт начался.
Сначала была только тишина (тишина ведь тоже есть
часть музыки), а потом скрипки мягко заиграли вступление к
первой части. Неторопливое, практически застывшее, двусмысленное вступление. Перед взором Гурьева растеклась голубовато-зеленая краска, тут из глубины вступили альты и добавили темно-коричневых мазков, все это плавно
колыхалось... Ах, ведь это Ининская заводь! Он с оркестром
уже на тех берегах. Кусты вокруг в одно мгновение вытянулись ввысь, превратившись в большие сочно-зеленые деревья, чистой тенью покрывающие водную гладь. Гурьев вновь
вдыхал благоухание лесной хвои... И вдруг камерный оркестр

[104]
ИЛ 4/2023

остановился, музыканты испуганно обернулись, глядя куда-то
позади Гурьева. Он почувствовал, как у него похолодела спина. Оглянувшись, он увидел, что за дубом стоит человек,
скрывая половину лица, и глядит на них холодным взглядом.
На его физиономии угадывались усы, он был в сером военном френче, с выпяченным животом, в сапогах. Мусин крикнул Гурьеву:
— Это фантом! Выбрось его из головы, и он не существует!
Однако тот мужчина продолжал существовать, даже стал
медленно приближаться, не говоря при этом ни слова, лишь
глядя на всех с каменным лицом. Гурьев схватился за голову и
издал громкий возглас. Тот мужчина, лесная роща, заводь, камерный оркестр — все пропало. Он открыл глаза и увидел сидящего на берегу Мусина.
— Что случилось? Кто это был? — спросил Гурьев.
— Это твой страх, — слабо произнес Мусин, а его тело делалось все более прозрачным, — твой страх вызвал галлюцинацию. Стоит тебе испугаться самую малость, как ты думаешь
о том, что наш концерт незаконный, опасный, что кто-нибудь
услышит, вот тот тип и появился. Чем больше таких мыслей,
тем отчетливее это видение. Мне сейчас показалось, что своим лицом он напоминает сразу и Сталина, и Жданова.
— Я не хотел! — Гурьев опустил голову. — Хоть это и был
концерт в нашем воображении, но я все-таки не мог избавиться от подсознательного страха... Я даже подумал, что у них могут быть какие-то датчики, чтобы подслушать звуки в наших
головах...
Всю жизнь накапливающаяся внутри Гурьева фрустрация
вдруг достигла бурлящим потоком самого края. Он вспомнил,
как в юности, какой-нибудь год или два, у него и сомнений не
было в собственном таланте, как безудержно он сочинял, а
его ребяческие опусы даже удостаивались похвал от педагогов. Он был опьянен собственными успехами, видел ореол
славы в будущем, верил, что сможет стать тем, кем захочет...
Он вспомнил одну хмельную ночь, когда он сидел на площади
перед консерваторией и дирижировал несущимися в лунном
свете облаками, не обращая внимания на окружающих, а прозрачные амальгамы музыкальных фраз падали с небес, сливаясь с его душой, и в темноте он во весь голос смеялся... А чего
же он в конце концов добился? Теперь он осел на склоне лет,
в унынии, вполне осознавая, что эта жизнь не только не счастливая, но даже не достойна называться несчастьем, потому
что вся прошла в изнуряющей борьбе, в бесконечных попытках избежать несчастья. Не было ни одного дня, который не
принес бы тревоги, беспокойства, требуя сдержанности, мол-

чаливой радости, подчинения страху, требуя скрывать отвращение и прятаться в бессмысленном напряжении, ожидая,
что все невыразимое пройдет, а на смену ему придет выстраданная в терпении привычка...
Гурьев больше не мог сдерживаться. Он закрыл лицо руками и завыл в пустоши.

[105]
ИЛ 4/2023

Открыв глаза, Гурьев увидел удаляющуюся от него бутылочку
с нашатырем. Запах аммиака ударил в нос, стальной щеткой
растирая его сознание. Он обнаружил, что лежит на диване в
незнакомой комнате. Лампа в форме чашечки отбрасывала
круг светло-желтого света. Утопающая в темноте мебель была
укрыта белыми пылезащитными чехлами, напоминая угловатые заснеженные горы. Несколько молодых лиц уставились
на него, и среди них он узнал своего соседа Варгина.
Полчаса назад у того самого пруда он тряс Гурьева за плечи,
пытаясь вывести его из бреда, но ничего не получалось, старик
только безумно кричал, плакал, нес какую-то околесицу. Варгин был второкурсником медицинского университета, но пристрастился к джазу и теперь учился как попало, поэтому сначала даже забыл, что нужно делать. Поддерживая Гурьева под
руку, он вывел его из кустов и повел к дому в конце тропинки.
Когда Кузьмин услышал, как Варгин зовет Сергея Сергеевича, то он и не подумал, что речь идет о Гурьеве. Увидев изможденное лицо Гурьева рядом с Варгиным, он обрел уверенность в том, что предчувствие его не обмануло. Даже сердце
забилось быстрее. Он пристально наблюдал, как освещенные
лунным светом два силуэта проковыляли враскачку, зашли во
двор дачи, а потом раздался дверной звонок. Вот послышались удивленные возгласы, приглушенный шепот, и наконец
дверь захлопнулась. Он бесшумно шагнул вперед и лег на траву за железной оградой, прислушиваясь к звукам в комнате.
— Дедушка, вы в порядке? — поинтересовался Варгин. —
Что же вы один гуляете в такой глуши? Может, вас в больницу отвезти?
Гурьев осмотрелся по сторонам, но Мусина он нигде не
увидел. На какое-то время он совершенно растерялся, пришлось объяснять, что у него не все в порядке с нервами и ему
надо отдохнуть, чтобы прийти в себя. Высокий молодой человек наклонился к нему, пожал руку и сказал:
— Иван нам рассказал, что на днях вы его спасли, а значит,
и всех нас спасли. Все вам очень благодарны.

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

7. Подпольные пластинки на костях

[106]
ИЛ 4/2023

— Да ладно, — заметил Варгин, — если бы меня и взяли, я
бы никого не выдал.
Одна девушка принесла холодное полотенце и протерла
Гурьеву лоб. Он почувствовал себя лучше, сел и спросил, где
он.
— Этот дом недалеко от того места, где у вас случился припадок, — ответил Варгин и показал на стоящего рядом высокого парня: — Это дача Петра.
— Говорят, вы на кларнете здорово играете. Мы тоже музыку любим, собрались вот тут репетировать сегодня вечером. Если вам станет лучше, можете послушать, — предложил
Петр.
— Не слушайте его, — запротестовала девушка, — вам отдыхать надо.
Через несколько минут все разошлись по дому, в комнате
осталась только девушка, присматривающая за ним. Гурьев
заметил, что она то и дело оборачивается и смотрит на лестницу, поэтому спросил:
— И ты иди. Мне уже лучше. Позволь мне на тебя опереться, я тоже хочу послушать.
Они подошли к закутку за лестницей, там на полу была откидная дверь, прикрывавшая вход в подвал. Из щели струилась песня, обворожительного сиреневого оттенка, точно
шелковая на ощупь. Девушка что-то крикнула, вход открылся, вышли Варгин с другим молодым человеком, помогли
старику спуститься, взяв его под руки. Яркий свет лампы освещал подвал, где было немного зябко, но с лиц молодых людей не сходила счастливая улыбка. Гурьев увидел расставленные рядом инструменты: пианино, саксофон, ударную
установку. Была там еще и парочка странных аппаратов. На
одном вращалась виниловая пластинка, слышно было, как
кто-то напевал себе под нос мелодию, кажется, иностранным
голосом. От этого проигрывателя к другому аппарату тянулись провода, туда, где стальная иголка шуршала над еще одним тонким черным кругом, выцарапывая окружности плотным узором, а на его поверхности из-под острия иголки
лезла стружка, похожая на древесные опилки. Он понял
принцип работы этой штуковины, основываясь на своем
опыте ремонта часов, — кажется, записывалась пластинка.
На тонком черном листе было бледное и слабое изображение руки. Он присмотрелся повнимательнее и обнаружил,
что это были кости ладони и пальцев.
— А это зачем? — поинтересовался он.
— Песню записываем, рок-н-роллом называется, — отозвался Петр. Он сидел за барабанной установкой и самозаб-

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

венно держал палочки, высоко поднимая руки, как будто был
дирижером; Варгин обнимал золотисто-яркий и ослепительный саксофон — боясь, что его могут арестовать при выходе
из дома, прошлым вечером он попросил одного приятеля за[107]
браться на крышу, спустить веревку к окну комнаты, где он ИЛ 4/2023
жил, поднять на ней деревянный ящик с лежащим внутри
саксофоном, а потом по крыше перенести его и вынести из
здания в самом конце улицы, под прикрытием сумерек доставив сюда, на дачу; еще один симпатичный парень держал в
руках трубу. В это время песня подошла к концу, и они начали играть.
Гурьев, не подавая виду, боролся со стаей странных галлюцинаций: атомный гриб, голуби, динозавры в скафандрах,
призрак старого замка... Он мгновенно понял, что это запрещенная музыка, проявил бдительность и прогнал видения.
Он хотел было прервать концерт, напомнив им, что эта музыка очень опасна. Но в серебристом свете он увидел их лица, и
каждое сияло радостью, гордостью, ни капли страха. На их
лицах отражалось ослепительное счастье. Слова не в силах
были вырваться наружу, чувство стыда терзало его внутри, и
в этом огне пылала частичка его самого. Гурьев в оцепенении
сидел на пуфе, оперевшись на пианино.
Музыка смолкла. Все присутствующие зааплодировали,
кто-то одобрительно кричал. Варгин, как будто все еще опьяненный от восторга, воскликнул:
— Сергей Сергеевич, вы на фортепиано играете? Помните, мелодия, которую вы играли на кларнете тем вечером,
она все крутится у меня в голове уже несколько дней. Что это
было, какое произведение, может, вы нам сыграете?
Гурьев молчал. Спустя целую вечность он решился ответить:
— Это из одной прелюдии, которую я сочинил.
Все бросились подбадривать его, уговаривая сыграть еще
раз.
— Я уже не играю... — Он с жалостью коснулся клавиш, покачал головой, указал на свой висок и произнес: — Нервы не
выдержат. Но я вам могу написать, если найдется нотный
лист.
Сколько лет прошло с тех пор, как он собственными глазами мог наблюдать появление своей музыки на нотной бумаге. Когда перо дрожащим кончиком вывело черным росчерком скрипичный ключ, он вдруг начал сомневаться, не
были ли все его работы галлюцинациями. Страшнее этого и
быть ничего не могло! Но вот уже побежали по бумаге ноты,
развеяв все опасения. Закончив, он подул на бумагу и пере-

[108]
ИЛ 4/2023

дал Варгину. Уже знакомая ему девушка наклонила голову,
чтобы получше рассмотреть написанное, и громко воскликнула:
— Ух ты, как красиво! Можно, я попробую сыграть?
Гурьев уступил ей свое место у пианино. Когда ее тонкие
пальцы коснулись клавиш, Гурьев с трудом удержался на ногах. Это было нежно любимое им маленькое сочинение, звуки мистическим образом выстроились в некий внутренний
порядок, известный только им самим, и понеслись, не неся с
собой никаких образов, просто и легко, воздушные настолько, что казались прозрачными. Девушка играла хорошо, во
всех подробностях следуя за нотным станом, исполняя практически без ошибок. Музыка смолкла в глухом беззвучии. Затем наступившую в подвале долгую тишину взорвали овации.
Гурьев прикрыл глаза, сдерживая подступающие слезы, и
вдруг почувствовал, как ему на плечо легла чья-то рука. Обернувшись, он увидел Мусина. Пока играла музыка, он снова
появился. Мусин чуть слышно произнес: “Пойдем, попробуем еще разок”.
Молодые люди были под таким сильным впечатлением от
услышанной музыки, что даже не заметили пары глаз, выглядывающей сверху из-за крестовины окна. Оно выходило на
дорожку, ведущую к саду. Кузьмин давно уже лежал там, на
земле, и все видел. Он никогда раньше не сталкивался с подобной ситуацией и потому не мог избавиться от волнения.
Он коснулся своей талии, холод табельного оружия немного
успокоил его. Не было времени возвращаться в город за подкреплением. Решив, что надо действовать в одиночку, он уже
хотел было ворваться в дом, когда увидел, что Гурьев уходит,
сказав что-то тихим голосом, как будто попрощавшись; все остальные хотели пойти за ним, звонкими голосами настойчиво предлагая проводить его. Гурьев стал отказываться, говоря, что с ним уже все в порядке, он просто хочет прогуляться
на свежем воздухе. Наконец Гурьев вышел из дома, бормоча
что-то себе под нос, прошел мимо спрятавшегося в кустах
Кузьмина, пересек сад и направился куда-то дальше. Кузьмин
взглянул на часы: стрелки показывали десять часов вечера.
Он взвесил ситуацию, рассудив, что важнее взять эту компанию молодежи, добиться от них показаний, тогда и старику
никуда не деться. Сейчас он наверняка отправился к себе домой спать. Если здесь все пойдет хорошо, то можно будет нагрянуть к нему во второй половине ночи, чтобы арестовать.
Тут он услышал, как Варгин еще с кем-то разговаривает, стоя
у двери. Вытащив из кобуры пистолет, Кузьмин бесшумными
шагами двинулся к ним, держась в тени стены.

8. Будто и не было

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

Гурьев и Мусин мерным шагом шли по пустоши.
— Смотри, как их растрогало наше сочинение, — сказал
[109]
Мусин. — Значит, оно и вправду замечательное. А ведь поми- ИЛ 4/2023
мо той прелюдии много других, еще лучше.
Гурьев заулыбался, не сдержавшись. Мусин продолжал:
— Только мне все-таки больше всего нравится тот квинтет
для кларнета, сочинение op.116, квинтет для кларнета. Нет
ничего более приятного для моего сердца, чем это произведение. Как бы то ни было, я хочу сыграть его еще раз.
— Но мне...
— Я вот придумал один способ, как раз когда ты слушал,
как они играют. — Мусин остановился, повернувшись к Гурьеву. — Раз ты никак не можешь отделаться от страха, давай избавимся от него, убежим в нашу мелодию. Мы можем использовать видения, что рождает музыка, и противостоять с их
помощью тем галлюцинациям, возникающим от страха... Ты
ведь еще помнишь, что там дальше в квинтете?
Гурьев прокрутил в голове содержание всех четырех частей сочинения и закивал с понимающим видом.
Сами того не подозревая, они вдвоем покинули пустошь и
вернулись на безлюдные улицы западных пригородов. На
тротуаре сидел какой-то пьяница. Завидев Гурьева, бормочущего что-то себе под нос, он захихикал. Отсюда было уже недалеко до общежития, так что они пошли прямо туда, вернулись в комнату и заперли за собой дверь. Мусин брал со стола
то одни, то другие часы, останавливал механизмы и убирал
их в выдвижные ящики. Абсолютная тишина — первичная тишина с тонкими линиями узоров — снова наполнила комнату.
Они уселись, закрыли глаза и принялись воображать. Замершие стрелки часов показывали без десяти одиннадцать.
Полчаса назад Кузьмин повесил трубку, передвинул стул
прямо на откидную доску, закрывающую вход в подвал. Затем сел, положив руку с пистолетом на колени, и прислушался к происходящему сейчас под ним. Волнение его немного
улеглось, сменившись самодовольным ощущением. Это было похоже на то, как если бы он авторучкой обвел нескольких муравьев, глядя сверху на их суету и отчаяние. Впервые
он почувствовал удовольствие от поимки людей, более грубое и объемное, чем удовольствие от чтения чьих-нибудь
личных дел. Он вспомнил похвалу, только что прозвучавшую по телефону, а затем постарался успокоиться: нужно
время, чтобы прибыло подкрепление. Не терять бдительность!

[110]
ИЛ 4/2023

Чуть раньше, когда Варгин и другие проводили Гурьева до
двери и остановились на крыльце, обсуждая исполненную музыку, Кузьмин резко появился из темноты, направив на них
дуло пистолета, объяснив, кто он, и сказал им вернуться в
дом. После того как молодые люди пришли в себя, напрасно
споря, ему удалось загнать их обратно в дом. Кузьмин выяснил, где телефон, а потом приказал спуститься в подвал по одному. Он опасался, что они нападут на него всей толпой.
Оценки по стрельбе у него были неважные, да и борьбой занимался из рук вон плохо. Он не спускал с них глаз, боясь, что
они вдруг бросятся на него или выхватят какую-нибудь штуковину, пока они наконец не спустились в подвал с поднятыми
руками и трясущимися ногами. Он сразу же подбежал, опрокинул дверь, ударив по ней ногой, а затем придавил деревянные доски весом своего тела и торопливо задвинул засов.
Поднявшись, он подошел к телефону и позвонил в милицию,
все еще чувствуя ноющую боль в ногах. Радостно выругался
про себя.
Звуки вступления из первой части квинтета снова вернули
Гурьева и воображаемый оркестр на берега Ининской заводи. Под теплые звуки кларнета лес снова вырос. Гурьев ощутил в мелодии леденящую прохладу воды, он нырнул в глубину, где между сине-зеленым и темно-коричневым застыло
что-то абсолютно черное, та самая пещера, ведущая прямиком к Стиксу. Оттуда веяло не страхом, а каким-то загадочным спокойствием, и это завораживало. Музыка доносилась
из этой пещеры, оркестр уже переместился внутрь нее. Он
сам уже хотел было нырнуть туда, но вдруг увидел неподалеку
на дне какой-то силуэт. Тот мужчина с усами, в сером военном
френче, вновь появился. Он стоял в толще воды, не двигаясь,
и пристально, с холодной усмешкой на лице глядел на Гурьева. Гурьев усилием воли задавил страх в своем сердце и поплыл прямо в пещеру. Тот мужчина последовал за ним, силясь поймать его за ногу, но Гурьеву удалось вырваться, и вот
он уже погрузился в темноту пещеры. Виолончель заиграла
мрачную, тревожную мелодию, Гурьев ухватился за нее, как
за веревку, и его втащило в глубь пещеры.
Вот вступление кончилось, он вылез из воды, выпрямился
и увидел, что оказался в узком туннеле. В конце пещеры перед ним предстала немного просторная круглая каменная
комната. Стены там были из лазоревого камня, от них исходило легкое синее свечение, а на ощупь камень был влажным
и холодным. Оркестр уже расселся в пределах каменной комнаты. Гурьев заметил, что пол слегка покачивался, как будто
он находился в каюте корабля. И тут в памяти всплыл подза-

[111]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

головок к первой части квинтета: “Китовый зал”. В прошлом
он воображал такую обстановку: концертный зал, скрытый в
чреве голубого кита, и оркестр играет музыку на дне морском, звуки растворяются в толще воды, так что никто не подслушает. В это мгновение прозвучал зов, доносящийся откуда-то снаружи. Низкое, отдаленное “у-у!”, точно сгустившаяся
вокруг мгла застонала. Гурьев понял, что это песня, которую
киты поют перед сном. Значит, киту пора спать, опустившись
еще глубже на самое дно. Первая часть будет сыграна в его
сне.
Это часть исполнялась dolce и по форме представляла собой фантазию. Кларнет умиротворенно заиграл широкую и
тихую тему, а аккомпанирующая виолончель, обнимая мелодию плотным течением, подчеркивала мрачную атмосферу;
скрипичные мелизмы раскачивались невесомым сиянием, то
близко, то далеко, следуя за кларнетом, точно стая рыбешек,
окружающая голубого кита... Звуки музыки наполняли каменную комнату, и синеватое свечение с четырех стен вслед за
мелодией преображалось, становясь то ярче, то слабее, совсем как небесный свет, видимый со дна моря. В мягком голубом свете лица выглядели необычайно умиротворенными и
немного околдованными. Когда в репризе тема возникла снова, она стала несколько холоднее, чем в начале. Далее последовал удивительно тихий финал.
Мусин отложил кларнет и с чувством полного удовлетворения открыл глаза. Гурьев едва улыбнулся ему, как улыбка застыла, прежде чем полностью раскрылась. Они не сговариваясь взглянули вверх, на каменный потолок, мало-помалу
становящийся прозрачным, как будто световое окно, а за ним
виднелось нескончаемое черное море. Вдали они увидали, как
в темноте задрожал красный луч света, с каждым движением
становящийся все ближе, пока не стало ясно, что это была
кроваво-красная подлодка, несущаяся прямо на них. Гурьев даже не увидел, а скорее почувствовал, что в рубке за иллюминатором тот самый мужской силуэт. Лицо его прилипло к стеклу, искаженные черты лица казались ужасными, этот взгляд
пронзал кита и был устремлен именно на них.
— Все-таки появился, — с дрожью в голосе проговорил
Гурьев. — Он преследовал нас.
— Даже на дне морском не спрятаться! — посетовал Мусин. — Никуда не денешься от страха. Ничего, мы возьмем и
сменим место. — Он махнул рукой, и оркестр со всеми инструментами превратился в дым, материализовавшись у него на
ладони. Они ринулись по туннелю в обратную сторону. Гурьев спросил, что станет с китом, а Мусин ответил:

[112]
ИЛ 4/2023

— Просто не думай о нем, и с ним все будет хорошо.
Сбоку в стене открылся лаз, которого не было прежде, покатый путь вел вниз, и они прыгнули туда. Туннель был светло-зеленым, кажется, деревянным, отполированным до глянцевого блеска, по нему они скользили вниз, потом по изгибу
направились вверх, наконец, замедлились и остановились
как раз у самого выхода.
Свет там был ослепительный. Гурьев встал и огляделся:
пространство напоминало храмовую залу, торжественное великолепие которой поражало. Пол, стены и высоко уходящий вверх купол были в розовых тонах, а по центру высилась
золотая колонна, увенчанная круглой платформой в блестящей позолоте. Место это как будто предназначалось для того,
чтобы они исполнили здесь свою музыку. Называется оно
Дворцом цветочной жемчужины, сообщил Мусин, и спрятано в бутоне цветка, затерянного глубоко в степях Украины и
скрытого от посторонних глаз пышной травой. Мы сейчас
размерами подобны носящимся в воздухе пылинкам, вот в
этом цветке мы и исполним вторую часть. Даже если звуки музыки вылетят за пределы бутона, они будут тише, чем зевок
бабочки, и даже самому чувствительному уху не уловить их,
так что нечего беспокоиться... Давай начинать! Их тела воспарили и опустились на золотую площадку в форме бутона.
Мусин раскинул руки и выпустил оркестр, точно джинна из
лампы. Теперь все было готово.
Вторая часть — менуэт в темпе allegro. Скрипки засуетились, исполняя элегантную и ликующую мелодическую линию, их струны будто бы источали упоительное благоухание;
партия альта извивалась лентой реки в утренней дымке, смутно, но живо; голос кларнета возвысился утренней зарей.
Гурьев увидел, как вишневое сияние, будто водопад, изливается сверху, из-под самого купола...
Как раз в тот момент, когда Гурьев в беспамятстве сидел в
своей комнате, до безумия предаваясь фантазиям второй части концерта, Варгина и компанию уже задержали и доставили в милицию. Все улики привезли на отдельной машине: саксофон, барабанную установку, несколько коробок с музыкой
на костях, еще не переписанными рентгеновскими снимками
и с аппаратурой для звукозаписи. Допрос начался в час ночи,
и практически сразу были получены признательные показания. Предводителем у них оказался Петр Алексеевич Алехин,
и Кузьмин узнал эту фамилию. Отцом Петра был известный
московский инженер, который только летом приезжал в Ленинград провести отпуск на даче, а в остальное время дом
пустовал, вот и превратился в секретное место собраний

[113]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

этой молодежи. Заработанные от продажи пластинок деньги
они большей частью промотали, осталось меньше половины.
На вопрос о Гурьеве они сначала все как один отвечали, что
он к этому не имел никакого отношения. Только когда Кузьмин показал ноты и продолжил допрос с пристрастием, трубач признался-таки, что эти ноты для них написал не кто
иной, как Гурьев.
“Передача не получившего официального разрешения музыкального произведения группе молодежи, занимавшейся
незаконным исполнением и записью музыки” — находящийся
рядом секретарь записал в протокол.
К концу второй части цветочный бутон медленно распустился. Окружающая трава и листья были похожи на огромные горы, затмившие солнце, из-за них просматривался лишь
небольшой кусочек голубого неба. Обильно пропитавшись и
омывшись музыкой двух первых частей концерта, Гурьев теперь чувствовал, как его тело становится легче, а пальцы ног
едва касаются земли; но грудная клетка оставалась тяжелой, а
еще что-то в венах пульсировало и выпирало, как будто того
и гляди хлынет наружу. Он невольно поднял голову и вдруг
увидел, что из стебельков травы на него глядит огромное око,
текстура серой радужной оболочки была похожа на глубокие
канавы пустоши. Око стремительно поднялось ввысь, а затем
огромная черная тень нависла над ними, становясь все больше и больше: это была подошва сапога того мужчины. На этот
раз Гурьев чувствовал себя более спокойно, и, когда он взглянул на Мусина, тот уже собрал оркестр. Они в спешке бросились прочь по тому же пути, по которому попали сюда. Проплыв в воздухе немного, они увидели, что светло-зеленый
стебель сменился на грубую скальную породу — очевидно, это
снова была пещера. У выхода их нее они увидели перед собой
небольшую горную долину. Они медленно приземлились. Их
окружали серебристо-серые вершины, образующие кольцо,
как в древнеримском Колизее. Вокруг было чрезвычайно пустынно, на хмурой земле не было никакой травы. Над ними —
ночное небо. Гурьев никогда не видел сочетания настолько
густой темноты и безудержного звездного света, поначалу даже голова закружилась. Между небом и землей не было слышно ни звука, царила абсолютная тишина.
— На другой стороне луны, один безымянный кратер, —
сказал Мусин, — тут нас окружает воздушное пространство с
целый концертный зал, а за ним лишь вакуум. Космос — самая
обширная звуконепроницаемая стена. — Он поднес кларнет к
губам, и четыре смычка за его спиной легли на струны. Гурьев сосредоточенно прислушался. Концерт продолжился.

[114]
ИЛ 4/2023

Третья часть представляла собой трехчастное largo, чемто напоминавшее псалом. Кларнет медленно исполнил тихий
аккорд, повторил его несколько раз, сдержанно и величественно, и вот он уже слился со слабым звучанием струнных,
очерчивая бездонную ширь под звездным небом, своего рода
одиночество, измеряемое столетиями. В середине с более
скорбной интонацией кларнет запел элегическую мелодию,
из раструба начали вылетать чистые пятнышки света, одно,
потом еще одно, они пролетали над головой Гурьева и разлетались в разные стороны, исчезая во тьме. Это были имена из
памяти: исчезнувшие, стертые, которые он запретил себе
произносить... В финале, приносящем успокоение после всей
боли, Гурьев почувствовал, что его тоже уносит следом, и вкусил сладостную красоту темноты... Сверкнув золотым блеском, огромная звезда внезапно сместилась к нему, рисуя острую прямую линию, и остановилась в небе над музыкантами.
Две красных точки блестели, сменяясь поочередно, точно пара подозрительных глаз. Это спутник. Гурьев знал, кто сейчас
управляет им.
Они снова обратились в бегство и скрылись в пещере, направившись к месту, где будет исполнена последняя часть
квинтета.
Было уже два часа ночи. Из ленинградского горотдела
милиции поступил ордер на арест. Кузьмин, следуя полученным указаниям, взял с собой нескольких человек, и прямо
ночью поехал арестовывать часовщика Сергея Сергеевича
Гурьева. Кузьмин извлек урок из своей прошлой неудачи и
теперь припарковал машину в темном переулке на расстоянии улицы от многоквартирного дома номер 19. Оттуда они
пошли пешком, бесшумно ступая, поднялись по лестнице.
Другие милиционеры были примерно одного звания с Кузьминым и не особенно радовались тому, что он возглавил
операцию. Тем более что брать предстояло какого-то старикашку, так что они плелись за Кузьминым без особого энтузиазма, уступив ему инициативу первым подняться на верхний этаж.
Гурьев стоял посреди заснеженной земли. Оглядевшись
по сторонам, он увидел несколько елей с верхушками, покрытыми снегом, будто сахарной пудрой. Внизу просматривался
темно-зеленый край, казавшийся почти черным от снега. Забор, возведенный из нескольких деревянных палок. Толстопузый снеговик. А вдалеке виднелась избушка с толстым слоем снега на крыше, такая милая и округлая, из окон лился
теплый желтый свет. Гурьеву показалось, что он все это уже
где-то видел. Когда он собирался задать вопрос Мусину, то

[115]
ИЛ 4/2023

Чэнь Чуньчэн. Музыкант

увидел, что оркестр уже расселся под елями и приготовился к
игре. Черные фраки, красно-коричневые смычки, темно-зеленые иголки на ветках — на снежном фоне все это бросалось
в глаза. Гурьев не сомневался, что этот пейзаж он уже видел
раньше в своих снах.
Четвертая часть — adagio, тема с вариациями, началась с
простой мелодии, безмятежно исполняемой виолончелью,
похожей по стилю на колыбельную, следом вступил кларнет;
тембр двух скрипок вызвал более яркие огни в окошках избушки, и свет этот золотистым блеском отражался на снегу.
Когда началась смена различных вариаций, повалил снег.
Снежные хлопья падали то густо, то редко, меняя направление полета в зависимости от музыкальных интонаций, неспешно кружась и оседая на кронах деревьев, исчезая в волосах Гурьева. В какой-то момент ему припомнилось что-то, и
он вытянул руку, ладонь покрыло снегом. Рыхлым, белым и
чистым, но совсем не холодным. И тут его осенило: это же не
настоящие снежные хлопья, они с Мусиным попали внутрь
стеклянного шара со снегом. Однажды отец привез ему такой
шар из Киева, и подарок этот стал для него самой любимой
игрушкой (потом, правда, шар куда-то делся, и он долго плакал). Каждый вечер перед сном он брал шар в руки, переворачивал, и потом долго всматривался, но это ему никогда не надоедало. Снежинки, поднятые при встряхивании, прилетали
в его сон. Он не мог вспомнить, сколько раз в своих фантазиях он мысленно рисовал окошки и трубу избушки. Он мечтал
об избушке, стоящей на опушке леса, в снежной тиши, где он
и маленькие животные вместе лепили снеговика, и падал
снег, и он слышал, как родители звали его домой в избушку.
Из всех его снов этот был самым желанным, самым прекрасным. Под звуки музыки Гурьев вглядывался в ночное небо, откуда падали снежные хлопья, и между ними, где-то в дальнем
уголке ночного полога бледными красками Млечного Пути
смутно проступили очертания детского лица, не отводящего
глаз от музыкантов под елкой. Гурьев узнал себя — так он выглядел в детстве.
Небо вдруг сотряслось. Снег, шелестя, плюхнулся с верхушек елей. Мусин открыл глаза, но продолжил играть. Еще
раз. Образ ребенка рассеялся, небесный свод опять почернел, и теперь по черному фону побежали серебряные нити,
похожие на корни, расползаясь вширь.
Когда Кузьмин вошел в коридор на пятом этаже, ему пришло в голову, что надо бы заодно обыскать комнату Варгина,
может, в ней отыщутся новые улики. Он заметил, что из-под
двери, ведущей в комнату Гурьева, выглядывает полоска све-

[116]
ИЛ 4/2023

та, и сперва обрадовался, но вдруг понял, что здесь что-то не
так: поздняя ночь, а старик еще не спит. Он подошел к двери
и безо всякой на то надобности прислушался к происходящему внутри. Слышно было, как будто кто-то что-то тихонько
напевает, и тогда он постучался.
Сотрясания следовали одно за другим. Серебряные нити
опутали небосвод густой паутиной. Стеклянный шар вот-вот
разобьется вдребезги, в панике думал Гурьев. Он видел Мусина, продолжающего играть как ни в чем не бывало, спокойно
глядящего на него, и тогда он успокоился, позволив музыке
увлечь себя. Удары мало-помалу прекратились. Концерт приближался к финалу, и от мрачной вариации снег падал оченьочень медленно, а ветви елей будто застыли в воздухе, и больше не было никакой дрожи. Огни избушки погасли.
Воцарилось безмолвие. Оркестранты рядом с Мусиным рассеялись, а сам Мусин сделался полупрозрачным и полетел к
Гурьеву, слившись с ним. Гурьев с кларнетом в руках в одиночестве стоял посреди заснеженного края, выдувая последние
ноты мелодии.
На узенькой постели, свернувшись калачиком, лежало тело Гурьева. Он чувствовал, как в душе рябью поднималось
волнение, оно вторило музыке, кругами превращаясь в вихревой поток, неизвестно куда направляющийся; каждую клеточку переполняла воображаемая музыка, как будто под кожей защебетали птицы и разом запорхали крыльями из света,
готовясь разлететься кто куда...
Кузьмин отошел в сторону, уступая дорогу. Коренастый
милиционер, отойдя на пару шагов, с разбегу проломил
дверь.

9. Клубок подозрений
В ночь на 8 ноября 1957 года Кузьмин в полном одиночестве
сидел в архивном зале, глядя на только что подшитый к делу
отчет. Фотографии и словесный портрет объявленного в розыск Сергея Сергеевича Гурьева были разосланы во все райотделы для проведения розыскных мероприятий. Напрашивалось предположение, что он бежал обратно в свой родной
город Диканьку. Правда, как именно ему удалось сбежать, узнав обо всем заранее, — тут Кузьмин пребывал в полном недоумении. Судя по обстановке в комнате, Гурьев удрал той же
ночью, но так внезапно, что не взял ничего из одежды, никаких вещей, даже лампу не погасил... и это последнее обстоятельство было особенно подозрительным.

Одну незначительную деталь Кузьмин решил не упоминать в отчете. Он мысленно занес ее в папку под заголовком
“Галлюцинации”, хотя у него оставались большие сомнения.
Он закрыл отчет, подумав об этом в последний раз, и в конце
концов решил просто об этом забыть.
Когда они вломились в комнату, внутри не было ни души.
Пока другие милиционеры чесали затылки и ругались, Кузьмин осмотрел каждый уголок и заметил, что у самого пола перед маленькой кроватью на пятачке всего в несколько сантиметров кружились, повиснув в воздухе, маленькие черные
пятнышки, крохотные, похожие на головастиков. Он тогда
еще подумал, что у него рябит в глазах, подошел поближе,
присмотрелся, глядь! — а там черные точки вились по спирали, точно мошки или пыль, делаясь все меньше, пока наконец
от потревоженного им воздуха не вылетели в окно и не растаяли в глухой осенней ночи.
16—23 июля 2019 года

[117]
ИЛ 4/2023

[118]

Рома Лигоцкая
Девочка в красном пальтишке

ИЛ 4/2023

Роман1
Перевод с польского Валерии Соколовой

Весна пришла снова. Окна нашей квартиры распахнуты настежь, и солнце наполняет квартиру. На улицах люди громко
разговаривают, слышен смех. В воздухе витает чувство необычайного волнения. Настроение похоже на пузырьки в
газировке, будто они меня нежно щекочут. Мама и папа берут
меня за руки, и мы идем на Рыночную площадь. В Кракове
принято: если вы хотите знать, что происходит, вам следует
поехать туда.
Я издалека слышу, как люди радуются и кричат. Таких
толп на Рыночной площади я еще не видела. Нужно быть
очень осторожным, чтобы не потеряться в этой давке. Я со
страхом прижимаюсь к маме. А потом внезапно меня поднимают две могучие руки, и я у папы на плечах.
Прекрасно сидеть на его плечах. Сейчас я выше всех. Я
могу видеть все: киоски и колодец, и множество людей, которые толпятся, танцуют и толкаются, а я в полной безопасности здесь наверху, потому что мой папа несет меня.
— Война окончена! — кричат люди. — Война окончена!!!
Они подбрасывают шапки и безудержно веселятся, толпа
колышется подо мной, поет и радуется. Люди могут быть такими веселыми и счастливыми! Я очень удивлена, но счастье
заразительно, потому что вдруг замечаю, что я тоже смеюсь,
пою и кричу вместе с другими:
— Война окончена! — Хотя я точно не знаю, что это означает.
Когда несколько часов спустя, уставшие и счастливые, мы
возвращаемся домой и мама принимается за готовку ужина, я
спрашиваю, почему люди на Рыночной площади были так
счастливы.
— Потому что война окончена! — смеется она.
Я не понимаю.
— Что это значит?
— Что мы в безопасности! — отвечает она.
1. Окончание. Начало см. в "ИЛ", 2023, № 3.
Журнальный вариант.

Кто видел мою сестру Розу Зеленфройнд?
Ей 21 год, у нее длинные каштановые волосы, она носит очки.
Последний раз о ней слышали в гетто в марте 43го...
Пожалуйста, сообщите Мириам Зеленфройнд...

Многие люди внезапно объявляются, но большинство не
вернется.

[119]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

В безопасности?
— Значит ли это, что с нами больше не может случиться
ничего плохого? — я испытующе уставилась на маму.
Она приседает передо мной и крепко обнимает меня. Я
вижу, что ее глаза влажные и блестящие. Я никогда раньше не
видела ее такой счастливой.
— Верно, — лучезарно улыбается она. — Это означает, что
нам больше никогда не придется прятаться.
— Ты мне это обещаешь?
— Я обещаю! — она отвечает решительно.
— Как долго? — я всего этого не могу понять.
— Теперь мы свободны, — объясняет она мне. — Война
окончена. Гитлер мертв! Мир! И мы теперь такие же люди,
как и все...
— Как долго? — еще раз спрашиваю я.
— Навсегда!
— Навсегда? Но сколько времени будет длиться это “навсегда”?
Я недоверчиво качаю головой и почти злюсь, потому что мама меня не понимает. В конце концов, все это совершенно невозможно, по крайней мере, я не могу себе этого представить.
Как безрассудно моя мама произносит это слово: “навсегда”!
Теперь мы такие же люди, как и все. Хотя я до сих пор не
знаю, что это значит, наша жизнь действительно изменилась.
Нам больше не нужно прятаться! Мы можем пойти куда угодно в любое время, не опасаясь быть обнаруженными. Тем не
менее я не могу избавиться от ощущения, что нас могут арестовать в любой момент. Каждый раз, если мы идем по улице,
я очень волнуюсь и не смею смотреть людям в глаза.
Новости о пропавших без вести родственниках и друзьях
распространяются по городу со скоростью лесного пожара.
Информация передается из уст в уста, день и ночь.
Слово, которое звенит у меня в ушах, называется ВЫЖИТЬ. ВЫЖИЛ ли он, ВЫЖИЛА ли она... Все всем задают
этот вопрос, и, хотя не всегда узнается правда, самое главное — это надежда. У синагоги висит бесчисленное количество листков-объявлений:

[120]
ИЛ 4/2023

И все же тетя Сабина выжила! Моя мама узнаёт, что ее выпустили из Освенцима. Все мы сходим с ума от радости! Конечно, мама едет за сестрой, чтобы привезти ее сюда. Дорога
была длинной и трудной, так как поезда не ходили. Она ехала
автостопом на попутках, а остаток пути прошла пешком. Но
когда она наконец добралась туда, Сабины уже не было.
Должно быть, она тяжело болела. В лагере был распространен тиф.
Маме трудно об этом говорить. Она даже не может плакать по этому поводу.
Только когда папа рассказывает, что в лагере Плашув Сабина была свидетелем смерти своего мужа, инженера Краутвирта, осужденного за то, что он хотел защитить маленького
мальчика, мама плачет. Краутвирт пытался покончить жизнь
самоубийством, но потерпел неудачу. Его повесили с перерезанными венами на руках, и он висел до тех пор, пока из него
не вылилась вся кровь. Все заключенные должны были на это
смотреть.
И все же, когда Сабину позже отправили в Освенцим, она снова влюбилась. Она даже тайно вышла замуж.
Какой-то раввин благословил ее и ее
нового мужа колючей проволокой.
— Она всегда была влюбчивой. И
такой упрямой, — плачет мама.
Помню свою последнюю встречу с
Сабиной. Она была так счастлива и
так красива в своем ярком платке на
голове.
Плач не прекращается, потому что
новости о нашей семье продолжают
поступать. Мои дедушка и бабушка
Эмиль Краутвирт,
Абрахамер и Ирена погибли в газомуж тети Сабины
вых камерах лагеря Белжец. Якуб,
младший брат моей мамы, погиб, когда немцы взорвали завод
боеприпасов, где он работал. Другая моя бабушка, Мария
Либлинг, пропала без вести и, вероятно, тоже была убита в
лагере.
Я не хочу верить тому, что слышу, и натягиваю одеяло на
голову, как раньше в гетто.
Но выхода нет. Это только начало всех ужасных историй,
которые нужно теперь слушать.
Неожиданно в Кракове появилось много людей. Это потому, что Варшава сильно пострадала и в ней почти не осталось
зданий. К тому же маленькие еврейские городки тоже пере-

[121]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

стали существовать. Сейчас в Кракове сложно найти жилье.
Мама говорит: “Хорошо, что у нас уже что-то есть”. Эла и ее
жених переехали в свою квартиру. Я думаю, они взяли с собой водку, потому что я больше не вижу маму пьяной.
Да и вообще некогда пить, то и дело находятся какие-то
родные и знакомые. Как и прежде, к нам приходит все больше и больше незнакомцев. Мама устала, потому что в нашей
маленькой квартирке становится все теснее. В конце концов,
нас здесь уже четырнадцать.
Теперь у меня есть младший братишка. Его зовут Рышард,
он на полгода младше меня. Однажды его привел мой папа.
Он сразу запал мне в сердце своими большими глазами, дикими черными кудрями и своим худеньким тельцем. Постепенно у нас собирается вся его семья — родители, бабушка и дедушка и двенадцатилетняя сестра Броня. Семья Горовиц
была спасена человеком по имени Оскар Шиндлер.
Какое-то время у нас живут братья пани Горовиц — Рознер.
Они музыканты и выжили только потому, что играли коменданту лагеря, когда он ел. Потом появляются два брата моего
отца. Я уже знаю Шимона, он прятался за шкафом в квартире
Дитера. Его жена, которая выжила где-то в деревне, тоже переехала к нам. Другой брат — Моисей, я его еще не знаю. Я его боюсь. Он невысокий, но сильный и очень быстро взрывается.
Это потому, что он побывал во многих лагерях, он легко теряет контроль над собой.
Маленький Рышард тоже немного сумасшедший. У него
на руке есть номер, как и у всех взрослых. Голубое число, которое начинается с цифр 144. Иногда я касаюсь этого числа
пальцем, когда мы сидим вместе в ванне, и он тогда быстро
убирает руку. Когда он ест, он превращается в настоящего дикаря, быстро хватает свой кусок хлеба и прячет его под подушку. Никогда не ест его сразу, только ночью. Иногда в темноте я слышу, как он что-то грызет, мы спим в одной постели.
Я этого не понимаю.
Взрослые тоже этого не понимают, но у меня такое впечатление, что они вообще его не понимают. Они кричат на
него, если он прячет свой хлеб. Они хотят, чтобы он сидел за
столом с другими и вел себя правильно.
Дети должны быть вежливыми, дети должны хорошо сея
вести. Сейчас после войны ни у кого нет времени на детей.
Как будто нас эта война не коснулась. Не нужно обращать
внимание на чувства своих детей, они должны справляться с
ними самостоятельно. Взрослые, наверное, думают, что им и
так достаточно тяжело выносить все это и еще надо добывать еду.

[122]
ИЛ 4/2023

— Оставьте свет включенным еще на мгновение! — иногда
я прошу по вечерам, когда снова чувствую беспокойство. Но
мама вдруг стала очень строгой.
— Закрой глаза и отвернись! — говорит она и выключает
лампу.
Я лежу в темноте и слышу, как Рышард тайком жует свой
кусок хлеба, в то время как взрослые сидят за кухонным столом, разговаривают и плачут.
Они говорят только о смерти.
Папа исчезает каждое утро и не появляется до вечера. Он
добывает деньги и еду и собирает то, что осталось от его фирмы. Иногда он забирает с улицы потерявшихся и брошенных
еврейских детей и ведет их в еврейский приют, который он
основал вместе с несколькими другими евреями.
Однажды он приводит домой мальчика, который на несколько лет старше меня и выглядит грязным и мрачным.
Мальчик худой, у него торчат уши, и когда мама пытается уложить его в горячую ванну, чтобы помыть, он кричит, как сумасшедший. Я смотрю на него. Почему-то он вызывает восхищение в своем гневе.
— Угадай, кто это. Это твой кузен Ромек! — говорит мама и
ставит перед мальчиком миску с супом.
Он настолько голоден, что проглатывает суп, как дикое
животное.
— Я его сразу узнал, — мягко говорит папа маме, — я сразу
понял, что это сын моего брата. Его уши нельзя спутать ни с
чьими другими. Тебе будет нелегко, Тося. Я вытащил его буквально из сточной канавы. После того как его вывели из гетто, ему пришлось пережить ужасные вещи. Но он жив!
Отец Ромека, дядя Мойше, плачет от радости, что нашел
своего сына. Однако они сразу же начинают спорить и продолжат этим заниматься еще долгие годы. Их ссоры всегда одни и те же: Ромек плачет, кричит и машет руками, дядя же отчаянно и безжалостно бьет его. Похоже, он вымещает на
своем ребенке все годы своих унижений и жестокого обращения с собой.
Теперь Рысь и я делим матрас с Ромкой. Он говорит громко и быстро, словно неудержимый водопад. Под одеялом он
рассказывает нам интересные и загадочные истории. Ночью
я часто просыпаюсь, потому что на нашем матрасе растекается сырость, и она ползет ко мне. Я ничего не говорю, потому что папа Ромки, как только узнает об этом, снова его побьет.
Но папа Ромки знает очень много, даже если я ничего не
говорю. У меня и сегодня в ушах стоят крики его сына.

[123]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Рассказы взрослых с тех пор также звучат у меня в ушах, и я
не могу их забыть. Мои попытки заткнуть уши и спрятаться
под одеяло не помогали. Для нас, детей, не было спасения и
не было жалости. Невольно мы стали свидетелями показаний, данных взрослыми. Как только на улице темнеет, они
начинают рассказывать о пережитом, о смерти, о невообразимых зверствах и о невероятных страданиях. О жестоком
обращении, на которое способны люди, и о том, какие ужасные мучения может выдержать человек. Это было время жалоб, печали, гнева и горечи. А потом голоса выживших умолкли — многие из них навсегда. Мы, детское поколение, тоже
больше об этом не говорили.
Со времени тех бесконечных ночей в моей душе горит бессмертное слово “Освенцим”. Взрослые, не обращая на нас внимания, рассказывали о том, что там происходило. Казалось,
они испытывали ужасающую, болезненную потребность описать каждую деталь. Как в людей стреляли, как их душили, как
им перерезали вены, как их нагими загоняли в газовые камеры. Как вешали трупы на елку. Как приговоренным к смертной
казни в последние минуты их жизни приходилось разбирать
обувь и одежду, как маленький мальчик стоял там и раздавал
веревки, чтобы связывать каждую пару обуви.
Они рассказывали, как им приходилось считать удары, когда их били плетьми. Как у них отбирали имена и давали номера, как они умирали от холода, когда часами стояли обнаженными на улице и им приходилось повторять свой номер.
Как ледяной водой обливали их обнаженные тела. Как собаки
рвали людей. Как из-за голода и страха они почти теряли рассудок. И при этом они вскользь описывали банальные лагерные дела: где лучше спрятать хлеб, что делать, если у вас украли единственную пару обуви, как лучше всего притвориться
здоровым, порезав палец и натерев щеки кровью, как пить
собственную мочу — от всего этого зависела человеческая
жизнь. Их усталые, тихие голоса даже не звучали возмущенно, они просто сообщали факты. И так часами и месяцами,
ночь за ночью.
Мне часто кажется, что я не могу этого больше вынести.
Почему они, наконец, не остановятся? Почему они мучают себя и нас снова и снова? Если бы я только могла кричать, как
Ромек, или спать спокойно, как маленький Рысь, который не
видит во всем этом ничего необычного, потому что он сам
это испытал! Но я не могу кричать, я не должна шуметь, я
должна молчать, я должна бодрствовать, слышать и быть вежливой. Всегда быть вежливой и вечно молчать. Так мне тогда
казалось.

[124]
ИЛ 4/2023

У меня до сих пор сохранилась фотография того времени. Она была сделана на День
матери в 1946 году, на ней Ромек, дети Горовиц и я. В тот
майский день папа пришел домой с букетом сирени, которую он собрал в парке, дал его
маме, и мы все поехали в замок
Вавель. Как будто мы совершенно обычная семья. Отец с
маленькой дочкой, племянником и двумя милыми детьми.
До сих пор помню тот момент, когда мы должны были
улыбаться на камеру. На этой
фотографии у меня немного
застенчивая улыбка. И все же
в тот момент я была счастлиПоездка в замок Вавель, 1946 г. Рома
ва и горда.
Лигоцкая и Рышард Горовиц впереди,
— Дети должны ходить в
Бронислава Горовиц и Роман Поланшко
лу! — говорит мама и стрески сзади.
мительно шьет мне и Рышарду
матросские костюмы из старой униформы, которую она выкрасила в темно-синий цвет.
В Кракове вновь открылась еврейская школа. Она очень маленькая и находится в бедном и темном здании с небольшими
комнатами. Меня сразу берут во второй класс, потому что я
умею читать и писать и мне почти семь лет. В нашем классе
одиннадцать детей. Они приехали из разных мест — из сельской
местности, из Варшавы, даже из России. Я сажусь за парту и молчу. В действительности я с нетерпением ждала эту школу, но теперь я онемела. Атмосфера здесь мучительно напряженная. Ни
минуты не проходит, чтобы кто-нибудь не заплакал. Дети и учителя плачут при всякой оказии. Все нервничают, все почти истеричны. Достаточно сказать слово громче, и учительница, которая тоже был в лагере, вздрагивает и начинает рыдать. Когда
она вытирает слезы, на ее руке обнажается синее число.
Не хочу плакать. Не хочу учиться.
Не могу больше впитывать. Переполнена.
Не хочу ничего есть. Не хочу ничего слышать. Не хочу ничего говорить.
Должна учить иврит и идиш.
Молчу и под скамейкой в блокноте рисую крошечные фигурки.

Во время перерыва беру пальто и иду домой.
Тут все безумны. Это не школа, а гетто.

Наконец мы идем к Мануэле.
Здесь все так знакомо и тем не менее почти неузнаваемо
для меня; диван в гостиной мне кажется ниже, коридор короче, дерево во дворе намного меньше и тоньше.
— Как ты выросла, Клубничка! — удивляется Мануэла, целуя меня, она, как всегда, яркая и красивая.
Бабушка по-прежнему лежит в постели. Она очень довольна, что мы пришли. Мы долго обнимаемся и играем в карты.
Все как раньше.
Я вхожу в кухню, там стоит пани Кирник, внимательно осматривает меня с головы до ног. Я сразу немного сжимаюсь и
снова чувствую себя маленькой.
— А Дудек? — спрашивает мама у Мануэлы. Они сидят в кухне и пьют чай.

[125]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Ты снова заболела, Ромечка? Почему ты не хочешь идти в
школу?
Мама в ужасе и обескуражена. Я опускаю голову. К сожалению, я не больна. Я не могу ей объяснить, почему за последние дни много раз возвращалась домой. Все, что я знаю, это
то, что я терпеть не могу эту школу. Она просто ужасна.
— Но ты должна! — говорит мама, и я чувствую, что она такая же несчастная, как и я.
Она ведет меня назад в школу. Я слышу, как она разговаривает с учительницей.
— Она просто сидит, учиться не хочет, не отвечает, смотрит в стену и строчит в блокноте, — укоризненно говорит
учительница.
— Пани, знаете, война... — вздыхает мама.
— Но мы должны все вместе... — отвечает учительница. Остальное я не слышу, потому что мне нужно вернуться в класс.
В следующие дни мама велела Ромеку меня и Рыся водить в
школу. Он так и делает. Но только до ближайшего угла. Потом
оба мальчишки бросают меня и убегают. Они могут бежать, а
я не могу! Мои ноги закостенелые и тяжелые, как свинец.
Мальчики впрыгивают в трамвай, повисают на подножке и через мгновение исчезают из виду.
Я смотрю вслед им с тоской, но ничего не говорю. Я медленно иду по улице и мечтаю. Когда я наконец прихожу в
класс, первый урок обычно заканчивается.
Долгое время никто не подозревает, что я — единственная
из нас троих — правда неохотно, но все же хожу в школу.

[126]
ИЛ 4/2023

— Мы ничего не знаем, — отвечает Мануэла. — О нем ничего не слышно с конца войны.
Я слышу, как пани Кирник тяжело вздыхает.
— Слышала, что ты ходишь в школу, Ромо? — любезно
спрашивает она меня. — Тебе это нравится?
Я молча киваю. Пани Кирник — последний человек, которому я хотела бы открыть свою душу. Я никому не могу сказать, как мне плохо в этой школе, как ужасно одиноко.
Первый раз у меня появилась возможность быть с другими
детьми, и я одинока как никогда.
Но на мое одиночество никто не обращает внимания, потому что в еврейской школе каждый занят только собой. Никто ни с кем не разговаривает. В перерыве ходим парами и
молчим. Некоторые дети просто сидят и качаются на скамейках. Некоторые делают в трусики. Каждый — пленник своего
прошлого и собственного страха, даже учителя. Дети почти
не играют друг с другом и не заводят друзей. Иногда они начинают драться. Мальчики — деревянными пеналами, девочки царапаются и кусаются. Мы как дикие, испуганные животные. Я больше не пытаюсь убегать домой, потому что мама
все равно приведет меня обратно.
Сегодня школы нет, Ромек и Рысь берут меня на одну из своих тайных авантюр. Ромек знает весь город насквозь. Он умеет

Еврейская школа в Кракове, 1940-е гг.

запрыгивать на подножки трамвая и на грузовики, знает, где
можно достать что-то съестное, где лучшие тайники, где люди
готовы дать детям несколько злотых за небольшие услуги.

[127]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

После окончания войны в Кракове царит хаос. Везде толпы людей. На каждом углу что-то продают: водку, пуговицы,
свежие грибы из окрестных лесов, носки ручной работы, старые книги, куски мыла. Денег нет ни у кого, и все хотят заработать. Нет таких вещей, которыми бы не торговали.
На маленькой улочке мы обнаруживаем заброшенный обувной магазин. Дверь закрыта намертво, но Ромек сразу понимает, что на заднем дворе должно быть окно, через которое можно попасть в помещение. Мальчики достают лестницу, и я
храбро лезу в окно первой. В комнате внизу темно. Воспоминание о подвале накрывает меня, дыхание перехватывает. Я трясусь, прыгать не хочу...
— Прыгай, наконец! — шипит Ромек.
Это приказ. Я наконец спрыгиваю с лестницы и приземляюсь на пустые коробки из-под обуви. Сразу после этого в окне
появляется бледное лицо Рыся, а за ним голова Ромека с торчащими ушами.
В комнате тихо, слышно только мое учащенное дыхание,
сердце бьется очень сильно и быстро.
— Вперед! — шипит Ромек. — Посмотрим, какие здесь сокровища!
Пробираемся в магазин. Если бы здесь не было так темно
и так пыльно, можно было бы подумать, что его только что
покинули. На прилавке огромный полированный кассовый
аппарат, стулья, на полках аккуратно разложены картонные
коробки. В углу есть лестница. Запах кожи.
— Вперед! — шепчет Ромек.
Подобно обезьяне, он взбирается по лестнице и бросает
нам картонные коробки. Мы стоим внизу с Рысем, хватаем
коробки и исследуем их содержимое.
Пусто, пусто, пусто...
Шуршит оберточная бумага, но ни одной пары обуви. Роман спускается разочарованным.
— Никакой добычи... — горько бормочет он.
Но внезапно мы обнаруживаем на полках за кассой груду
коробок поменьше. Перед нами настоящие сокровища! Мы
нашли шнурки разной длины, несколько коробочек крема
для обуви и даже две щетки.
— Это можно хорошо продать, — говорит Ромек.
Рышард радостно кивает.
— Разбогатеем!
Лихорадочно собираем добычу и выползаем в окно.
Продажу мы устроили в нескольких кварталах от магазина.
— Продаются шнурки! Лучший крем для обуви, высочайшего качества!

[128]
ИЛ 4/2023

Кричит Роман, Рысь отдает покупателям товар, я считаю
деньги. Но не всем нужны шнурки, а некоторые даже спрашивают, откуда мы их взяли. Наши цены подозрительно низкие. Ситуация осложняется, и Ромек, указывая на меня и Рыся, говорит:
— Эти двое умрут с голода, если вы у нас ничего не купите...
Трюк срабатывает, особенно благодаря Рысю. Люди смотрят на его бледное крохотное личико, черные глаза с длинными ресницами и сразу что-то покупают.
Спустя короткое время мы продаем все. Гордо считаем
деньги, которые заработали вместе. Их очень много.
— Достаточно, чтобы поехать в Америку! — объявляет Роман. — Мы совершим кругосветное путешествие!
Рысь кивает, я тоже согласна. Америка звучит хорошо. Но
тут мне в голову приходит мысль:
— Ведь нам нужна провизия.
Мальчишки задумываются. Без сомнения, я права. Без еды
путешествовать невозможно.
Мы идем в одну из немногих открытых кондитерских на
Рыночной площади и выбираем сахарные палочки, большое
розовое пирожное и белую нугу. Мы никогда в жизни не пробовали ничего подобного. Дома мы обычно едим отвратительный мармелад, твердый, как резина.
Блестящими глазами смотрим, как продавщица складывает все это в наши сумки. Затем дело доходит до оплаты. Ромек
кладет наши деньги на прилавок. Продавщица берет их, пересчитывает, кладет в кассу и дает Ромеку одну монету.
— Это... всё? — спрашивает Ромек.
Продавщица пожимает плечами.
— Мне очень жаль, ребята, — улыбается она, — сдачи нет.
Вы всё потратили!
Мы выходим из магазина с поникшими головами, глубоко
разочарованные тем, что из нашей поездки в Америку ничего
не вышло.
Сахарные палочки и розовые пирожные — это утешение,
которое нам сейчас необходимо. Мы отправляемся домой
только после того, как доедаем последнюю крошку. Чувствуем мы себя так, как будто наши животы набиты камнями.
— Где вы были? — кричит мама, а в следующую минуту ставит перед нами ведро, потому что видит наши зеленые лица.
Первой заболеваю я, потом очередь Рыся. Только Ромек
выигрывает битву со своим желудком. Жалко денег, на которые мы хотели покорить мир.
В еврейской школе мы часто поем песни Мордехая Гебиртига. Он родился в Кракове, был плотником и поэтом. Немцы

расстреляли его в гетто. Его песни ужасно грустные, но я
люблю их, хотя мы все плачем, когда их поем.
Одна из этих песен еще звучит у меня в ушах:

[129]
Горит, о братья, горит!
ИЛ 4/2023
Смотри! Наш город бедный
горит!
Злые вихри в облаке дыма
Рвут, рушат, ломают, штурмуют.
Гонят бушующий огонь —
Все горит по кругу!

A ty w ziemik zatopiѓeё
Otkpiaѓy wzrok —
A ty rkce opuёciѓeё —
Wszystko pѓonie w kr”g!

А ты провалился в землю
Отупел взор —
А ты руки опустил —
Все горит по кругу!

Эта песня меня глубоко тронула. На самом деле я все еще
держусь за эту школу только потому, что мы поем такие песни. Кроме этого, в действительности меня здесь вообще нет,
хотя мое тело, конечно же, вежливо сидит на скамейке.
Есть только одна девочка, которая мне кажется милой и с
которой я хотела бы подружиться. Ее зовут Янина, и у нее
красивые длинные волосы. Каждый день после школы разыгрывается одна и та же драма, от которой у меня бегут мурашки по коже. Это похоже на театральный спектакль, который
повторяется снова и снова.
Бледная толстая женщина ждет у школьных ворот, чтобы
забрать Янину. Но Янина отталкивает ее.
— Мы не знакомы! — кричит она. — Уходи! Оставь меня в
покое!
Женщина плачет.
— Но я твоя мама! Пожалуйста, иди к мамочке! Пожалуйста! — И она бежит за Яниной.
— Оставь меня! Ты мне не мама, — громко плачет Янина и
бежит еще быстрее.
Женщина хватает ее за рукав и крепко держит. В конце
концов они обе плачут.
— Прости... — шепчет женщина, — прости меня, дитя мое...
Однажды во время перерыва я набралась смелости задать
Янке вопрос об этой женщине.
— Кто она?
— Она утверждает, что она моя мама, — сердито говорит
Янка и сжимает кулаки. — Но она лжет! Я выросла в деревне у
польских крестьян. Они мои родители! Эта странная пани
пришла после войны и назвалась моей мамой! Она ужасно вы-

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Gore, o bracie, gore!
Patrz! Miasteczko nasze biedne
gore!
Zѓe wichrzyska w dymu chmurze
Rw”, targaj”, ѓami”, burz”.
Pkdz” pѓomieґ rozszalaѓy —
Wszystko pѓonie w kr”g!

[130]
ИЛ 4/2023

глядела, у нее даже не было волос на голове, и она хотела меня забрать! Я плакала и кричала, но родители отдали меня ей.
Они меня продали. Да! Я своими глазами видела, как эта женщина сует им в руки деньги! Вот почему я не могу убежать от
нее, не могу вернуться домой. Они меня продали!!!
Янина начинает громко плакать, а я стою рядом, словно
ударенная молнией. Мне трудно понять, как родители могут
продать собственного ребенка. Теперь я понимаю, почему
Янина не хочет иметь ничего общего с этой женщиной.
Но потом я внезапно вспоминаю своего отца. Что, если
эта пани говорит правду? Что, если она действительно мама
Янины? Эта мысль ранит. Нет, я не хочу обо всем этом знать.
Сожалею, что задала ей этот вопрос.
Хорошо, что у меня есть Ромек и Рыська.
Мы постепенно превращаемся в неразлучную маленькую
банду. Мы вместе бродим по улицам города, и с нами случаются различные приключения.
В этот дикий и сумасшедший послевоенный период на
мою долю выпало настоящее детство. За это я в долгу перед
Ромеком.
Я безгранично им восхищаюсь. У меня сложилось впечатление, что он знает все об этом мире и хочет узнать еще больше. Только про школу он ничего знать не хочет. Если он не
прогуливает уроки, то приносит домой плохие оценки, и тогда его ждет порка. Каждый раз мне кажется, что однажды
отец его убьет. Но сразу после наказания он вдруг оказывается рядом со мной:
— Давай, Рома! Погнали! Покажу тебе кое-что классное!
Однажды он ведет меня на какой-то задний двор и вталкивает за приоткрытую железную дверь в маленькое, темное помещение. Через некоторое время мои глаза привыкают к темноте, и я понимаю, что мы сидим перед сценой в театре.
Открывается занавес, я напряженно жду актеров. Однако вместо них на белой стене загораются огни, и я вижу большую
надпись: БЕЛЫЙ НЕГР.
Множество движущихся картинок на экране сменяют друг
друга, люди проносятся сквозь стену, по сцене проезжает машина, можно даже увидеть лающую собаку. Я не могу понять,
что здесь происходит, потому что все проносится очень быстро и очень громко, но одно можно сказать наверняка: речь
идет о любви.
У меня кружится голова. Я ошеломленно слежу за событиями, пока вдруг не раздается что-то вроде фанфар, изображения исчезают и появляется большое слово: КОНЕЦ. Я про-

На мой седьмой день рождения я получаю в подарок Яцека.
Кто знает, где мама его взяла! Магазинов игрушек пока
нет. Я так долго мечтала о нем, так долго говорила о кукле, о
младенце, так много раз скатывала кусок старой ткани и покачивала его в руках. И вдруг он со мной! У Яцека мягкое тело
из ткани и голова из фарфора. Он блондин, у него голубые
глаза. Он самый милый ребенок в мире.
От счастья я просто онемела. Я осторожно положила его
в кукольную коляску, которую подарила мне соседка, и аккуратно накрыла розовым лоскутным одеялом. Ромек и Рышард
смеются надо мной, но я не обращаю на них внимания. Я тащу коляску на улицу и качу ее в парк.
В действительности день серый, ноябрьский и довольно
холодный, но для меня солнце светит, щебечут птицы, цветут
цветы и все красиво, потому что я иду гулять с моим малышом.
Счастливая, я мурлычу песенку, время от времени поправляю
одеяло и изучаю крохотное личико Якуся. Он спит спокойно.
Его голубые глаза прикрыты веками с длинными густыми ресницами.
Я сажусь на скамейку, как это принято у молодых мам, и
вынимаю Яцека из коляски, чтобы его немного приласкать.
Неожиданно передо мной появляется маленькая девочка,
худая, голодная и злая, как оса.
— Можно немного подержать твою куклу?
Внезапно я понимаю, что сейчас должно произойти, я
точно чувствую, что случится. Вижу все это как на движущихся картинках, называемых кино.
— Нет.
Но эта девочка смотрит на меня хмуро.
— Только на минуту!
Я молчу и крепко прижимаю Яцека к себе. Она злится все
больше и больше, а мое “нет” становится все слабее и слабее.
Она просто не сдается.
Я отдаю ей Яцека, завернутого в розовое одеяло.
— Будь осторожна!
И тут происходит именно то, что я предчувствовала. Яцек
падает на землю, его голова разлетается на множество оскол-

[131]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

тираю глаза, ошеломленная машу руками в пустоте за спиной
Ромека.
— И? Что ты скажешь? — Его лицо светится, блестят маленькие живые глазки.
— Что это было? — взвизгиваю я, все еще довольно возбужденная.
— Это кино! — говорит мне Ромек.

[132]
ИЛ 4/2023

ков, его пустые голубые глаза бессмысленно моргают и наконец останавливаются. Внезапно я вижу лежащего передо
мной разорванного ребенка из гетто.
Птицы перестали щебетать, цветы больше не распускаются, ни один луч солнца не проникает сквозь густые серые облака. Девочка убегает. Я собираю осколки и кладу их в тележку, а затем медленно иду домой.
— Что-то не так с этим ребенком! — как-то сказал дядя Шимон. Я сижу с книгой в углу и смотрю изумленно.
— Что ты имеешь в виду, Шимек? — взволнованно спрашивает мама.
— Ну, взгляни на нее, Тося. Мне она кажется взрослой, а
не ребенком.
Мама кивает. Это правда. Меня часто в шутку называют
“старушкой”.
— У меня такое чувство, что эта школа... — говорит он. —
Эта школа не очень-то хорошо на нее влияет. Может, ей стоит пойти в обычную школу...
Странно то, как они обо мне говорят. Как будто я воздух.
Меня это всегда удивляет, но взрослые такие. Они все решают в нашей жизни, хвалят и наказывают, выбирают для нас
одежду, школу и еду. Они решают, что неправильно, а что
правильно, что уместно, а что неуместно.
Никто нас ни о чем не спрашивает.
У Ромека есть секрет.
Однажды вечером, когда мы сидим одни на лестнице, он
открывает его мне.
— Я куплю велосипед! — гордо заявляет он.
Велосипед? Я не могу в это поверить. Купить велосипед
сложно, они ужасно дорогие, и я не знаю никого, кто обладает велосипедом.
— Но у меня он будет! — говорит Ромек. — Завтра вечером
я встречусь с ним в парке, и он отдаст мне велосипед! Посмотри, сколько денег я собрал для этой цели...
Он достает из кармана брюк грязный сверток и позволяет
мне заглянуть в него. Там полно монет. Так много денег зараз
я еще не видела, поэтому на меня это производит сильное
впечатление.
— Где ты их взял? — восхищенно спрашиваю я.
— Заработал, — отвечает он и снова прячет сверток. — Вот
папа удивится! Только никому об этом не говори. Это наш
секрет, хорошо?
Я даю ему тройное честное слово, хотя в этом нет необходимости, потому что я всегда делаю то, что говорит Ромек.

[133]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

На следующий вечер после ужина Ромек исчезает, чтобы забрать свой велосипед. Мне очень интересно посмотреть, как
он будет выглядеть и что ему скажут взрослые. Конечно, его
отец будет им очень гордиться. Я жду и жду, но Ромек не возвращается.
— Где этот проходимец? — кричит дядя Моисей. — Ну погоди, вот попадешь ты только в мои руки!
Я закусываю губу. Я не должна ничего говорить, я не должна ничего говорить.
— Обязательно вернется, — бормочет мама, убирая посуду
со стола после обеда.
Но Ромек не возвращается. Ни вечером, ни на следующий
день. Всю ночь я не могу заснуть, потому что думаю о Ромеке
и его велосипеде. Что, если с ним что-нибудь случилось? Может, он только что сбежал в Америку на своем новом велосипеде, в конце концов, это единственное, о чем он все время
мечтает...
Я молчу как могила.
Между тем взрослые серьезно забеспокоились. Время от
времени Ромек действительно пропадал, но никогда — на такое долгое время.
Его ищут везде, но нигде не находят.
Проходит еще одна ночь, и мне снятся настоящие кошмары. Тройная клятва давит на меня, как камень. Могу ли я ее
нарушить? Мой страх за Ромека усиливается.
В конце концов я не могу больше терпеть и рассказываю
маме о велосипеде.
— Но не говори дяде! — умоляю ее. — Иначе он снова побьет Ромека!
Но на этот раз дядя Мойша не смог побить своего сына,
потому что, когда они наконец его находят, оказывается, что
Ромек тяжело ранен. У него рана на голове, и он очень слаб,
потому что два дня пролежал без сознания в подземном бункере в парке. Его деньги исчезли, и велосипеда тоже нет.
— Ты нарушила тройную клятву? — слабо шепчет он, когда
я навещаю его в больнице.
Я смущенно киваю.
— Ничего страшного, — бормочет он и криво улыбается, —
иначе я бы там умер. Но пусть рука Божья не позволит тебе
это сделать еще раз!
Я даю Ромеку тройное честное слово, что никогда больше
не нарушу свое тройное честное слово.
Наша квартира потихоньку опустела, и разговоры об ужасах войны закончились. Все съехали один за другим, и началась новая жизнь. Дядя Шимон эмигрировал с беременной же-

[134]
ИЛ 4/2023

ной в Австралию. Семья Горовиц нашла квартиру. Я скучаю по
маленькому Рысю, но, к счастью, у меня все еще есть Ромек.
В последнее время он сидит по ночам на кухне и тренируется — вяжет узлы на веревке. Теперь он разведчик, а разведчик должен уметь делать такие вещи.
— Тот, кто знает все узлы, тот очень ловок, — объясняет он
мне.
Разведчики знают двадцать четыре узла, и Ромек овладел
ими всеми, кроме последнего. У него точно все получится, я
в этом абсолютно уверена. Он всегда добивается того, что задумал.
Однажды он таки доберется до Америки. Они поклялись в
этом с Рысем во время прощания.
Мы едем в отпуск, как будто мы совершенно нормальная
семья. Однажды папа говорит мне, улыбаясь:
— Мы едем в Закопане. Это маленький городок в горах, недалеко от Кракова. Отдохнем там несколько дней. Представь
себе! Мы совершим настоящее путешествие, и Ромек тоже
поедет с нами!
Я в восторге бросаюсь ему на шею и тут же бегу к Ромке,
чтобы рассказать ему об этом.
Сейчас весна, а Закопане — самое красивое место в мире.
На лугах распускаются цветы, серебристо бьют горные источники, тенистые леса, поют птицы, и я даже видела настоящего дикого зайца с длинными ушами. До сих пор я и понятия не имела о том, что существует такая замечательная
вещь, как природа! Теперь я впервые в жизни ощущаю влажное тепло земли, вдыхаю обилие ароматов крошечных голубых фиалок, слушаю яркий шум ветра в листьях и радуюсь
солнечному теплу на своем теле. Природа дарит мне безграничное
чувство
безопасности и свободы.

Отдых в Закопане, 1946 г.

Мы живем в небольшом пансионате,
где каждое утро нам
подают на завтрак
свежие булочки и
домашний клубничный конфитюр.
Ночью мы спим
под чистыми, большими перинами.

[135]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я всегда голодна, но ем досыта. Сплю крепко и долго, не
мучаясь по ночам никакими кошмарами. Я чувствую себя свободной и беззаботной. Я счастлива.
Родители и Ромек тоже счастливы. Мама и папа кажутся
мне похожими на тех людей в кино. Они хихикают, держатся
за руки и целуются, словно только что влюбились друг в друга. Папа продолжает твердить мягким голосом:
— Посмотри, какая она красивая с этими губами, как малина! — и показывает на маму, которая, смеясь, сидит в траве и
подставляет лицо солнцу.
Я киваю, ничего сказать я не могу. Приятно видеть таких
радостных родителей, но я чувствую, что эти двое такие же
глупые, как маленькие дети.
Ромек тоже так думает. Мы вместе строим плотины в небольшом ручье и пускаем корабли из коры. Иногда нам помогает папа. Он часто поднимает меня высоко и сажает на плечи. При этом мы поем веселые детские песни, совершенно не
похожие на те, что были в школе. Ромек насвистывает и пытается меня этому научить. Некоторое время я бегаю со сложенными губами и тренируюсь без перерыва, наконец мне удается издать слабый свист. Все хлопают, а я очень горжусь.
В эти дни у меня сложилось впечатление, что мир состоит
исключительно из солнечных лучей, и все темные тени окончательно развеяны.
И тут происходит нечто ужасное.
Мы только что совершили чудесный поход, и теперь, потные и голодные, возвращаемся в наш пансионат.
Этих двоих я вижу издалека. У обоих портфели, плащи и
шляпы, хотя палит солнце. Их лица без выражения, как и лица солдат. Я сразу поняла, что это милиционеры, которые означают опасность.
— Надеюсь, ты не получила солнечный удар, — говорит
обеспокоенная мама. — Ты, детка, вдруг стала такой бледной!
Один из них делает шаг в нашу сторону.
— Давид Либлинг? — говорит он резким тоном.
Папа кивает. Я чувствую ледяной холод, страх, который
льется ко мне из дрожащей маминой руки. Жара и ее холодная рука. Неподвижные лица милиционеров. Рядом слышу
учащенное дыхание Ромки. Он тоже испугался.
— Вы арестованы, — говорит мужчина в плаще. — Пожалуйста, пройдите с нами.
Папа молчит, наклоняет голову, размышляет. Должен ли
он делать то, что от него требуют? Должен ли он сопротивляться? Проходят страшные секунды. А потом папа смотрит
на меня и слабо улыбается.

[136]
ИЛ 4/2023

— Не бойся, дочка, — говорит он. — Я скоро вернусь. Это
точно какая-то ошибка. А ты, Тося... — он пристально смотрит маме в глаза. — Не беспокойся обо мне.
Они садятся в черную машину, припаркованную перед
пансионатом, и уезжают. Мы смотрим им вслед, не говоря ни
слова. Небольшое облако пыли, поднятое машиной, еще какое-то время висит в воздухе, а потом тает.
Как опустело вдруг наше жилище.
Когда я возвращаюсь домой из школы, мама часто все еще в
шляпе и пальто: она только что вернулась домой, чтобы быть
со мной, потому что теперь я боюсь оставаться одна, а Ромек,
как обычно, где-то бродит. Мама день и ночь пытается выяснить, где папа. Несмотря на то, что мы уже несколько недель
находимся в Кракове, до сих пор нам не удалось получить информацию о том, где они его держат. Мы покинули Закопане
сразу после того страшного дня, и мама использовала абсолютно все свои знакомства, чтобы найти папу. Но он исчез.
— Почему они арестовали его? — она постоянно всхлипывает.
С тех пор как его забрали, она совершенно подавлена, хотя, в конце-то концов, она должна знать, что в любой момент
можно быть арестованным!
Она постоянно бегает на почту и звонит. Наконец ей удается выяснить, где он.
В Montelupich1.
При звуке этого слова я испуганно вздрагиваю. Montelupich, так говорил тот полицейский. Montelupich — худшее
место в мире. Montelupich означает верную смерть...
Мама вздыхает и решительным движением вытирает слезы.
— Я не смогла узнать ничего более точного, — объясняет
она мне. — Видимо, считают его предателем. Но в наши дни
все предатели. Они преследуют особенно тех, кто был в подполье и подвергал опасности свою жизнь! Обязательно надо
найти того, кто берет!
Я хорошо знаю, что “тот, кто берет”, — это человек, которого можно с помощью украшений и золота убедить помочь.
Теперь мама бегает от одного ведомства к другому и пытается выяснить, кто отвечает за дело моего папы. Мама часто берет меня с собой к старому господину, адвокату. Они очень
долго советуются, как вытащить папу из тюрьмы, но в конце
концов расходятся беспомощными.
1. Монтелупич (польск.) — название бывшей тюрьмы, находившейся на
одноименной улице в Кракове. В настоящее время в этом здании располагается следственное управление.

В январе, на Новый год, папе удается наконец отправить
нам сообщение. Это крошечный клочок бумаги, на котором
он написал:

[137]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Самые искренние пожелания любимой женушке, Ромусе, и всего остального. Дуд.
Эту записку я храню
до сих пор.
— Если Давид вскоре
не вернется, мне придется искать себе какуюнибудь работу! — озабоченно говорит мама. За
последнее время у нее
на лбу появилось множество морщин.
Но тут случается то,
во что никто из нас уже
Записка от папы из тюрьмы
не верил. Мой папа возвращается домой! Они освободили его, потому что он серьезно
заболел в этой Montelupich. У него случился инсульт. Он некоторое время лежал в тюремной больнице, но в конце концов
его отправили домой. Или моя мама нашла “кого-то, кто берет”?
Мама, которая немного разбирается в медицине, отчаивается из-за его болезни.
— Ведь такое случается только со стариками, а не с мужчиной, которому тридцать девять лет! — говорит она с ужасом.
Меня удивляет этот инсульт. Наверное, его там били в этой
Montelupich. Теперь он лежит в постели, парализован и не может двигаться. Говорить тоже почти не может. Только его черные глаза сохраняют жизнерадостное выражение и следят за
всем происходящим.
В это время я так близка с моим папой, как никогда раньше. На самом деле, я только сейчас узнаю его по-настоящему.
Когда я прихожу домой из школы, то быстро бегу в спальню
и сажусь рядом с ним на кровать. Я ему что-то насвистываю
или рассказываю о странных вещах, которые переживаю в
еврейской школе. Я читаю ему стихи и разыгрываю пьесы.
Бабушка Кирник тоже всегда лежала. Люди, которые проводят свою жизнь в постели, имеют много свободного времени.
У меня тоже есть время и терпение. Мамины силы на исходе. Когда он так лежит и молчит, ее глаза сразу краснеют.
На меня же его слабость особого впечатления не производит.
Вдруг так случилось — я уже большая, а он ребенок. Это странно и в то же время прекрасно. Я учу его снова говорить. Он пока-

[138]
ИЛ 4/2023

зывает на какой-то предмет, а я медленно и четко произношу его
название. И тогда он с трудом повторяет это слово. Он должен
снова вспомнить все — свое имя и нас. Для него все ново.
— Ты — Давид, — громко говорю я и беру его руку. — А я, —
показываю я на себя, — твоя дочь Рома, а там твоя жена, моя
мама, ее зовут Тося...
— Тося! — невнятно шепчет он, и в его глазах появляется
такой блеск, словно ему вдруг все вспомнилось.
Я вижу, с каким трудом он обучается, что-то случилось с его
мозгом. Мама объяснила мне это, но я не все поняла, кроме того что что-то лопнуло в его голове и поэтому он не может сейчас думать должным образом. Я вижу, как он изо всех сил пытается снова научиться думать. Мы оба смеемся, когда ему удается
повторить какое-то новое слово. Он даже начинает писать. Я
показываю ему, как это делается: МАМА, ПАПА, РОМА...
Теперь, когда мой папа слаб и нуждается во мне, когда он
перестал быть тем сильным героем, который поднимает меня высоко на своих плечах, теперь я люблю его больше всего.
Он умирает серым ноябрьским утром, за шесть дней до
моего восьмого дня рождения.
На улице льет ручьями дождь, из школы домой я прихожу
вся промокшая. Когда я звоню в дверь, у меня появляется
очень странное ощущение в животе. Я быстро бегу по лестнице наверх, вваливаюсь в квартиру. Мама, которая всегда кричит, что я не снимаю сразу промокшие туфли, сидит на кухне
за низким столиком. Перед ней лежит маленькая коробочка.
Она смотрит на меня как-то странно.
— У нас больше нет папы, — быстро шепчет она.
Я с ужасом смотрю на нее, бегу в спальню. Кровать пуста.
Они забрали его.
— Где папа? Что случилось?
— Знаешь, у него в последние дни была высокая температура, — медленно говорит она. И голос у нее бесцветный. — Поэтому его надо было сегодня утром срочно отвезти в больницу. Но было уже слишком поздно. Врачи не смогли его
спасти. Сердце было инфицировано, он был слаб, потому что
много раз болел в лагере... и тогда не было никаких лекарств,
которые могли бы помочь ему...
Я осторожно открываю коробочку. В ней лежат кисточка
для бритья, бритва, часы с потертым ремешком и красивое
синее перо, которым так недавно он писал РОМА...
Это все, что осталось от моего папы. Позже мама рассказала мне, что через несколько недель после его смерти уже
можно было найти на черном рынке пенициллин. Это было
бы для него спасением.

[139]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Мама семь дней сидит в кухне на табурете в трауре по папе.
Все зеркала закрыты. Как будто вся жизнь внезапно замерла.
Я хожу по квартире, крадучись, на цыпочках, приношу ей еду,
завариваю чай, сижу в углу, стараюсь быть невидимой.
А потом мама надевает черную вуаль, которую она теперь
будет носить целый год, и мы живем дальше.
Есть много вещей, которые я узнала о моем папе гораздо
позже. Теперь я знаю, что во время войны он был связан с Еврейской боевой организацией. Это была небольшая группа
молодых идеалистов, которые раздавали листовки, разбирали рельсы, взрывали бараки и склады и наконец подбросили
бомбу в кафе “Cyganeria” на улице Szpitalnej.
Будучи в Плашуве, он добровольно вызвался работать в
строительной группе и мог, таким образом, покидать лагерь
днем. Здесь ему пригодились контакты, завязанные в пору дикой юности, проведенной им на улицах Кракова.
Раз или два маме казалось, что она видит его из окна квартиры Кирников в группе рабочих на улице. Но, может быть,
она просто убеждала себя в этом.
С тех пор как он умер, мы с мамой остались одни. Я утешаю ее, когда она плачет по ночам. Она обнимает меня, когда
я возвращаюсь из еврейской школы. Я засыпаю только тогда,
когда она держит меня за руку. Она заботится обо мне, а я о
ней. Я чувствую то, что чувствует она. Мы почти как одно существо с двумя головами — маленькой и большой.
Но иногда эта ответственность переполняет меня. Тогда я
хочу, чтобы мой папа был с нами и снял с меня эту ношу. Я
очень скучаю по нему, но не так сильно, как моя мама. Она не
ест, не спит, даже не плачет, лежит молча и неподвижно. Я
беспокоюсь за нее. Мы почти поменялись ролями.
— Тебе нужно поесть! — строго говорю я и приношу ей в
постель чай с сухарями.
— Спи сейчас же! — шепчу я и накрываю ее одеялом.
Ей нужна моя помощь, как маленькому ребенку.
С тех пор как папа умер, мы всегда вместе. Мы не можем
жить друг без друга.
Мама пытается медленно организовать нашу повседневную жизнь без папы. Прежде всего она решает подать в ведомство заявление с просьбой разрешить сохранить фамилию Лигоцкая. Она хочет навсегда забыть имя Либлинг.
Может быть, она думает, что так будет лучше для меня?
Я тоже не хочу слышать о моем прежнем имени. Там, в гетто, оно погрузилось в глубины моего забвения. Мне так часто
приходилось повторять новую фамилию, что в конце концов я

[140]
ИЛ 4/2023

сама в нее поверила. Я больше не могу произнести слово “Либлинг”, даже если бы захотела.
Мама устроилась на работу, в офис бывшей фирмы моего папы, которой теперь управляет их друг. И наконец она отправляется на безнадежные поиски какой-то квартиры поменьше, потому что мы не имеем права занимать эту большую.
Она также надеется, как и многие другие, что она что-то получит от своего наследства. Ее родительский дом был отобран
немцами, а затем коммунистами. Она бегает от ведомства к ведомству.
— В конце концов у нас все получится! — мужественно говорит она мне, и я счастлива, что она больше не плачет.
Снова наступила весна, и мы едем на извозчике на
Warszawsk“, то есть на улицу, на которой стоит дом дедушки и бабушки. Я очень возбуждена и очень рада. В моих ушах все еще звучит каждое слово, сказанное мамой, когда она рассказывала мне
о жизни в этом доме. Я буду изучать прекрасный сад с фруктовыми деревьями и кустарниками, я буду сидеть в павильоне на солнце, как Тося в то время, когда она впервые увидела моего папу. Я
буду ходить на цыпочках через гостиную с толстыми коврами в
кухню с синей плиткой, где пахнет булочками с изюмом и жареной индейкой. В спальне я упаду на белую кровать с резными лилиями, буду любоваться лучшим кружевным бельем с вышитыми
вензелями. Музыкальную шкатулку с фарфоровыми танцорами
из маминой комнаты я возьму с собой, если она еще там...
От всего этого, однако, ничего не осталось. Нет фруктовых
деревьев, нет павильона, нет сада. Вместо этого здесь заброшенное кладбище с надгробиями. Посередине стоит разваливающийся деревянный дом. Резные перила балкона наполовину
оторваны. В открытых окнах сушится белье.
Это, должно быть, какая-то ошибка! Оглядываюсь по сторонам, смотрю на маму. Ее лицо словно из серого камня. Я
постепенно понимаю, что это не ошибка. Мама не была
здесь с начала войны, с тех пор не видела своего родного дома. Руины, стоящие на кладбище. Соседнее кладбище расширялось, пока не достигло сада моего деда. Мертвым нужно
много могил.
Мы даже не пытались войти в этот дом. Он полон незнакомых людей. Мама берет меня за руку, и мы возвращаемся в нашу квартиру. Мы никогда больше не придем сюда вместе.
— Я ведь не смогу жить на кладбище, — устало говорит она.
Кстати, мама так и не получила ни цента компенсации за
свой родной дом.
Прогулки с мамой напоминают вызов духов. Когда мы вместе гуляем по городу, она все время вспоминает:

Мы тоже идем теперь всегда в воскресенье прогуляться по парку Планты, окружающему Старый город. Это — салон Кракова.
Здесь гуляют горожане и, как прежде, вежливо здороваются
друг с другом. На пуговицах пальто у мужчин болтаются маленькие пакеты с печеньем, потому что после прогулки все пьют чай
и едят печенье. Это обычай, на котором настаивает моя мама.
Она решила научить меня хорошим манерам.

[141]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Смотри, здесь был этот, а там тот магазин, здесь покупали элегантные ткани, там были самые изящные шляпы, в
этом доме был ювелирный магазин, здесь покупали украшения, там покупали белье...
Она указывает на пустую витрину, на которой еще видны
остатки прежних надписей.
— А здесь, — спрашиваю, — тоже был ювелир?
— Да, — отвечает она, — но у него мы не покупали.
Теперь почти ничего не осталось. Ни тканей, ни ювелиров, ни шляп. Однажды мы проходим мимо витрины и останавливаемся перед ней. Стены магазина выложены великолепной бело-синей плиткой, помещение пусто.
— Смотри, какие красивые плитки, — говорю я. А она печально вздыхает.
— Раньше здесь было мясо, — бормочет она. — Это был лучший мясник в городе! Видела бы ты эти пирожки с печенкой!
От одной мысли о них у меня слюнки текут!
Постепенно я узнаю все больше и больше подробностей о
прежней жизни. Как красиво и легко должны были жить тогда!
Я скучаю по этой жизни, и моя мама тоже скучает по ней, но
она не говорит о своих чувствах. То время прошло безвозвратно. Теперь все стало серым. Люди, по общему признанию, прилагают огромные усилия, чтобы снова вести нормальную
жизнь. Мы тоже. Но все бедны. Купить почти нечего, только
черный рынок процветает. А город по-прежнему переполнен
людьми, в нем суетятся интеллектуалы, художники, журналисты, профессора и литераторы, коренные краковцы и приезжие, которые пытаются найти здесь себе место.
Наконец открываются кафе, трамвай, как и прежде, объезжает рынок, появляются газеты, снова проходят театральные представления. Теперь Мануэла и ее друзья иногда выступают на сцене, и тогда я иду с мамой на премьеру, чтобы
увидеть их. Эти моменты для меня самые прекрасные, аплодирую до боли в ладонях, а потом я даже могу навестить Мануэлу в гримерке.
Тот, кто может себе это позволить, ходит по воскресеньям после церкви в кондитерскую. Такова традиция в Кракове.
В кондитерских появились пирожные “Наполеон” и знаменитые помадки.

[142]
ИЛ 4/2023

— Несмотря на то, что у нас нет больше денег, ты должна
вырасти хорошо воспитанной! — объясняет она мне.
Она показывает, как я должна вести себя за столом, как
кланяться и тому подобное, мне это кажется не очень нужным. Когда я спрашиваю, почему должно быть так, она отвечает тоном, не терпящим возражений:
— Потому что так всегда было у нас дома.
И мне приходится каждое воскресенье надевать белые
чулки и высокие сапожки, носить перчатки и завязывать бантики. Я кажусь себе довольно глупой, но мама непреклонна.
Роман насмехается надо мной каждый раз.
— Тетя Тося, почему вы одеваете Рому, как какую-то идиотку? — спрашивает он, и я от стыда проваливаюсь чуть ли не
под землю.
— Так одевается барышня, выходя в город, — коротко отвечает мама и поджимает губы.
Ромку мама тоже не щадит, объясняя ему правила поведения, но мамины увещевания с него стекают, как с гуся вода.
Он ведет свою жизнь, живет то у нас, а то у своего отца, избивающего его, который только что объявил нам, что собирается снова жениться. В небольшом городке под названием Поляница он встретил на танцах какую-то блондинку.
Однажды он привел ее к нам. Я сразу вижу, что ее светлые
волосы окрашены. У нее громкий смех, и она хочет, чтобы он
непременно покрестился.
— Я никогда не выйду замуж за еврея, — заявляет она, хихикая, и вызывающе смотрит на нас.
— Моисей сменил для меня свое имя. Теперь его зовут Рышард. Рышард Полански, по названию места, где мы познакомились...
Все молчат. Дядя Моисей-Рышард потеет и вытирает красный лоб платком.
А потом она рассказывает нам, какие у нее планы и когда
должна состояться свадьба.
— Мальчик может переехать к нам сразу после этого, — говорит она.
Ромек грызет губы. В то время, когда говорит дядя, блондинка странно ухмыляется.
Бедный Ромек!
Когда дядя Рышард и его блондинка наконец ушли, мама
берет меня на колени.
— У меня для тебя сюрприз, Рома! — объявляет она мне. —
Когда мы вернемся из отпуска, мы переедем в новую квартиру, и ты сможешь пойти в другую школу!
Я радуюсь и засыпаю ее вопросами.

[143]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Где будет новая квартира? Как она выглядит? Хватит ли в
ней места, чтобы у меня наконец появилась собственная собака? А что будет с Ромкой? Какая у меня новая школа? И вообще, что значит “мы вернемся из отпуска”? Мы что, куда-то уезжаем? Может, опять в Закопане?
— Нет, — говорит мама. — Мы едем не в Закопане, а гораздо дальше, поедем поездом до чешской границы. Мы проведем неделю в настоящей гостинице в Кудова-Здруй.
Я спрыгиваю с ее колен и тут же начинаю собирать свой
чемодан.
Через несколько недель мы сидим в поезде и едем в отпуск. Я
очень взволнована, потому что впервые сижу в поезде. Вообщето я не сижу, а бегаю. Я прыгаю по проходу, смотрю, какие люди в отсеках, и вытягиваю шею, чтобы выглянуть в окно. Поезд
грохочет, хрипит, свистит и адски шумит. Снаружи пролетает
пейзаж, иногда холмистый, иногда плоский, деревья и луга сочно-зеленые, небо голубое и безоблачное. Сейчас лето.
— Мама, ты только посмотри! — я дергаю ее за рукав, мне
нужно показать ей все, что я сама вижу: красную машину на улице, лошадей, старый полуразрушенный замок...
Она закрыла глаза, вздыхает, отворачивается. Замечаю,
что у нее вдруг совсем влажные руки, а лицо покрывается холодным потом. Или она боится? Или она больна?
Вспоминаю, что тогда на вокзале она тоже заболела. Тогда, когда мы хотели поехать в Варшаву. Может быть, поездка на поезде так плохо влияет на нее?
— Мама! Что с тобой происходит?
— Все хорошо, Рома, оставь меня...
Она дрожит. Я слышу, как она стучит зубами. Ужасно замерзает. Я накрываю ее плащом и сажусь рядом, чтобы присмотреть за ней. Старуха, сидящая неподалеку, подозрительно смотрит на нас.
— Она больна! Ведь можно заразиться! — говорит она
вдруг возмущенно, забирает свой чемодан и уходит. Я довольна, потому что благодаря этому у нас больше места в переполненном купе.
Значит, мама действительно больна, думаю я про себя. Я
волнуюсь, но что мне делать? Я не знаю никого, кто мог бы
мне помочь. Я жду. Я сижу так часами и жду, пока мама спит,
а за окном пролетает пейзаж, медленно становясь все более
холмистым. Мы наконец въезжаем в горы. Локомотив свистит и хрипит.
Поезд останавливается перед маленьким белым вокзальным зданием с красочными цветочными горшками.
Я встряхиваю маму, чтобы разбудить ее.

[144]
ИЛ 4/2023

— Мама, смотри... кажется, мы на месте!
Она смотрит в окно, ошеломленно следуя за мной. Кондуктор протягивает нам чемоданы.
Я уже не помню, как мы добрались до отеля. Это какое-то
темное, грозное сооружение. По бесконечным коридорам
нас вели в нашу комнату. Здесь большое окно с тяжелыми зелеными бархатными занавесками, из которого виден густой
хвойный лес. Под окном стоит стол с зеленой плюшевой скатертью, отделанной бахромой. Мне не нравится эта темная
комната. Мне не нравится этот отель. Люди здесь не дружелюбны. У меня такое чувство, что они не любят евреев. Они
разговаривают друг с другом по-немецки.
Теперь мама лежит в большой темной деревянной кровати, похожей на гроб. Что-то у нее болит, она очень разгорячена и бормочет нескладные фразы. Я даю ей воды и охлаждаю
ее горячий лоб мокрым полотенцем, как она всегда делала,
если у меня была лихорадка. К счастью, в комнате есть раковина. Я хочу дать ей что-то из той еды, которую мы взяли с собой в дорогу, но она даже не смотрит на еду. У меня вдруг возникает ощущение, что мы совершенно одни на свете. Я такая
беспомощная...
Наконец я раздеваюсь, сворачиваюсь в клубок рядом с ней
и засыпаю.
Кто-то трясет меня, вырывает из сна.
Немцы?!
Загорелся свет, я протираю глаза. Мама наклоняется надо
мной. Это она разбудила меня. Дышит тяжело, ее лицо покраснело и опухло. Я вглядываюсь в нее. Она пугает меня!
— Приведи врача, — сказала она. — Я умираю...
Я бегу так быстро, как только могу.
“Она умирает! — звучит в моей голове. — Она умирает!”
На мне ночная рубашка и тапочки. Я вбежала в темный
лес.
Куда мне бежать? Где я могу найти помощь?
Мама не ответила мне, когда я спросила, как мне привести к ней врача. Она только подняла вверх руки, а потом опустила их. В гостинице я никого не нашла. Горел свет, но ни одной живой души не было. Тогда я выбежала во двор и
побежала в лес. Я хорошо знаю, что мне нужно поторопиться, я не могу ждать, пока кто-нибудь придет, я должна, я должна... она умирает!
Теперь я дышу так громко, что больше не в состоянии перенести дикий стук моего сердца. Я несусь очень быстро, чтобы не смотреть на черные тени за темными соснами. Они

[145]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

преследуют меня, голос в моей голове звучит все громче. Я
боюсь, я боюсь, я боюсь...
Я добегаю до перекрестка, одна из лесных дорог ведет направо, дорога, по которой я прибежала, идет дальше прямо.
Или все было иначе? Куда я пришла? И куда мне бежать дальше? Я заблудилась.
Я стою совершенно одна посреди темного леса в своей
тонкой, ночной рубашке, и на мгновение мне кажется, что я
умру от страха и холода.
Но я не умру, меня держит в живых этот голос: “Она умирает!” Я бегу дальше, не обращая внимания на то, что теряю
тапочки, что моя рубашка запутывается и рвется в ветвях кустов. Я бегу все дальше и дальше.
Вдруг издалека вижу в темноте свет. Я спешу к нему. Все
ярче и ярче. Я вижу уличные фонари и очертания домов. Это
деревня. Врач! В деревне может быть какой-нибудь врач!
Окна домов темные, но мне все равно. Я стучу кулаками в
первую дверь, слышу гневное ворчание. Какая-то женщина
открывает дверь и смотрит на меня сквозь щель.
— Она умирает! — соплю. — Мне нужен врач... доктор... моя
мама!
Женщина кивает, понимает, показывает мне какой-то другой дом, говорит что-то на чужом языке, по-немецки.
Я бегу в другой дом, стучу обоими кулаками в дверь.
— Доктор! Мне нужен доктор!!!
Надо мной открывается окно, включается свет, какой-то
мужчина высовывает голову.
— Она умирает! — шепчу я отрывисто, смертельно уставшая.
Я плачу и разговариваю с ним в замешательстве. Кажется,
он понимает, потому что тотчас закрывает окно, я слышу, как
он спускается по лестнице. Он открывает входную дверь, и я
вместе с ним врываюсь в дом, обнимаю его за ноги.
— Она умирает!!!
— Позволь мне хотя бы одеться, — бормочет он на ломаном польском.
На нем полосатая пижама. Я жду его, каждая секунда длится целую вечность, но в конце концов он появляется, в руках
у него медицинский саквояж. Мы идем обратно в отель пешком по улице, а не через лес. Это более короткий путь. Мы
уже на месте, доктор стоит у кровати моей мамы, проверяет
ее пульс. Она жива. Она еще жива!
Но доктор говорит, что она очень, очень больна и её нужно
отвезти в больницу. Немедленно. Уже подъезжает скорая, и
вдруг появляются два человека из обслуживающего персонала

[146]
ИЛ 4/2023

отеля. Никто со мной не разговаривает, никто мне ничего не
объясняет, никто не обращает на меня внимания. Они выносят маму на носилках. Глаза у нее закрыты, она меня не видит.
Никто на меня не смотрит. Я сижу в углу и сдерживаю слезы.
К утру я засыпаю.
Я просыпаюсь, потому что жарко, чертовски жарко.
Мне нужно время, чтобы понять, где я. Стол с зеленой
плюшевой скатертью, на столе поднос. Кровать рядом со
мной пуста.
Я мгновенно вспоминаю все.
Я вылезаю из кровати, отодвигаю тяжелые шторы и открываю окно. Сквозь них проникает полуденная жара, солнце стоит высоко в небе. Или уже полдень? Не знаю, я потеряла счет времени, и у меня нет часов.
Еда на подносе выглядит отвратительно, я даже не прикасаюсь к ней. Я пью только глоток чая и заплетаю косы. Потом
одеваюсь и выхожу в коридор, по лестнице вниз, в сад. Я сажусь на скамейку.
К моей скамейке подходит какая-то девочка, садится рядом со мной и с любопытством смотрит на меня.
— Ты здесь одна? — спрашивает.
Киваю.
— Где твоя мама?
Почему-то мне кажется, что надо солгать.
— Спит, — отвечаю я.
— Хочешь пойти с нами? Мы идем гулять! — девочка добрая, она хочет поднять мне настроение, возможно, она чувствует мою растерянность. Снова киваю.
Мы идем через лес. Девочка, ее мама и я.
При свете дня лес выглядит совсем по-другому, прозрачно
и прохладно. Здесь красиво, земля такая мягкая, и чудесно
пахнет смолой и хвоей сосен. Я немного припрыгиваю, бегу
в кусты, потому что обнаружила большую черную ежевику,
которую хочу сорвать.
Внезапно вокруг меня, в воздухе, раздается шум и жужжание, и меня окружает рой диких пчел. Что я такого им сделала? Они нападают на меня, преследуют! Я отгоняю их от себя,
но их так много, слишком много! Они повсюду! В моих волосах, в ушах, во рту, на шее. Меня режут. Я плачу и кричу. Я убегаю, потому что хочу выбраться из леса.
Как в тумане, я слышу позади себя крики и звук шагов девочки и ее мамы. Они бегут за мной, хотят помочь, но я не могу остановиться. Я почти одержима страхом и болью.
Наконец пчелы оставляют меня, их жужжание удаляется,
я стою, вся дрожа, мои руки и ноги красные и опухшие, я уми-

раю от боли, я осторожно касаюсь лица. Оно сильно опухло.
Я вытаскиваю пальцами из волос последнюю пчелу, которая
запуталась в них.
Девочка с мамой подбегают, они стонут и хватаются за голову.
— Бедный ребенок! — восклицает дама. — Беги скорее в
комнату, пусть мама замотает укусы холодным полотенцем!
Я киваю, как в трансе, тащусь обратно в гостиницу, по коридору, в большую темную комнату. Я раздеваюсь и укутываюсь мокрыми полотенцами, как говорила та женщина. Это
немного облегчает боль, но только ненадолго. Так вот что бывает, если проглатываешь яд.
Последним усилием воли я забираюсь в постель, натягиваю
на себя простыню и погружаюсь в мир между сном и явью.
Здесь реальность перестает иметь какое-либо значение.

[147]
ИЛ 4/2023

Мои веки опухли настолько, что я больше не могу открыть
глаза. Губы тоже опухли.
Время перестало иметь какое-либо значение, есть только
ощущение, что мое тело разорвано на куски и перестало принадлежать мне. Но мои мысли все еще принадлежат мне. Я
знаю, что будет лучше, я просто должна держаться, как мне
сказала бабушка.
Ночи и дни, которые я провела больной в постели, кажутся мне вечностью.
Время от времени открывается дверь, я слышу голоса и
тихий стук. Кто-то бесшумно входит в комнату, берет поднос, к которому я не притронулась, и ставит новый. Я никогда не слышу ни слова. Я просто лежу, и мое тело пульсирует, дрожит, борется с ядом. Это требует от меня всех моих
сил.
Но я справлюсь!
Вдруг передо мной в комнате появляется какой-то незнакомый мужчина. Это бородатый таксист.
— Тебя зовут Рома Лигоцкая? — спрашивает.
Слабо киваю.
— Одевайся, я отвезу тебя к твоему дяде.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Бабушка появляется у кровати и кладет мне на лоб свою сухую
ладонь.
— Ты справишься! — шепчет она. — Я с тобой.
Я рада, что она здесь. Мне так одиноко.
— Надо пить...
Я пью. Мне жарко, ужасно жарко.
В конце концов я засыпаю.

Он переносит мой чемодан в машину, я иду за ним на шатких ногах.
Иду не оглядываясь.

[148]
ИЛ 4/2023

Дядя Миттельман мне сразу понравился. Маленький, дружелюбный, он врач и смешно шутит. Однако ко мне он относится совершенно серьезно, а это очень редко встречается у
взрослых.
— Я думаю, ты очень переживала за свою маму, Рома, — говорит он. — Такая маленькая девочка, совсем одна в этом
большом отеле! Это, конечно, было не очень приятно. Но
твоя мама не приходила в сознание три дня. У нее была тяжелая септическая ангина. Как только она пришла в себя, она
начала расспрашивать о тебе и попросила меня о помощи.
Пока она не поправится, ты останешься у нас. Ты согласна?
Согласна. Дядя Миттельман живет в симпатичном домике
с небольшим садиком. Он женат на сестре моей бабушки Марии. Тетя Берта большая и толстая, с острым носом. Она
громкая и болтливая, а дядя спокойный и молчаливый. Мне
кажется, он ее боится, но мне он очень нравится. Я рада, что
у меня есть такие добрые родственники, о существовании которых я до сих пор даже не подозревала.
Дядя и тетя тоже были во время войны в лагере, я узнаю
это по синим номерам на их плечах, однако они никогда не
говорят об этом. У них есть взрослая дочь, но сына Янека они
потеряли. В гостиной его фотография в студенческой кепке
на голове. Когда они вспоминают его, их голоса становятся
очень тихими.
Тетя поливает цветы в саду, и я ей помогаю. Этот сад прекрасен! Здесь есть кусты крыжовника, как раньше у моего дедушки, и цветы, и крохотные грядки с овощами, редиской и
морковью. Тетя Берта покупает мне маленькую утку. Я называю ее Кася и люблю больше всего на свете. Она ходит за
мной повсюду, как маленькая собачка, и крякает при этом, не
переставая. Я даже могу взять ее с собой в комнату. Я очень
счастлива.
Дядя Миттельман играет для меня на пианино старые
шлягеры. Но музыка звучит не слишком чисто, потому что
пианино немного расстроено.
Дядю очень любят. Пациенты приходят к нему днем и ночью, и тетя Берта часто кричит из-за этого. На лестнице потом лежат пироги, яйца и мед, а однажды там сидела даже
живая курица. Но в ящике письменного стола в кабинете,
где дядя прячет заработанные деньги, всегда лежат только
мелкие купюры. Он пересчитывает их вечером и отдает те-

те. А она опять кричит, потому что он не берет у пациентов
денег.
— У них ведь ничего нет, — защищается он и подмигивает
мне.
— Если так дальше пойдет, то и у нас скоро ничего не будет, — сердито восклицает тетя Берта.
Когда мы одни, дядя ведет со мной долгие беседы. Он мне
все объясняет, и я много чего узнаю о болезнях и о жизни. Он
знает наизусть множество пословиц и стихов, которые всегда,
кажется, подходят для любой ситуации. Мы часто смеемся вместе. Одного только дядя не хочет мне объяснять, несмотря на
мои многочисленные просьбы, — откуда берутся дети.
Впервые в жизни я испытываю чувство безопасности в семье. Но именно здесь впервые возникают у меня эти странные состояния. Я сижу на кровати, думаю о маме в больнице,
как будто растекаюсь под тиканье часов и не могу двигаться.
Как будто меня удерживают невидимые силы. Тик-так, тиктак... Если я впадаю в такое состояние, то даже кваканье Каси
не может поднять мне настроение, и я не слышу, как тетя
Берта зовет меня на обед. Я словно камень.
Я ни с кем не разговариваю на эту тему, даже с дядей Миттельманом. Может, мне стоило тогда это сделать? Может
быть, он мог бы мне помочь? Сегодня я знаю, что эти состояния имеют свое название: депрессия.

[149]
ИЛ 4/2023

Наша новая квартира находится недалеко от рынка. Здесь, в
темной подворотне, часто лежит какой-нибудь пьяница. В
квартире одна большая темная комната, кухня, где тоже можно спать, и тесный коридор. Здесь так темно, что почти постоянно приходится зажигать свет. Когда я выглядываю через зарешеченные окна, я вижу двор, вижу ноги людей, проходящих
через двор, или дворничиху, которая в полумраке поднимает
юбку вверх и мочится на булыжник прямо под моими окнами.
Ночью консьерж должен открывать большим ржавым ключом ворота тем, кто поздно возвращается домой.
Мама отремонтировала квартиру так хорошо, как только
смогла. Я сплю в большой комнате, на своем диване. Здесь
также есть для меня письменный стол и книжный шкаф. В углу большая зеленая изразцовая печь. Мама спит на диване в
кухне. Здесь очень тесно, но все это принадлежит только нам.
Ромек перебрался к отцу и хихикающей блондинке. Иногда я скучаю по нему.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

6

[150]
ИЛ 4/2023

Однажды, вскоре после нашего переезда, к нам приходит
закутанное в платки маленькое, морщинистое, костлявое и
уродливое, как ночь, существо. Это Марыня.
Она бросается моей маме в ноги и целует ее руку. Смущенная, я отступаю в комнату, однако слышу их разговор. Мама
очень тронута, что Марыня нашла нас и вернулась. Когда-то
она была одной из служанок в доме бабушки и дедушки.
Я слышу, как мама говорит:
— Но я не могу тебе платить, Марыня!
Правда, она ходит в офис каждый день, но зарабатывает
мало.
— Ничего страшного, милостивая госпожа, — отвечает Марыня на своем деревенском диалекте. — Я все равно останусь
у вас! Вы же не можете заниматься хозяйством в одиночку.
Это не годится!
С тех пор она с нами. Спит в коридоре на раскладушке. Утром она приходит ко мне в комнату и разжигает печь. При
этом она постоянно ворчит себе под нос.
— Некоторые люди могут валяться в постели и спать,
сколько им захочется! Да, некоторые люди заботятся только
о себе и бездельничают, в то время как другим людям приходится много работать... — бормочет она так громко, что я слышу ее, и так долго, пока наконец не могу больше оставаться в
своей постели.
Марыня не умеет ни читать, ни писать. Она работает служанкой с девятилетнего возраста. После завтрака она обматывает плечи платком, берет корзину для покупок, предстает
перед мамой и спрашивает:
— Так что же мы сегодня готовим, милостивая госпожа?
Сначала мама еще пыталась ей объяснить, что надо покупать то, что есть в магазинах, но Марыня не хочет об этом слышать. В конце концов мама тоже начинает играть в эту игру.
— Для начала я бы хотела... э-э... щавелевый суп, потом телячьи фрикадельки с рисом, а на десерт яблочный штрудель.
Марыня удовлетворенно кивает. Она берет деньги и уходит
за покупками. Через пару часов она возвращается домой и подсчитывает все до копейки. Конечно, никогда нет того, что заказала мама, только то, что можно было достать. Но никто из
нас ни словом не обмолвится о том, что вместо телячьих фрикаделек опять едим кашу. Это относится к правилам игры.
Сейчас я хожу в католическую школу за углом. В моем классе около сорока детей, и все они приглядываются ко мне, потому что я новенькая. Я сажусь за один из столов и смотрю в
свои тетради. У меня недостаточно мужества, чтобы смотреть на других детей. Я их боюсь. Но как только я осмелива-

[151]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

юсь заговорить с ними, они начинают смеяться надо мной,
потому что я говорю не на таком языке, как они, а на таком,
как взрослые. “Это абсурдно”, — говорю я, например, и они
покатываются со смеху. А я не знаю, как разговаривать с настоящими детьми.
Потому что эти дети настоящие и совсем не такие, как дети из еврейской школы. Они громкие и дикие. Во время перерыва они играют в неизвестные мне игры. Я стою в стороне,
с бантом в волосах, молча смотрю на них. Это незнакомые
мне, опасные существа, а я пришелец с другой планеты.
Эти дети считают меня странной. Они бедны и неопрятны,
у некоторых даже есть вши. Ни у кого из них нет ни фартучка,
ни бантика в волосах, как у меня. Очень немногие аккуратно
вымыты и причесаны. Через некоторое время они не только
утверждают, что я странная, но и начинают ненавидеть меня
за то, что я другая.
Поначалу, однако, эта школа кажется мне, несмотря ни на
что, замечательной и интересной. Никто здесь так часто не
плачет, как в еврейской школе. Учительница с прямой осанкой, на щеках у нее румянец. Она не выбегает из класса постоянно только потому, что у нее повреждены нервы. Наконецто я избавилась от всего еврейского!
Я лучшая в религии. Все это меня очень интересует. Я часто думаю об Иисусе и очень хочу верить в него. Мои подруги
начинают злиться на меня за то, что я так много знаю. Хотя я
и чувствую их недовольство, но у меня наконец-то есть чувство принадлежности.
И это моя ошибка!
— Она еврейка! — крикнула однажды какая-то девочка во
дворе школы. — Рома — еврейка! Это она убила нашего Спасителя. Евреи убили его!
Я стою на месте, как будто меня ударила молния. О чем
она вообще говорит? Ведь именно евреев убивали... ужасно
смущенная, я хочу все это объяснить, но уже не имею возможности. Дети бросаются на меня, дергают за волосы, царапают
меня и пинают.
В тот день я возвращаюсь домой в слезах, с рваным бантом
и в синяках. Всхлипывая, я с возмущением рассказываю маме
о случившемся.
— Они... они говорят, мама, что я убила Спасителя!
Мама не отвечает. Она умывает мне лицо и завязывает новый бант. Я смотрю на нее вопросительно.
— Это правда? Действительно ли евреи убили Спасителя?!
Она глубоко вздыхает.
— Ну да... гои, то есть неевреи, всегда так говорят...

[152]
ИЛ 4/2023

Марыня, которая стоит у раковины, вмешивается в разговор.
— Конечно, это правда, — говорит она строгим голосом. —
Евреи пригвоздили нашего Господа Иисуса к кресту. Так оно
и было.
Я совершенно выбита из равновесия, и ни один человек
не может или не хочет объяснить мне этот ужас! Значит, это
правда: евреи виноваты.
Школа перестала быть замечательной. Теперь дети даже не
говорят, что я странная, они просто обращаются со мной как
с воздухом или смеются надо мной. Я начинаю понимать, что
они ненавидят меня, во всяком случае, некоторые из них. Я
до сих пор не могу полностью понять, почему это происходит, хотя теперь нашлось объяснение.
Меня также предал священник — толстый, бледный человек, от которого исходит запах пота и который преподает религию. Он всегда так хвалил меня. Правда, я все еще имею
право участвовать в уроках религии, но он теперь говорит язвительным тоном:
— Видите ли, Рома исповедует Моисея и потому так хорошо знает Ветхий Завет!
Говоря это, он показывает на меня своим толстым пальцем, и все смеются. Мне стыдно, что я еврейка. Я бы с удовольствием подралась с этими детьми, но я так и не научилась
драться, и мне не хватает мужества научиться этому.
Учительница с румянцем делает вид, что я ей нравлюсь.
Она постоянно ставит меня в пример другим детям, что только усиливает их ненависть ко мне.
— Посмотрите на нашу Рому, — говорит она на уроке биологии, когда мы учимся личной гигиене. — Культура человека узнается по тому, как он сам о себе заботится. Выйди вперед, Рома...
Я стою перед классом. Дети шепчутся и злобно хихикают.
— Только посмотрите! — говорит учительница своим сладковатым голоском, широко улыбаясь. — Ее волосы недавно вымыты, ее зубы — открой рот — регулярно чистятся, у нее всегда
выглаженный передник и чистая белая блузка... приятно пахнет мылом.
Учительница втягивает воздух носом, делая вид, что глубоко впитывает мой запах. Одна девочка во втором ряду хихикает, другая разражается громким смехом, наконец, весь
класс громко ревет от смеха.
Я стою перед ними и пытаюсь стать невидимой, но больше не могу. Я чувствую, как растет ненависть детей ко мне. На
перемене меня снова атакуют...

На школьном дворе меня окружают, высмеивают и снова
повторяют: “Ты убила Спасителя!” Передо мной стоит та девочка, которая первой начала смеяться.
— Я поцарапаю твою чистенькую мордашку... — шипит она.
А потом она бросается на меня. Другие стоят рядом и смеются.

[153]
ИЛ 4/2023

— Теперь у принцессы есть еще и собственный слуга! — издеваются дети, когда видят Иосифа.
Но мама настаивает на том, чтобы он провожал меня каждое утро. Хуже всего в те дни, когда у нас есть гимнастика. Ненавижу гимнастику. Как только я думаю о ней, меня сразу
тошнит. Ведь я никогда в жизни ничего подобного не делала,
просто постоянно тихо сидела, лежала в постели или пряталась под столом.
— Лигоцкая, сделай кувырок вперед! — командует учительница.
Весь класс сидит, ждет и смотрит на меня. В спортзале царит напряженная тишина. Я боюсь, что мои мышцы не подчинятся мне. Я ложусь на матрас с запахом пота и грязных
ног. Пытаюсь сделать упражнение. Каждый раз я падаю на
бок. Все умирают от смеха.
Учительница кричит на меня и дразнит:
— Деточка, как можно быть такой неуклюжей! Как можно
быть такой глупой?
— Со мной что-то не так! — с отчаянием думаю я.
Почему я не могу этого сделать? Почему мое тело такое
жесткое и неуклюжее? Иногда я тренируюсь дома, но выпол-

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Мама в отчаянии и беспомощности.
— Может быть, что-то изменится, если Иосиф будет провожать тебя в школу? — вздыхает она.
Поэтому теперь Иосиф приходит к нам каждое утро. Он
был посыльным в папиной фирме и раньше выполнял в нашем доме все тяжелые работы — возился с паркетом, рубил
дрова и тому подобное. Теперь он помогает маме заниматься
разными делами, которые она сама не может сделать. Иногда
он выполняет какую-то работу для компании. За то, что он делает, он получает, как и Марыня, совсем немного денег. Он
высокий и худой, с маленькими усиками и шапкой на голове.
В уголке его рта постоянно торчит сигарета. Иосиф всегда
выглядит так, будто его одежда слишком мала для него.
Он шутит со мной и носит меня на руках. Он мне очень
нравится, но разве это хорошая идея, чтобы он провожал меня в школу? Что скажут другие дети?

[154]
ИЛ 4/2023

нить кувырок просто не получается. Я боюсь, что мой позвоночник развалится на куски. Мама старается как можно чаще
освобождать меня от гимнастики. “У Ромы болит голова”, —
пишет она в дневнике. “У Ромы болит живот”. “Рома чувствует себя плохо...”
К тому же это вовсе не ложь.
В воскресенье мы регулярно посещаем могилу моего папы
на запущенном еврейском кладбище. На нем стоит большой
камень с именами папы и деда, а я, как принято, каждый раз
кладу сюда маленький камешек. Мама всегда плачет. Едва мы
подходим к могиле, как по ее щекам уже текут слезы, а вместе
с ними за это короткое время стекает с нее все то напряжение, о котором она обычно не говорит. Потом она вытирает
нос, достает из сумочки маленькое зеркальце, красит губы и
берет меня за руку.
— Пошли, нам пора домой.
Есть такие долгие, одинокие часы, в течение которых я думаю
о том, где же сейчас все эти мертвые. Никто не может дать
мне исчерпывающий ответ. Священник в школе не может, потому что его вера не может быть моей верой. Моя мама тоже,
хотя бы потому, что вопросы веры ее совсем не интересуют,
особенно когда речь идет обо мне. Правда, иногда она берет
меня с собой в синагогу, но я знаю, что религия не имеет для
нее особого значения.
В синагоге уже не так много людей, как было сразу после
войны. За эти годы немало евреев эмигрировало. Эти богослужения каждый раз погружают меня глубоко в себя и на короткое время успокаивают мою тоску, которую я ношу в себе.
Каждый зажигает свечу за своего покойника, и синагога освещается морем пламени. Я волнуюсь, когда слышу, как мы в
слезах и нараспев молимся за мертвых. Слова “Майданек”,
“Освенцим”, “Берген-Бельсен” повторяются в молитвах, как
магические заклинания, и мне кажется, что мы, евреи, — народ обезумевших детей. И тогда на мгновение у меня появляется чувство принадлежности.
В то же время я постоянно скучаю по католическим мессам, на которые мы ходили раньше для конспирации. Краков — город множества церквей. Я люблю краковские церкви. Мне нравятся мессы, во время которых не плачут. Мне
нравится аромат благовоний, пение, многоцветье, шествия
и праздники. В ночь Святого Иоанна опускают в реку венки
с зажженными свечами, колокола звучат еще красивее, чем
обычно, и над Вислой горит море светлячков. Первое Причастие также большой праздник, похожий на свадьбу. Даже

[155]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

самые бедные семьи на последнюю копейку покупают маленьким девочкам белые платья. Но самое красивое наступает в мае, когда проходят великолепные процессии со священными образами и фигурами. Люди в народных одеждах,
которые были приняты в Кракове, ходят вокруг церкви и поют старые песни. На маленьких девочках длинные белые
платья, и волосы завиты в локоны, а на локонах венки и цветочки.
В белом платье рассыпать цветы вокруг церкви — моя чуть
ли не самая большая мечта. И я бы так хотела пойти на первое Святое причастие, как другие девочки моего возраста!
Но я не крещена. Мама, которая обычно выполняет все мои
просьбы, в этом случае непреклонна.
— Нет! Это для гоев. Тебе это запрещено! — говорит она. —
Ты еврейка, а не католичка!
Я не могу этого понять! Я не могу понять, что мне нельзя
покреститься, потому что это тяжелый грех для еврея.
Я постоянно чувствую, что не принадлежу ни к кому и ни
к чему. Это чувство никогда не покидает меня. Меня также не
покидает тоска по католическому, нормальному, прекрасному миру солнечного цвета. Все вокруг блондины и католики,
только я одна черноволосая еврейка.
Каждый раз, когда я грущу, потому что мне не разрешают
рассыпать цветы, мама садится рядом со мной на диван и рассказывает мне историю о том ужасном позоре, когда сестра
нашей бабушки сбежала с христианином. Я слышала эту историю много раз.
— У твоего прадеда, а у моего деда, было три замечательных дочери, — начинает мама. — Родители были гордыми и
счастливыми. Но однажды младшая дочь влюбилась в бравого, молодого офицера из соседнего городка. Этот офицер, конечно, не был евреем. Он был католиком. Девушка знала, что
родители никогда не согласятся, чтобы она вышла за него замуж. И она сбежала с ним тайно ночью... крестилась и обвенчалась с ним в костеле...
Похоже, эта девушка совершила тяжкое преступление. Я
совершенно не понимаю, что может быть в крещении такого
страшного. Эта история, скорее, усиливает во мне подозрение, что здесь что-то не так, что-то не так, что это какая-то
ужасная ошибка...
— Для прадеда, — продолжает мама, — это было так, как если бы его младшая дочь умерла. У евреев есть такой обычай,
что после смерти близкого человека его родственники сидят
семь дней, не шевелясь, на полу или на табурете и совершают
покаяние. Зеркала и окна закрыты. Так прадед сидел семь

[156]
ИЛ 4/2023

дней и совершал покаяние. Его собственная дочь умерла для
него при жизни.
Каждый раз, когда рассказ доходит до этого момента, меня охватывает ужас. То же самое было с нами, когда умер мой
папа.
— А когда он сам умирал, эта младшая дочь пришла к нему,
хотела увидеть его в последний раз и попросить прощения.
Но он на это не согласился. Я сама видела в детстве, как она
стояла на кухонном столе, чтобы через маленькое окошко
вверху заглянуть в комнату своего умирающего отца. Она плакала, потому что не имела права попрощаться с ним. Теперь
ты знаешь, какой это грех — сменить религию...
Мама вздыхает.
Я считаю, что мой прадед был очень жесток.
Марыня, конечно, католичка. Каждое воскресенье она надевает свое праздничное платье и идет на мессу. Возвращаясь,
она всегда рассказывает о проповедях в разных церквях. А потом до конца дня сидит на стуле в кухне, сложив руки.
— В воскресенье надо отдыхать! — говорит она.
Марыня соблюдает также все посты. Хотя она под угрозой
величайших наказаний запретила мне есть мясо в пятницу,
потому что это запрещено католикам, она лучше, чем мама,
знает еврейские обычаи. Она всегда работала в еврейских
семьях и постоянно рассказывает нам об этом. Она постоянно поправляет маму во время приготовления еды.
— У евреев лук используют только к говядине, телятину
едят с чесноком! — утверждает она.
Или:
— Для приготовления фаршированной рыбы нужно ее
мелко нарезать ножом, а не пропускать через мясорубку!
Меня она тоже поправляет.
— Дама должна держаться прямо! — говорит. — Втяни живот, выпяти грудь!
Она неумолимо настаивает на некоторых правилах, которые, конечно, касаются только меня и мамы, а не ее.
— Интеллигентный человек всегда носит перчатки! — каждый раз предупреждает она меня перед моим выходом из дома, и я должна натягивать эти ненужные предметы гардероба, на ближайшем углу улицы я прячу перчатки в ранец.
Но не только Марыня обращает внимание на хорошие манеры. Моя мама тоже старается превратить меня в “культурного человека”. Недавно она вбила себе в голову, что я должна изучать немецкий язык, как и она, будучи ребенком.
Впервые в жизни я восстаю и преуспеваю в этом.

[157]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Я не буду изучать этот ужасный язык! — упрямо защищаюсь я и затыкаю уши.
Неужели мама наконец-то поняла, почему я не хочу изучать немецкий язык, или она отказалась просто потому, что у
нее нет сил бороться со мной?
— Ну ладно, — вздыхает она, — тогда ты будешь учить французский.
Раз в неделю мне приходится ходить на уроки французского
к старой графине. Она живет неподалеку, в старой квартире, которая от пола до потолка забита старой мебелью, коврами со
странными узорами, картинами и книгами. Один угол она отделила занавесками, и это ее гостиная. Там мы сидим на кушетке
(она называет ее canapе) и пьем из чашек тонкого фарфора летний чай, который нам приносит старый слуга, живущий в той же
комнате по другую сторону занавесок. Выглядит он как лунатик.
— Merci, Jean, — говорит старая графиня, когда слуга бесшумно удаляется.
Жестом своей костлявой, украшенной кольцами бледной
руки она милостиво предлагает мне взять с крошечного серебряного подноса, стоящего на столе, одно из древних, пахнущих пылью печений.
— Жан — верная душа. Он остался с нами после того, как
большевики изгнали нас из нашего имения! — объясняет она
мне потом скрипучим голосом, поднося чашку к своим морщинистым, но тщательно накрашенным губам.
Только однажды она при мне упомянула о своей прежней
жизни. Графиня очень гордая и очень строгая. Прежде всего
для себя самой, как мне кажется, но и для меня тоже.
Уже на первом уроке я начинаю понимать, что речь идет не
только о французском языке. Графиня должна научить меня хорошим манерам. Я узнаю, как нужно здороваться, как сделать
книксен, как вежливо и просто сидеть в кресле, сложив ноги, и
какой длины должна быть моя юбка. Она показывает мне, как
пьют чай маленькими глотками и осторожно кусают печенье.
Все должно делаться на расстоянии, спокойно, незаметно, вежливо. Громкие слова, смех “из-под сердца”, резкие движения или
обнаружение аппетита недопустимы. Это неэлегантно.
Мне очень легко быть человеком незаметным, спокойным
и вежливым, и она довольна мной.
После урока хороших манер графиня вручает мне французскую книгу и выжидательно смотрит на меня своими водянистыми глазами, а потом говорит:
— Lisez, mademoiselle!
Я понимаю ее, открываю книгу. Неуверенно читаю, запинаясь, а она механически поправляет мое произношение. В

[158]
ИЛ 4/2023

какой-то момент я замечаю, что ее веки становятся все тяжелее, и я поэтому читаю все тише и медленнее, пока графиня
не начинает дремать. А потом незаметно выскальзываю из
квартиры и бегу домой.
К счастью, никто из нас в этом не признаётся, потому что
графине стыдно, что она всегда засыпает. Когда я прихожу
домой, мама спрашивает:
— Как на французском?
— Хорошо, — отвечаю я легко, — у меня все лучше и лучше.
Мама удовлетворенно кивает.
Изо всех сил она пытается в нашей маленькой и темной
квартире, несмотря на все более сложные внешние условия,
вести элегантную жизнь, подобную той, которую она вела до
войны. Теперь в гостиной стоит сервант, в котором мама
расставила драгоценные безделушки периода своей юности.
Старые чайные ложки, хрустальный бокал с выгравированным именем Анна, принадлежавший когда-то ее маме, фарфоровая ваза — все эти вещи она время от времени находит у
прежних соседей или случайно натыкается на них в антикварных магазинах. Большинство вещей семья Абрахамеров
доверила на хранение соседям, прежде чем им пришлось отправиться в гетто. Теперь эти люди не могут об этом вспомнить. Рояль, ковры, картины исчезли, и мы так и не смогли
их вернуть. Однажды мама велела принести домой белый комод с зеленой кафельной плиткой на столешнице, украшенной выгравированными белыми лилиями. Она нашла его в
каком-то антикварном магазине. Я сразу поняла, что это комод из бабушкиной спальни.
Она так часто мне о нем рассказывала... мама гладила зеленые плитки так, словно гладила человека.
Комод стоит на почетном
месте в нашей единственной
комнате под зарешеченным
окном, выходящим во двор.
Наша жизнь состоит из определенных ритуалов. По воскресеньям мы идем на кладбище, а затем гуляем вокруг
рынка, где всегда днем встречаются друзья. После прогулРома с мамой, Краков, 1948 г.
ки пьем в кондитерской чай.

Самое прекрасное время, когда мы с Рысем и Ромкой едем в
деревню, к семье Марыни. Ромек теперь снова живет у нас,
потому что отец и блондинка опять выгнали его.
В деревне чудесно, не так серо, тесно и темно, как в городе. Здесь нет детей, которые смеются надо мной и бьют меня.
Кроме того, некому заставлять меня носить перчатки и бант.
Есть зеленые луга, козы, лошади. Большая семья Марыни живет в крытой черепицей крестьянской избе, с глиняным полом и небольшими окошками. Все бедные, но сердечные и
дружелюбные.

[159]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Если получается, мама берет меня в театр или на концерт. Каждую пятницу она собственноручно полирует латунные дверные ручки. Каждый понедельник у нас большая стирка, а Марыня в этот день не готовит, только стирает, крахмалит и
аккуратно гладит. Тогда мама ведет меня обедать в ресторан,
как это было раньше.
Я боюсь понедельников, потому что Марыня считает, что
я должна помогать ей вешать белье. Я отказываюсь, но мама
в этом случае крайне неуступчива.
— Кроме этого, у тебя в доме нет никаких обязанностей, а
поэтому вполне очевидно, что ты можешь немного помочь
Марыне! — говорит она.
Никто не понимает, что я отказываюсь не из-за лени, а от
страха. Вешать белье означает, что нужно подняться на чердак.
А на чердаке голуби...
Марыня ставит корзину с бельем, пыхтя, открывает тяжелую железную дверь. Чердак пуст и пылен, небольшой поток
света падает через окно в крыше на пол, который покрыт грязью, птичьими перьями и голубиным пометом. Их воркование доносится со всех сторон и почти сводит меня с ума.
Я уже слышала такое воркование, но где оно было? Я была
тогда еще совсем маленькой, не могу вспомнить...
Я судорожно прижимаюсь к тощему телу Марыни.
— Хватит истерить! — бормочет она. — Лучше помоги мне!
Мы относим корзину в угол, где натянута веревка и где также
стоит деревянный ушат. Внезапно мне кажется, что среди этого
воркования голубей я слышу шаги офицеров и голос мамы...
“Цианид! — шипит голос. — Делай что я велю!”
Марыня трясет меня за плечи.
— Не стой так! Ты снова замечталась! Шевелись! Вперед!
Я нагибаюсь и добираюсь до корзины с бельем, вытаскиваю
мокрые холодные полотенца и вешаю их дрожащими руками
на веревку.

[160]
ИЛ 4/2023

Брат Марыни сапожник и сидит до позднего вечера в своей крохотной мастерской. Нам, детям, он рассказывает всегда красивые истории, например, о том, как он однажды молодым был в Кракове. Даже в кино попал.
— Что ты тогда смотрел? — с любопытством спрашивает
Ромек.
— “Ben Hura”! — отвечает он и продолжает стучать по кожаному каблучку.
— Ну и? Не хочешь снова пойти в кино?
— Зачем? “Ben Hura” такой красивый фильм, которого хватит на всю жизнь!
В деревне я также изучаю старые польские традиции, которые еще сохранились здесь. Например, на Пасху всегда
красят пасхальные яйца, и есть обычай — в пасхальный понедельник всех девчат поливают водой. Или сватовство, во время которого жених приходит к своей невесте с отцом и всей
семьей. Это очень долгий ритуал, во время которого все часами сидят за столом, пьют и молчат.
В большом сарае мы играем в театр или кино. Ромек учит
нас снимать фильмы. Он мгновенно превращает сарай в киностудию. Из старых ламп конструирует софиты, из какогото ржавого мусора камеру, и мы делаем вид, что все это действительно работает. Мы закутываемся в платки и шали и
превращаемся в кинозвезд. Я — Грета Гарбо, а Ромек — Рамон
Наварро. Рысь управляет светом.
— Камера! — кричит Ромек, я откидываю голову назад и
мечтательно смотрю вдаль, как он мне велел.
— Плохо, плохо! — кричит. — Как можно быть такой ужасно бесталанной?!
А потом в сотый раз показывает мне, как надо мечтательно смотреть вдаль. Ромек решил в будущем непременно стать
режиссером. Он объясняет мне все очень точно.
— Фильм состоит из множества маленьких картинок, которые очень быстро следуют друг за другом, — говорит он.
Я не могу себе этого представить.
— Театр красивее! — говорю я с упорством.
— Ерунда. Театр устарел. Нет ничего лучше кинофильма! — отвечает он, глаза его блестят. Мы всегда при этом ссоримся.
Когда наступает примирение, мы сидим уже в соломе, а он
читает мне одно из сочиненных им стихотворений.
Мама на барахолке купила коробку, которая вся оклеена маленькими зеркальцами.
— Это радио! — с гордостью объясняет она мне.

Телефон звонит, и я поднимаю трубку. Говорит заведующая
детской театральной группой.
— Рома Лигоцкая? Мы получили твое письмо. Ты хочешь
учиться у нас, а мы бы с удовольствием посмотрели, что ты
можешь. Не могла бы ты прийти к нам в следующую среду?

[161]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я с божественным трепетом прикасаюсь к зеркальцам,
включаю и выключаю радио, мне нравятся разные голоса и музыка, доносящиеся из этой коробки. Правила функционирования радио были и остаются для меня до сих пор загадкой. Даже
пластинки здесь не видно, как это было в гостиной у Мануэлы.
— Это совершенно просто, — надменно говорит Ромек и
что-то объясняет мне о волнах, которые летят по воздуху. Он
даже утверждает, что сам с легкостью построил бы что-то подобное. Конечно, я ничего не понимаю из того, что он говорит, но у меня нет смелости признаться в этом.
Каждую свободную минуту я слушаю радио. Больше всего
мне нравятся радиоспектакли, которые разыгрываются группой детей. Но мне также нравятся и передачи для взрослых,
танцевальная музыка, фортепианные концерты — неважно! Я
слушаю всё подряд.
Радио — еще один повод для Марыни позлословить.
— Дьявольская штучка! — бормочет она, видя, что я снова
что-то слушаю. — Некоторым людям больше нечем заняться... — бросает она подозрительный взгляд в сторону ящика.
С современной техникой Марыня состоит в военных отношениях. Телефон, который мы тем временем тоже приобрели,
для нее — дьявольское изобретение. Когда он звонит, она делает вид, что не слышит. Только когда мама настаивает, она аккуратно берет трубку, держит ее чуть ли не в метре от себя, словно ядовитую змею, громко хрипит: “Да!” — и тут же откладывает
ее. Объяснять ей, что телефон не опасен, не имеет смысла. Даже если он не звонит, она обходит его на большом расстоянии.
Мама ругается с ней.
— Будь благоразумна, Марыня! — восклицает она, когда та
снова не подошла к телефону, хотя мама ждала важного звонка. — С сегодняшнего дня ты всегда будешь отвечать на звонки, слышишь?!
Марыня опускает голову. На ее морщинистом лице тролля
появляется болезненная гримаса.
— Сообщаю! — отрывисто шепчет она и кладет ключи на
стол. Потом она идет в кухню и собирает свои вещи.
Потребовалось много слез и времени, чтобы Марыня наконец снова сунула ключи в карман своего передника. Но с
этого дня ей больше не нужно подходить к телефону.

— Конечно... — шепчу я.
От волнения с трудом выдавила из себя одно слово. Я кладу трубку и бегу на кухню, где мама с Марыней пьет чай.

[162]
ИЛ 4/2023

— Я стану актрисой, мама! Наконец-то я стану актрисой! Мне
можно?
Прошло некоторое время, прежде чем мама поняла из моей тарабарщины, что я втайне записалась в актерскую группу.
— Конечно можно! — говорит она, улыбаясь.
Марыня бормочет что-то о сумасшедшем мире художников, но никто не обращает на нее внимания.
Детская группа действительно приняла меня, и в следующем
спектакле я получаю небольшую роль ромашки.
Я рассказываю об этом Ромке, лопаясь от гордости. Он
высоко поднимает брови.
— Вот как! А может им понадобиться еще кто-то, например такой мальчик, как я... не то чтобы я хотел играть в театре, фильмы, конечно, намного лучше, но не помешает набраться опыта...
Ромек сразу получает главную роль в новой пьесе. Он
мгновенно покоряет сердца зрителей и со временем выигрывает одну награду за другой.
Я рада этому и в то же время чувствую себя чуть-чуть жалкой. Иногда мы стоим вместе на сцене. Я играю ничего не
значащих гномов, или рыбку, или белку, в то время как Ромек
на переднем крае сцены рвет душу себе и зрителям, срывая
громкие аплодисменты.
Постепенно начинаю понимать, что у меня никогда не будет сильного голоса и что жизнь на сцене, возможно, не для
меня.
Дочь Иосифа выходит замуж, и мы все приглашены на ее
свадьбу.
Хотя я и рада этому приглашению, все же мне кажется
странным, что Иосиф вообще может иметь собственную семью. До сих пор он был для меня всегда только нашим Иосифом. Теперь он вдруг стал мужем и даже отцом, самостоятельной фигурой с собственной жизнью.
Деревенская свадьба — один из самых красивых праздников, на который меня пригласили. Вся деревня празднует три
дня. В пожарной части сооружена танцплощадка, и музыка
играет день и ночь. Я больше никогда не видела таких гор
еды — целые тонны отбивных, колбас, пончиков и пирогов.
Люди едят и пьют, сплетничают, смеются и танцуют, пока,

наконец, не засыпают от усталости где-то на сеновале. А едва
открывают глаза, опять все начинается заново!
Вскоре после свадьбы дочери Иосиф исчезает из нашей
жизни.
— А почему он ушел? — удивленно спрашиваю маму.
— Я больше не имею права нанимать его, — говорит она,
при этом она гладит уже хорошо поглаженную скатерть.

[163]
ИЛ 4/2023

Я лежу смертельно больная в постели, и у меня лихорадочный бред. Диагноз: туберкулез почек и легких.
Иногда мне кажется, что я уже много лет больна. Как будто я всегда лежала в этой постели в темной комнате, горячая,
сухая и такая слабая, что каждое движение требует от меня
всех сил. На заднем плане двигаются фигуры, похожие на тени, мама или Марыня, которые приносят мне чай и сухари и
тихо разговаривают друг с другом. Я чувствую холодную мамину ладонь на лбу, холодные и влажные компрессы. Я слышу
встревоженный голос врача, который часто заходит проверить, как я. Я чувствую горькое лекарство, которое мне подносят ложечкой ко рту.
— Смогу ли я поправиться? — спрашиваю я бабушку. Она
кивает головой.
И я поправляюсь. Однажды я просыпаюсь и чувствую, что
худшее позади. Сажусь на кровати и позволяю даже уговорить
себя съесть кусок хлеба.
Мама счастлива. Она приносит мне в постель тонны книг
и газет, которые одолжил ей мистер Таффет, старый еврейский антиквар. Она знает его с давних времен и часто водила
меня в крошечный магазинчик на Szpitalnej улице, заваленный до потолка книгами. У мистера Таффета длинное бледное лицо, и он знает больше о литературе, чем все люди, которых я знаю, вместе взятые.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Никто не замечает, что Иосиф перестал провожать меня в
школу. Постепенно все привыкли к виду высокого, худощавого мужчины в слишком коротких брюках, который приводит
маленькую девочку за руку.
Однажды, когда я захожу в класс, где у нас должен быть
урок религии, священник отзывает меня в сторону.
— С сегодняшнего дня ты не должна приходить на религию, Лигоцкая! — объясняет он мне. — У тебя другая вера, ты
исповедуешь веру Моисея.
Замираю. Это, по сути, означает, что я больше не могу ходить на эти уроки. Уходя, я вижу в его глазах триумф.
Во время перерыва дети не скрывают зависти ко мне.

[164]
ИЛ 4/2023

— Поздравления и пожелания выздоровления от пана
Таффета! — говорит мама и кладет мне на кровать стопку
книг. Все они рассказывают о любви и превратностях судьбы,
о принцессах и бедных девушках, о красивых женщинах и отважных мужчинах.
Я с удовольствием глотаю эти книги. Часами листаю газеты. У меня есть целые ежегодники иллюстрированных сочинений довоенных времен. Я снова и снова разглядываю картинки. На них можно увидеть роскошные вечеринки и
великолепно накрытые столы, конкурсы красоты и дорогую
одежду. Здесь я вижу яркий, красочный мир, о котором мечтаю. Реальность — грубая, болезненная, бесцветная, одинокая. Она повторяется день за днем в своей безнадежности.
Все тот же хлеб, все тот же, похожий на резину мармелад, все
те же скучные, сшитые дома платья, а зимой те же шерстяные
вещи, которые летом лежат под кроватью и приобретают запах средства от моли.
Целыми днями я одна, в постели, погружаюсь в красочный мир грез и даже не подозреваю о том, что именно сейчас
я закладываю краеугольный камень своего профессионального будущего.
До конца учебного года мне не нужно ходить в мою ненавистную школу.

7
Пока я болела, мир изменился. Вокруг растеклась серость,
втиснулась в каждый угол и приняла другой, более темный оттенок. Теперь в школах запрещено преподавать религию. Постепенно передо мной всплывает имя Сталин и начинает заслонять собой все.
Мама и Марыня постоянно сидят перед радиоприемником, из которого гремит военная музыка и раздаются крики
на разные голоса. Я больше не слушаю радио так охотно, как
раньше. Язык, доносящийся из динамиков, теперь польский,
а не немецкий. Как это возможно, чтобы польский язык так
звучал?
Марыня сложила свои грубые, большие ладони и шевелит
губами. Молится шепотом.
— Иисусмарияматкобоска....
Я знаю, что какой-то священник снова предстал перед судом. Его обвинили в измене. Почему? Мама беспомощно пожимает плечами.
— Потому что религия слишком важна для людей, — говорит
она наконец. — У коммунистов нет религии. Это бандиты...

[165]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Несколько дней назад мы снова навестили семью Кирник.
Мануэлы не было дома. Она была на репетиции в театре. Я
сыграла в карты с бабушкой, которая всегда рада меня видеть, и пошла на кухню. Балконная дверь открыта, и лучи
солнца проникают внутрь. Мама сидит с госпожой Кирник за
кухонным столом, они пьют чай и разговаривают.
Внезапно замолкают, как только я вхожу. Я понимаю, что
они говорили обо мне.
— Рома... — дружески обращается ко мне пани Кирник, и я
медленно подхожу ближе.
— Что ты думаешь о том, чтобы пойти в новую школу? Та,
в которой я работаю, действительно очень хорошая! Я уверена, что она тебе понравится... и если у тебя будут проблемы, я
всегда смогу тебе помочь... что ты думаешь?
Замираю. Новая школа... да! Все лучше, чем возвращаться
к этим страшным детям в старой школе, но идти в школу, где
преподает госпожа Кирник?
— Вы будете моей учительницей? — подозрительно спрашиваю я.
— Нет. Тебе надо идти в другой класс... в пятый или в шестой... — улыбается госпожа Кирник.
Мама кашляет.
— Думаю, это было бы для тебя очень хорошим решением,
Ромо, — твердым голосом говорит она. — Поблагодари госпожу Кирник за это любезное предложение.
Я вежливо благодарю и подаю ей руку. В этот момент я
впервые вижу ее глаза. Они серые, а в них — усталость и озабоченность.
Новая школа расположена довольно далеко от нашего дома и находится на другом конце города. Каждое утро я еду на
звенящем трамвае вокруг рынка. — Осторожно на улице! — каждый день меня заклинает мама.
Здание школы яркое, большое и отвратительное. Здесь
полно чужих детей. Здесь все совсем не так, как в католической начальной школе.
Теперь из меня воспитывают молодую коммунистку. Нам
часами рассказывают о жизни Ленина и Маркса и о детстве
милого, маленького Сталина. Вместо религии теперь новый
предмет — своего рода учение о Родине. Мы узнаем о жестоком обращении с крестьянами, о детях, которым нечего было
есть и приходилось делить одну лучину на четыре части. Эти
истории потрясают меня, как злая сказка.
Мы больше не молимся перед уроками, чтобы поблагодарить Бога за “свет учения”. Вместо этого мы просто говорим:
“Доброе утро, пани”. И она отвечает: “Доброе утро, девочки”.

[166]
ИЛ 4/2023

Во всех школах проводятся чистки, целью которых является устранение классовых врагов.
В один серый день я сижу в классе и устало смотрю на мокрые ветки, которые бьют по стеклам окон. Я слушаю только
одним ухом, поэтому, когда дверь внезапно открывается, я
подпрыгиваю от неожиданности.
В дверях стоит симпатичная блондинка, а с ней еще одна
женщина. Их сопровождает директор школы. Дружно здороваемся.
Оказывается, сейчас должно состояться собрание всех учителей, и это в разгар урока! Пани идут в учительскую, а потом
зовут туда же и нас — из каждого класса должны идти пять лучших учениц. Такого еще не было. Поскольку я вторая по рейтингу в классе, я тоже иду туда. Мое сердце бьется от волнения
и одновременно от радости — все лучше, чем урок математики!
Учителя сидят за длинным столом для заседаний. Мы выстроились в наших темно-синих фартуках позади них в шеренгу.
Комната внезапно начинает казаться темнее, чем она есть
на самом деле. Дождь бьет по оконным стеклам. Собрание ведет симпатичная блондинка. Говорит сильным, красивым,
звонким голосом. Я сразу начинаю чувствовать к ней симпатию. У нее модный зеленый пиджак и блестящие зеленые глаза.
Другая женщина немного моложе и выглядит изможденной. Она носит толстовку оливкового цвета и красный платок на шее. Я знаю, что это форма Союза польской молодежи.
Заведующая нашей школой сидит где-то сзади, в углу.
Красивая женщина говорит с нами, однако проходит достаточно много времени, прежде чем я начинаю понимать, о
чем она говорит.
— ...Пани Новаковская не справилась с работой в качестве
директора этой школы. Она не смогла превратить ее в социалистическое учреждение, действие которого соответствовало бы новому общественному порядку. Кроме того, она критически относилась к нашему рабоче-крестьянскому
государству. Мы не можем и не потерпим такого поведения!
Поэтому она увольняется с работы по приказу, который немедленно вступает в силу. Пани Анно Новаковская, немедленно собирайте свои вещи и уходите из школы!
Смущенные, мы наблюдаем, как наша строгая, старая директриса со слезами на глазах собирает свои вещи.
Мы молча наблюдаем, как она упаковывает свои бумаги в
портфель, как роняет несколько листков, как наклоняется,
чтобы поднять их. Никто ей не помогает. Ее руки дрожат.
Она снимает с вешалки шарф и пальто.

[167]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

В дверях оборачивается, пытается что-то сказать.
— Но я ведь никогда... я просто... — голос ее срывается, обрывается на полуслове, она покидает комнату, медленно закрывает за собой дверь. Царит мертвая тишина.
Симпатичная блондинка продолжает говорить.
— До наших ушей дошло, что в этой школе есть учительница, которую следовало бы разоблачить как классового врага.
Она неоднократно высказывалась критически по поводу нашего нового, социалистического порядка. Распространяла
антигосударственную пропаганду. Среди прочего она рассказывала школьникам, что в капиталистической, довоенной
Польше люди жили лучше и что рабочие зарабатывали тогда
гораздо больше, чем сегодня. Такого рода ложь ни при каких
обстоятельствах нельзя допускать в социалистическом учреждении! Поэтому, пани Хелена Янина Кирник, немедленно
соберите свои вещи и покиньте эту школу!
Снова воцарилась мертвая тишина. Только дождь, как и
раньше, бьет в стекла.
Я знаю, что должна что-то сделать, что-то сказать. Я должна защитить, встать на ее сторону. Я должна громко кричать
о том, что она хороший человек — так ведь часто говорила
моя мама. Что она хорошая учительница и что она никогда
больше не будет говорить то, что сказала. Я должна попросить их простить ее!
Однако я не проронила ни слова. Я поджимаю губы, как
это делает моя мама, и молчу. Я стою и наблюдаю, как пани
Кирник собирает свои вещи. Лицо у нее совершенно серое,
серое, как пепел.
Она прячет все в ветхий старый портфель, который я так
часто держала в руках. Затем она надевает свое серое зимнее
пальто с потертым меховым воротником и выходит, не оборачиваясь.
— С сегодняшнего дня я беру на себя руководство этой школой, — говорит блондинка так, словно это самая очевидная
вещь на свете. — Меня зовут Ирена Ратан. В вопросах социалистического воспитания меня поддержит товарищ Майя. — Она
указывает на свою костлявую приятельницу. — Можете доверительно обращаться к ней со всеми вопросами. Общими силами
мы превратим эту школу в современное, прогрессивное учреждение по образцу замечательных социалистических школ Союза Советских Социалистических Республик!
Она прервала на мгновение свою речь, и ее зеленые глаза
остановились на нас. Помолчав, она добавила:
— Идите сейчас в свои классы, лучшие ученицы должны
объяснить остальным ученикам то, что здесь произошло.

[168]
ИЛ 4/2023

Так как в тот день в школе не было первой ученицы нашего класса, это должна была сделать я.
Я поднимаюсь по лестнице, которая кажется бесконечной. У меня такое чувство, что каждая ступенька высотой в
метр.
Я останавливаюсь у окна в коридоре. Прижимаю разгоряченное лицо к холодному стеклу. Через двор проходит пани
Кирник. В своих слишком тонких туфлях она идет прямо по
луже. Ее спина сгорблена, голова опущена. Плечи мокнут под
дождем.
— Куда она дела свой зонтик? — думаю я. — Наверное, она
оставила его в школе.
Я должна побежать за ней! Я должна принести ей этот
зонтик!
Внезапно я чувствую присутствие моей бабушки за спиной. У меня такое чувство, что она коснулась меня своей холодной рукой.
— И тебе не стыдно? — просто спрашивает она.
Я хочу открыть окно, хочу крикнуть: “Пожалуйста, пожалуйста, остановитесь! Не уходите, я совершила ошибку, возьмите меня с собой, пожалуйста!”.
Но я не двигаюсь с места. Пани Кирник исчезает за воротами и оставляет меня совершенно одну с моим стыдом и с
моим позором.
Позже я выступаю перед классом. Я начинаю говорить
хриплым голосом:
— Сегодня мы убрали из нашей школы двух классовых врагов, чтобы сделать нашу школу еще более могущественной.
Такой же мощной, как великие школы в великом Советском
Союзе!
Мой голос становится сильнее, я почти кричу и начинаю
ненавидеть пани Кирник. Наконец сажусь на свое место. Мое
лицо пылает. Но мою грудь наполняет холодное удовлетворение.
Коммунизм прост и понятен. Он восхищает меня, потому что
в нем есть место для всех. И для меня тоже, несмотря на мои
темные глаза!
Как будто в мою серую жизнь вдруг проник солнечный
луч. В нашу школу приходят новые веселые учительницы.
Они поют с нами, ведут себя по-дружески, создают доброжелательную атмосферу и рассказывают нам о великом будущем, где всегда будет светить солнце и мы все будем богаты и
счастливы. Впервые в жизни я чувствую себя полностью принятой в коллектив, я чувствую себя личностью.

Мама никак не комментирует мое восхищение коммунизмом.
Она молчит, когда я, взволнованная и потрясенная, рассказываю ей то, что мы узнали в школе о классовых врагах и шпионах. Она кусает губы, если я с гордостью рассказываю ей о том,
что получила специальный значок от пани Ратан. Ее молчание
меня ужасно раздражает. В школе нам говорили, что родители
тоже могут быть классовыми врагами. Нам строго приказали
следить за ними. О чем-то подобном, однако, я предпочитаю и
не думать.
Мама сейчас очень много работает. Она занята даже по
воскресеньям. Она боится потерять свое место в фирме. И
сказала мне, что сейчас еще проводятся налоговые проверки.
Она должна сверять тысячи мелочей и следить за ведением
бухгалтерии, чтобы все сходилось на сто процентов.
Она и ее несколько друзей стараются держаться подальше
от существующей системы и продолжают, по возможности,
вести свою прежнюю, капиталистическую жизнь. Еще она познакомилась с несколькими евреями, которые выжили, и теперь они вместе пытаются создать для себя теплую атмосферу.
О том, что некоторые из ее друзей евреи, я поняла гораздо позже. В те времена на эту тему перестали говорить.
В синагоге все меньше людей. Некоторым друзьям удалось
эмигрировать. Моя мама тоже подает заявление на разрешение поехать в Израиль, но не получает его. Никто никогда не
может сказать, от чего это зависит. Мама утверждает, что это
чистый произвол, а положительное рассмотрение заявления
зависит от настроения чиновника.
К нам приходят гости, и мы ходим в гости к друзьям. Ромек
снова перебрался к отцу, но время от времени заходит к нам.
В последнее время мама приносит мне великолепные альбомы по искусству, которые я смотрю с растущим восторгом.
Благодаря этим картинам, я начинаю предчувствовать существование чего-то чрезвычайно важного, чего пока не могу
определить словами.
Мы регулярно ходим в театр и всегда сидим в ложе. Несмотря на мою приверженность классовой борьбе, я люблю
роскошь. Я люблю красиво одеваться и даже примирилась с
ненавистными мне перчатками.

[169]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я вступаю в бойскауты. У меня коса, белая рубашка, темносинего цвета плиссированная юбка, белые гольфы и красный
платок на шее. Я горжусь собой. Я принадлежу к трем избранным детям, которые во время торжеств и встреч маршируют
впереди в первом ряду. У меня — барабан, у второй девочки —
труба, а у третьей — красное знамя.

[170]
ИЛ 4/2023

После спектакля мы обычно идем ужинать в лучшее заведение в городе. Оно называется “Wierzinek” и расположено в
готическом здании на краковской Рыночной площади. Новые правители не закрывают этот ресторан, чтобы было что
показать иностранным гостям. Это единственное место, где
почти исчезает мое отвращение к еде, и я даже чувствую чтото похожее на аппетит, потому что блюда здесь выглядят
очень элегантно. Часто я заказываю лососину sautе. Мама
очень рада, что я съедаю несколько кусков.
В театре мы встречаем, конечно, Мануэлу, Тадеуша и их
друзей-актеров; некоторые из них стали уже очень знаменитыми. Я дружу с ними, горжусь этим и очень счастлива. Я все
еще мечтаю о карьере актрисы.
Зал всегда заполнен до последнего места, потому что краковцы любят театр. У нас замечательные актеры, а после войны все жаждут “контакта” с искусством.
Только позже я поняла, что театр — это тоже ответ коммунистическому режиму и что он имеет какое-то отношение к
польской идентичности. Можно было бы и запретить. На
сцене в завуалированной манере высказывается все то, о чем
люди думают и что чувствуют. Театр часто является местом
сопротивления. Кроме того, храмы являются местом сопротивления. Так всегда было в этой стране. Коммунизм не способен здесь победить религию. Правда, устраивались процессы над священниками, но костелы всегда были открыты.
Людям живется все хуже и хуже. Ухудшилось снабжение
магазинов, уже почти невозможно что-либо купить. Марыне
приходится стоять часами в очереди, чтобы достать кусок мяса. Только Первого мая в магазинах неожиданно появляется
колбаса. Первомай — великий коммунистический праздник!
Вместе с другими детьми я марширую в своей элегантной
форме и бью в барабан.
Мне одиннадцать, и Ирена Ратан, наша новая молодая директриса, является для меня образцом для подражания. Она
так красива с ее блестящими волосами и ярко-зелеными глазами! Но больше всего меня впечатляют ее энергичные выступления и модная, хорошо скроенная одежда. Я не единственная девочка, для которой она в мгновение ока стала
героиней. Мы все боготворим ее. Она не кричит, она только
хвалит нас, и, если кто-то читает стишок о Сталине, он получает сразу две хорошие оценки. Она всегда радостная и беззаботная, а не такая спокойная и серьезная, как моя мама. К тому же она относится к нам, детям, как ко взрослым людям.
Я делаю все, чтобы вызвать у нее интерес к моей персоне
и чтобы понравиться ей. С огромным рвением занимаюсь те-

[171]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

перь каждый день стенной газетой, в которой превозносятся
герои рабочего класса. И поэтому я могу пропускать математику, и, кроме того, я тоже героиня. Коммунизм приносит
мне только пользу.
У меня длинные косы, большие глаза и барабан. Я принадлежу к тем детям, которых выбирают для встреч с иностранными сановниками. Тогда меня освобождают от занятий, и я
вручаю букеты цветов и получаю поцелуи. Иногда гости дарят мне подарки: авторучку, иностранный шоколад, то есть
недоступные здесь вещицы.
Однажды к нам с визитом приехал индийский премьер
Неру. В розовом шелковом халате он похож на восточного
принца — из другого, яркого мира. Он медленно проезжает в
открытой машине. Поворачивается в мою сторону и бросает
мне большой букет розовых роз. Я прихожу домой, шатаясь
от счастья, и, страшно гордясь, вручаю этот букет маме:
— Для тебя, мамочка. Лично от премьер-министра Неру!
Почему она не радуется, хотя я знаю, как она любит розы?
Она осторожно и сосредоточенно нюхает их, а затем ставит
эти цветы в большую вазу посреди стола. Вся квартира наполняется ароматом, и даже Марыня впечатлена великолепием
этого букета, когда она приходит домой с почти пустой корзиной после похода за продуктами.
Мама гладит меня по голове и тихо говорит “спасибо”. Но
я чувствую, что она вовсе не гордится мной.
Радио гремит каждый день. Постоянно говорят о судебных
процессах и арестах. Я делаю вид, что не слышу, хотя все чаще
от этой информации у меня бегают мурашки по коже. Мама и
Марыня сидят перед радио, слушая новости. Марыня, истовая
католичка, плачет, потому что постоянно проходят показательные процессы над священниками и другими людьми, которые сражались в подполье и героически защищали нас от немецких оккупантов. По мнению коммунистов, они враги.
С момента окончания войны в лесах продолжают скрываться группы бандитов, хотя на самом деле все знают, что
речь идет о подпольщиках времен войны. Я тоже это знаю.
Все знают, что эти люди — герои. Многие активисты подполья погибают без суда в тюрьме. Их тайно расстреливают ночью, а близкие узнают об этом, как правило, гораздо позже.
Кроме того, те, кто против существующего строя, считаются
предателями и их увольняют с работы.
Один из маминых друзей был арестован и на коротком
процессе приговорен к десяти годам лишения свободы за то,
что в каком-то ресторанчике рассказал шутку с политическим
подтекстом.

[172]
ИЛ 4/2023

Радио обо всем этом гремит и гремит. Марыня громко плачет. Мама тихо сидит сзади.
— Бандиты! — говорит она, и я знаю, что она не имеет в виду обвиняемых.
Отворачиваюсь.
Я стала глухой и лишенной чувств. В моей груди поселился
холод. У меня нет жалости, несмотря на то что среди обвиняемых есть и знакомые. Я не хочу ничего знать обо всем этом!
Я ведь все это давно прошла — страх перед людьми в погонах, исчезновение знакомых лиц, ужас... Мне просто грустно.
Я чувствую себя старой и обескураженной. Как я могу быть
счастливой молодой коммунисткой, если знаю, что эта система означает террор? Я веду двойную жизнь. Испытываю и
гордость, и стыд.
Из нашей семьи, кроме мамы и меня, остались теперь в Польше только Ромек и дядя Полански. Дядя Миттельман, тетя
Берта и их дочь эмигрировали в Израиль. Со стороны моей
мамы не осталось никого, после того как ее последний оставшийся в живых после Холокоста двоюродный брат был убит
во время погрома в Кельце.
И все же однажды мама встречает на улице свою дальнюю
кузину. Мальвина примерно ее возраста, у нее большие и черные глаза. Она вышла замуж за коммуниста, который вступил
в партию еще до войны. Обе женщины бросаются друг другу
на шею. Они очень обрадовались тому, что вдруг снова повеяло атмосферой семьи.
— Вы должны навестить нас. Приезжайте в конце недели, — восклицает Мальвина.
— Не знаю! — колеблется мама.
Однако Мальвина уговаривает ее так долго, что она наконец соглашается.
— Ну ладно, если ты так хочешь, мы с удовольствием тебя
навестим, — говорит она, вздыхая.
Муж Мальвины играет в мире политики какую-то очень
важную роль. К нашему дому подъезжает шикарная черная
машина, и мы едем в сопровождении двух солдат через леса и
луга. Наконец мы останавливаемся среди леса перед старой
виллой.
Двери нам открывает прислуга, забирает у нас багаж, сопровождает нас в комнату. Слуги одеты в солдатскую форму,
не говорят ни слова, но они — как тень — вездесущи. На этой
вилле царит тишина. Я подавлена и беспокойна, дрожу от холода и знаю, что мама чувствует то же самое. Мне кажется,
что мы пришли с визитом в пещеру льва.

Теперь, когда мне грустно и одиноко, я хожу на концерты.
Сама. У мамы нет времени. Однако она охотно дает мне на
это деньги. Она сама предпочитает жить еще экономнее,
лишь бы всегда иметь для меня пару лишних копеек. Она не
хочет признаваться, что у нас иногда бывают проблемы с
деньгами, и, кроме того, она рада, что я открыла для себя музыку.
Я часами сижу в филармонии и слушаю Шопена, “Stabat
Mater” Шимановского, Моцарта. Это мой секрет. Никто в школе об этом не знает. Я чувствую, что моя любовь к музыке не

[173]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Дом обставлен дорого и с роскошью, повсюду ковры, старая мебель, полно серебра. Несмотря на то что все здесь находящееся очень ценное, дом настолько переполнен этими
предметами, что о красоте трудно говорить. Мальвина проводит нам экскурсию по всему своему поместью. Она выглядит
бледной и, похоже, довольно напряженной. Слишком много
говорит, слишком много смеется...
Вечером мы нарядно одеваемся и ужинаем за длинным
столом вместе с Мальвиной, ее мужем и множеством незнакомых господ в серых костюмах и разноцветных галстуках.
Стол ломится от изобилия яств; здесь русская икра в больших
серебряных кубках, которую гости едят ложками, здесь апельсины, ветчина, мерцающее в хрустальных бокалах шампанское. Мои глаза, кажется, вылезают из орбит. Я никогда не
видела столько хорошей еды зараз. Откуда у них все это? Ведь
магазины совершенно пусты!
Три долгих дня мы почти без перерыва сидим за столом.
Нас обслуживают люди в форме. Между приемами пищи
здесь играют в карты, громко говорят и пьют. Мама постепенно становится все более молчаливой. Когда я спрашиваю
ее, откуда у них вся эта еда, она боязливо оглядывается вокруг
и прикладывает палец к моим губам. Я чувствую себя в ловушке, словно очутилась в пещере разбойников. Если не нужно
сидеть за столом, я бегаю одна по лесу, смотрю на зайцев и
оленей, падаю в траву и глубоко дышу. Я радуюсь этому короткому ощущению свободы и думаю про себя, что еще никогда
не знала такого рода людей.
На третий день после захода солнца за нами снова приезжает черный лимузин. Мама тихо разговаривает с Мальвиной. Они стоят у парка, окружающего виллу. Внезапно обе начинают страшно плакать. Они обнимаются, всхлипывая.
Наконец мама отрывается от Мальвины, и мы садимся в машину. Мальвина еще что-то кричит нам вслед, но я не могу понять, что именно. Мы больше никогда ее не видели.

[174]
ИЛ 4/2023

вписывается в новый порядок. Красота не идет рука об руку с
коммунизмом...
Когда я слушаю музыку, мне легче переносить мою тревогу. Граница моей душевной раздвоенности размывается, и я
оказываюсь в другом мире, о котором постоянно мечтаю. Я
так скучаю по чувству безопасности!
Однажды, гуляя с мамой, я обнаружила в какой-то витрине
старый кукольный домик. Он имеет два этажа и две спальни,
кухню, гостиную с вышитым диваном и бархатными скатертями на столах. Это напоминает мне дом моих бабушки и дедушки, в котором я никогда не была.
— Я бы хотела получить на день рождения такой дом! —
умоляю маму.
Мама вздыхает. Кукольный дом невероятно дорог. В конце концов он исчезает с витрины.
Некоторые избранные дети могут отправиться во время каникул в летний лагерь молодых коммунистов. Я тоже среди них,
и я очень рада этому. Три недели на свежем воздухе! Среди
природы! В лесу! На берегу озера! Далеко от города! И от дома!
Этот летний лагерь — привилегия для активистов. Там будет достаточно еды. Мы будем спать в палатках и играть в веселые игры.
Но едва уехав, я уже начинаю ужасно скучать по дому. Каждый день я пишу маме длинные письма. Только вечера прекрасны. Мы сидим под звездным небом вокруг костра, жарим
колбаски и поем коммунистические песни. Здесь есть дети со
всей Польши. Это дети рабочих и крестьян, а также такие активисты, как я.
Однажды, однако, происходит нечто, что серьезно потрясает меня. Мы сидим вокруг костра и поем революционную
песню. В ней повторяется припев: “Богов ваших мы презираем — мы знаем, что Бог есть народ”.
Вдруг встает маленькая девочка. Она горянка, из Татр. У нее
длинные косы, и она носит красочный народный костюм с яркими лентами. Она стоит, как окаменевшая, и пламя костра освещает ее крошечное, серьезное личико. Она молчит, не поет.
— Почему ты не пела с нами? — спрашивает наш вожатый,
когда мы заканчиваем песню.
Я вижу, что у маленькой горянки слезы на глазах.
— Я не буду петь против Бога! — отвечает она тонким, но
уверенным голосом.
Наступает мертвая тишина, а затем вожатый быстро переходит к следующему пункту программы и запевает новую песню. В последующие дни никто не вспоминает о том, что про-

изошло. А я в тот вечер поняла, что есть люди, которые обладают мужеством встать и сказать “нет”.

[175]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я немного подружилась с этой девочкой, которую все избегают с тех пор, как она выступила на костре, и я многому у нее
учусь. Она рассказывает мне горные легенды и истории о разбойниках. Горцы — гордый, религиозный народ с очень древней культурой. Ни одному правительству никогда не удавалось их подмять под себя.
В лагере я поняла, что, кроме меня, есть и другие люди, не
принадлежащие этому миру. Многие из них, вместо того чтобы стыдиться, гордятся этим.
Почему мама никогда не разговаривает со мной на эту тему? Я чувствую, что она не одобряет мое перевоплощение в
девочку с барабаном! Однако она упорно молчит, позволяет
мне делать то, что я хочу. Мы неудержимо отдаляемся друг от
друга, и я чувствую себя виноватой.
Я вижу в глазах мамы боль, когда мы встречаемся с Мануэлой в театре, когда она обнимает меня и целует, когда она
шепчется со мной и ведет меня в свою гримерку. Это больше,
чем ревность. Это горькое осознание того, что я ускользаю
от нее. Я чувствую, что она страдает из-за меня. Я знаю, что
ей не хватает семьи, но я не хочу стать для моей мамы ее заменой. Чем больше я чувствую ее заботу обо мне, тем отчаяннее я отворачиваюсь от нее.
Если бы она умела говорить о своих чувствах! Если бы она
хоть раз сказала, что я причиняю ей боль! О, насколько тогда
было бы легче нам обеим!
Однако она страдает молча. Она безмолвна и беззащитна,
что только усиливает мои угрызения совести. Поэтому я подавляю их в себе и веду себя жестко и непреклонно.
— Пойдем, Клубничка, — говорит мне Мануэла после представления, — если хочешь, я почитаю тебе еще что-нибудь, а
потом провожу тебя домой. Ты хочешь? — она вопросительно
смотрит на меня и на маму.
Я удовлетворенно киваю.
— Надеюсь, ты не вернешься слишком поздно... — нехотя
говорит мама.
Она ушла, а я сижу одна с Мануэлой в театральной гримерке. На улице уже совсем темно. Я кажусь себе очень взрослой,
потому что еще не сплю, хотя уже поздно, потому что я могу
быть здесь, в этой гримерке, и потому что Мануэла читает
мне вслух.
Я люблю сидеть в ее гримерке. Здесь одновременно и возбуждающе, и уютно. Есть два плюшевых кресла, одно из кото-

[176]
ИЛ 4/2023

рых стоит для гостей в углу, а другое перед туалетным столиком с большим зеркалом. На зеркале Мануэла прикрепила фотографии своих любимых звезд и открытки от почитателей.
Их много, потому что у Мануэлы много поклонников. Они посылают ей цветы и конфеты, и все хотят на ней жениться. Она
часто рассказывает мне о них. Это драматические и романтические истории. Я слушаю с широко открытыми глазами.
— Ты бы пошла за Стефана или, вернее, за Георга? — кокетливо спрашивает она, стирая крем с лица ватным диском.
— За Стефана! — отвечаю без колебаний, потому что он
только что прислал ей большую коробку шоколадных конфет.
Мануэла смеется, угощает меня конфетами и берет одну из
них в рот. Она просит меня помочь ей с молнией на платье, а
затем заворачивается в шелковый халат, который висит вместе с костюмами на вешалке. Наконец она снова опускается в
кресло и тянется за книгой.
— Почитаем?
Ей нравится слушать свой собственный голос, когда она
читает мне. Я тоже это люблю. Конечно, я могла бы сама прочитать книгу. Но это не одно и то же. Чтение Мануэлы — настоящее представление. Она умеет читать вслух, а моя мама
никогда этого не делает. Часто мы часами сидим вот так, погруженные в мир романтики и трагической любви. Книга называется “Dzieje Tristana i Izoldy”1. В этой истории есть темная тайна, уводящая меня в глубину души. Они умирают от
любви... что может быть прекраснее, чем умереть от любви?
И тогда происходит эта история с письмами.
Мы уехали на несколько дней в горы. Сидим в нашем отеле и пьем чай. В какой-то момент маму зовут к телефону. Она
резко встает, и на пол падает ее маленькая коричневая сумочка с золотым ремешком. Сумочка открывается, и я вижу, что
в ней много-много писем. Удивленная, я поднимаю ее и вынимаю эти письма. Все они написаны черными чернилами. Одной и той же рукой. Твердым почерком. Это почерк, которого я не знаю. Кто написал моей маме столько писем?
Любопытство побеждает, хотя я знаю, что не имею на это
права. Я вынимаю из конверта одно из писем. Это от пожилого господина, которого я хорошо знаю. Все письма от него. Но
они же постоянно видятся! Ведь во время этих встреч он мог
бы рассказать ей все, что хочет сказать... я начинаю читать...
Моя горячо любимая Тося...

1. “История Тристана и Изольды” (польск.).

Это пламенные, любовные письма, наполненные тоской.
Впервые в моей жизни я чувствую, что есть такая вещь, как
сексуальное желание. Это пугает и смущает до глубины души.
Я читаю и думаю о своем покойном отце. Меня тошнит от этого предательства по отношению к нему и ко мне. Меня тошнит, потому что я обнаруживаю, что любовь — это больше,
чем просто слова...
Вдали приближаются мамины шаги. Я резко запихиваю
письма обратно в сумочку, снова кладу ее на стол и стараюсь
выглядеть так, будто ничего не произошло.
— Что с тобой? — заботливо спрашивает мама. — Ты такая
бледная, детка...
Она кладет руку мне на лоб, чтобы проверить, нет ли у меня лихорадки. Я хочу оттолкнуть эту руку, которая касалась
тела мужчины, эту чужую, прохладную ладонь, которая больше не принадлежит мне... мне так ужасно не по себе....
Однако я делаю вид, что ничего не произошло. Никто не
имеет права узнать об этом когда-либо. Моя мама никогда не
должна знать, что я раскрыла ее тайну. Что с этого момента я
знаю, что она предала меня.

[177]
ИЛ 4/2023

Умер Сталин. Холодный мартовский день 1953 года. Из динамика в классе несется тяжелая, торжественная мелодия, прерываемая время от времени трагическими сообщениями. Голос
диктора дрожит в ощущении трагизма момента. Это как в театре. Мы сидим на скамьях, молча и неподвижно. Мы должны
быть в отчаянии.
Уже более полугода я хожу в лицей, который находится в
темном старом довоенном здании, почти напротив нашей краковской синагоги. Как и другие девочки, я ношу школьную форму — темно-синий берет с номером школы, темно-синий фартук
с белым воротником и нашивку на рукаве с символом школы.
Забыта Ирена Ратан, забыто мое воплощение в девочку с барабаном. Я отказалась от своих коммунистических убеждений.
Я сижу здесь сейчас и должна сожалеть о смерти Сталина, о
смерти нашего Бога, чьи фотографии висят повсюду. Могут ли
боги умирать? Это немыслимо, что он перестал существовать!
Я знаю, что должна любить его, но не могу. Этому мешает
мое знание о терроре. Я не чувствую сожаления по поводу его
смерти. Но я хорошая актриса. Я опускаю голову.
Голова болит все больше и больше. Медленная, тяжелая музыка, как свинец, давит на мою спину и сковывает все тело.
Проходят часы. Уже поздний вечер. Медленно темнеет. Траги-

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

8

[178]
ИЛ 4/2023

ческие речи повторяются. Снова и снова сыплются одни и те
же фразы и одни и те же слова: “Сталин умер, умер, умер...”.
У какой-то девочки случился приступ смеха, две или три
другие засмеялись вместе с ней. Музыка, напряжение, долгое
сидение на скамейках, траурное настроение стали просто невыносимыми. Наши имена записывают. Нам угрожают расправой и отправляют домой.
Весь город в трауре. Люди на улицах несут большие портреты Сталина. На рынке установили громкоговорители, из
которых гремит та же радиопрограмма, что и в школе. Ни у
кого не хватает смелости сказать хоть слово.
Когда я сворачиваю на улицу, на которой живу, то издалека вижу, что перед нашим домом стоит милиционер.
Теперь они пришли и хотят арестовать меня....
Я приближаюсь, дрожа. Пытаюсь проскользнуть мимо него.
— Сталин умер! — говорит он угрожающим тоном и изучающе смотрит на меня.
— Нет, нет! Мне нечего сказать об этом! — я запинаюсь.
Он, конечно, хочет меня допросить, хочет знать, действительно ли я любила Сталина... и все же он отпускает меня.
В школе должен состояться дисциплинарный процесс
против меня и тех девочек, которые смеялись. Нас могут выгнать из школы. Мама надевает пальто получше и идет к директрисе.
— Что она сказала? — бросаюсь я к ней, когда через какоето время она возвращается домой и снова вешает свое пальто
на вешалку.
— Ты можешь остаться! — отвечает мама. — Мне удалось
смягчить ее, и они простят тебя. Я сказала ей, что у тебя нет
отца и у тебя плохое здоровье.
Я стою перед ней и удивленно смотрю на нее. Очевидно,
моя мама не такая уж плохая актриса...
— И кстати, — сухо добавляет мама, — она берет...
У меня теперь есть подруги, которые, как и я, тоже отличаются от других детей. С ними можно разговаривать, как со
взрослыми людьми. Мама говорит, это потому, что они тоже
из интеллигентных семей. Мои подруги: Марыся, Рената, Богуся и Барбара. Больше всех мне нравится Барбара.
Она существо очень спокойное и уравновешенное, понимающее и кроткое. Наконец я встретила человека, которого
не боюсь и который не давит на меня. Бася из профессорской
семьи. Ее мама — библиотекарь. У нее есть старшая сестра, известная в городе красавица, которая настолько хороша, что
привлекает всеобщее внимание. У Баси доброе, дружелюбное лицо и слегка раскосые глаза. Она очень застенчивая и в

[179]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

то же время безумно способная. Она лучшая ученица в классе.
Нет такого вопроса, на который она не знала бы ответа.
Она живет в красивой старой шестикомнатной квартире,
которая принадлежала ее семье еще до войны. Отныне эта
квартира надолго становится моим пристанищем. Поскольку
мама Баси мало зарабатывает, она сдает комнаты художникам,
что создает здесь неповторимую атмосферу, которая мгновенно притягивает меня.
Я очень часто хожу после школы к Басе и счастлива, что
мне не приходится сидеть в нашей темной тесной квартире с
вечно ворчащей Марыней и моей молчаливой мамой. Мы говорим обо всем. Но мы никогда не упоминаем период войны и
Холокоста и моего покойного папу, которого Бася никогда не
видела. Мы также позволяем себе забыть о коммунистических
неприятностях и нашей ужасной, серой повседневности. В
конце концов, нам годами вбивали в голову, чтобы мы из страха перед стукачами ни с кем не говорили о политике и никому
не доверяли в полной мере. Зато я читаю Басе свои стихи, мы
вместе читаем книги, бродим по Кракову, заходим в церкви и
выезжаем на прогулки за город. Наконец у меня есть кто-то, с
кем я могу поделиться своими мечтами, с кем вместе я создаю
что-то вроде нашего собственного, загадочного сада. Я уже не
такая одинокая!
Во время наших прогулок мы никогда не переходим по мосту на другую сторону Вислы, где было гетто. Все знают о том,
что я еврейка, — наверняка меня видят пару раз в году идущей
вместе с мамой в синагогу. В лицее я снова встречаю, к моему
удивлению, Янку, эту маленькую девочку из еврейской школы,
которая не хотела признавать свою настоящую маму. Но мы не
говорим об этом. Очевидно, это перестало иметь какое-либо
значение для нее, что я принимаю с облегчением.
После смерти Сталина жизнь сначала изменилась лишь в
незначительной степени. Из радио несется все та же ненавистная музыка, в кино показывают те же военные фильмы, где
солдаты маршируют, стреляют и побеждают. А потом приходит генерал, на его грудь вешают ордена, и фильм заканчивается. Нам часто приходится смотреть подобные фильмы вместе
со всей школой. В них речь идет и о любви тоже, но это чувство здесь совсем другое — чистое и неличное. Любовь к Родине
всегда на первом месте.
Ромек тоже не слишком ценит подобные фильмы, хотя,
конечно, эти свои суждения он не может высказать вслух. Он
восхищается американским кино, которого мы здесь почти
не знаем. Цензура держит нас в своих лапах. Иногда показывают какой-нибудь французский или итальянский фильм о ра-

[180]
ИЛ 4/2023

бочем классе. Тогда перед кинотеатром выстраиваются длинные очереди.
— В этих фильмах, по крайней мере, есть красивые женщины! — тоскливо вздыхает Ромек.
Некоторое время он владеет какой-то комнатой в городе и
иногда приходит к нам, чтобы поесть. В школе он по-прежнему очень плохой ученик, поэтому не уверен, удастся ли ему
сдать выпускной экзамен.
— Может, я пойду в цирк! — однажды говорит он мне. — У
них своя школа, которая не так страшно скучна, как моя. Я
мог бы выступать в роли клоуна...
Я с ним согласна. Ромек, конечно, вполне годился бы на
роль клоуна со своими вечными выходками.
В старших классах я еще какое-то время делаю стенгазеты,
полные коммунистической пропаганды, хотя сама уже не
очень во все это верю. Однако эта работа по-прежнему служит хорошим оправданием моего отсутствия на уроках ненавистной математики. Я знаю, что запуганные учителя должны будут поставить мне хорошую оценку, иначе это может
выглядеть так, будто они не одобряют то, о чем пишут в моей
газете. По гуманитарным предметам я успеваю хорошо и
очень часто выполняю задания за своих подруг. Лучше всех я
успеваю в изобразительном искусстве и в литературе, чем
обязана знакомству со старым еврейским антикваром: пан
Таффет может найти для меня любую книгу.
— Ты вообще-то знаешь, что у твоей мамы роман с женатым
мужчиной? — спрашивает меня однажды какая-то девочка во
дворе школы.
Она хихикает и отходит, оставив меня одну.
Я стою оглушенная. Медленно опускаюсь на каменную скамью.
Об этом все знают. Об этом говорят девочки в школе и люди в городе.
Моя мама? Моя спокойная, добрая мама. Страстная любовница?
Только сейчас, в этом школьном дворе, до моего сознания
доходит полный смысл этих писем, смысл отдельных слов и
предложений, которые до сих пор преследовали меня, как
злобный дух. Но всегда это были только слова... теперь вдруг
эти слова становятся реальностью, материализуются.
Мне противно все плотское!
Мне противна моя мама!
Мне противна я сама себе, потому что мое тело начало меняться...

Я ем все меньше и меньше. Когда мама прикасается ко
мне, меня тошнит. И она понятия не имеет, что со мной происходит, потому что я не могу об этом с ней говорить.

[181]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Барбара знает все. Она пытается утешить меня, не затрагивая
эту тему прямо.
— Рома! — говорит она. — Ни один человек не способен
полностью контролировать свои чувства. Разве ты не читала
мне недавно стихи Лесьмяна? Ты же знаешь, как это бывает с
любовью.
Но я этого не знаю. Любовь кажется мне чем-то закрытым.
Я боюсь ее.
Я уверена, что забеременею. Хотя у меня не было никаких
отношений с мужчинами, ночью мне снится, что в моей утробе
есть ребенок. О том, как забеременеть, я имею очень смутное
представление, однако никто не разговаривает со мной на эту
тему. С моими подругами мы тоже об этом не говорим. Все
плотское — грех, грех даже носить брюки. Директор школы
стоит, несмотря на холодную зиму, перед входом в школу и проверяет, нет ли на ком-нибудь из нас брюк. Если есть, девочка
должна вернуться домой.
Однажды одну из моих подруг с большим треском отправляют домой за то, что она нацепила серьги. Учительница называет ее шлюхой. Серьги безнравственны, все безнравственно.
Тем не менее, а может быть, именно поэтому тайна любви
притягивает меня и одновременно отталкивает.
— Ешь! — говорит мама и ставит передо мной полную тарелку.
Но я только качаю головой, не могу, не хочу. Марыня кричит:
— Так трудно достать что-нибудь из еды! Это грех, ты
должна есть!
Марыня, конечно, права: все-таки есть проблемы с добыванием пищи. Особенно мясо, колбаса и ветчина появляются в
магазинах редко. Но у моей мамы теперь есть одна знакомая,
которая тайно привозит из деревни колбасу и продает ее. Эта
знакомая работает в городской бане. Поэтому мы регулярно туда ходим. Мы раздеваемся догола, проходим через парилку и
идем к крошечному буфетику. Мы покупаем колбасу, которую
она здесь хранит. А потом мы снова проходим через парилку с
нашими драгоценными пакетами в руках и одеваемся. Правда,
эта процедура зимой несколько обременительна, но тем не менее мы покидаем баню очень довольные своей добычей.
Однако, несмотря ни на что, я не могу есть эту жирную
колбасу!

[182]
ИЛ 4/2023

Если я ничего не ем, я могу забыть о том, что у меня есть
тело...
В кругу своих подруг я часто играю, как и Ромек, роль клоуна. А свободное время я провожу почти исключительно за рисованием. В искусстве я открываю мир, о котором грежу, мир,
который не имеет ничего общего ни с коммунистической повседневностью, ни с телесностью. Однако у меня мало свободного времени, потому что мы учимся до позднего вечера, также и по субботам, а по воскресеньям приходится делать ужасно
много уроков. Я не очень хорошо учусь.
Только в польском я всегда добиваюсь больших успехов. О
литературе я знаю иногда даже больше, чем моя учительница.
Я читаю, и читаю, и читаю... Искусство по-прежнему является предметом, который мне нравится больше всего.
В школе мы изучаем русский и французский. Уроков английского нет, потому что это капиталистический язык, и все
же некоторые девушки тайно изучают его сами.
Естественные науки для меня что-то совершенно чужое и
ненавистное. К счастью, у меня есть Барбара! Она всегда помогает мне, поддерживает меня и утешает. Она приходит на
помощь во время депрессии, от которой я все еще страдаю. А
я могу помочь ей справиться с ее застенчивостью. Если я помогаю кому-то, то забываю о себе.
С моим учителем физики я говорю о живописи. Такое понимание художественной природы человека существует, пожалуй, только в Польше! Каждый раз, когда по физике мне угрожает двойка, мои оценки каким-то чудом улучшаются. Эта
терпимость спасла мою школьную карьеру, а ведь так легко
было бы разрушить мое будущее!
Я до сих пор больше всего люблю театр. Теперь я даже сама
пишу и ставлю спектакли для школьного театра; благодаря
этому меня снова освобождают от уроков математики.
Я постоянно беру с собой своих подруг на выставки и театральные представления. Они знакомятся с Мануэлой и ее
друзьями и, конечно же, очарованы ими. Мануэла есть и останется для меня навсегда великим примером. Я вижу ее на сцене, когда она играет в салонных пьесах, в репертуаре польского романтизма, в пьесах Шекспира. В этих спектаклях
тоже говорится о том, что происходит между женщиной и
мужчиной, но это все-таки театр, а не настоящая жизнь.
Я сижу в зале и тихо повторяю вместе с Мануэлой ее текст.
До сих пор я знаю наизусть целые фрагменты тех пьес. Представляю, как однажды я сама встану на сцену как Офелия,
Юлия, как Наташа из “Войны и мира” Толстого...

Для Мануэлы я что-то вроде суррогатного ребенка, талисмана. Она пользуется моим отношением, рассказывает мне о
своих больших и маленьких любовных драмах. А моя мама
молча страдает.

[183]

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

ИЛ 4/2023

— Ты просто помешалась на моде! — говорит мама.
Это правда. Моя внешность становится все более важной
для меня.
Я сама моделирую свои школьные фартуки и потом отдаю
шить портнихе, а затем крашу их в темно-синий цвет на тон
ярче, чем предписывают правила. Но никто не может придраться ко мне из-за этого.
До сих пор невозможно купить что-либо стоящее в магазинах. Мы с Барбарой теперь регулярно ищем “тряпки”, обычно
ищем что-то яркое. Время от времени какая-нибудь девочка из
школы получает посылку из-за границы, и каждый раз это сенсация. Цветное ожерелье, нижняя юбка с оборками, красивый
платок — это настоящие сокровища, я сгораю от зависти. Однажды одна девочка из моего класса получила разрешение поехать к родственникам, живущим в Париже. Когда она возвращается, весь класс отправляется к ней, чтобы узнать, покрасила
ли она свои волосы в синий или зеленый цвет и осталась ли она
той же, что была раньше.
Некоторое время спустя в Париж уезжает и Ромек. Он закончил цирковую школу и теперь собирается поступать в киношколу в Лодзи. А приглашение в Париж он получил от своей
сводной сестры. Официально туда можно взять с собой только
пять долларов, но каждому удается каким-то образом захватить
побольше спрятанных денег. Когда он возвращается, все восхищаются его красными носками, купленными в Париже.
Время от времени мы с Барбарой приобретаем на черном
рынке какую-нибудь цветную юбку или туфли и модные украшения. С другими
девушками мы часами сидим перед
зеркалом. Черным
карандашом рисуем вокруг глаз контуры. Мы постригаем волосы по
образцу актрис из
французских
и
итальянских фильмов, а в свободное
Перед зеркалом, 1958 г.
время стараемся

[184]
ИЛ 4/2023

одеваться так же, как они. Используя черные чернила для рисования, я теперь превращаю свои дешевые кроссовки в балетки и шью юбки из ярких тканей, предназначенных для штор.
Это для нас синоним Запада.
— Ты похожа на попугая! — критически говорит мама, а
Марыня яростно кивает головой. Она считает, что моя одежда бесстыдна и греховна, а мой вырез слишком глубокий!
Я часто чувствую теперь восхищенные мужские взгляды, и я
очень довольна тем, что выгляжу такой бесстыдной и грешной. Этого достаточно, чтобы моя самооценка хоть на миг
возросла. Я совсем не хочу какого-либо тесного контакта с
мужчинами и, впрочем, практически не знаю мальчиков моего возраста. Я просто хочу, чтобы мной восхищались!
Восхищение помогает мне забыть обо всем!
А я хочу все забыть!
Иногда я смотрю на себя в зеркало и спрашиваю, действительно ли я еврейка. Я вижу красивую молодую девушку с темными
беспомощными глазами. Я не хочу отвечать на этот вопрос.
В пятницу вечером, на закате, мама зажигает, как всегда,
две свечи и произносит благословение: “Szabat szalom...”. Все
это, однако, происходит как-то скомканно, в смущении, без
ощущения значения этого ритуала. Прошлое для нас обеих —
нечто закрытое. Невидимое присутствие моей бабушки тоже,
как мне кажется, растворилось навсегда.
Тем временем я начала бесстыдно использовать свою внешность, свою кажущуюся хрупкость. Мои подруги всегда выглядят цветущими и здоровыми. Учителя, все старые девы, постоянно подозревают их в том, что в головах у них только
мальчики и что они вообще не учатся. Про меня же они говорят: “Смотрите, Лигоцкая учится, по ней это видно! Она такая
бледная, и у нее такие большие темные круги под глазами!”
Тени я сама рисую разбавленными чернилами, а для лица
использую белую пудру.
На самом деле, кроме искусства, у меня в голове, конечно,
только любовь. Вокруг куча интересных мужчин. Это, прежде
всего, художники, актеры или поэты, которыми я восхищаюсь;
однако мои чувства остаются исключительно в сфере воображения. Я часто выхожу по вечерам, захожу в кафе, иду в театр
или на концерт, встречаюсь с друзьями. Иногда прогуливаю занятия. Проскальзываю в одну из многочисленных церквей города и прячусь в капелле бокового нефа. Я просто повторяю
там тексты, напеваю и наслаждаюсь царящей здесь торжест-

[185]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

венной атмосферой. Водку впервые в жизни я тоже пью в церкви и на церковной скамье впервые целуюсь с мужчиной.
Его зовут Петр, и он моя первая любовь.
Я познакомилась с ним в музее на школьной экскурсии. Он
студент истории искусств и проводит экскурсии по выставкам. Со своими черными растрепанными кудрями и красивыми большими глазами он похож на цыгана. Мне нравится его
мягкий голос. То, как он рассказывает о картинах, увлекает.
Он говорит о том, как рисуется свет, как заставить картину
сиять, о тонкостях композиции. Я очень впечатлена, и, когда
покидаю музей, я просто парю над землей. Я никогда не
встречала такого человека...
На следующий день на уроке математики я рассказываю о
нашей экскурсии Басе, которая вчера заболела, поэтому отсутствовала. С восторгом описываю ей, что влюбилась в замечательного юношу. Я говорила и говорила, а Барбара слушала меня молча, пока учительница не посмотрела угрожающе в
мою сторону.
Когда она снова повернулась к доске, Бася прошептала,
слегка улыбнувшись:
— Хорошо, что ты познакомилась с Петром, потому что он
сейчас живет у нас.
У меня перехватывает дыхание. Всю ночь я лежала без сна и
думала о том, как бы мне поближе узнать этого человека, а он,
оказывается, несколько дней назад снял комнату у мамы Барбары! Конечно, с тех пор я навещаю свою подругу еще чаще.
Между Петром и мной медленно развивается прекрасная и
нежная любовь. Я сочиняю для него стихи, а он пишет мне
романтические письма. По случаю его дня рождения мы с Барбарой украшаем веточками и цветочками гороха кровать, на
которой он спит. Я ему очень нравлюсь, но он постоянно напоминает о том, что у него за границей жена и он не может себе
ничего позволить. Мы оба знаем, что это всего лишь предлог.
Он порядочный мужчина и не хочет кружить голову шестнадцатилетней невинной девушке. Петр очень ласков и нежен ко
мне, но наша любовь остается чисто платонической.
Мы тайно встречаемся в церкви. У меня с собой плетеная
корзинка, а в ней маленькая бутылочка водки. Мы сидим на
скамейке, пьем и целуемся. Это чудесно и очень грешно. Это
из того, что “не позволено”...
У Петра никогда нет денег. Я помню, как однажды мы все
сидим в кафе, голодные и снедаемые жаждой, и ни у кого из
нас нет ни копейки.
— Подождите минутку! — говорит Петр. — Я сейчас вернусь.

[186]
ИЛ 4/2023

Он уходит в темный, ветреный, влажный осенний день и
возвращается сразу же, его карман полон денег. Он продал теплую подшивку своего пальто.
Барбара помогает мне в наших отношениях с ним и очень
рада за меня.
Моя мама страдает.
Я не могу понять ее чрезмерное беспокойство обо мне. Да
и как она может мне вдруг что-то запретить, если всегда относилась ко мне, как ко взрослому человеку? И теперь, когда я
наконец-то стала взрослой, она вдруг начинает мне что-то
приказывать! Уже слишком поздно!
Если иногда я возвращаюсь домой поздно ночью, она стоит в дверях в ночной рубашке и молчит. Как и прежде, я чувствую ее страх, только на этот раз она боится только за меня.
Она боится потерять меня, потерять единственного человека, которого она спасла от войны, самое ценное существо, которое у нее есть. Но я не хочу, чтобы мной владели! Я пытаюсь объяснить ей, что не делаю ничего плохого, но она мне
не верит.
Когда я снова, несмотря на обещания, поздно прихожу домой, — разве нельзя было откуда-нибудь позвонить? — она вспыхивает иногда на мгновение, а потом, как всегда, впадает в молчание. Ее поведение заставляет меня испытывать такое
ужасное чувство вины, что я сама себе иногда кажусь последней
шлюхой. Если у меня больше нет сил терпеть все это, я начинаю
болеть. Это выход из конфликтной ситуации для нас обеих. Мама сразу перестает молчать и ухаживает за мной, как раньше.
В то время я часто болею.
Марыня прямо выражает то, о чем мама только думает. Как
обычно, по утрам она хлопает дверцей печи и приговаривает:
— Некоторые могут задерживаться допоздна и вообще не
обращать внимания на свою мать. Есть и такие. Мать сейчас
должна идти на работу, хотя всю ночь не спала. Но некоторые думают только о себе!
Тогда я прячу голову под подушку и стараюсь подавить
чувство вины. Однако на дне души сохраняется искорка сострадания к маме.
Я до сих пор не могу представить, что у нее есть любовник. Она ни словом не обмолвилась о нем, хотя знает, что я
знаю, и что весь город говорит об этом.
Время от времени мама пытается прекратить эти отношения, но ей это никогда не удается. Друг мамы — добрый, отзывчивый мужчина, который мне очень нравится. Мое отвращение и разочарование связаны с ней, а не с ним. Он всегда очень
добр ко мне, всегда может оправдать мое поведение и искрен-

Я шью себе новые яркие юбки, вырезаю декольте в майках и ношу огромные серьги.
Моя одежда служит для меня
своего рода защитой. У меня
такое чувство, что из-за нее
на меня уже не так-то просто
напасть. Я похожа на цыганку и блестяще играю свою
роль — роль веселой, экстравагантной молодой девушки.
Если я не выхожу, то пишу и рисую, как одержимая.
Моя главная тема — лица, испуганные глаза, хрупкие тела, закрытые комнаты с маленькими окнами, в которых
кто-то сидит. Или я рисую
Пьету во всех возможных ваВ Закопане, ок. 1958 г.
риациях. Я все еще, как и
раньше, чувствую увлечение
католической религией — меня очаровывают драматизм и
страдание, которыми она исполнена. Я ощущаю одиночество, печаль и боль, присутствующие в этой религии.
Я все еще живу в двух мирах.
Если я флиртую, то в основном с каким-то одиноким, несчастным поэтом, который читает мне свои стихи. Период
моей юности — это не время диких вечеринок, во время которых человек забывает о себе, пьет и танцует до упаду. Я не могу забыть себя, я никогда не могу потерять контроль над собой. Я просто хочу флирта, но я не хочу сближения, я не хочу
сдаваться, я не хочу никому доверять.
Поэты и художники в те времена почитались в Кракове
как звезды. Их часто окружала толпа молодых, красивых девушек, таких обожателей, как я. Эти люди были моими университетами. Из разговоров с ними я много узнала и многому от

[187]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

не поддерживает меня. Он пытается повлиять на мою маму,
чтобы она не была слишком строгой ко мне, чтобы имела более позитивное отношение ко всему, чтобы она не критиковала мои яркие платья. Однако в этом он не очень успешен.
На протяжении многих лет он пытается вести двойную семейную жизнь. Он просто не может по-другому. Он слишком
любит мою маму. Так или иначе, ни один из трех участников
этой драмы не сдается.

них научилась. Они открыли мне мир, который я до сих пор
ношу в себе.

[188]
ИЛ 4/2023

В выпускном классе я второй раз получаю урок гражданского
мужества.
Это происходит во время урока биологии. Мы изучаем
теорию эволюции, и, поскольку все интерпретируется с
марксистской точки зрения, учительница рассказывает нам
о том, что теория эволюции была открыта советскими учеными.
И тут вдруг встает моя подруга Рената, дочь ученого.
— Это все чушь! — говорит она твердым голосом. — Это все
неправда!
Наступает полная тишина, такая же тишина, как тогда у
костра, когда маленькая горянка не хотела петь против Бога.
Учительница бледнеет.
— Я прошу тебя, Рената! — говорит она. — Пожалуйста, не
говори больше таких вещей! Ты разрушишь свое будущее...
ты не получишь аттестат... я ничего не слышала!
Стоит тишина. Мы отдаем себе отчет в том, какую смелость проявили и Рената, и учительница. В этот момент я отчетливо вижу и понимаю, что такое гражданское мужество.
Однажды Петр рассказывает Барбаре и мне о том, что обнаружил в городе великолепный подвал и что откроет в нем
кабаре. Могли бы мы ему помочь с устройством этого подвала?
Конечно! Это прекрасное помещение, где когда-то хранилось вино, находится во дворце, раньше принадлежавшем семье Потоцких, и располагается оно на Рыночной площади.
Подвал полон щебня и камней, но вечером совместными усилиями большой группы друзей нам удалось очистить его. Несколько человек притащили пианино, мы с Барбарой ставим
свечи в пустые бутылки из-под вина, Петр в мгновение ока
создает небольшую сцену, и уже идет представление. Кто-то
играет, кто-то поет, кто-то читает.
— Как называется твое кабаре? — спрашиваю я Петра.
— “Под баранами”! — радостно отвечает он и целует меня.
Подвал “Под баранами” становится в Кракове известным
заведением. Петр им живет. Здесь выступают все, у кого есть
талант и имя; на этой маленькой сцене, в тесном, душном подвале, в тихой, странной, сюрреалистической, лирической манере возникает настоящее большое искусство. Я сама никогда не выступаю, но в первые годы существования кабаре
принадлежу к числу постоянных посетителей.

На корабле полно молодых и богатых мужчин, претендующих на мою благосклонность. Однако меня это не интересует. Они так далеки от моей жизни. Один из американцев хочет жениться на мне немедленно. Я думаю о Ромке и его тоске
по Штатам. Может, мне стоит воспользоваться этой возможностью? Смотрю на него внимательнее. Он молод, здоров и
спортивен.
— Я хотел бы иметь как минимум пятерых детей! — радостно объявляет мой поклонник.
И эти слова все решают. Я ни в коем случае не хочу иметь
пятерых детей, ведь я сама пока еще ребенок!

[189]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Материк остался далеко позади. Я стою на палубе у перил
большого океанского парохода и смотрю вниз на зеленоватоголубые морские волны. Я еду в Израиль.
После окончания школы мама отправляет меня в путешествие. Она втайне от меня получила для меня приглашение и
купила на черном рынке валюту, потому что официально
можно взять с собой только пять долларов. Доллары спрятаны в тюбике от зубной пасты и в каблуке моего ботинка. Ей
даже удалось достать для меня паспорт и визу.
На вокзале мои подруги смотрели на меня, как на какое-то
существо с другой планеты. Никто после окончания школы
не получил в подарок поездку на Запад.
— Ты уверена, что вернешься? — спрашивают они.
— Да, да, я вернусь. Точно!
Согласно маршруту, после Венеции мы направляемся в Хайфу. Во время путешествия у меня происходит неожиданная
встреча... Я вхожу в свою двухместную каюту и закрываю за собой дверь. Занавески уже задернуты, почти темно. Вижу, что на
одном из спальных мест лежит огромная фигура, спит или пытается уснуть. Подхожу ближе, ставлю чемоданы, вежливо извиняюсь, что нарушаю покой. Фигура приподнимается, чтобы посмотреть, кто вошел.
Я поражена. У этой незнакомой женщины волосы двух цветов — седые и темные, с пробором посередине. Я уже видела
кого-то подобного! Из-под своих густых черных бровей она смотрит на меня с такой злобой, что мои слова застревают в горле.
— Что? К тому же ребенок? — сказала она тогда. Я это хорошо помню!
— Профессор! — хочу я закричать. — Это вы?
Но не говорю ничего, просто бормочу слова извинения.
Она не узнала меня. Впрочем, прошло немало времени с тех
пор, как мы встретились в той грязной комнате, полной клопов. Я была совсем маленькой.

[190]
ИЛ 4/2023

В Израиле пахнет апельсинами, горячей пылью и еще
чем-то, что мне незнакомо. Дядя Миттельман и тетя Берта
встречают меня в Хайфе. Тетя Берта так же криклива, как и
раньше, а вот дядя изменился. Он стал старым, измученным
человеком, с трудом изучает иврит. Он редко теперь бывает
тем веселым дядюшкой. Они живут на шестом этаже одного
из небоскребов на краю пустыни. У них больше нет собственного сада.
В Тель-Авиве пустыня начинается недалеко от центра города, и весь город является чем-то вроде оазиса. Я вижу, что
они живут очень скромно и в чрезвычайно трудных условиях — стараются изо всех сил заработать на свое пропитание.
Хотя дяде Миттельману уже шестьдесят пять лет, он работает
врачом скорой помощи. Каждый день в страшную жару он со
своим тяжелым медицинским саквояжем бредет среди песков
до автобусной остановки.
— Старый человек должен работать! — говорит он мне,
подмигивая.
Тель-Авив полон жизни, повсюду много занятых людей. Я
не в состоянии понять, что все они евреи. Евреи, которых я
знаю, выглядят совсем по-другому, они — неуверенные, мрачные, стеснительные.
Поскольку в этой стране туризм еще не развился, тетя
Берта организовала мне поездку по Израилю с тремя пожилыми дамами из Англии. В старом такси жарко и тесно. Англичанки фотографируют все, что им попадется на глаза, беспрестанно болтают и постоянно пьют чай. Через некоторое
время они начинают ужасно действовать мне на нервы. Когда
рано утром мы едем по Беэр-Шева и мои спутницы выходят,
чтобы снова выпить чаю, я исчезаю за ближайшим углом и
просто не возвращаюсь к ним.
И теперь я стою со своим чемоданом в пустыне Негев! Я
сразу же начинаю поиски Иосифа, дальнего родственника и
бывшего израильского солдата, который живет где-то здесь.
Иосиф, увидев меня, больше испуган, чем рад. Что он должен
делать со мной? В этом городе, который сейчас строится, живут только мужчины. Все спят в одном доме-гостинице.
Он усаживает меня в свой джип и показывает мне пустыню
Негев. Мы навещаем кочевников в их палатках, присаживаемся на большой ковер к шейху и пьем вместе с ним и его сыновьями лимонад. Я в восторге от своего приключения! Внезапно
мой спутник разражается смехом и страшно краснеет.
— Что случилось? — удивляюсь я.
— Шейх только что предложил мне продать тебя ему за две
тысячи долларов! — шепчет он. — Хочешь?

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я внимательно смотрю на шейха. У него густая черная борода, настороженные глаза и круглый живот. Кроме того, у
него уже есть несколько жен, которые стоят у входа в палатку
и не производят впечатления слишком счастливых.
[191]
— Нет, спасибо! — решительно отвечаю я.
ИЛ 4/2023
На прощание нас угощают кофе с плавающими в нем незнакомыми мне зернами. Внезапно я чувствую себя очень странно, мне кажется, что я парю в воздухе, мне хочется танцевать
и петь. Мой спутник с трудом успокаивает меня. Он не знает,
что со мной делать, куда теперь меня везти? Тут он вспоминает, что рядом есть новый, еще не заселенный поселок. Быстро
приняв решение, он заводит меня в один из пустых домов, оставляет мне свечу, одеяло и воду, желает спокойной ночи, обещает забрать меня отсюда на следующее утро и с облегчением
уходит.
В этом пустом доме совершенно темно, только тревожно мигает пламя свечи. Из пустыни доносится лай, вой и
сдавленный кашель. Шакалы? Гиены? Еще мне кажется, я
слышу шаги и какие-то голоса. Это не реальный страх, который я так хорошо знаю. Это ирреальность, сюрреализм, похоже на кино. Я долго стою у окна и смотрю на лежащую пере до мной пус ты ню. Ино гда мне ме ре щат ся ка кие-то
движущиеся черные тени. Я почти уверена, что слышу
смех! Это люди, которые заблудились здесь? Что будет, если они найдут меня? Скорее всего, они взломают дверь и изнасилуют меня...
Я забираюсь под одеяло и закрываю глаза. Всю ночь провожу между сном и явью. Однако ничего не происходит.
Иосиф, как и обещал, приезжает за мной на следующее
утро. Он вздыхает с облегчением, когда видит, что я в хорошем настроении. Но видно, что он хотел бы избавиться от
меня как можно скорее.
— Будет лучше, если ты вернешься на автобусе в ТельАвив! — твердо говорит он.
Из только что прибывшего автобуса выходят примерно
двадцать потных женщин, настоящих фурий в ярких, цветастых нарядах с огромными серьгами и потрясающими прическами.
— Я думала, здесь живут только мужчины! — говорю я своему спутнику. И он снова краснеет.
— Они проститутки! — смущенно объясняет он. — Они
приезжают к мужчинам по выходным.
Я понятия не имела, что в мире может быть так много
шлюх! Они очаровывают меня. Как бы я хотела прикоснуться к ним! Иосиф не дает мне это сделать.

[192]

— Они убьют тебя! — с ужасом говорит он.
Я забираюсь в автобус. Из заднего окна я вижу, как мужчины медленно подходят к этим женщинам. И вдруг пыльная
улица совершенно пустеет.

ИЛ 4/2023

В оставшееся время я открываю Израиль самостоятельно.
Жизнь здесь мне очень нравится. Знакомлюсь с замечательными людьми — французскими, русскими, польскими эмигрантами. Пионерами и идеалистами.
Однажды какой-то старик сунул мне в руку книгу. Это
“Historia zydоw ”1. Я читаю ее всю ночь. Я не знала, что у евреев есть своя история.
— Мы были храбрым, воинственным и гордым народом, —
говорит этот человек. — Теперь молодые стыдятся того, что
мы не защищались. А старшее поколение просто хочет забыть обо всем.
На мгновение я задумалась, не стоит ли мне остаться в Израиле. Однако в глубине души я знаю, что все в этой стране не
имеет ничего общего с моей жизнью. В Израиле меня не покидало чувство отсутствия принадлежности. Этот мир очень
далек от моего маленького, бедного польского городка. Он
сильно отличается от переполненной болью, истерзанной,
трагической еврейско-европейской культуры, которая является моим домом.
Другого дома у меня нет.
Вернувшись, я понимаю, что мама по-другому представляла
себе цель моего путешествия. Она планировала мою поездку
годами, копила на нее, отказывала себе во всем, лишь бы купить необходимые для нее доллары. В глубине души она надеялась, что я встречу в Израиле какого-нибудь доброго, благополучного еврея, за которого выйду замуж, потому что, как
и все матери, она мечтала о добром еврейском муже и беззаботном будущем для меня. Она не хотела, чтобы я вела тяжелую жизнь в кругу бедных художников в социалистической
Польше.
Однако моя мама допустила ошибку: она не сказала мне,
что, по сути, отправляет меня на поиски мужа. Возможно, я
начала бы всерьез думать о замужестве и заметила бы какогонибудь подходящего мужчину. Они были там в изобилии. И
все же все эти здоровые, довольные господа, желавшие на
мне жениться, не вызывали моего интереса, несмотря на их

1. “История евреев” (польск.).

деньги, машины и дома. Я скучала по кому-то, кому нужна моя
помощь, чтобы я могла почувствовать себя достойной любви
и по-настоящему полюбить кого-то.
Тогда ни моя мама, ни я еще не подозревали, что через несколько месяцев я на самом деле выйду замуж.

[193]
ИЛ 4/2023

Город заволакивает похожая на туман серая пелена, но, как
только сквозь нее пробиваются лучи солнца, Краков становится прекрасным. Это лучше всего видно, если вы стоите на
одном из мостов через Вислу, и теплый золотой свет падает
на бесчисленные башни церквей и старые дома. И завеса как
будто медленно исчезает. Освещение напоминает мне Венецию. Только запахи в Польше другие. Летом пахнет ягодами,
а осенью грибами и яблоками.

У нас много интересных профессоров, с которыми можно
часто и долго разговаривать. Один из них, на мой взгляд, немного странен и в то же время очень интересен. Его зовут
Йонаш Штерн, он известный художник. Спокойный, молчаливый человек. С длинной, седой бородой он кажется мне
ужасно старым, хотя ему, наверное, еще нет пятидесяти. Его
темные, черные глаза напоминают мне что-то... он учит нас
рисованию.
Однажды, глядя на мои работы, он говорит:
— Знаешь, Рома, ты не умеешь рисовать. Но не пытайся
учиться этому. Просто будь такой, какая ты есть. Твои картины умеют говорить.
Потом я узнала, что он из маленького еврейского городка,
где все были убиты. Выжил только он один. Ранение в плечо,
которое он получил, не было смертельным. Несколько дней

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я учусь в Академии изящных искусств и наконец могу делать
то, что мне больше всего нравится, то есть рисовать.
На вступительные экзамены я пришла с толстой папкой, в
которой было много маленьких рисунков. Экзамены длились
неделю, было всего тридцать мест и около пятисот кандидатов. Вечером последнего дня в Большом зале был вывешен
список тех, кто попал. Я начала читать этот список с конца и
не нашла своего имени. “Конечно! — подумала я. — Меня не
приняли!”
И уже хотела уйти, как Барбара остановила меня, дернув
за рукав.
— Посмотри сначала хорошенько!
Оказалось, я была на третьем месте! Оказалось, что мои
вещи “живые, свежие и оригинальные”.

[194]
ИЛ 4/2023

он лежал под грудой трупов, прежде чем смог убежать. Однако мне никогда не приходило в голову говорить с ним об
этом.
Вскоре после сданного экзамена я впервые выставляю
свои картины перед публикой в подвале Петра “Под баранами”. Вернисаж — это весело, но и еще успех. На следующий
день ко мне с утра приходит Барбара с газетой в руках. Уже в
коридоре она начинает читать мне.
Героиней этой выставки была молоденькая Рома Лигоцкая с
косой. Ее работы вызвали необыкновенный интерес и из-за возраста, и из-за глаз молодой художницы...

Барбара хихикает. Я вырываю газету у нее из рук.
...Это явление было открыто Секцией Гениев. В 9 часов собрались многочисленные гости, при звуках торжественного хорала вышла молодая художница в черном платье в белый горошек с букетом желтых цветов...

Статья написана в типичном для Кракова ироничном
стиле.
Собравшаяся публика с энтузиазмом приветствовала еще
неизвестную художницу... среди гостей была и мама художницы...

Впервые обо мне пишут в газете!
Мне это очень нравится!
Я и сегодня пользуюсь опытом тех лет, когда стремилась
впитать в себя все прекрасное, важное и истинное. Я встречаю таких художников, как Тадеуш Кантор, Анджей Вайда,
писателей, таких как Марек Гласко, поэтов, актеров, музыкантов. Мой кузен Роман Полански и Рышард Горовиц, который тем временем тоже начал учиться в Академии и играть
джаз, тоже вращаются в этих кругах. Здесь, в Кракове, на
этом крошечном клочке земли, собралось много ярких личностей. Этот город для художников настоящая Мекка, сравнимая с Римом или Лондоном.
Я смотрю их картины и их пьесы в театре, читаю их книги, слушаю их музыку, чаще всего джаз. Тем временем я превращаюсь в маленькую музу, художники часто рисуют меня,
писатели читают мне вслух свои тексты.
Наша жизнь немного похожа на ту, что текла на рубеже веков на Монмартре. Впрочем, что нам еще остается — ни ши-

Часто мы сидим целыми ночами у кого-то в квартире, слушаем джаз, пьем водку, болтаем. Когда атмосфера становится слишком интимной, когда люди начинают целоваться,
обниматься, когда становится слишком тесно, я просто убегаю.
Эта странная смесь стремления быть человеком мира и
дерзкой роковой женщиной, а также страха и отчаяния, которые я ношу в себе, иногда разрывает меня прямо на две
части.
Ночью мы часами гуляем по городу и провожаем друг друга домой.
Молодой поэт из кабаре, с которым я дружу, при странных обстоятельствах уходит из жизни. Через некоторое время один актер и его подруга совершают самоубийство. Говорят, что они принимали наркотики, но, возможно, это был
просто алкоголь. Отец этой девушки — известный в Кракове
врач, который почти фанатично погрузился в борьбу с алкоголизмом, — свою дочь спасти не сумел.
Среди студентов царит странное настроение — почти тоска по смерти. Некоторые из них не могут принять политическую систему, другие — собственную жизнь.
В воздухе витает болезненная аура, с которой часто можно столкнуться в старых городах, где очень легко появляется
склонность к меланхолии. Я могу понять тоску по смерти, она
притягивает меня странным образом, хотя в глубине души у
меня есть твердая уверенность, что я должна сохранить свою
жизнь.
Похороны этой молодой пары становятся социальным событием. Пришли все друзья, играет джазовая музыка. Выйдя
с кладбища на солнце, я вижу детей, продающих клубнику на
углу улицы. Как можно отказаться от своей жизни, пока есть
клубника?
— Где ты была?
Каждый раз, придя домой, я читаю этот молчаливый вопрос в глазах мамы, и каждый раз он сжимает мне горло. Я
чувствую ее страх и вижу в ее глазах мой собственный страх.
Я виновата, что оставила ее одну. Виновата в том, что доставляю ей заботы. В том, что иду своим путем.

[195]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

карных ресторанов, ни поездок в отпуск, ни модной одежды.
Ни у кого нет денег. Однако это неважно, мы забываем обо
всем, когда долгими вечерами при свете свечей и с дешевым
вином погружаемся в разговоры о жизни, смерти, одиночестве.

[196]
ИЛ 4/2023

Я хочу уйти далеко от прошлого, далеко от моей мамы.
И вот однажды вечером я встречаюсь с человеком, который нуждается во мне.
Его зовут Веслав, и он выглядит именно так, как я себе
представляю английского лорда: белоснежная рубашка, твидовый пиджак, галстук, безупречные манеры. Он сильно отличается от всех этих художников-экзистенциалистов в старых свитерах. Его каштановые вьющиеся волосы всегда
имеют такой вид, будто только что подстрижены. Он худой,
среднего роста и у него нежные миндалевидные глаза. Ему
больше двадцати пяти лет, он из старинной польской дворянской семьи и изучает историю искусств. Я нахожу его красивым, умным и абсолютно великолепным.
Меня с ним познакомил Ромек. Ромек всегда знает всех
важных людей, а Веслав в Кракове “кто-то”. Он смотрит мне
в глаза, целует мою руку и говорит мне ma chfrie. Этого достаточно, чтобы я растаяла.
Мы сидим вместе в ресторане при свете свечей и разговариваем. Из старой подкладки я сама сшила красное платье с изысканным вырезом, оно на мне. Веслав время от
времени незаметно косится на мое декольте. Но я быстро
забываю о своем платье, потому что разговор с этим человеком захватывает меня. Он умен, остроумен и образован!
Мне это нравится. Мне также нравится, что он держит дистанцию.
Возможно, он совсем не интересуется мной, во всяком
случае, его дистанция — лучший способ расположить меня
к себе. Иначе я бы, наверное, снова сбежала. Я убеждена,
что, кроме моей мамы, никто не может по-настоящему интересоваться мной. Я научилась постоянно контролировать себя, постоянно следить за собой и никогда никому не
подчиняться. Мне кажется, что близость может быть опасна для меня.
Я не знаю почему, но я чувствую, что этот человек, несмотря на видимость уверенности в себе, одинок и потерян.
Вот почему я влюбляюсь в него.
Встречаемся мы на Рыночной площади у памятника Мицкевичу. Веселый и задорный, он подходит ко мне с цветком в руке и какой-то шуткой. Он целует мою руку.
— Bonjour, Мишель! — он одаривает меня улыбкой, и я таю.
Он всегда называет меня Мишель. Это имя для меня новое
и гораздо красивее, чем Рома.
Однажды вечером он признается мне, что решил написать книгу.

— Этот мужчина не для тебя! — объясняет она мне через несколько дней. Я смотрю на нее, сбитая с толку.
— Почему?! Он из старинного аристократического рода,
его дед был известным в Кракове архитектором, у них когдато был замок...
— Его дед своим влечением к алкоголю разрушил собственную жизнь, потерял все семейное имущество. А что касается бабушки, то она тоже пила!
— Ну и что? Я никогда не видела, чтобы Веслав был пьян!
Как ты вообще можешь такое о нем говорить!
— Он много лет учится, не сдавая никаких экзаменов.
— Потому что он хочет иметь время! А почему бы и нет?
Он пишет книгу...
Мне вдруг приходит в голову внезапная мысль.
— Это потому, что он не еврей?!
Мама вздыхает, качает головой.
— Нет! — устало говорит она. — Не поэтому. У него... как
бы сказать... у него не очень хорошая репутация.
После разговора с мамой я начала по-настоящему мечтать о
Веславе.
Как моя мама может быть настолько ограниченной? Но я
ей покажу! Всем покажу! И друзьям, которые сплетничают за
моей спиной.
— Не спеши, подумай! — осторожно предупредила меня
Барбара.
Но у меня нет никакого желания думать. Мне девятнадцать лет, я хочу выбраться из этой темной квартиры и на-

[197]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Это будет всего лишь маленькая, тонкая книжечка, — говорит он, — но я получу за нее Нобелевскую премию. Это точно.
Я верю ему на слово.
Я привела его домой, несколько смущенная нашей тесной
и темной квартирой. Он принес маме цветы и поцеловал ей
руку, так же как когда-то мой папа, придя первый раз в дом
моей мамы.
Мы вместе пьем чай.
Марыня очень впечатлена.
— Наконец-то мужчина с манерами! — воскликнула она, когда он ушел. — Совсем не такой, как небритые артисты, что
носятся за тобой!
Мама молчит.
— Как он тебе нравится? — атакую я ее.
Я была абсолютно уверена, что она будет в восторге от него. А она избегает моего взгляда.

[198]
ИЛ 4/2023

чать, наконец, собственную жизнь! Я хочу жить с Веславом в
его романтической маленькой комнатке, которая находится
в башне, в доме, построенном его дедушкой...
Все только и делают, что твердят: для меня это не будет хорошо. Меня это не волнует. Важно то, что я хороша для него! Я
должна сделать его счастливым, и тогда мои страхи, заботы и
недостатки каким-то образом исчезнут.
Никто никогда раньше не говорил, что я должна искать
человека, который был бы добр ко мне. Такая точка зрения
мне совершенно незнакома.
Совместная жизнь без свадьбы в то время была невозможна. Тогда я выйду замуж!
Видно, что мама в последнее время много плакала. Она одета в красивый розовый костюм и выглядит очень молодой.
Она смущается, как будто сама выходит замуж. До последнего момента она надеялась, что я передумаю.
Свадьба проходит в тесном семейном кругу. Присутствуют только Веслав и я, его сестра, моя мама и ее друг. Мой муж
настоящий сноб и привык к другому масштабу. Он хотел бы
устроить бал в замке или большой прием в кругу друзей, но,
поскольку замок уже перестал существовать, мы празднуем у
“Wierzynka” и едим, как прежде, лосося sautе. На мне белое
платье, которое я сама смоделировала, и огромные парижские клипсы. Я похожа на Одри Хепберн. Или на маленькую
девочку, которая рассыпает цветы во время процессии. Как
и у них, у меня в волосах цветы.
Моя мама оплачивает нам короткую поездку в загородный
отель в качестве свадебного подарка.
Больше всего этому событию радуется, пожалуй, Марыня,
теперь она обращается ко мне “милостивая госпожа”.
Мы едем в замок Нидзица, это отель для художников. Здесь
здорово, и нас обслуживают “в соответствии с нашим положением”. Я вспоминаю старую графиню, которая учила меня французскому. Поражаюсь той солидарности, которая
царит в этих кругах, хотя эти люди, в конце концов, должны были бы отказаться от своих титулов. Очень часто они
связаны родственными отношениями. Управляющий замком тоже из аристократического рода. Он знает моего мужа
с детства и очень старается, чтобы мы провели у него несколько действительно приятных дней. Мы спим в старой
резной кровати с балдахином, и управляющий прилагает
все усилия, чтобы кормить нас самыми изысканными блюдами.

Я нравлюсь себе в качестве жены.
Ночью мне снится странный сон.

Я не рассказала мужу об этом сне, и о прошлом я с ним не разговариваю. О нашем будущем мы тоже не говорим. Для нас важен только сегодняшний день.
После возвращения я переехала в его комнату в башне, которая заполнена книгами от пола до потолка. Все это очень
романтично.
Днем я хожу в Академию и рисую. Когда я возвращаюсь домой вечером, Веслав сидит за письменным столом. Корзина
полна скомканных листов.
— Как продвигается работа над книгой? — спрашиваю я и
целую его.
Он потный и чувствуется запах водки.
— Как-то идет... — бормочет он. — Пойдем, пойдем куда-нибудь!
Мы считаем наши деньги и пытаемся купить что-нибудь поесть. Если нам не хватает на еду, мы покупаем только водку.

[199]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Мы идем по зеленому красочному летнему лугу. Небо ярко-голубое. Мы идем почти по колено в траве и пестрых цветах.
Жарко.
Солнце печет. “Быстрее!” — кричит кто-то. На горизонте
виднеются очертания темного леса. Мы движемся в его сторону.
На краю леса замечаем молодую пару, они обнимаются.
За нашими спинами стоят мужчины в форме. Они смотрят
на этих молодых, громко смеются. Они смеются и смеются,
почти ревут от смеха. Похоже, влюбленные этого не видят. И
тут один из солдат берет в руки винтовку. Она сверкает на солнце. Он тщательно протирает ее тряпкой. Мы стоим и ждем.
А потом он стреляет. Сначала в девушку, потом в юношу.
И убивает обоих.
— Кто хочет быть следующим? Выходите вперед, — говорит солдат.
Мы стоим очень спокойно, а солдаты кричат: ”Вперед, быстро, быстро! Марш, быстрее!“ Мне становится страшно.
Страх быстро заполняет меня. Мои руки делаются жесткими
и холодными. Я пытаюсь поднять свой чемодан, но он ужасно
тяжелый. Его можно только тащить за собой.
И вдруг я понимаю, что я — это та девушка, которую застрелили на опушке леса, и в то же время мне нужно идти
дальше.
Мы идем и идем вперед в обжигающей жаре.

Веслав шутит, очень много говорит по-французски. Как всегда. Это давно перестало мне казаться смешным. Я вижу, что
он слишком много пьет. Но ведь все так делают, верно?

[200]
ИЛ 4/2023

Он пьет.
Мне потребовалось довольно много времени, чтобы признаться в этом самой себе. Я просто не хотела принимать
это к сведению, а он отчаянно пытался скрыть от меня свою
привычку. Однако однажды, когда я снова тащила его пьяного, почти без сознания, домой, у меня исчезли какие-либо
иллюзии.
— Извини, — сказал он, — я остановлюсь, обещаю тебе.
Но он не в состоянии сдержать свое обещание. Едва прошел день, и я уже нахожу пустые бутылки из-под водки в
кармане его пальто. Я думаю, что это моя вина, что это я
должна отвлечь его от алкоголя, мне просто нужно постараться!
Однако его привычка становится в наших отношениях
третьим существом, которое живет с нами и постоянно разлучает нас. У нас нет денег, потому что он не работает, а я получаю лишь небольшую стипендию. Он продает в антикварных
магазинах одну книгу за другой из своей унаследованной библиотеки, на это мы и живем. Тем не менее иногда мы уезжаем
на несколько дней, потому что он везде знает кого-то, у кого
мы можем пожить. Может, там он будет меньше пить? — думаю я с надеждой и соглашаюсь на поездку.
Почему он вообще женился на мне?
Этот вопрос я задаю себе все чаще и чаще.
Конечно, он любит меня, но не умеет показать свою любовь. Это романтическое увлечение уже пережившего много
приключений мужчины молодой, неиспорченной, совершенно другой девушкой. Он все еще очень уважает меня, никогда не говорит мне ничего плохого, даже позже, когда между нами все уже очень плохо.
Я снова веду двойную жизнь. Днем я счастлива в Академии, а по вечерам несчастна дома, рядом с пьяным мужем,
или еще хуже: бегаю по городу и ищу его в закусочных и ресторанах. У него часто порвана рубашка или подбит глаз. А я
до сих пор не понимаю, что алкоголизм — это болезнь.
Сейчас я бываю у мамы чуть ли не чаще, чем с мужем. Она,
от которой я хотела убежать, подозревает, что происходит,
но ничего не говорит. Она готовит мне суп и ухаживает за
мной. Но это не может мне помочь.
Сегодня я знаю, что мои попытки спасти Веслава имели
обратный эффект. Он не хотел терять меня, и огромное же-

Наша жизнь становится все более драматичной, и моя физическая выносливость истощается. О сне нечего и думать,
потому что каждую ночь я кружу по городу, разыскивая его.
Я уже успела познакомиться с каждой забегаловкой, каждым самым подозрительным баром. Отвратительные персонажи, которых я обычно боюсь, становятся моими приятелями.
— Ты ищешь своего Веслава, девочка? — спрашивает какой-то подозрительный тип и улыбается своим беззубым
ртом. — Он сидит с кем-то в вокзальной закусочной. Но я бы
не ходил туда на твоем месте.
Я иду туда, и мой муж без сопротивления разрешает забрать себя домой.
Это происходит почти каждую ночь. Я не могу сосредоточиться на своей учебе. В те долгие часы, когда я жду его, пишу стихи. Они грустные и страстные, похожи на молитву. Когда не пьян, он даже читает их. Стихи ему нравятся. Веслав
силен как медведь и постоянно затевает какие-то драки, чтобы отстоять свою аристократическую честь. Иногда его останавливает милиция, и тогда мне приходится вытаскивать его
из полицейского участка. Будучи трезвым и в ясном сознании, он умоляет меня помочь ему, он хочет, чтобы мы заперлись в доме и чтобы я присматривала за ним, но, стоит мне
отвернуться, он моментально убегает из дома. Однажды он
даже побрил себе полголовы, чтобы не смочь выйти на улицу,

[201]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

лание изменить себя и полная неспособность сделать это
приводили его в еще большее отчаяние. Я не понимала всего
этого. Я была убеждена, что он может просто бросить пить,
если рядом с ним будет кто-то вроде меня, кто заботится о
нем и помогает ему. В один прекрасный день он бросит пить.
Он сделает это для меня.
Я брожу по ночному Кракову из закусочной в закусочную,
разыскивая своего мужа. Все это кажется мне бессмысленным. И в то же время я знаю, что не может быть иначе. Так
было в моем детстве и так сегодня. Я чувствую, что именно
так должно быть, что другая модель жизни вообще невозможна. Еще тогда, в гетто, я ни разу не подумала о том, что в нашем несчастье виноваты немцы и гестапо. Блондины немцы
были хорошими и красивыми, в чистых сапогах, а виновата
была, собственно, я.
Я совершенно убеждена, что это я виновата в том, что Веславу так плохо. Это я должна справиться с его зависимостью! Мне и в голову не приходило, что во всей этой истории
я играю роль жертвы.

[202]
ИЛ 4/2023

но в какой-то момент тяга к алкоголю оказалась все-таки сильнее стыда...
Постепенно я так выматываюсь, что ничего не могу есть.
У меня постоянно болит живот, в желудке ощущение, словно
там открытая рана. Я иду к врачу. Он задает мне несколько вопросов. А потом смотрит на меня долго и задумчиво.
— Вы устроили себе ад на земле! — говорит он. — Вы заслужили такую жизнь? Ведь это просто маленький Освенцим!
Я вздрагиваю. Освенцим? Может быть, он прав... все равно я должна продолжать, я должна спасти своего мужа!
Проходит почти два года. Наступает очередная ночь, когда я снова ищу его. Идет дождь, я полностью промокла и замерзла. И никак не могу найти Веслава! Дрожа от холода, я
иду к маме, которая давно перестала задавать вопросы. Сплю
в своей старой кровати. На следующий день у меня температура сорок градусов. Это пневмония.
Слабые антибиотики, которые тогда можно было купить в
Польше, не помогают. Целыми неделями я лежу тяжелобольная; возвращается уже забытый туберкулез.
— Ей, наверное, придется провести несколько лет в санатории, — шепчет врач маме. — Если, конечно, она вообще выживет.
Мама опускает голову. Она пытается защитить меня от
моего мужа, который хочет нас навестить. Я думаю о том, что
сейчас, когда я больна, он пьет, наверное, по-черному, но мне
все равно. Я так слаба, и мне так невыносимо жарко...
Вернулась моя бабушка, она кладет мне руку на лоб, я слышу шелест ее голоса, который заклинает меня остаться жить,
смириться и отказаться от борьбы за Веслава.
Я не сразу осознаю: теперь, когда речь идет о жизни и
смерти, моя забота о Веславе исчезла. Я хочу спасти себя.
Мама нашла специалиста по легким, который немного сумасшедший. Он никогда не берет деньги у своих пациентов и лечит только бедных людей. Оборванный и неряшливый, с толстым шерстяным шарфом вокруг шеи, он в какой-то момент
появляется у моей кровати и осматривает меня.
— Выживет! — бормочет он в свой серый шарф и дает маме новый антибиотик. Через несколько недель уже ясно, что
я буду здорова.
Я снова живу у мамы. Ее друг, который всегда помогает мне в
трудные моменты, идет со мной к адвокату. Мне двадцать
один год. Я разведена. Я свободна!

Мануэлу я сейчас вижу редко. Бабушка умерла, а нам с тех
пор, как я стала взрослой, не о чем больше говорить друг с
другом. У нее своя жизнь, а у меня своя.
Я живу одна с Марыней. Марыня стирает, готовит, убирает и
заботится обо мне. Но я, увы, не мама, я не настоящая “милостивая госпожа”, и Марыня часто страдает от этого. Она хотела бы поболтать с кем-нибудь вечером, как делала это с мамой. А я все чаще впадаю в те состояния, во время которых
сижу неподвижно и не могу ни с кем разговаривать, даже с
Марыней. Иногда я принимаю одну из таблеток, которые

[203]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я вступила в красочный, красивый, совсем
иной мир. Академию
изящных искусств я
уже закончила и решила, что буду заниматься
сценографией, которая, в конце концов,
представляет собой сочетание того, что меня
всегда очаровывало, а
именно театра и моды.
Мама переехала в
Вену. Наконец она получила разрешение на
отъезд. Она надеется
вернуть часть семейного имущества, так как
На рынке в Кракове, начало 1960-х гг.
мой дед владел в Вене
какой-то недвижимостью. Однако реальной причиной, по которой она решила
покинуть и меня, и свой родной город, было желание избежать сложной личной ситуации. Однако это ей не удалось.
— Я не могу жить без твоей мамы! — заявил ее друг и поехал за ней.
Я очень часто скучаю по маме. Время от времени она присылает мне посылки с какой-нибудь моднющей блузкой,
какао, кофе и зелеными калифорнийскими яблоками. Она пытается вернуть свои деньги, живет очень скромно, подрабатывает, присматривая за детьми. Мы пишем друг другу длинные
письма. “В Вене есть замечательные кондитерские, — пишет
она. — К сожалению, поскольку должна заботиться о фигуре, я
не могу есть слишком много этих прекрасных пирожных...”

[204]

только что у нас появились. Благодаря им я не только могу
лучше спать, но и становлюсь веселой и открытой, а также
могу вести долгие разговоры, пока не упаду от усталости. Эти
таблетки как будто созданы для меня.

ИЛ 4/2023

Ромек тоже уехал на Запад.
Живет в Париже. Благодаря
своему первому фильму под названием “Nоμ w wodzie ”1, снятому в Польше, он стал известен во Франции.
Когда я видела его в последний раз, он рассказывал мне о
своем новом фильме. В нем говорится о страхе, отвращении,
одиночестве и бегстве молодой женщины от всего плотского. До сих пор мне кажется,
что именно я послужила для
Ромки прототипом, именно я
вдохновила его на этот
2
С Романом Полански на премьере опе- фильм . Рыся тоже больше нет
ры “Риголетто” в Мюнхенской опере, в Кракове. Он сейчас в Амери1976 г.
ке. Ему повезло, потому что
там живет его семья, вскоре после окончания школы он смог
получить разрешение на выезд из страны. Я бы с удовольствием навестила его
однажды, но я не
могу уехать из
Польши.
Наша
страна,
как и прежде, является полицейским
государством, хотя
в последние годы
жизнь стала немного легче. Тем не менее люди все еще
вызываются на доРышард Горовиц и Рома Лигоцкая,
просы, и бывает,
Нью-Йорк, 1997 г.
1. “Нож в воде” (польск.).
2. Имеется в виду фильм “Отвращение” (1965), первый англоязычный фильм
Романа Полански. Получил премию ФИПРЕССИ и “Серебряного медведя”
на Берлинале. Главную роль сыграла Катрин Денёв.

Я написала новеллу под названием “Obok”1, в которой рассказала о молодой женщине, не умеющей найти место в
жизни.
Она родилась, когда ее отец и повитуха яростно спорили.
Ее кроватка стояла у стены. За стеной родители громко ругались. Каждый вечер. А потом они занимались любовью. От
этих звуков за стеной ее тошнило. Часто среди ночи у нее начиналась рвота.
— Ее снова стошнило, — говорила мать.
— Потому что ты ее всегда балуешь, — отвечал отец.
Она выросла и, независимо от того, где находилась, всегда была окружена людьми. Она никогда не бывала одна. Она
только мечтала об одиночестве.
После тридцати лет работы в библиотеке она наконец
получила собственную квартиру. Весь день устраивалась. Вечером она открыла бутылку красного вина. Из радиоприемника лилась тихая музыка. Сама для себя она произнесла тост:
“За здоровье!” А потом пошла спать.
Она проснулась среди ночи. Сквозь стену она услышала,
как громко спорят соседи, услышала их крики, слышно было
даже их громкое дыхание.
На следующее утро она умерла.
Эта новелла появилась в “Литературной газете”. Только позже я поняла, что речь в ней шла обо мне.
Один из моих друзей занимается тем, что пишет театральные
пьесы и зарабатывает на этом кучу денег.
— Писать такие вещи совсем не сложно! — объявляю я однажды вечером, когда мы сидим где-то вместе.

1. Сбоку (польск.).

[205]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

что на рассвете к кому-то стучат в дверь. Всякое высказывание, критическое по отношению к системе, или тот факт, что
у вас есть друзья за границей, могут в любой момент вызвать
многочасовые допросы. Такие вещи относятся к нашей повседневной жизни, поэтому нужно постоянно следить за тем,
с кем разговариваешь и о чем. Существует цензура. Если возникнут какие-либо подозрения, чиновники могут конфисковать ваши письма. Одного старого писателя, чьи книги я читала, обвинили в том, что его дочь, живущая за рубежом, в
частных письмах высказывалась критически о нашем государстве.

[206]
ИЛ 4/2023

Ведь театр я знаю с детства, а диалоги из актерской школы
до сих пор звучат у меня в ушах. Вот почему я подумала, что
написать пьесу не составит для меня большого труда. В последнее время благодаря публикации моей новеллы и нескольких стихов немного возросла моя самооценка.
— У тебя никогда не получится! — расхохотался мой друг.
Пока я размышляю над темой моей пьесы, до нас доходит
известие о смерти Хемингуэя. И я сразу понимаю, о чем надо
написать. Об одиночестве и смерти. Как мужчина, у которого
было все: женщины, деньги, успех — мог совершить самоубийство? Почему его жизнь представляла для него такую незначительную ценность?
Моя пьеса называется “И кстати, после этого надо убрать папу”, и речь в ней идёт о Хемингуэе и его детях. Это
ироническая пьеса, хотя в ней говорится о невыносимости
собственной жизни. Ирония — литературный язык моего
поколения.
Три недели я, как в бреду, пишу и почти ничего не ем. Со
мной только Марыня, которая время от времени приносит
мне чай.
Отдаю рукопись секретарю городского театра, которая
подрабатывает перепечатыванием текстов начисто. Уже при
первом чтении она заявляет, что моя пьеса интересна, и показывает ее директору.
Через несколько дней мне звонят из театра.
— Госпожа Лигоцкая? Господин директор хочет с вами поговорить!
Мне трудно в это поверить. Моя пьеса будет сыграна в театре! Я хватаю Марыню и исполняю с ней танец счастья. А
потом звоню в Вену маме. Она радуется вместе со мной. Я
слышу по ее голосу, что она наконец гордится мной.
Дирекция предлагает мне привлечь к работе над пьесой
молодого талантливого режиссера, который уже успел вызвать интерес у публики и критики своими постановками.
Это Ян Бичицкий. Я много о нем слышала. Он основал
студенческий клуб в Варшаве и пользуется большой известностью.
Через несколько недель он приезжает в Краков. Мы встречаемся в кафе.
Через стеклянную дверь я вижу, как он сидит в полумраке
за одним из дальних столиков. В уголке рта у него висит сигарета. Читает.
Я вхожу в кафе и медленно приближаюсь к нему. Он настолько поглощен чтением, что даже не поднимает глаз. Он
читает мою пьесу.

Дорогая мама,
представь, я влюбилась в режиссера моей пьесы! Его зовут
Ян, и он блондин. Умный и веселый. У меня такое чувство, что
он тебе понравится, хотя он не еврей! Будем надеяться, что в
ближайшее время мы сможем договориться относительно моего паспорта, чтобы я наконец смогла навестить тебя и все рассказать. В Кракове жутко холодно, кажется, эта зима на века.
Часто бывает минус сорок градусов. Но не беспокойся обо мне.
Я здорова и надеваю те прекрасные теплые вещи, которые ты
мне прислала.
Тысячи поцелуев,
твоя Рома.

Мы встречаемся в крошечной, ледяной комнате, которую
театр арендовал для Яна. У меня в квартире мы не можем
быть вместе, потому что Марыня не выдержала бы такого
греховного поведения.
В его комнате нет отопления. Вода в раковине замерзает.
Я хочу быть красивой, поэтому ношу легкую одежду и тонкое
пальто. Стараюсь не чувствовать холода.

[207]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Передо мной копия Джеймса Дина. На нем клетчатая
куртка, лицо обрамляют светлые, взъерошенные волосы. Похоже, он не спал уже ночи три. У него очень красивые губы...
мое сердце начинает биться быстрее.
Он смотрит на меня.
— Так это ты, Рома? — спрашивает он равнодушно и гасит
сигарету. — Твоя пьеса неплоха. Но у меня, к сожалению, нет
времени, чтобы заняться ее постановкой.
Немного рассерженная, я чувствую, что краснею.
Ян Бичицкий безнадежно романтичен. Он самый милый,
неорганизованный человек, которого только можно вообразить. У него отсутствует чувство времени и пространства, а
уж тем более он не понимает ценность денег. Все его имущество состоит из парижского кожаного галстука, серого свитера с высоким воротом, клетчатой куртки а-ля Джеймс Дин,
пары брюк и обуви, которая у него на ногах.
Я заказываю чай и сажусь рядом с ним. Весь наш разговор — это моя неуклюжая попытка убедить его заняться пьесой, хотя у него нет на это времени.
При прощании он долго смотрит на меня.
— Я сделаю это, — вздыхает он наконец.
У меня сложилось впечатление, что он согласился больше
ради меня, чем ради моей пьесы.

[208]
ИЛ 4/2023

Янек, с одной стороны, бесшабашный и веселый, с другой —
грустный, часто меланхоличный и очень одинокий. Он пробуждает во мне то, что мне так хорошо знакомо. Я чувствую
инстинктивное желание заботиться о нем, он похож на маленького, потерянного мальчика, которому сразу хочется помочь.
Его жизнь — большой хаос. Он постоянно перемещается
туда-сюда между своими тремя квартирами в трех разных
городах. Он никогда не знает, где что у него есть, постоянно
все теряет — билеты, ключи, деньги. Его изящная манера
держаться очаровывает, его смех заразителен. У него красивый голос, он хорошо поет и танцует при каждом удобном
случае.
— Опять тот, у кого ничего нет! — мрачно бормочет Марыня. Она все еще не может простить меня за то, что я развелась. Однако Янек очень быстро завоевывает ее симпатию,
вовсю распевая вместе с ней на кухне церковные песни и цыганские романсы. К тому же он умеет готовить!
Несмотря на наше большое чувство, мы даже не мечтаем о
свадьбе. Янек справедливо считает, что он не годится для
брака. А для меня важно, прежде всего, чтобы, несмотря на
мою любовь и хаос, который меня окружает, состоялась моя
премьера. У Янека появилась идея, чтобы я занялась сценографией моей пьесы. Так что теперь я очень часто работаю
до поздней ночи над проектами, а он сидит с Марыней на кухне и лепит вареники.
3 марта 1963 года моя пьеса исполняется в театре. Вокруг
нее много шума.
Вся пресса полна упоминаний о ней. За ночь я стала знаменитой! Меня называют польской Саган. Сейчас в моде пишущие девушки! Критика реагирует по-разному на эту “западную” пьесу, тем не менее я получаю много предложений, и
также от недавно созданного телевещания. Я начинаю понимать, что в будущем буду вращаться в мире живописи и литературы.
Через несколько месяцев после премьеры я неожиданно
получаю разрешение на поездку к маме в Вену. Она живет в
небольшой красивой меблированной квартире с кроватью
в розовом цвете, столиками в форме почек, розовыми плюшевыми креслами и небольшим балконом. Вена — красочная, старомодная и полная соблазнов. Однако мы не задерживаемся в этом городе надолго, потому что мама решила
наконец осуществить мечту своей жизни и едет со мной в
Италию.

В конце нашего путешествия я уже скучаю по Кракову. Тем
временем Янек получил от Караяна трехмесячную стипендию в Вене. Он
решил стать режиссером величайшего
музыкального театра
в мире.
Вскоре он появляется в Вене.
Рим, у фонтана Треви с мамой, 1963 г.
Он сразу же устанавливает душевный
контакт с моей мамой. Поет для нее самые сентиментальные
песни довоенного периода и покоряет этим ее сердце. Она
тоже сразу увидела в нем маленького мальчика, о котором
нужно заботиться. А мама, которая всегда хотела иметь много детей, любит заботиться о других.
Мы спим на диване в ее гостиной. Основную часть времени Янек охотится за Караяном.
Со знаменитым дирижером он видится редко и мимолетно, о разговоре с ним вообще не может быть речи. Великий
маэстро пробегает с развевающимися волосами по Венской
опере, с ним мчится группа его соратников, которые отгораживают дирижера от внешнего мира. Пару раз Янек брал
меня в качестве приманки, но нам так и не удалось его поймать. Иногда нам разрешают сидеть в зале во время репетиций, но чаще всего нам говорят, что маэстро в плохом настроении и все посторонние лица должны исчезнуть из
поля его зрения.

[209]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Рим, Неаполь, Капри. У меня сохранилась фотография из
этой поездки, на которой мы сидим бок о бок перед фонтаном Треви в Риме. Моя мама немного округлилась и постарела, но выглядит счастливой. Я улыбаюсь
в объектив улыбкой
Одри Хепберн, у меня темные густые
брови и осиная талия, я выгляжу как
типичная модель того времени.

[210]
ИЛ 4/2023

Тем не менее мы постоянно получаем билеты на все оперные представления в Вене, и Янек устанавливает множество
контактов. Он прекрасно знает немецкий, потому что во время войны его семья жила в этом городе и здесь он ходил в
школу. Время от времени он читает мне Рильке:
1

В седле, в седле, в седле. Сквозь день, сквозь ночь, сквозь день .

— Послушай, это же немецкий! — говорит он, потому что,
как и прежде, я не хочу изучать этот ненавистный язык.
Когда я приехала в Вену, мой взгляд сразу упал на надпись
HALTEN VERBOTEN. Именно HALT и именно VERBOTEN
пробуждают во мне прежние воспоминания и заставляют меня внутренне каменеть. Я считаю, что и этот город, и его жители, по сути, очень добры, но, если они начинают кричать
или если в трамвай входит контролер, меня сразу охватывает
паника. Янек считает, что это смешно.
— Не преувеличивай! Не веди себя как истеричка!
Эти слова сопровождают меня всю мою жизнь.
Однажды вечером мы снова в опере.
У нас места в прекрасной ложе. Рядом с нами сидит худая
пожилая американка в очень элегантном розовом пиджаке,
расшитом бисером. Этот пиджак мне так нравится, что я не
могу отвести от него глаз. В зале темнеет, и я думаю только о
том, как бы мне выманить у этой женщины ее пиджак. На самом деле, ей следует подарить его мне, потому что на мне он
сидел бы гораздо лучше!
Внезапно включается свет, и на сцене появляется директор. “Уважаемые дамы и господа, нам только что сообщили,
что президента Кеннеди застрелили...”
Наступает полная тишина. Вдруг американка начинает истерически всхлипывать. Она бросается Яну в объятия. Она
начинает задыхаться, и Янек расстегивает ей пиджак.
Смерть Кеннеди потрясла меня, и все же, выходя из ложи,
я замечаю на спинке стула небрежно брошенный пиджак.
Мне было очень трудно сдержаться и не взять его с собой.
Звонит телефон, звонок из Варшавы.

1. Из "Песни о любви и смерти корнета Кристофа Рильке". Перевод Изара
Городинского.

[211]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Янек неожиданно получает предложение руководить музыкальным театром в столице. Он становится самым молодым директором театра в Польше.
Мы возвращаемся.
В Варшаве мы живем в съемной комнате на шестом этаже
без лифта. Янек мечтает о своем театре. Он работает день и
ночь, доплачивает актерам из собственного жалованья, потому что у него не хватает денег, чтобы привлечь их в театр и
осуществить свои смелые намерения.
”Красивые и знаменитые” польские шестидесятые. И мы в
центре, ходим на банкеты, отмечаем премьеры и встречаемся
со многими интересными людьми — всеми, кто что-то значит в
этом мире. Марлен Дитрих, находясь с концертами в Варшаве,
разговаривает с Янеком полночи о старых хитах и музыке.
Постепенно я начинаю получать предложения по созданию сценографии для пьес. Моя первая пьеса — “Милый
лжец”, основанная на письмах Джорджа Бернарда Шоу.
Как ближайший друг директора я еще занята организацией нашей жизни и его рабочей деятельности, потому что иначе у него все путается — он забывает о своих встречах, теряет
деньги, сценарии, над которыми работает. На самом деле, я
уже давно забочусь о нем, как о маленьком ребенке.
Я пренебрегаю своей работой и постоянно отвлекаюсь.
Теперь я могу позволить себе красивые наряды. Я до сих пор
пользуюсь деньгами, которые заработала своей пьесой.
Конечно, я хорошо понимаю, что мы должны пожениться.
У директора должна быть жена! Кроме того, это самая большая
мечта моей мамы. Впрочем, у Янека много сомнений, и я сама
тоже знаю, что он не тот человек, который должен завести семью, хотя ему бы этого хотелось. У него было детство, можно
сказать, без любви. Он был одним из девяти детей. Его воспитывал строгий отчим. Ему не хватало заботы и нежности, у него не
было чувства безопасности. Правда, он часто приносит мне
цветы и относится ко мне очень сердечно, но он боится этих
отношений.
Он все время пытается получить квартиру побольше. Власти убеждают его, что он должен стать членом партии и не должен ставить столько пьес из репертуара западных театров. А он
на своей сцене показывает такие мюзиклы, как “Oh, What a
Lovely War!” или “My Fair Lady”. Он бунтует и не собирается позволять никому диктовать, что ему делать в качестве директора.
Все это вместе не дает надежды, что мы когда-нибудь сможем жить нормальной жизнью. Но меня это не волнует. Для
меня настоящее — это только генеральная репетиция, представление начнется позже. Когда-то.

[212]
ИЛ 4/2023

— Боюсь, что мы должны на самом деле пожениться!
Янек наморщил лоб и улыбнулся мне. Ему предложили режиссировать пьесу для Зальцбургского театрального фестиваля. Конечно, мы хотели бы поехать туда вместе. Мы могли бы
заработать достаточно денег, чтобы купить себе квартиру в
Варшаве. Но разрешат ли нам путешествовать вместе? Вряд ли.
Наши правители постоянно опасаются, что кто-то останется
за границей, то есть, как у нас говорят, “выберет свободу”. Поэтому партнер уехавшего всегда должен оставаться в стране в
качестве своего рода заложника. Однако если мы поженимся,
мы сможем официально запросить разрешение на медовый
месяц в Зальцбурге. Такого еще никто никогда не делал. Это
может смутить чиновников настолько, что они не откажут.
— Почему бы нам просто не попробовать?
Я смотрю на Янека, который сидит передо мной с сигаретой в углу рта и спутанными светлыми волосами. “Как он
справится без меня? Ведь я ему нужна”, — думаю я.
— Конечно! Мы поженимся! — говорит он решительно.
В три часа ночи в одном из краковских ночных заведений я
узнаю, что наш план удался.
Янек только что поссорился в баре с каким-то очень пьяным боксером в супертяжелом весе. Здоровяк сорвал с него
очки. Янек не так уж силен, но, если он сердится, в него вселяется медведь. Он бьет боксера кулаком в лицо.
Боксер такого не ожидал. Он пошатнулся, потом опрокинулся, и теперь лежит на полу. Все посетители ресторана ликуют. Янек возвращается к столику и небрежным движением
вытирает руку о брюки.
— Кстати, мы получили разрешение на выезд, — мимоходом говорит он.
Я так удивлена, что чуть не свалилась со стула, как это сделал только что боксер.
— Мы туда едем. Ты поедешь моей женой!
Янек лучезарно улыбается мне. Мы целуемся. Снова аплодисменты и возгласы радости. Пробки летят в потолок, и мы
празднуем нашу помолвку.
У моего жениха, конечно, нет свободного времени, чтобы
позаботиться о нашей свадьбе. Мне нужно срочно устроить
ему какой-нибудь костюм, а самой сшить платье. У нас нет обручальных колец, потому что в Польше мы не можем купить
золото. В конце концов одна знакомая дарит мне свои старые
кольца.
ЗАГС назначил нам день бракосочетания на 24 июня 1965
года. Поскольку в этот день как раз нигде нельзя достать под-

Рома и Ян Бичицкий. 24 июня 1965 г.

[213]
ИЛ 4/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

ходящие цветы для свадебного букета, Янек встает очень рано, едет за город и набирает для меня целую охапку полевых
цветов. Затем он исчезает в театре.
Он точно опоздает! Терзаемая мрачными предчувствиями, я звоню его секретарше и умоляю ее напомнить ему о регистрации. Конечно, Янек все равно опаздывает.
Когда мы наконец являемся в ЗАГС, наш свидетель, известная певица, сидит там уже давно и успела совершенно отчаяться.
— Люди начинают спрашивать, не бросил ли меня здесь
кто-нибудь! Я уже столкнулась и с прессой! — говорит она.
Мы раздосадованы и нервничаем, но в конце концов процедура благополучно заканчивается. Потом пьяный фотограф нас снимает. Наша свадебная фотография, где видно,
как мы взволнованы, все еще стоит в моей квартире.
Потом мы идем обедать в дорогой отель, и я звоню маме.
— Мамочка, я только что вышла замуж за Янека...
Она счастлива.
— Mazeѓ tow!
Это была долгая и светлая летняя ночь.

[214]
ИЛ 4/2023

На следующий день мы очень рано отправляемся на вокзал,
все еще опасаясь, что в последний момент одному из нас таки не позволят уехать. Паспорта мы должны получить от какого-то чиновника из министерства только у поезда — если
они, конечно, не передумают. Есть надежда, что они не разгадали наш фортель. Вообще-то мы не имеем права на наши
паспорта, мы также не имеем права жаловаться...
Ключи от моей квартиры в подвале остались у Марыни.
Она живет там вместе со своей племянницей, между комодом
с зеленой плиткой и полками с красивыми альбомами, моим
столом и моей старой пишущей машинкой. Я взяла с собой
только чемодан с красивыми нарядами и несколько фотографий. Большой багаж мог бы привлечь чье-то внимание. Впрочем, мы скоро вернемся....
Проходят долгие минуты ожидания на платформе. Поезд
уже почти тронулся, когда я, наконец, заметила чиновника,
спешащего к нам. Он отдает нам наши паспорта, и мы входим
в вагон с сильно бьющимися сердцами. Дверь закрывается,
кондуктор свистит, паровоз начинает хрипеть. Удалось!
Мы с облегчением падаем друг другу в объятия. В эту минуту никто из нас даже не подозревает, что наше свадебное путешествие продлится тридцать лет.

Литературное наследие

Абу Али ал-Мухассин
ат-Танухи
Радость после трудностей
Рассказы из главы ХI
Перевод с арабского и вступление Елизаветы Дубовой

“Радость после трудностей” ат-Танухи
Абу Али ал-Мухассин ат-Танухи — средневековый арабский автор X века,
известный своими антологиями: “Занимательные истории и примечательные события из рассказов собеседников”, “Радость после трудностей” и
“Избранное о делах щедрых”. Он родился в Басре в 940 году и умер в Багдаде в 994 году. Продолжая традицию своей семьи, ат-Танухи занимал
должность судьи в различных городах и провинциях Ирака и западного
Ирана, и его положение, а также образованность и литературная одаренность позволили ему войти в круг своих высокопоставленных современников. Большинство рассказов, которые ат-Танухи включил в свои антологии,
имеют тесную связь с его биографией, его эпохой или непосредственно его
близкими. Они являются отражением его жизненного опыта и опыта тех
или иных людей, с которыми он общался. Многие исследователи считают
его собрания историй ценным источником о жизни элиты в халифате X века, памятником всем окружающим его людям: учителям, друзьям и членам
семьи (в особенности его отцу). Книги ат-Танухи содержат немало сведений о происшествиях, случившихся в Басре, его родном городе, и много
рассказывают о жителях Басры и Багдада, дружеские отношения со многими из которых он завел благодаря своему происхождению: значительное
число персонажей его историй были знакомыми его отца. При этом, безусловно, у него встречаются и персонажи, которые очевидно являются осовремененными для X века образами, существовавшими в народной культуре
уже долгое время.
1
Во вступлении к книге “Радость после трудностей” (“
“)
ат-Танухи пишет, что когда в его жизни начали происходить некие тяже-

© Елизавета Дубова. Перевод, вступление, 2023
1. Существует также иной перевод названия: “Облегчение после тягости”.

[215]
ИЛ 4/2023

[216]
ИЛ 4/2023

лые события, он решил написать книгу о тех, кто “прошел испытания и
страдал”. Так, он отобрал из уже составленной им антологии “Занимательные истории и примечательные события из рассказов собеседников” рассказы, повествующие о различных ударах судьбы и о том, как человек с
ними справляется. Кроме того, при составлении “Радости после трудностей” он пользовался уже существующими книгами, посвященными теме
испытаний. Он также зафиксировал и те истории о борьбе с трудностями,
которые ему доводилось слышать лично. Так появилась книга “Радость
после трудностей”. Главная тема историй сборника выражена в его названии: все рассказы повествуют о неожиданном избавлении от страданий.
Но при этом каждая глава, будучи объединенной с остальными главами темой преодоления трудностей, имеет свою тематику: так, девятая глава повествует о встречах с диким животными, а одиннадцатая — о жертвах воров и разбойников. Далее будет дан перевод рассказов именно из этой
главы.
Итак, “Радость после трудности” — это своего рода увлекательное пособие по тому, с какими испытаниями может столкнуться человек в течение жизни, от тюремного заключения до любовных переживаний, и как он
может с ними справиться, будь то с помощью молитвы или отважного поступка.

Литературное наследие

О том, как разбойник вернул каравану
награбленное
Рассказывал мне Али ибн Шираз ибн Сахл, судья из Аскар Макрам, да помилует его Аллах, со слов Абу ал-Хусейна Абд алВахида ибн Мухаммад ал-Хасиби ибн Бинт ибн ал-Мудаббир
из Багдада, по словам Мухаммада ибн Али, по словам ал-Хасана ибн Дибиль ибн Али1, сына поэта из племени Хузаа, по словам его отца:
— Когда я сказал:
Мечети пустуют без звуков декламации.
Я отправился с этой касыдой к Абу ал-Хасану Али ибн Му2
3
са ар-Рида , в Хорасане, которого туда назначил ал-Мамун . Я

1. Дибиль ибн Али ал-Хузаи (765—860/861) — шиитский поэт, известный
своим высмеиванием аббасидских халифов. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Абу ал-Хасан Али ибн Муса ар-Рида (770/765—818) — шиитский имам.
3. Ал-Мамун (786—833) — халиф из династии аббасидов.

приехал и прочитал ему касыду. Он похвалил мою декламацию и сказал: “Не читай ее никому больше, пока я не прикажу”. Моя слава дошла до ал-Мамуна, он меня вызвал, справился о моей жизни, а затем приказал: “Дибиль, прочти мне
касыду Мечети пустуют без звуков декламации”. — “Повелитель правоверных, я ее не знаю”, — ответил я. Тогда он повелел: “Слуга, приведи ко мне Абу ал-Хасана Али ибн Муса”. — И
имам тут же прибыл. Халиф сказал ему: “Абу ал-Хасан, я спросил Дибиля о касыде Мечети пустуют без звуков декламации, а
тот ответил, что ее не знает”. Тогда Абу ал-Хасан обратился
ко мне: “Прочитай ее, Дибиль”.
Я читал касыду, а ал-Мамун не прерывал меня, пока я не
дошел до этого бейта:

[217]
ИЛ 4/2023

Повелитель сказал: “Воистину, я бы выдрал их”.
Затем я закончил декламацию касыды, халиф похвалил
меня и дал мне пятьдесят тысяч дирхамов, а Али ибн Муса велел мне писать касыды, похожие на эту.
Я сказал: “Мой господин, я хочу, чтобы ты одарил меня
одеждой со своего плеча, это было бы благословением для меня, и я бы использовал ее как саван”.
Имам подарил мне поношенную рубашку, полотенце (и,
кажется, рассказчик упомянул еще и штаны).
Я поехал вместе с Абу ал-Хасаном2, который посадил меня
на желтого осла. Мы ехали в дождливый день, и на имаме был
плащ из шелка. Он отдал мне его, а сам попросил и надел другой, сказав мне: “Я отдал тебе этот плащ, потому что он лучший из всех”. Позже я продал его за восемьдесят динаров, но
не обрадовался этой сделке.
Я закончил свои дела и снова отправился обратно в Ирак.
По дороге на нас напали курды, которых прозвали ал-Марихан, они ограбили меня и всех в караване. То был дождливый день.
Я остался в одной рваной рубахе, которая была на мне. Из
всего, что у меня отобрали, я жалел только о рубашке и поло-

1. Стоит отметить, что в отредактированном диване Дибиля ибн Али такой
строчки нет, то есть вариант стихотворения, который передает ат-Танухи,
отличается от общепризнанного.
2. В оригинале: d-v ar-ra-’isatayn, титул, присвоенный ряду государственных
деятелей в разные исламские эпохи.

Абу Али ал-Мухассин ат-Танухи. Радость после трудностей

У потомков пророка шеи крепкие, а у Омейядов толстые1.

[218]
ИЛ 4/2023

тенце, которые мне подарил Абу ал-Хасан Али ибн Муса арРида.
Ко мне подъехал один из курдов, на осле, на которого меня посадил Абу ал-Хасан, и на нем был мой шелковый плащ.
Он остановился около меня и начал читать “Мечети пустуют
без звуков декламации” и заплакал. Когда я это увидел, я удивился тому, что курд-разбойник оказался шиитом. Мне же
очень хотелось вернуть рубашку и полотенце.
Я спросил: “Господин, а кто автор этой касыды?” — “А какое твое дело”, — ответил он. “У меня своя причина”. — “Она
более известна, чем ее автор”. — “А кто он?” — “Дибиль ибн
Али ал-Хузаи, поэт потомков Мухаммада, да благословит его
Аллах”. Тогда я сказал: “Господин, клянусь, это я — Дибиль, и
это моя касыда”. Он ответил: “Горе тебе! Что ты такое говоришь?” — “Это все знают, — сказал я, — спроси в караване, тогда поймешь, что я сказал тебе правду”. Он воскликнул: “Несомненно, клянусь Аллахом! Никто не должен взять из этого
каравана даже неспелого финика”. Он созвал своих людей и
объявил: “Кто что взял — пусть отдаст хозяину”. Всем, кто был
со мной в караване, вернули их вещи, как и мне вернули все,
что у меня было. И укаля1 не пропало.
Затем мы спокойно доехали до безопасного места.
И сказал тот, кто передал эту историю о Дибиле: “Мне об
этом поведал Ибн Бихзад ал-Курдий. Он поклялся Аллахом,
что этим курдом был его отец”.

Литературное наследие

Судья ат-Танухи, отец автора, и ал-Кархи,
разбойник
Рассказывал мне мой отец, да благословит его Аллах:
— Когда я жил в ал-Кархе2, я занимал там должность судьи.
У меня был служитель, местный мужчина, имевший сына, лет
десяти или около того. Мальчик входил в мой дом без разрешения и играл с моими сыновьями. Иногда я давал ему несколько дирхамов и одежду, катал его на шее и нянчил, как
люди и обходятся с сыновьями своих слуг.

1. Головной убор бедуинов.
2. Район Багдада.

1. Мухафаза (провинция) в Ираке.

[219]
ИЛ 4/2023

Абу Али ал-Мухассин ат-Танухи. Радость после трудностей

Потом меня сняли с должности в ал-Кархе, я уехал и не
слышал ничего ни о судебном приставе, ни о его мальчике.
Прошли годы. Абу Абдалла ал-Бариди послал меня из Васита1 с письмом к Абу Бакру ибн Раику. Я встретился с ним на
границе ал-Акуля и отправился дальше, собираясь вернуться
в Васит.
Перед отплытием мне сказали, что на пути может встретиться вор, известный как ал-Кархи, глава шайки разбойников.
Я покинул Васит, руководствуясь расположением звезд и
датой своего рождения. Я надеялся, что защитил себя таким
образом и что Всевышний убережет меня от этого вора и сделает так, что я и следа его не увижу.
Мы двинулись в сторону Васита, и после того, как мы прошли часть пути, появились разбойники на нескольких кораблях, с луками и стрелами, вооруженные до зубов, и было их
около ста человек, словно выступила великая армия.
Со мной были вооруженные слуги, и я поклялся, что если
кто-то из них начнет стрелять, то я нанесу тому сто ударов
кнутом, если вернусь к себе. Я боялся, что воры устремятся к
нашему кораблю, и их удовольствует только моя смерть.
Я поспешил взять оружие, которое было у слуг, сбросил
все в воду и смирился со своей участью, надеясь, что достаточно обезопасил себя.
Я сидел, размышляя о гадании по звездам, руководствуясь
которым я начал свое путешествие, и о том, что разбойники
не должны были преградить мне путь. Нас развернули к берегу и начали разорять корабли и выносить на сушу то, что в
них было. Разбойники грозно размахивали мечами. Мой корабль находился в середине группы, и до меня очередь пока
не доходила.
Я дивился тому, что на нас все-таки напали, ведь гадание
на звездах на это не указало, а я не мог ошибиться в своих расчетах.
В это время подошел корабль с главой этой шайки. Он начал обходить торговые судна, чтобы смотреть за тем, что из
них выносили, и поднялся и на мой корабль.
Но, увидев меня, он запретил своим товарищам разграблять мой корабль, поднялся ко мне в одиночку, долго смотрел
на меня, а затем наклонился и поцеловал мне руку. Он был закрыт покрывалом, и я его не узнал. Я спросил, в ужасе: “Что с

[220]
ИЛ 4/2023

тобой?” Он снял покрывало и сказал: “Разве ты не узнаешь меня, господин?” Я рассмотрел его хорошенько и все равно не
узнал. Сказал: “Клянусь Аллахом, нет”. Он объяснил: “Я — раб
твой, сын такого-то кархийца, твоего служителя. Я — мальчик, которого ты воспитывал в своем доме, сажал на свои
плечи, кормил своей рукой”.
Я всмотрелся в него: это лицо — действительно его, только борода изменила его, и я успокоился. Спросил: “Как же ты
дошел до такой жизни?” Он рассказал: “Господин, я вырос, и
единственное, чему научился, — обращаться с оружием. Я
пришел в Багдаде в диван1 [в поисках работы. — Е. Д.], но меня никто не принял. Ко мне присоединились другие люди, я
и подговорил их преградить дорогу правителю. Если бы он
поступил со мной справедливо, назначил меня на место, которое я заслужил своей отвагой, и воспользовался моей службой, я бы не стал разбойником”. В ответ я начал упрекать разбойника, устрашая тем, что Аллах покарает его. Но затем
испугался, что ему будут тягостны мои увещевания и он плохо ко мне отнесется, и прекратил. Затем разбойник спросил:
“Господин мой, мои люди забрали у вас что-нибудь?” Я ответил: “У нас пропало только оружие, которое я сбросил в воду”, — и объяснил ему, что произошло. Он засмеялся: “Воистину судья правильно поступил. Кто из людей, находящихся
на суднах, ближе всего к тебе, чтобы я их освободил?” Я сказал: “Они все для меня равны. Если бы ты всех отпустил с их
товарами, было бы хорошо с твоей стороны”. Он ответил:
“Клянусь, если бы мои товарищи уже не разобрали то, что захватили, я бы так и поступил, но они меня уже не послушаются. Однако я не позволю, чтобы забрали то, что осталось на
кораблях”. Я его за это поблагодарил.
Он вышел на берег, вывел туда своих людей, запретил
брать то, что оставалось на кораблях, вернул бедным многое
из того, что у них отняли, и отпустил корабли.

Литературное наследие

Рассказ о двух братьях, Аде и Шаддаде
Рассказывал мне Абид Алла ибн Мухаммад ибн ал-Хасан алАбкасий аш-Шаир со слов поэта, известного как Гулам Аби
ал-Гаус:

1. Административный орган.

1. Шам — классическое арабское название Сирии.
2. Фарсах — ближневосточная мера длины.

[221]
ИЛ 4/2023

Абу Али ал-Мухассин ат-Танухи. Радость после трудностей

— Я жил в деревне вблизи Шама1 на земле своих предков.
Мы перемалывали урожай на водяной ручной мельнице, располагающейся в нескольких фарсахах2 от нашей деревни. Туда приезжали жители нашей и соседних деревень со своим
зерном, и собиралось так много людей, что воспользоваться
мельницей мог только самый сильный из них.
Однажды я приехал туда с урожаем, взяв с собой хлеб и вареное мясо, которого хватило бы на несколько дней. Время
было зимнее. По своему обычаю, я остановился возле мельницы, чтобы подождать, пока людей не станет меньше и я
смогу перемолоть зерно. Я дошел до мельницы, снял с себя
мешки, сел на свободное место и достал свою снедь, готовясь
есть. Мимо меня прошел суровый человек, и я пригласил его
разделить со мной трапезу. Он уселся и начал заглатывать
мою еду, пока не осталось ничего, ни единой крошки. Я удивился такому сильному голоду. Он заметил мое удивление и
остановился. После этого мы помыли руки.
Он спросил меня: “Что ты тут делаешь?” — “Собираюсь молоть зерно”, — ответил я. — “А почему не можешь перемолоть
сейчас?” — поинтересовался он. Я объяснил ему, что вызвало
у меня затруднение.
Тогда он встал и пошел, словно верблюд, пробился через
людей, столпившихся возле крутящейся мельницы, и поставил
на нее ногу — она остановилась. Народ удивился, а он спросил:
“Кто из вас следующий?” Вышел крупный человек. Мой знакомый схватил его за руку, швырнул, словно мячик, завел одну ногу за другую так, что человек не смог двигаться, и сказал: “Дайте перемолоть зерно, иначе я сломаю мельницу и кости этого
человека”. Люди крикнули: “Эй, ты, неси свой урожай!” Я принес, перемолол его и затем убрал муку в мешки.
Мой сотрапезник сказал: “Вставай”. — “Куда?” — спросил я. “К
тебе домой”, — ответил он. “Я не хожу по этой дороге в одиночку, ибо она ужасна, — объяснил я. — Я подожду, пока закончат
мои земляки, и вернусь с ними”. — “Пойдем вместе, — предложил он, — и тогда волей Аллаха нам ничего не будет страшно”.
Я подумал: “Кто способен на такое — тот по-настоящему
силен, я должен сойтись с ним”.
Поэтому я встал, водрузил мешки на ослов, и мы пошли,
пока не прибыли в мою деревню, не встретив ничего плохого на нашем пути.

[222]

Литературное наследие

ИЛ 4/2023

Когда я зашел домой, вышли мои отец и братья. Они были
поражены тем, как быстро я вернулся с перемолотым урожаем, увидели моего спутника и спросили меня о том, что случилось, и я рассказал им, как все было.
Мы попросили мужчину погостить у нас, и он согласился.
Тогда мы зарезали для него корову, приготовили и подали
ему рагу, и вместе съели около ста ратлей1 хлеба.
Отец спросил его: “Я никогда не видел никого подобного
тебе, так кто ты? И чем ты занимаешься?”
Гость ответил:
— Я из такой-то деревни. Меня зовут Шаддад. У меня был
брат, сильнее меня телом и сердцем, и звали его Ад. Мы охраняли караваны, чей путь пролегал по самым разным местам,
и ни у кого не искали помощи. Иногда мы сталкивались с
большими шайками и в одиночку их побеждали. Молва о нас
распространилась, да так, что, если узнавали, что караван Ада
и Шаддада, его никто не трогал, и так продолжалось много
лет.
Но однажды мы с братом, двигаясь с караваном, который
охраняли, и дойдя до открытой местности, увидели, как ктото направляется в нашу сторону, и подивились тому, что ктото к нам приближается. К нам подъехал чернокожий человек
на красной верблюдице и заговорил с нами.
Он спросил: “Это караван Ада и Шаддада?” — “Да”, — ответили мы.
Он спешился и вызвал нас на поединок. Мы обнажили мечи и бросились на него. Он ударил моего брата по ноге мечом
так, что его парализовало. Кинулся на меня и ударил меня по
лопатке, после чего я не мог пошевелиться. Затем он крепко
связал нас, закинул на свою верблюдицу, словно два груза, и
сам взобрался на нее после того, как забрал все, что было в караване: драгоценности, свитки, украшения, кое-что из еды, —
тяжело нагрузив свою верблюдицу.
Он ехал неизвестным нам путем, далеким от того, по которому идут совершающие хадж2, остаток дня, ночь и часть следующего дня, пока не подъехал к горе, которой мы не знали.
Он приблизился к одному из склонов горы, въехал туда, и мы
оказались в пещере. Затем он поставил на колени верблюдицу, сбросил нас и оставил связанными. Он подошел к пещере,
вход в которую загораживал огромный камень, который мог-

1. Ратль — мера веса.
2. Хадж — паломничество в Мекку.

[223]
ИЛ 4/2023

Абу Али ал-Мухассин ат-Танухи. Радость после трудностей

ли поднять только несколько человек сразу, отвалил его и вывел оттуда прекрасную невольницу. Он справился о ее дне, и
они сели есть то, что он принес, затем выпили, и он приказал
ей встать. Она поднялась и вернулась в пещеру.
Затем человек подошел к моему брату, зарезал его на моих
глазах, содрал с него кожу и съел его целиком, пока от него не
остались одни кости.
После этого он снова позвал невольницу, она вышла, и
они продолжили пить. Выпив половину своего напитка, он
потащил меня, и я не сомневался в том, что он хотел меня зарезать. Но он бросил меня в одну из пещер, развязал опутывающие меня веревки и закрыл вход большим камнем. Я понял, что он приберег меня для завтрашнего дня, и потерял
надежду на жизнь.
Ночью тишину прервал только голос женщины, заговорившей со мной. Я сказал ей: “Что у тебя на уме?” — “Этот раб
выпил и заснул, — сказала она, — и завтра он зарежет тебя, как
зарезал твоего друга. Если у тебя есть силы, постарайся отодвинуть камень, выйди, убей раба и спаси меня и себя”. — “А
кто ты?” — спросил я. “Я женщина из такой-то деревни, — начала рассказывать она, — мы жили в благополучии. Однажды
я отправилась встретиться со своей семьей в таком-то месте,
но на нас напал этот враг Аллаха, разгромил караван, увидел
меня и взял силой. И вот уже столько-то месяцев он порочит
меня. А я наблюдаю, как он убивает и ест людей: как только услышит о сильном человеке, тот сразу становится его целью.
Он его побеждает, уволакивает к себе, пожирает и верит, что
сила человека передается ему. Когда он уходит, запирает меня в пещере и оставляет мне еды и воды на несколько дней.
Случись так, что он задержался, и я умерла от голода и жажды, это было бы мне лучшим спасением”.
Я сказал: “Я не могу сдвинуть камень”. — “Горе тебе! Попытайся”, — воззвала она.
Тогда я подошел к камню, оперся на него со всей силой, и
он двинулся. А если он стал на нужное мне место, потому что
под него попали маленькие камешки, то так Всевышний хотел, чтобы я спасся. “Возрадуйся!” — сказал я и продолжал стараться, пока камень не сдвинулся и не освободил проход, из
которого я мог бы выбраться.
Я взял меч чернокожего человека, крепко схватил обеими
руками и ударил человека по ногам, разрубив одну и раскроив другую. Он проснулся, попытался кинуться на меня, но не
смог. Тогда я ударил его мечом по предплечью, он упал, и я
еще раз ударил его, разбив голову.

[224]
ИЛ 4/2023

После этого я направился в пещеры и забрал все, что смог
найти: драгоценности, свитки, украшения и великолепную
эфирную одежду. Я также взял еды на несколько дней, а затем
сел на верблюдицу убитого раба и посадил женщину позади
себя. Я все направлялся по дорогам, которых не знал, пока не
вышел на путь, по которому совершается хадж. Я следовал
ему, и он привел меня к каким-то деревням. Тогда я отдал
верблюдицу женщине, а также вручил ей денег, которых бы
хватило на дорогу до ее родного места, и отправил ее вместе
с охраной. А сам вернулся домой с великими богатствами.
И я пообещал Всевышнему, что больше никогда не окажусь ни на дороге, ни в числе охраны.
И вот теперь я питаюсь плодами хозяйства, которое купил
на эти деньги. Я занимаюсь его устройством и живу на доход
от него до сих пор.

Толкин

Михаил Горелик
Еще прогулки по Нарнии
“Еще” — поскольку это уже третьи мои прогулки1: Нарния —
страна, в которой есть где погулять и что посмотреть.

Метаморфозы
“Хроники Нарнии” — проекция Евангелия на сказочный мир,
однако, сочиняя свои сочинения, Клайв Льюис заглядывал
не только в Евангелие, но и (чтобы не впасть в односторонность) — в “Золотого осла”. Усердный ученик Апулея, он
трансфигурирует телесность, приводя ее в соответствие с духовностью: гадкие мальчики превращаются в свиней, Юстес — в дракона, злобная дама — в змею (все из Нарнии), злобный дух — в сороконожку (“Письма Баламута”). Но это всё
вариации образа. Между тем есть эпизод, который апеллирует к Апулею прямым и наглядным (нагляднейшим) образом:
магическое превращение в осла и магическая же процедура,
восстанавливающая статус-кво.
Вот как описывает превращение в осла Апулей:
Волосы мои утолщаются до шерсти, нежная кожа моя грубеет до шкуры, да на конечностях моих все пальцы, потеряв разделение, соединяются в одно копыто, да из конца спинного
хребта вырастает большой хвост. Уж лицо огромно, рот растягивается, и ноздри расширяются, и губы висят, к тому же и уши
непомерно увеличиваются и покрываются шерстью. И ничего
утешительного в злосчастном превращении моем я не видел, если не считать того, что мужское естество мое увеличилось, хотя
2
я и был лишен возможности обладать Фотидой .

© Михаил Горелик, 2023
1. Первые прогулки см в: “Новый мир”, 2018, № 2; вторые — в: “ИЛ”, 2020, № 7.
2. Перевод М. Кузмина.

[225]
ИЛ 4/2023

[226]
ИЛ 4/2023

Как выяснится из дальнейшего, превращенный в осла Луций
открывшиеся возможности поначалу недооценил.
Для тех, у кого жизнь не удалась (кто не бывал в Нарнии), — минимальная экспозиция для дальнейшего. Тархистанский принц Рабадаш предпринимает попытку покорить
свободные страны — Нарнию и Орландию — и насильно взять
в жены прекрасную королеву Нарнии Сьюзен. Тархистанское войско разбито, принц пленен. Король Орландии Лум
собирает совет: что делать с плененным. Прочие действующие лица и реалии:
Аслан — Бог, воплотившийся во льва, создатель здешней
вселенной.
Кор — мальчик, наследный принц.
Корин — близнец Кора, принц орландийский.
Люси — девочка, младшая сестра Сьюзен, вторая королева
Нарнии.
Тархистан — гнусная рабовладельческая империя.
Таш — богиня смерти — ложное божество тархистанцев.
Ташбаан — столица Тархистана.
Тисрок — король Тархистана.
Итак, история превращения Рабадаша.
Рабадаша привели. Выглядел он так, словно его морили голодом, тогда как на самом деле он не притронулся за эти сутки
ни к пище, ни к питью от злости и ярости. И комната у него была хорошая.
— Вы знаете сами, ваше высочество, — сказал король, — что
и по справедливости, и по закону мы вправе лишить вас жизни.

Толкин

По справедливости и по закону лишать пленного жизни?
Так себе представлял справедливость и право в идеальных
странах Льюис?
Однако, снисходя к вашей молодости, а также к тому, что вы
выросли, не ведая ни милости, ни чести, среди рабов и тиранов, мы решили отпустить вас на следующих условиях: во-первых...
— Нечестивый пес! — вскричал Рабадаш. — Легко болтать со
связанным пленником! Дай мне меч, и я тебе покажу, каковы
мои условия!
Мужчины вскочили, а Корин крикнул:
— Отец! Разреши, я его побью!
— Друзья мои, успокойтесь, — сказал король Лум. — Сядь, Корин, или я тебя выгоню из-за стола. Итак, ваше высочество, условия мои...

[227]
ИЛ 4/2023

Михаил Горелик. Еще прогулки по Нарнии

— Я не обсуждаю ничего с дикарями и чародеями! — вскричал Рабадаш. — Если вы оскорбите меня, отец мой Тисрок потопит ваши страны в крови. Убейте — и костры, казни, пытки тысячу лет не забудут в этих землях. Берегитесь! Богиня Таш разит
метко...
— Куда же она смотрела, когда ты висел на крюке? — спросил
Корин.
— Стыдись! — сказал король. — Не дерзи тем, кто слабее тебя. Тем, кто сильнее... как хочешь.
— Ах, Рабадаш! — вздохнула Люси. — Какой же ты глупый!..
Не успела она кончить этой фразы, как — к удивлению Кора —
отец его, дамы и двое мужчин встали, молча глядя на что-то.
Встал и он. А между столом и пленником, мягко ступая, прошел
огромный Лев.
— Рабадаш, — сказал Аслан, — поспеши. Судьба твоя еще не
решена. Забудь о своей гордыне — чем тебе гордиться? И о злобе — кто обидел тебя? Прими по собственной воле милость добрых людей.
Рабадаш выкатил глаза, жутко ухмыльнулся и (что совсем нетрудно) зашевелил ушами. На тархистанцев все это действовало
безотказно, самые смелые просто тряслись, а кто послабей —
падал в обморок. Он не знал, однако, что дело тут было не столько в самих гримасах, сколько в том, что по его слову вас немедленно сварили бы живьем в кипящем масле. Здесь же эффекта
не было; только сердобольная Люси испугалась, что ему плохо.
— Прочь! — закричал Рабадаш. — Я тебя знаю! Ты — гнусный
демон, мерзкий северный бес, враг богов. Узнай, низменный
призрак, что я — потомок великой богини, Таш-неумолимой!
Она разит метко, и... Проклятье ее — на тебе. Тебя поразит молния... искусают скорпионы... здешние горы обратятся в прах...
— Тише, Рабадаш, — кротко сказал Лев. — Судьба твоя вотвот свершится, она — у дверей, она их сейчас откроет.
— Пускай! — кричал Рабадаш. — Пускай упадут небеса! Пускай разверзнется земля! Пускай кровь зальет эти страны, огонь
сожжет их! Я не сдамся, пока не притащу в свой дворец за косы
эту дочь гнусных псов, эту...
— Час пробил, — сказал Лев; и Рабадаш, к своему ужасу, увидел, что все смеются.
Удержаться от смеха было трудно, ибо уши у пленника (он
все еще шевелил ими) стали расти и покрываться серой шерсткой. Пока все думали, где же они видели такие уши, у него
уже были копыта и на ногах, и на руках, а вскоре появился и
хвост. Глаза стали больше, лицо — уже, оно как бы все превратилось в нос. Он опустился на четвереньки, одежда исчезла, а

[228]
ИЛ 4/2023

смешней (и страшнее) всего было, что последним он утратил
дар слова, и успел отчаянно прокричать:
— Только не в осла! Хоть в коня... в коня-а-э-а-ио-о-о!
— Слушай меня, Рабадаш, — сказал Аслан. — Справедливость
смягчится милостью. Ты не всегда будешь ослом.
Осел задвигал ушами, и все, как ни старались, захохотали
снова.
— Ты поминал богиню Таш, — продолжал Аслан. — В ее храме ты обретешь человеческий облик. На осеннем празднике, в
этом году, ты встанешь пред ее алтарем, и, при всем народе, с
тебя спадет ослиное обличье. Но если ты когда-нибудь удалишься от этого храма больше чем на десять миль, ты опять станешь
ослом, уже навсегда.
Сказав это, Аслан тихо ушел. Все как бы очнулись, но сиянье
зелени, и свежесть воздуха, и радость в сердце доказывали, что
это не был сон. Кроме того, осел стоял перед ними.
Король Лум был очень добрым и, увидев врага в столь плачевном положении, сразу забыл свой гнев.
— Ваше высочество, — сказал он. — Мне очень жаль, что дошло до этого. Вы сами знаете, что мы тут ни при чем. Не сомневайтесь, мы переправим вас в Ташбаан, чтобы вас там... э-э... вылечили. Сейчас вам дадут самых свежих репейников и
морковки...
Неблагодарный осел дико взревел, лягнул одного из лордов,
и на этом мы кончим рассказ о царевиче Рабадаше; но мне хотелось бы сообщить, что его со всей почтительностью отвезли в
Ташбаан, и привели в храм богини на осенний праздник, и тут
он снова обрел человеческий облик. Множество народу — тысяч пять — видели это, но что поделаешь; а когда умер Тисрок, в
стране наступила вполне сносная жизнь. Произошло это по
двум причинам: Рабадаш не вел никаких войн, ибо знал, что отпускать войско без себя очень опасно (полководцы нередко
свергают потом царей), а, кроме того, народ помнил, что он некогда был ослом. В лицо его называли Рабадашем Миротворцем, а за глаза — Рабадашем Вислоухим. И если вы заглянете в
историю его страны (спросите ее в городской библиотеке), он
значится там именно так. Даже теперь в тархистанских школах
говорят про глупого ученика: “Второй Рабадаш!” 1.

Толкин

Как и апулеевский Луций, Рабадаш облекается в ослиную
плоть, поскольку, в сущности, уже был ослом. Оба возвраща-

1. Здесь и далее “Хроники Нарнии” цитируются в переводе Н. Трауберг.

ются в человеческое состояние на празднике богини: Луций — на празднике Изиды, Рабадаш — на празднике Таш.
Дидактика этого текста, как обычно у Льюиса, растворена
в занимательности, а здесь еще и в улыбке.
[229]
Превращение в общем и целом списано у античного ИЛ 4/2023
классика, хотя и в слегка адаптированном виде. Кардинальное литературное отличие — смена субъектности: то, что
Льюис описывает со стороны, у Апулея (то бишь у Луция) —
внутреннее переживание, поэтому и в состоянии отчаяния
он не мог не сказать “Ого!”, почувствовав единственно приятную метаморфозу — органа, столь украшавшего доселе
его жизнь. Льюис по понятным причинам не обратил на
нее внимания: во-первых, дети, во-вторых, манифестация
животного сладострастия была ему, независимо от детей,
глубоко неприятна.
Что касается Рабадаша, то хотя триггером его авантюры
и была экзотическая северная красота Сьюзен, но на первом месте все-таки чудовищная гордыня, и — чтобы все было по-моему, и — не смейте перечить, и — властвуя, причинять боль, и — душа его влечется не к Эросу, а к Танатосу.

Пусть упадут небеса — а чтоб мне чай пить.
Прав здесь оказывается не Фрейд (стремление к власти
есть превращенная форма стремления к сексу), а Адлер
(стремление к сексу есть превращенная форма стремления к
власти). Все это Льюис искусно показывает.
Настоятельный совет читателям: последуйте рекомендации Льюиса — загляните в историю этой страны (откройте
книжку онлайн или спросите в районной библиотеке): поучительное и душеполезное чтение.
Пара необязательных замечаний.
Льюис прав: шевелить ушами совсем нетрудно, я тоже
умею, и время от времени шевелю, когда хочу произвести
впечатление на какого-нибудь ребенка, но все-таки для того
чтобы его развеселить, а не напугать.
И крик превратившегося в осла принца: “Только не в осла!
Хоть в коня... в коня-а-э-а-ио-о-о!” — приводит на ум другую
жертву метаморфоз, воскликнувшую после превращения:
“Неприличными словами не выражаться!”.

Михаил Горелик. Еще прогулки по Нарнии

Пускай упадут небеса! Пускай разверзнется земля! Пускай
кровь зальет эти страны, огонь сожжет их! Я не сдамся, пока не
притащу в свой дворец за косы эту дочь гнусных псов, эту...

Орки и тархистанцы
[230]

Толкин

ИЛ 4/2023

“Мордор” и “орк” — слова, запущенные в культурный оборот
Джоном Руэлом Толкином. “Орка” придумал не он, но он извлек слово из научной маргинальности, придал ему новый
смысл, и оно стало всеобщим мемом. В силу известных обстоятельств гуляющие по Википедии за последний год навещали статьи “Мордор” и “Орки” в пятнадцать раз чаще, чем
раньше, — между тем интерес к другим специфическим толкиновским народам (эльфы, хоббиты, гномы, энты и пр.) и
топонимам остался на прежнем уровне.
Мордор и орки — у Толкина город и народ зла.
У Толкиновского приятеля Льюиса ту же роль играют
Тархистан и тархистанцы — страна рабов, страна господ,
страна чудовищной религии, требующей человеческих жертвоприношений.
Орки хотят покорить свободные народы Средиземья, тархистанцы — покорить свободные народы Нарнии. И орки, и
тархистанцы стремятся к мировому господству.
Тут полное сходство.
Теперь о принципиальных отличиях.
Мордор — обитель абсолютного зла. Орки — существа, до
предела наполненные злом, зло — их сущность. Они лишены
свободы воли, раскаяние закрыто для них, у них нет возможности стать иными. Они нравственно невменяемы. Они обречены на проклятье. В духе кальвинистской доктрины предопределения.
Поэтому как мемы “орки” — идеальные орудия риторики
ненависти, стремящейся к дегуманизации и демонизации
идеологических, политических, военных противников.
Единственно, что доброго можно сделать с орками, — уничтожить: это хорошо, это морально, это оправданно.
Толкин написал сложный роман, Льюис — простой и прозрачный. Один писал в существенной степени для взрослых,
другой — для детей. Но в истории с орками и тархистанцами,
по-видимому единственный раз, Льюис сложнее. Тархистанцы, как и орки, наполнены злом, но это зло не абсолютно, потому что в мире Льюиса (и, соответственно, в мире Нарнии)
зло не может быть абсолютным, — это чрезвычайно важная
мировоззренческая и богословская предпосылка автора
“Хроник”.
Тархистанцы создали социум и культуру зла, воспроизводимые каждым новым поколением. Орландийский король на-

ходит для тархистанского принца смягчающее обстоятельство: “снисходя... к тому, что вы выросли, не ведая ни милости,
ни чести, среди рабов и тиранов”. Так выросли все тархистанцы — от короля до раба. Впитали эту субкультуру с моло[231]
ком матери, тем не менее, в отличие от орков, у них есть сво- ИЛ 4/2023
бода воли, они способны преодолеть мертвящее влияние
своего социума и пересмотреть картину мира — во всяком случае, некоторые.
Аслан предлагает Рабадашу раскаяться. Рабадаш эту возможность не принимает, но теоретически мог бы — иначе
предложение было бы лишено смысла.
Орк — нет.
Мордор как большой исторический, культурный, религиозный проект был сокрушен.
Тархистан в пределах истории восторжествовал, но это
временное торжество обернулось метафизическим крахом.
Тархистану как царству зла нет места в царстве Аслана.
Отдельным тархистанцам — есть, и Льюис рассказывает
их истории.

Аслан, воплотившийся во льва Бог, творит вселенную Нарнии. Все существа, живущие в ней (и их потомки), либо сотворены Асланом, либо занесены сюда магическим ветром из
других миров.
Боги Тархистана к этим обитателям Нарнии определенно
не относятся. О них упоминается, но сами они, в отличие от Аслана, свое присутствие в мире никак не обнаруживают. Так что
естественно сделать вывод, хотя ни Льюис, ни его персонажи
нигде этого прямо не утверждают, что существует один только
Бог — Аслан, прочие боги — плоды человеческой фантазии.
Однако в конце романа богиня Таш является и действует
сокрушительным образом. Ее существование несомненно и
наглядно — не только тем, кто верит в нее, но и тем, кто в нее
не верит, то есть не верил до встречи, которая для некоторых
неверующих заканчивается плачевно.
Стало быть, Таш существует? Аслан — самый главный, самый могущественный, самый прекрасный бог, бог богов, но
гадкая Таш все-таки существует? Как это согласовать с принятой в романе концепцией единобожия?

Михаил Горелик. Еще прогулки по Нарнии

Аслан и Таш

[232]

Толкин

ИЛ 4/2023

Льюис пишет роман, а не философско-богословский трактат.
У него первичен образ, а не дискурс, фавн с зонтиком у него первичен — Льюис может ничего не согласовывать: в образный
строй романа вдруг проснувшаяся Таш отлично вписывается. С
другой стороны, он же профессор, у него систематический склад
ума, у него научный метод, нестыковки он не мог не заметить, а
заметив — одобрить: они ему как гвоздь в башмаке.
Как Льюис это противоречие снимал и снимал ли, не
знаю.
Можно предположить, что Таш вызвана к жизни волей,
психической и духовной энергией людей. Даниил Андреев
назвал бы это эгрегором.
Таш возглавляет тархистанский пантеон. Она богиня
смерти, на ее алтаре приносятся человеческие жертвы.
Взглянувший ей в глаза умирает.
Интересно амбивалентное отношение к культу Таш и вере
в нее.
С одной стороны, мерзость, конечно, — это ожидаемо, это
по-библейски.
С другой стороны, превращенный в осла Рабадаш обретает
вновь человеческий облик на празднике богини Таш и перед
ее алтарем. То есть перед тархистанским народом Таш демонстрирует свое могущество, милосердие, попечение о своих, —
посрамляя тем самым магические проделки северного демона.
И все это делается по воле Аслана. Как это можно понять?
Вот история встречи одного тархистанца с Асланом,
рассказанная самим тархистанцем. Он честный, мужественный, достойный человек, посвятивший свою жизнь служению Таш. Оказывается, и такое бывает. Может существовать подобный орк? Пустой вопрос. Далее монолог тархистанца.
Он был велик, как слон, с гривой, как чистое золото, и, как
золото, расплавленное в печи, сверкали его глаза. Он был
страшнее, чем огнедышащая гора Лагур, и красота его превосходила все в этом мире, как роза перед прахом пустыни. Я пал к
его ногам с единственной мыслью: “Пришел мой последний
час, ибо Лев, достойный всяческих почестей, узнает, что я всю
жизнь служил Таш, а не ему. И все-таки лучше видеть Льва и умереть, чем быть Тисроком всего мира и не видеть его”. Но Славный коснулся языком моего лба, склонив золотую голову, и сказал: “Радуйся, сын”. Я же ответил: “Увы, повелитель, я не сын
тебе, но слуга Таш”. И он сказал мне: “Дитя, все, что ты сделал
для Таш, я зачту в службу мне”. Тогда ради моей великой мечты

о мудрости и знании я преодолел свой страх и спросил Славного, и сказал: “Владыка, правду ли говорил Обезьян, что ты и
Таш — одно?” Лев зарычал так, что земля содрогнулась, но гневался он не на меня и сказал: “Это ложь. И не потому я принял
твое служение, что мы — одно, а потому, что мы — противоположны; я и она столь различны, что если служение мерзко, оно
не может быть мне, а если служение не мерзко — не может быть
ей. Итак, если кто-то клянется именем Таш и держит клятву
правды ради, мной он клянется не ведая, и я вознагражу его. Если же кто совершит злое во имя мое, пусть говорит он: “Аслан”, — Таш он служит и Таш примет его служение. Понял ли
ты, дитя?” И я ответил: “Владыка, тебе ведомо, сколько я понял”. И еще я сказал, как побуждала меня истина: “Я ведь искал
Таш во все дни мои”. “Возлюбленный сын мой, — сказал мне
Славный, — если б не ко мне ты стремился, ты не искал бы так
долго и верно. Каждый находит то, что ищет на самом деле” 1.

[233]
ИЛ 4/2023

Слова Аслана — прямая аллюзия на два евангельских фрагмента: Мф. 7:21—23 и Мф. 25:31—46. Первый из них начинается словами:
Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!”, войдет в
Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного.

Конь-докет
“Хроники Нарнии” — в сущности богословский роман, своего рода Summa theologiae для детей и подростков, и в таком качестве апеллирует не только к Евангелиям, но и к

1. К. С. Льюис “Последняя битва”. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой.

Михаил Горелик. Еще прогулки по Нарнии

Однако в Евангелии речь в обоих фрагментах идет о делах. У Льюиса все-таки о большем: о том, что при бескорыстном и всепоглощающем религиозном искании в условиях
жесткого социального контроля и фальсификации информации даже мерзкий культ может иметь относительную ценность как ступень истинного богопознания, ибо “каждый находит то, что ищет на самом деле”.

[234]

Толкин

ИЛ 4/2023

святоотеческой и более поздней богословской рефлексии.
В качестве примера — христологический спор, в котором
говорящий нарнийский конь Игого, в детстве похищенный, а ныне возвращающийся в Нарнию, делится своими
соображениями о природе Божества: идея воплощения
представляется ему смехотворной. У его богословия большой культурный бэкграунд, уходящий корнями в гностицизм II века: Бог не может стать плотью. Игого не имеет об
этом бэкграунде ни малейшего представления: он одинокий мыслитель и додумался до своих идей совершенно самостоятельно. Ответ дается ему асимметричный: не в умозрении, а в откровении.
Скажи, Игого, — спросила Аравита, — почему ты часто поминаешь льва? Я думала, ты их не любишь.
— Да, не люблю, — отвечал Игого. — Но поминаю я не какихто львов, а самого Аслана, освободившего Нарнию от злой Колдуньи. Здесь все так клянутся.
— А он лев? — спросила Аравита.
— Конечно нет, — возмутился Игого.
— В Ташбаане говорят, что лев, — сказала Аравита. — Но если он не лев, почему ты зовешь его львом?
— Тебе еще этого не понять, — сказал Игого. — Да и сам я был
жеребенком, когда покинул Нарнию, и не совсем хорошо это
понимаю.
Говоря так, Игого стоял задом к зеленой стене, а Уинни и
Аравита стояли к ней (значит — и к нему) лицом. Для пущей важности он прикрыл глаза и не заметил, как изменились вдруг и
девочка, и лошадь. Они просто окаменели и разинули рот, ибо
на стене появился преогромный ослепительно-золотистый лев.
Мягко спрыгнув на траву, лев стал приближаться сзади к коню,
беззвучно ступая. Уинни и Аравита не могли издать ни звука от
ужаса и удивления.
— Несомненно, — говорил Игого, — называя его львом, хотят сказать, что он силен, как лев, или жесток, как лев, — конечно, со своими врагами. Даже в твои годы, Аравита, можно понять, как нелепо считать его настоящим львом. Более того, это
непочтительно. Если бы он был львом, он был бы животным,
как мы. — Игого засмеялся. — У него были бы четыре лапы, и
хвост, и усы... Ой-ой-ой-ой!
Дело в том, что при слове “усы” один ус Аслана коснулся его
уха. Игого отскочил в сторону и обернулся. Примерно с секунду
все четверо стояли неподвижно. Потом Уинни робкой рысью
подбежала ко льву.

— Дорогая моя дочь, — сказал Аслан, касаясь носом ее бархатистой морды. — Я знал, что тебя мне ждать недолго. Радуйся.
Он поднял голову и заговорил громче.
— А ты, Игого, — сказал он, — ты, бедный и гордый конь, подойди ближе. Потрогай меня. Понюхай. Вот мои лапы, вот
хвост, вот усы. Я, как и ты, — животное.
— Аслан, — проговорил Игого, — мне кажется, я глуп.
— Счастлив тот зверь, — отвечал Аслан, — который понял
это в молодости. И человек тоже. Подойди, дочь моя Аравита.

[235]
ИЛ 4/2023

Помимо всего прочего, история эта апеллирует к неверию Фомы (Ин. 20:24—28).
Игого раскаивается: он сознает, что есть грань, за которой умозрение бессильно.
Смиренная и далекая от рефлексии лошадка Уинни принимает Аслана быстрее, чем бедный и гордый конь. Что Аслан от нее и ожидал: “Бог гордым противится, а смиренным
дает благодать” (Иак. 4:6).

Маркион Синопский (85?—160?) — философ, богослов, ересиарх. Замечателен, в частности, тем, что ему первому пришла
в голову идея новозаветного канона. Придерживался доктрины докетизма, так что Игого до своего обращения, возможно, был маркионитом.
Одна из центральных идей Маркиона: Ветхий Завет — откровение “плохого” бога, поэтому ему нет места в христианском каноне. Маркион со всей решительностью отвергал
связь Ветхого Завета с Новым. Он полагал, что достаточно
одного Евангелия, но только исправленного. Так, кстати,
считал и Толстой. Маркион взял за основу Евангелие от Луки,
изъяв из него первые две главы.
Льюис был, несомненно, богословски образованный человек, но не думаю, что над ним летала тень Маркиона, когда
он писал свое нарнийское “Евангелие”, в котором принципиально не было места своему (адаптированному к местности)
“Ветхому Завету”. Маркион бы это одобрил. А воплощение во
льва — нет, не одобрил бы.
В отличие от Маркиона и Толстого, несовпадение с церковной парадигмой не носит у Льюиса идеологического ха-

Михаил Горелик. Еще прогулки по Нарнии

Льюис и Маркион

[236]
ИЛ 4/2023

рактера. Принятая им художественная форма диктует свои
ограничения, которым он и следует. В отличие от Маркиона
и Толстого, Льюис не был полемичен по отношению к каноническим Евангелиям — напротив, хотел рассказать о них детям, правда, в сказочной форме.
И преуспел.
Все же благовестие от Льюиса дает возможность понимания, при котором укорененность евангельского рассказа в реальном хронотопе с конкретным (узнаваемым) пейзажем, историческими лицами, событиями, нравами, бытом, идеями, с
духом места и времени не имеет особого значения: все это
лишь легко заменимые декорации, так что действие может
быть без потери смысла перенесено, в сущности, куда угодно:
в некоторое царство, в некоторое государство или на другую
планету.
Как сам Льюис это понимал — не знаю.

Статьи, эссе

Анастасия Гладощук
Аполлинер и его “поэма конца”
История “русского” Гийома Аполлинера началась в Париже,
где в 1914 году Илья Эренбург публикует его в антологии “Поэты Франции (1870—1913)”, им же самим составленной и переведенной. Личное знакомство двух поэтов, как о том рассказывает Эренбург в первой книге мемуаров “Люди, годы,
жизнь”, состоялось примерно в это же время: “В начале 1914
года кто-то из художников подозвал меня к столику в темном
углу ‘Ротонды’: ‘Я тебя познакомлю с Аполлинером’. Я тогда
увлекался этим поэтом, пробовал перевести несколько его
стихотворений. <...> Легко догадаться, как я волновался. Я
ничего не мог выговорить и даже не следил за беседой, а на
Аполлинера глядел, видимо, с таким восхищением, что он
смеясь сказал: ‘Я не красивая девушка, а мужчина средних
лет’. Он не походил на завсегдатаев ‘Ротонды’, ничего не было экзотичного в одежде или в поведении, говорил громко,
смеялся и, хотя он был поляком Вильгельмом Костровицким,
который родился в Риме, походил на добродушного фламандца. Была в нем восторженность, которую потом я увидел, пожалуй, только у чешского поэта Незвала”1.
В эренбурговской антологии Аполлинер представлен тремя текстами из книги “Алкоголи” (1913): отрывком из “Песни
несчастного в любви”, стихотворением “Крокусы” (так Эренбург интерпретировал “Les colchiques”, упуская возможность
пойти дальше оригинала и обыграть сквозной для Аполлинера
мотив памяти, заложенный в названии цветка — “безвременник”) и отрывком из цикла “Обручение”. С тех пор русская рецепция поэзии Аполлинера остается фрагментарной: ни в одном из аполлинеровских сборников (начиная с тома “Стихи”,
вышедшего в серии “Литературные памятники” в 1967 году, и
заканчивая трехтомным собранием сочинений, подготовленным Михаилом Ясновым в 2011 году) мы не найдем полных пе© Анастасия Гладощук, 2023
1. И. Эренбург. Собрание сочинений: в 8-ми тт. — М.: Художественная литература, 1996. — Т. 6. — Статьи о литературе и искусстве. 1946–1967. Люди,
годы, жизнь. - Кн. I. — С. 487.

[237]
ИЛ 4/2023

[238]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2023

реводов двух главных его книг — “Алкоголей” и “Каллиграмм”.
Другая особенность русской рецепции Аполлинера состоит в
ее многоголосии, что хорошо иллюстрирует сборник “Лирика.
Письма к любимой” (1999), составители которого (В. Балашов
и Т. Балашова) объединили стихотворения, существующие в
нескольких русских версиях, в особых разделах-эпилогах, озаглавленных в средневековом — и близком Аполлинеру — духе
как “Состязания переводчиков”. Предвосхищает этот опыт
публикация восьми переводов “Моста Мирабо” в рубрике
“Вглубь стихотворения”, подготовленная Михаилом Ясновым
для № 4 журнала “Иностранная литература” за 1998 год.
“‘Зона’ в русских переводах и ‘русском зеркале’” (составители — Юрий Фридштейн и Ольга Царейкина), изданная “Центром книги Рудомино” к стодесятилетию первой публикации
поэмы в журнале “Парижские вечера” и столетию главного переводчика Аполлинера на русский язык, Михаила Кудинова,
продолжает эту традицию. Решение посвятить целую книгу
сравнительно небольшому поэтическому тексту (155 стихов) в
полной мере оправдано, поскольку по своему значению “Зона”
действительно занимает в творчестве Аполлинера особое место, о чем свидетельствует сама история ее публикации.
В начале ноября 1912 года, исправляя первые гранки уже
сложившейся книги “Алкоголи”, в которую вошли стихи, создававшиеся на протяжении пятнадцати лет (1898—1913),
Аполлинер решает, что открывать ее должна не “Песнь несчастного в любви”, а только что написанная поэма, которая
изначально даже не фигурировала в содержании. Тогда же
поэма была переименована: рядом с зачеркнутым “Крик”
Аполлинер записывает “Зона”. По свидетельству Габриэль
Бюффе-Пикабиа, подруги Аполлинера и жены Франсиа Пикабиа, заглавие “Зона” было найдено в конце октября того же
года, когда поэт гостил в доме ее матери в деревушке Этиваль, расположенной недалеко от границы со Швейцарией, в
департаменте Юра. Эти земли, на которых действует упрощенный таможенный режим, также называют “зоной”, что,
возможно, навело Аполлинера на мысль о более близкой и
знакомой ему парижской “зоне”: так с конца XIX века называли заселенные беднотой, рабочими, эмигрантами и людьми
сомнительных профессий пустыри, возникавшие на месте
снесенных крепостных стен на окраинах города. Слово “зона” отвечало траектории движения лирического “я” Аполлинера не только в пространстве (герой поэмы бредет по Парижу, возвращаясь к себе домой), но и — в силу этимологии
(“zone” восходит к греческому “ζώνη”, что значит “пояс”) — во
времени, по замкнутому кругу воспоминаний.

[239]
ИЛ 4/2023

Начало “Зоны” в первых гранках “Алкоголей” 1

“Вечером после ужина мы собирались в большой уютной гостиной, очень скромно, по-крестьянски обставленной, но именно
эта ее сельская простота, плохо отесанные балки на потолке, камин, в котором горели толстые еловые бревна, создавали самую
что ни на есть романтическую обстановку, подобающую ‘поэту’.
Матушка попросила его прочитать что-нибудь из своих стихов,
на что Аполлинер согласился с большой охотой. Он произносил
их сдержанным голосом, с некоторой торжественностью, выделяя рифмы. Его римский профиль озарялся языками пламени, и
весь этот романтический антураж, надо признать, шел ему необыкновенно. Стихотворения, которые он прочитал, были из
сборника ‘Алкоголи’, на тот момент еще не опубликованного, и
одно из них, где он вспоминает свою жизнь, детство, горести,
произвело на матушку огромное впечатление:
Вот знакомая улица, снова она молодая, а ты еще только дитя.
В голубое и белое мать одевает тебя.
Очень набожен ты и в восторге от пышности богослуженья.
2
Твой товарищ Дализ разделяет твое восхищенье.
<...>
Теперь ты один по Парижу идешь смешавшись с толпой
Стадо мычащих автобусов проносится рядом с тобой
1. См.: G. Apollinaire. Alcools. — P.: Les Еditions des Saints Pfres, 2017. — P. 33.
2. Г. Аполлинер. “‘Зона’ в русских переводах и ‘русском зеркале’” / Перевод
Михаила Кудинова. — М.: Центр книги Рудомино, 2022. — С. 52. (В оригинале
знаки препинания отсутствуют.)

Анастасия Гладощук. Аполлинер и его “поэма конца”

Приведем фрагмент из мемуаров Бюффе-Пикабиа:

И стиснуто горло страхом невыносимым
Что никогда тебе больше не быть любимым1

[240]
ИЛ 4/2023

Матушка спросила, как это стихотворение называется. ‘Я
его еще не окончил, — ответил Аполлинер, — и у него пока нет
заглавия...’ Сказав это, он вдруг обернулся к ней с учтивым видом и воскликнул: ‘Я назову его Зона’. Что он и сделал.
Как далеки мы были от ‘нового духа’ и дискуссий вокруг кубизма и орфизма! И как глубоко — казалось мне — Аполлинер
укоренен в романтизме. Меня приводило в замешательство, что
при всей своей консервативности и привязанности к романтической традиции, Аполлинер был в равной мере увлечен авангардными движениями и зарождающимся сюрреализмом. Я не
могла (по крайне мере тогда) по-настоящему оценить его творчества, которое, на мой взгляд, едва ли выражало все то истинно новое и смелое, что я чувствовала, когда с ним общалась”2.

Статьи, эссе

Творческая “непоследовательность” Аполлинера, противоречивое сочетание старого и нового в его текстах, достигающие в “Зоне” кульминации, стали причиной неоднозначной реакции критики на “Алкоголи”, вышедшие из печати 20 апреля
1913 года в авторитетном издательстве “Меркюр де Франс”. Полемичность авангардной эпохи делает объяснимым тот факт,
что именно в журнале “Меркюр де Франс”, где Аполлинер вел
постоянную рубрику “Случаи из жизни”, появился самый резкий отзыв на книгу, автор которого — Жорж Дюамель — сравнил “Алкоголи” с “лавкой старьевщика”, где нет места “настоящему” искусству: “Старьевщик перепродает, а не создает. Бывает, конечно, что продает он довольно любопытные вещи: среди
грязных полок вдруг блеснет подвешенный на гвоздь драгоценный камень. Хоть и заморский товар, а глаз радует. Но вокруг —
нагромождение поддельных картин, экзотических нарядов в
заплатах, велосипедного инвентаря и предметов личной гигиены”3. Совсем иначе воспринимали причудливую неоднородность языка и воображения Аполлинера его друзья и единомышленники: “В искусстве метаморфоз и игре со стихом ему
нет равных, лишь он один умеет заставить слова искриться
смыслами”4. Анж Туссен Люка, лицейский товарищ Аполлинера, провозглашал: “...мало кто из писателей, близких автору ‘Ал-

1. Г. Аполлинер. “’Зона’ в русских переводах и ‘русском зеркале’”. С. 38.
Перевод Ирины Кузнецовой.
2. G. Buffet-Picabia. Rencontres avec Picabia, Apollinaire, Cravan, Duchamp,
Arp, Calder. — P.: Pierre Belfond, 1977. — P. 70—72.
3. Цит. по: M. Dеcaudin. Le dossier d’“Alcools”: еdition annotеe des prеoriginales avec une introduction et des documents. — Genfve: Droz, 1996. — P. 49.
4. M. Dеcaudin. Le dossier d’“Alcools”. P. 45.

1. Цит. по: T. Luca. Guillaume Apollinaire. Souvenirs d’un ami. — Monaco:
Еditions du Rocher, 1954. — P. 129—130.
2. Портрет воспроизводится на стр. 2 рецензируемого издания.
3. Цит. по: M. Dеcaudin. Le dossier d’“Alcools”. P. 38—39.
4. Там же. P. 46.

[241]
ИЛ 4/2023

Анастасия Гладощук. Аполлинер и его “поэма конца”

коголей’, владеет столь новым языком и умеет вернуть темным
словам их исконный смысл и силу. <...> Его язык, емкий, четкий, мистичный и вместе с тем вещественный, обладает истинно классической выразительностью и остротой, местами напоминая Вийона или Клемана Маро. <...> ...Его словарь свидетельствует об эрудиции, воспитанной на пышных празднествах
божественной и плодовитой античной фантазии”1.
Во всех рецензиях так или иначе комментировалось принятое Аполлинером в последний момент решение снять абсолютно все знаки препинания. О том, насколько неожиданным был
подобный жест для современников, воспринявших эту типографическую инновацию как настоящее “событие”, свидетельствует
анонимная (за подписью “Синяя маска”) заметка, опубликованная в “Курье франсе” за два месяца до выхода сборника: “Большая новость. Месье Гийом Аполлинер собирается печатать стихи без знаков препинания. Занятно, не правда ли? Кажется,
месье Альфред Валетт, муж Рашильд, был этим убит. ‘Меркюр де
Франс’ потрясен до основания... Из-за такого пустяка... А ку-кубизм, под водительством Пикассо — знаете такого? — вновь оказался в центре внимания. Он написал портрет месье Гийома
Аполлинера, и этот портрет будет размещен на фронтисписе
упомянутого сборника стихов2... без знаков препинания... Есть от
чего взволноваться левому берегу, а то и между двумя берегами
вновь вспыхнет война” 3.
Расходясь в оценках, первые читатели давали сходные определения аполлинеровской манере, говоря о “космополитизме”,
учености и эксцентричном вкусе поэта. Сам Аполлинер с такой
характеристикой был не вполне согласен. Так, отвечая одному
благосклонному рецензенту, он пояснял: “Не странности привлекают меня, а сама жизнь: тому, кто умеет смотреть вокруг, открываются любопытнейшие и захватывающие вещи. Чтобы там
ни говорили, я не очень начитан, с самого детства я читаю и перечитываю одни и те же книги. <...> Мне кажется, я никогда никому не подражал, поскольку каждое мое стихотворение — это
воспоминание о каком-нибудь событии моей жизни, чаще всего
грустном, но иногда я пою и о радостном”4.
О том, что послужило источником для “Зоны”, Аполлинер
признается своей возлюбленной Мадлен Пажес в письме от 30
июля 1915 года: “Из стихотворений Вам нравится ‘Зона’, которую я упоминал в одном из своих прошлых писем. Я еще расска-

[242]
ИЛ 4/2023

жу Вам, как родилась эта поэма конца любви... Что уж, расскажу
прямо сейчас. В 1907 году у меня возникло чувство к одной девушке, художнице, — эстетическое увлечение, граничившее с восхищением, которое я до сих пор к ней испытываю. Она любила меня или же думала, что любит, и я тоже думал, что люблю ее, или
же, скорее, старался любить ее, поскольку тогда ее не любил. В ту
пору ни она, ни я еще не были известны, и я только начинал писать свои размышления об искусстве, получившие впоследствии
большой резонанс не только в Европе, но и за ее пределами. Могу сказать, что я сделал все возможное, чтобы донести до мира
свое восхищение этой девушкой. Она хотела, чтобы мы поженились, но я никогда этого не хотел, и это продлилось до 1913 года,
когда она разлюбила меня. Все было кончено, но когда я осознал,
сколько прожитого вместе времени, сколько общих воспоминаний уходит в прошлое, меня охватила такая тоска, что я принял
ее за любовь”1. Речь идет о художнице Мари Лорансен, расставанием с которой вдохновлен и “Мост Мирабо”: надо думать, не
случайно Аполлинер отводит этому стихотворению второе после “Зоны” место в книге. В том же письме Аполлинер говорит,
что Лорансен плакала, читая “Зону”, в полной мере ощутив ее горечь. В творческом плане художница также не осталась безучастной: осенью 1913 года поэма была переведена на немецкий и издана отдельной брошюрой, на обложке которой размещен
выполненный ею конный портрет Аполлинера.

Статьи, эссе

Немецкий перевод «Зоны» с иллюстрацией Мари Лорансен на обложке

1. G. Apollinaire. Correspondance gеnеrale. T. II (1) (1915). — P.: Honorе
Champion, 2015. — P. 596.

[243]
ИЛ 4/2023

Анастасия Гладощук. Аполлинер и его “поэма конца”

Вернемся к русской рецепции поэмы. Более полувека отделяют опыты Эренбурга от первого научного, комментированного издания Аполлинера, подготовленного М. Кудиновым и
Н. Балашовым для серии “Литературные памятники” (1967), в
состав которого вошел и перевод “Зоны”, где, вопреки оригиналу, еще расставлены знаки препинания. На сегодняшний
день существует семь переводов поэмы, два из которых —
Ирины Кузнецовой и Артема Серебренникова — были выполнены в 2022 году специально для готовившегося “Центром
книги Рудомино” издания. В отделяющем первый и последние
переводы промежутке времени свои версии “Зоны” представили Павел Антокольский (1969), Владимир Микушевич
(1977), Давид Самойлов (1985) и Наталья Стрижевская (1999).
Параллельно развивалась и литературоведческая рефлексия,
небольшие фрагменты которой приводятся в разделе “В ‘русском зеркале’” (С. Великовский, З. Кирнозе и М. Яснов).
Нельзя не согласиться с Николаем Зубковым, автором предисловия к книге: “Зона” — текст трудный для перевода во
многих отношениях, но прежде всего в плане метрики (прихотливое чередование сверхдлинных и коротких строк, нерегулярная парная рифмовка) и образности (контрастирующая
простота языка, прозаичность перечислений и описаний,
оборачивающихся неожиданными метафорами, в сочетании
с емкой афористичностью). В качестве примера приведем переводы первого (1) и последнего (155) стихов.
(1) “B la fin tu es las de ce monde ancien” (букв. “Под конец ты
устал от этого древнего мира”) — начинает Аполлинер в духе
авангардного манифеста. “Конец” — в масштабах чего, моей
жизни или истории? Как перевести эпитет “ancien”, ассоциирующийся с целым рядом устойчивых сочетаний: “Ancien
rеgime” (Старый порядок), “Ancien Testament” (Ветхий Завет),
“querelle des Anciens et des Modernes” (спор о древних и новых)?
Семь вариантов: “Устал ты наконец жить в этом мире старом” (Кузнецова), “Старый мир приелся тебе его больше не
надо” (Серебренников), “Ты от старого мира устал, наконец”
(Кудинов), “Наконец-то из древностей выбрался ты!” (Антокольский), “И ты пресыщен древностью всегдашней” (Микушевич), “Вот и он прежний мир стал не мил” (Самойлов), “Тебе в обрюзгшем мире стало душно” (Стрижевская).
(155) “Soleil cou coupе” (букв. “Солнце горло перерезано”) —
лаконичная метафора кровавого солнца-головы. Как сохранить ритмичный повтор “cou” — “coupе”? Как передать динамику “пропущенного” действия “казни”? (Интересно, что
Аполлинер не сразу добился этого эффекта, и в “Парижских
вечерах” строчка была растянута: “Soleil levant cou tranchе”
(букв. “Восходящее солнце рассеченное горло”)).

[244]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2023

Шесть вариантов: “Солнцу голову отсекли” (Кузнецова);
“Солнце кромсать кадык” (Серебренников); “Солнце с перерезанным горлом” (Кудинов и Самойлов); “Солнце с перерезанной глоткой” (Антокольский); “Зарезанное солнце” (Микушевич); “Солнцу перерезали горло” (Стрижевская).
Налицо — огромное преимущество новоизданной двуязычной “Зоны” (важно, что на первых страницах книги воспроизводится французский текст): читатель получает возможность
воспринять ее “симультанно”, сообразно аполлинеровской
технике. По количеству потерь и обретений, обзорный анализ
которых дает Н. Зубков в предисловии, выявляя самые трудные для интерпретации места, переводы между собой объективно не равны, но друг друга дополняют, усиливая эффект
приближения к оригиналу. Лично нам наиболее удачным представляется перевод И. Кузнецовой.

© Вадим Гусейнов (в коллаже используются фрагменты картины Н. Гончаровой
«Аэроплан над поездом» (1913))

Отдельно необходимо сказать об удивительном оформлении
книги, над которым работал почетный член Российской академии художеств Вадим Гусейнов. Положенная в основу иллюстраций техника коллажа не только отвечает поэтике Аполлинера, но и передает ключевой для эпохи конфликт документальности и абстракции, нередко разрешающийся их взаимопроникновением. Черно-белые фотографии Парижа начала XX
века, расцвеченные фрагментами современных картин
Ф. Т. Маринетти, В. Кандинского, Л. Поповой, М. Шагала,
Э. Мунка, напоминают расколотые зеркала, отражающие работу воображения поэта-художника. Ангелы из апокалиптических циклов “Мистические образы войны” (1914) и “Жатва”
(1911) Н. Гончаровой проносятся над городом, подобно Христу “Зоны”. Так Гусейнов приводит в действие искомый Аполлинером принцип “орфизма” или “сюрнатурализма” — движение вглубь пространства и времени, знаменующее торжество
искусства над видимой реальностью.

© Вадим Гусейнов (в коллаже используется фрагмент литографии Н. Гончаровой
из цикла «Мистические образы войны» (1914))

[245]
ИЛ 4/2023

Carte blanche
[246]
ИЛ 4/2023

Франсис Понж
Дневник соснового леса
Перевод с французского и комментарии Валерия Кислова

Посвящается моему исчезнувшему другу
Мишелю Понтремоли1

Их собрание
Их собрание

СПРАВИЛО эти деревья

При жизни

для промысла умершей древесины

Удовольствие от сосновых лесов
7 августа 1940
Удовольствие от сосновых лесов:
Там вольготно ходить (среди высоких столпов, в чьем облике
есть что-то от бронзы и резины). Они хорошо очищены. От всех
нижних веток. Никакой анархии, путаницы лиан, смешения. Там
вольготно рассесться, разлечься. Повсюду царственно расстелен
ковер. Из антуража: отдельные валуны, редкие приземистые цветы. Там царит, как считается, здоровый дух, легкий запах, хороший
вкус, трепетная, но приятная нежная музыкальность.
Высокие фиолетовые мачты, еще в кожухе из резной слоистой
коры и мха.
Их ветви роняют щетину, стволы — шелуху.
Высокие столпы, все одной совершенно определенной породы.
Высокие мачты негроидные или, по меньшей мере, креольские.

7 августа 1940 — пополудни
Несложные перемещения между высокими мачтами, негроидными
или, по меньшей мере, креольскими, все такими же корьевыми и
мшистыми до середины, серьезными как бронза, гибкими как резина.

© Еditions Gallimard, 1976
© Валерий Кислов. Перевод, комментарии, 2023

***
2

(Не скажу крепкие , ибо это прилагательное, скорее, приходится на
другой вид деревьев.)

[247]

***

Никакого скопленья канатов, лиан и никаких сходней, лишь густые
ковры на земле.

ИЛ 4/2023

***

Крепкий приходится на другой вид деревьев, однако сосна также
крепка и, в отличие от остальных деревьев, гнется, но не ломается...
***

Стержень и конус, и конические шишки.

8 августа 1940
Среди обилия... У подножия этих высоких мачт, негроидных или,
по меньшей мере, креольских, никакого смешения, никакого стеснения от лиан и канатов, никаких мытых сходней на сушу, лишь густой ковер.
От подножия до середины, курчавые и замшелые...
***

Никакая извилистость лиан и канатов не стесняет гуляющего среди
обилия этих высоких негроидных или креольских мачт, от подножия до середины все таких же замшелых.
***

Очищение от ветвей (до середины) — следствие радения каждой
особи исключительно о своей зеленой верхушке (зеленом конусе
на своей верхушке), а еще результат согласованного и серьезного
их скопления в сумраке...
Вот почему даже птицы удалены в высоту.

***

Не сосна ли дает больше всего древесины? Она упраздняет огромную массу своих отростков, большую часть себя, теряет к ней всяческий интерес, отбирая у нее весь сок ради пользы одной лишь
верхушки (зеленого конуса)? От этого благоухание святости, что
царит в районе стволов...
Она пылает лишь острием верхушки: немного похожая на свечу.
Это дерево благоухает и не только в цветении.

Франсис Понж. Дневник соснового леса

***

Что за чудо эти нефритовые ковры, в краях, где — как могло показаться — любой растительный интерес упразднен, а все нижние
ветви падают замертво вместе.

9 августа 1940

[248]

Удаляет на очень большую высоту, но очень нежно, ветер с его добычей, птиц и даже бабочек. А еще трепетная согласованность мириад насекомых.
***

ИЛ 4/2023

На вид престарелая, убеленная сединой, как борода негроидных
старцев.
***

Так хорошо под ними, пока в верхушках происходит легчайшее колебание и легчайшее звучание, нежное трепетание.
***

Нужно, чтобы сквозь все эти разрастания (по ходу опадающие, что,
впрочем, неважно) стержень сосны стойко держался и просматривался.
***

Как мачты от подножия до середины,
Все курчавые, мшистые, как старец креольский,
Никакого стеснения меж лиан и канатов,
(Без гладких сходней на суше)
Без мытых сходней на суше, лишь густые ковры,

{

{

(прически)
зеленые конусы шляп,
Продуваемы ветром, просеяны светом...
Нет натянутых парусов, зато несколько плотных плодов,
Как ананасы...
И возносящие в небо

Carte blanche

9 августа 1940 — вечер
Нет!
Мне определенно следует вернуться к удовольствию от соснового леса.
Из чего состоит это удовольствие? Главным образом, вот из чего: сосновый лес — часть природы, сделанная из деревьев, которые
все принадлежат к явно определенному виду; часть ограниченная,
обычно достаточно пустоватая, где можно найти укрытие от солнца, от ветра, от обозрения; но укрытие не абсолютное, не изолирующее. Нет! Это укрытие относительное. Укрытие не потайное,
укрытие не мелочное, а величавое.
А еще это место (в сосновых лесах — особенно), где вольготно ходить, без зарослей, без кустов в человеческий рост, место, где можно лечь на сухое: не мягко, но все же уютно.
Каждый сосновый лес — как естественный санаторий, а еще как
музыкальный салон... комната, просторный храм3 для размышлений (храм, к счастью, без кафедры), открытый всем ветрам, но с таким количеством врат, что кажется, они все закрыты. Ибо пред ними ветры робеют.

***

О колонны почтенные, престарелые мачты!
Пожилые колонны, храм опадания.

[249]

***

Никакой игривости, но какой целебный уют, какая умеренность
всех стихий, какой сдержанно благоухающий и нарядный музыкальный салон, правильно сделанный для серьезных гуляний и размышлений.

ИЛ 4/2023

***

Все здесь сделано без излишеств, дабы оставить человека наедине.
Растительный и животный мир отдален ввысь. Ничто не отвлекает
взгляд. Все для того, чтобы его усыпить преумножением схожих колонн. Никаких курьезов. Здесь все обескураживает любопытство. Но
все это — почти непроизвольно и среди природы, без резкого разделения, без стремления к изоляции, без жестикуляции, без толчеи.
То здесь, то там, одинокий валун усугубляет уединенность, располагает к серьезности.
***

О естественный санаторий, храм, к счастью, без кафедры, салон
для музыки, где она столь
сдержанна
нежна и отдалена
ввысь (одновременно дикая и чуткая), салон для музыки или для
размышлений — место, дабы оставить человека наедине, среди
природы, с мыслями, следящим за какой-нибудь мыслью...
...Чтобы ответить на твою обходительность, соответствовать
твоей чуткости и предупредительности (у меня это инстинктивно),
внутри тебя я не стану развивать никакую чуждую тебе мысль, я
возьмусь размышлять о тебе :
“Храм опадания и т. д.”

{

12 августа 1940
Бесконечность преград и препон делает сосновый лес частью природы, лучше всего сложенной для вольготности и размышления.
Никакого дрожания листьев. Но против ветра, а также света направлено столько тонких иголок, что наступает умеренность и как
бы почти полное поражение, спад наступательных качеств этих
стихий и испускание густых ароматов. Свет и даже ветер здесь отсеяны, отфильтрованы, остановлены, умилостивлены и, так сказать, обезврежены. И если у основания стволы совершенно недвижны, то их верхушки едва лишь колеблются...

Франсис Понж. Дневник соснового леса

***

“Кажется, я начинаю понимать, в чем удовольствие именно от соснового леса”.

12 августа 1940

[250]
ИЛ 4/2023

Сосновый лес это еще что-то вроде ангара, он выстроен как ангар,
крытый двор или зал (hall).
Престарелые мачты с коническими вихрами, зеленеющими на
макушке. По поводу завихрения, ели — это темно-зеленые юлы (но
это уже другая история).
***

Зал с пахучими иголками, растительными шпильками, зал для прослушивания и записи мириад насекомых, о храм опадания (опадание ветвей и щетинок), чьи своды — для прослушивания и записи —
для инсоляции мириад насекомых — несет целый лес престарелых
мачт курчавых, замшелых, подобно креольским старцам...
Неторопливое произведение древесины, мачт, столбов, жердей, брусьев.
Лес без листвы, благоухающий как гребень какой-то рыжеволосой особы.
***

Живу ли я, насекомое, внутри щетки или пахучего гребня некоей
великанши?
...Лес, чьи хохолки теряют щетинки.
***

Если листья похожи на перья, сосновые иглы похожи, скорей, на
щетинки.
***

Щетинки твердые, как зубцы гребенки.
Щетинки щетки, но твердые, как зубцы гребенки.
Живу ли я внутри мастерской по производству расчесок (щетка,
гребенка и волосы) благоухающей рыжеволосой великанши... А музыка, что трепещет под сводами, мириады насекомых, миллион
искр от (искренней) живности?
...Пока, наверху, в синем небе парит один из ее тонких платков.

Carte blanche

13 августа 1940 — утро
Попытаемся изложить это вкратце. Есть:
Вольготность
а) гуляния:
нет низких ветвей
нет высоких растений
нет лиан.
Густые ковры. Несколько валунов отвечают за антураж.
б) и размышлений:
умеренность света,
ветра.
Ненавязчивый запах.

Звуки, тихая музыка.
Здоровый дух.
Жизнь за кулисой.
Нежное музыкальное сопровождение под сурдинку.
Вольготные переходы средь стольких колонн, слегка пружинящим
шагом, по этим густым коврам, сделанным из растительных шпилек. Вольготный лабиринт.
Давайте вольготно ходить средь этих колонн, этих деревьев,
так хорошо очищенных от опавших ветвей!

[251]
ИЛ 4/2023

13 августа 1940 — пополудни
Он образуется, растет и непрерывно густеет однообразно, во многих местах земного шара; более или менее просторные сооружения, чью модель я попробую описать.
Они включают в себя первый этаж с очень высоким потолком
(хотя последний термин неточен), а над ним — бесконечность этажей или, точнее, предельно сложная конструкция, которая составляет верхние этажи, потолок и крышу.
Собственно говоря, кровли здесь больше, чем стен: скорее похоже
на крытый двор или зал.
Бесконечность колонн несет отсутствие крыши.

17 августа 1940

Сосновые леса, выходите из безжизненности, из невзрачности, из
бессознательности!
колонн,
Обилие необозримое, двор
престарелых мачт,
с прическами верхних этажей и крыша из миллиона скрещенных зеленых шпилек.
А на земле упругую толщу шпилек иногда приподнимают с осторожностью и нездоровым любопытством подрастающие грибы.

{

***

Произведение древесины. (Я захожу на это крупное производство
древесины.) Что приятно внутри, так это совершенная сухость. Ко-

Франсис Понж. Дневник соснового леса

Я перечитал имена Аполлинера, Леон-Поля Фарга... и устыдился
академизма своего видения: недостаточно восхищения, недостаточно оригинальности. Следует выносить на свет лишь то, что могу сказать я один. — Я только что перечитал свои заметки о сосновом лесе. Сохранения достойно немногое. — Что для меня важно,
так это серьезность сближения с предметом, а с другой стороны —
максимальная точность выражения. Но нужно избавиться от привычки говорить плоскости и условности. Ради этого писать не
стоит.

торая обеспечивает трепет и музыкальность. Что-то металлическое. Присутствие насекомых. Запахи.

[252]

Явитесь, сосновые леса, явитесь в речи. Вас не знают. — Раскройте
ваш состав. — Ведь не зря вас заметил Ф. Понж...

ИЛ 4/2023

18 августа 1940
В августе месяце 1940 года я достиг близости с сосновыми лесами.
Тогда эти своеобразные ангары, крытые дворы, естественные залы
получили возможность выйти из мира немоты, безжизненности,
укромности, дабы войти в мир речи, в мир, где человек использует
их в своих нравственных целях, в общем, в Логос или — если угодно и по аналогии — в Царство Божье.

20 августа 1940
Здесь, где выстраивается относительно упорядоченное обилие престарелых мачт, прически зеленеющих конусов, где солнце и ветер
просеяны бесконечным пересечением зеленых иголок, где земля
покрыта густым ковром растительных шпилек: здесь неторопливо
производится древесина. Серийно, промышленно, но с величавой
неспешностью здесь производится лес. Он делается в тишине, с величавой неспешностью и осторожностью. А еще с определенной уверенностью и успешностью. Здесь имеются и побочные продукты: сумрак, размышления, запах и т. д., хворост худшего качества, шишки
(плоды плотные, как ананасы), растительные шпильки, лишайник,
папоротник, черника, грибы. Но сквозь все разрастания, одно за другим опадающие (что, впрочем, неважно), прослеживается основная
идея, и просматривается стержень-мачта: брусья и доски.
Сосна (скажу, не отвлекаясь) представляет собой простейшую
идею дерева. Это буква I, стебель, а остальное не так уж и важно.
Вот почему она дает — за счет своих сугубо горизонтальных разрастаний — столько валежника. Ведь важен лишь стебель, ствол совершенно прямой, вытянутый, наивный, неуклонный в своем наивном
порыве, без угрызений, поправок и покаяний. (В порыве без покаяний, простой и прямой.)
Все сходится к совершенной сухости...

Carte blanche

***

Не проник ли я внутрь мастерской по производству расчесок (щеток, гребенок с тонкими ручками из резного мха, шпилек) рыжеволосой креольской великанши, вглубь сплетений и густых запахов?
И эти крупные камни, там и сям, оставленные на столе куафера?
Да, я именно тут, что не лишено ни очарования, ни чувственности.
Идея великая, ее разрастанием был бы доволен любой малый поэт.
Но почему придумано столько опавших ветвей, это массовое облысение стволов, и, следовательно, возможность вольготно гулять
среди сосен, без лиан, канатов, не по гладкому полу, а по густому
ковру в тишине и сумраке размышлений? Потому что сосна — это
дерево, которое дает больше всего древесины и утрачивает всяче-

ский интерес к своим былым боковым разрастаниям и т. д.? Так,
подхожу я к идее, быть может, на первый взгляд, менее соблазнительной (менее яркой, менее косметической), но более серьезной
и приближенной к реальности моего предмета... и т. д.

21 августа 1940

[253]
ИЛ 4/2023

Образование поэтического абцесса
22 августа 1940
Зима: Храм опадания.
Изъеденные лишайником нижние ветви отпали. И никаких помех посередине. Никакой извилистости лиан и канатов. Вольготные переходы меж престарелых мачт (целиком курчавых, замшелых, как креольские старцы), чьи шевелюры спутаны в вышине.
В августе : Это, весь в зеркалах, зал благоухающих шпилек, иногда
приподнимаемых с нездоровым и осторожным любопытством рас-

Франсис Понж. Дневник соснового леса

Скажем просто: когда проникаешь в сосновый лес летом в жару, получаемое удовольствие очень похоже на то, которое испытываешь
в маленьком куаферном салоне, соседствующем с ванной комнатой
какой-нибудь дикой, но величавой особы. Благоуханное производство расчесок в нагретом воздухе и парах, что поднимаются из ванны озерной или морской. Небеса как осколки зеркала сквозь щетки
с длинными, тонкими, целиком резными ручками изо мха. Запах sui
generis4 волос, их гребенок и шпилек. Смешение пота и парфюмерных запахов. Массивные каменные украшения, оставленные то
там, то здесь, на куаферном столе, а под сводами — искрение живности, миллион живых искр, музыкальный певучий трепет.
Одновременно гребенки и щетки. Щетки, где каждая щетинка
имеет форму и блеск зубца гребенки.
Почему она выбрала щетки с зеленой щетиной и ручками фиолетового дерева, цельно резные, из серо-зеленого мха? Потому что
эта величавая дикая особа, возможно рыжеволосая, затем окунется
в ближайшую ванну озерную или морскую. Здесь куаферный салон
Венеры с лампочкой Феба, встроенной в зеркальную перегородку.
Вот картина, не вызывающая у меня недовольства, поскольку
она хорошо передает удовольствие, которое каждый человек испытывает, когда в августе заходит в сосновый лес. Возможно, ею бы
удовольствовался какой-нибудь малый поэт или даже поэт эпический. Но мы отнюдь не поэты, и нам предстоит говорить о другом.
Если мы достигли близости с этими отдельными кабинетами
природы, и они получили возможность родиться в речи, то не только для того, чтобы мы представили антропоморфный отчет о чувственном удовольствии, но для того, чтобы это дало рождение более серьезному познанию5. Итак, углубимся.

[254]
ИЛ 4/2023

тущими грибами; производство расчесок с длинными резными ручками из пурпурного дерева и зеленой щетиной, выбранное величавой дикой рыжеволосой особой, которая выходит из ванны озерной или морской, чьи края окутаны паром.
Вариант
Храм опадания! Зимой, изъеденные лишайником нижние ветви отпали. И никаких помех посередине. Никакой извилистости лиан и
канатов. Вольготные переходы меж престарелых мачт, чьи шевелюры спутаны лишь в небесах.
В августе: Это, весь в зеркалах, зал благоухающих шпилек (приподнимаемых иногда после дождя с нездоровым и осторожным любопытством растущими грибами) — производство расчесок с длинными
резными ручками и зеленой щетиной для пылающей особы, которая
выходит из ванны озерной или морской, чьи края окутаны паром.

24 августа 1940
Простые и точные выражения, которые следует запомнить для соснового леса:
Неторопливое производство древесины.
***

Не сосна ли дает больше всего валежника?
***

На земле упругая толща благоухающих шпилек, чей сухой покров
приподнимается иногда, после дождя, от нездорового любопытства грибов.
***

...И никаких листьев, шевелящихся меж престарелыми мачтами,
чьи конические вихры спутываются в небесах.
***

Слова, которые нужно найти в словаре Литтре :
(я пока еще на этой стадии)1

Carte blanche

Caduc6: готовый упасть.
Caducitе 7: отсутствие стойкости какой-либо части.
Fournaise8: 1) большая печь; 2) сильный огонь; 3) преувеличенно, очень нагретое место.

1. В Ла-Сюшере у меня не было возможности найти словарь Литтре. Поэтому я лишь отмечал слова, которые следует искать. То, что я взял из определений Литтре, было приписано к этим словам уже спустя несколько недель,
в конце сентября. (Прим. автора.)

Cosmеtique9: того же происхождения, что и космос: мир, порядок,
наряд.
Encombre10: помеха, но происходит от incombrum: куча поваленного леса, валежника (вот прекрасное подтверждение).
Serpentement11: смотрено.
Lichen12: бесполые растения, чья жизнь прерывается с засухой.
Halle13, halliers14: смотрено.
Еlastique15: возвращающийся к своей изначальной форме.
Champignon16: произрастающий в полях17, сельской местности.
Brosserie18: Нет. Brossailles. Broussailles19.
Negligentes20: от nec legere (не брать, не собирать). Подходит плохо.

[255]
ИЛ 4/2023

***

Прежде всего, это неспешная выделка древесины.
***

Нужно, чтобы сквозь все эти последовательные боковые разрастания — по ходу, замшелые и опадающие, да и неважно (из-за чрезмерного обложения мхом) — просматривался стержень, который упрямо держится ради единственного и все более excelsior21 конического
вихра, что ощетинивает многократно по семь канделябров в небо.
***

Нагретый ангар.
Пространство косметики летом.
Зал с благоухающими шпильками, где среди выделки гребешков с
зеленой щетиной и длинными резными ручками, тут же обсыхает
величавая дикая рыжеволосая особа, вышедшая из озерной или
морской купели, чьи края укутаны паром.
***

25—26 августа 1940
Нагретый зал летом. Примитивная поросль, всё в зеркалах. В теплом сумраке массовой выделки гребней с зеленой щетиной и длинными резными ручками из пурпурного дерева обсыхает тут же, на
упругой толще земли с благоухающими шпильками, всякая форма,
явленная из купели озерной или морской с краями в облаке пара.
***

Сосновый лес
Выделка щеток альпийская в зеркалах

Франсис Понж. Дневник соснового леса

Летом нагретый павильон, весь в зеркалах, где на упругой толще земли с благоухающими шпильками, посреди целого производства гребней с длинными резными ручками из пурпурного дерева и зеленой
щетиной, тут же обсыхает величавая дикая рыжеволосая особа,
явившаяся из озерной или морской купели, чьи края скрыты паром.

Пурпур древков ввысь зелень густой щетины
В теплом сумраке и от солнца пятнистом
Венера прядь сушит восстав из купели
Озерной или морской в парных облаках
На упругой земле с оттенком вермели
Толща шпилек благоухающих нежно
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно

[256]
ИЛ 4/2023

{

— И мое наслажденье вкушать в нем мой сон
И перевязь наискось ткани бессонной
...Реет косая вязь из ткани бессонной.
Вариант
Выделка щеток альпийская — в зеркалах —
Пурпур древков, ввысь зелень густых щетин...
На упругой земле с оттенком вермели —
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно, —
В теплом сумраке и от солнца пятнистом
Сохнет дева нагая после купели
Озерной или морской в парных облаках
Под натянутой лентой ткани бессонной.
***

Другой вариант
Щеток высокая выделка в зеркалах —
Пурпур древков и зелень густой щетины.
В своем пеньюаре, запятнанном солнцем
Обсыхает Венера, восстав из купели
Озерной или морской в парных облаках
На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно...
Реет косая вязь из ткани бессонной.
***

Carte blanche

Один из аспектов соснового леса
Альпийский цех щеток — зелень густых щетин
Пурпуром древков вознесена в зеркалах...
В теплом сумраке и от солнца пятнистом
Венера прядь сушит, восстав из купели
Озерной или морской в парных облаках.
На упругой земле с оттенком вермели —
Толща шпилек, благоухающих нежно,

Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
и ленты натянуты ткани бессонной.
Вар.
и ткачество наискосок мух бессонных.

{

[257]

***

ИЛ 4/2023

Вариант
Щеток высокая выделка в зеркалах,
Пурпур древков и зелень густой щетины...
В сумрачных пеньюарах с пятнами солнца
Сушитесь тела, явлены из купели
Озерной или морской в парных облаках,
На упругой земле с оттенком вермели
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно

И среди
Вар.

{

этих лент из ткани бессонной.
этих наискось лент бессонных.
этих тканей косых бессонных.

28 августа 1940
Щеток высокая выделка в зеркалах,
Пурпур древков и зелень густой щетины...
В своем пеньюаре, запятнанном солнцем,
Венера прядь сушит, восстав из купели
Озерной или морской в парных облаках...
На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,

{

***

Вариант
Альпийский цех щеток — зелень густых щетин,
Древки резные высокие в зеркалах...
Венера ль прядь сушит, восстав из купели
Озерной или морской в парных облаках?
На упругой земле с оттенком вермели —
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
И сумрачный пеньюар в солнечных пятнах,
Вытканный наискось из частиц бессонных.

Франсис Понж. Дневник соснового леса

{

И эти ленты
ткани косой бессонной.
вар.
тканых частиц бессонных.
И эти волны из лент ткани бессонной

***

Другой вариант

[258]
ИЛ 4/2023

Античный цех щеток — зелень густых щетин,
Древки резные высокие в зеркалах...
В сумрачном пеньюаре с пятнами солнца
Венера таится, восстав из купели
Озерной или морской в парных облаках.
На упругой земле с оттенком вермели
Лишь слой шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
И ленты, тканные из частиц бессонных.
***

Другой вариант
Целый цех гребешков — зелень густых щетин
Пурпуром древков вознесена в зеркалах —
Форму таит, восставшую из купели
Озерной или морской в парных облаках.
И хранит на упругой земле-вермели
Лишь слой шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
И сумрачный пеньюар в солнечных пятнах
Сотканный наискось из частиц бессонных.
***

Другой вариант
Цех щеток альпийский — зелень густых щетин
Пурпуром древков вознесена в зеркалах,
Венера ль сушила прядь после купели
Озерной или морской в парных облаках?
Оставила тень-пеньюар в пятнах солнца
На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
И ленты, тканные из частиц бессонных.
***

Carte blanche

Другой вариант
Цех щеток альпийский — зелень густых щетин
Пурпуром древков вознесена в зеркалах,
От тела блестящего после купели
Озерной или морской в парных облаках,
На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,

Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
Остался лишь пеньюар, тень в пятнах солнца,
Сотканный наискось из частиц бессонных.

[259]

***

ИЛ 4/2023

Другой вариант
В сей выделке щеток — зелень густых щетин
Пурпуром древков вознесена в зеркалах,
От вас, лучезарны тела из купели
Озерной или морской в парных облаках,
На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,
След — сумрачный пеньюар в солнечных пятнах,
Сотканный наискось из частиц бессонных.

31 августа 1940
Солнце в сосновом лесу
Цех щеток альпийский — зелень густых щетин
Пурпуром древков вознесена в зеркалах...
Хоть сам Феб появится, встав из купели
Озерной или морской в парных облаках
На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно, —
Лишь сумрачный пеньюар в солнечных пятнах,
Сотканный наискось из частиц бессонных
Вар.
Насквозь пролетаемый мухой бессонной.

{

***

***

Вариант
В сей выделке щеток — зелень густых щетин,
Древки резные высокие в зеркалах —
От любых лучезарных тел из купели
Вар.
От сверкания божьего из купели
Озерной или морской в парных облаках

{

На упругой земле с оттенком вермели,
Толща шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно,

Франсис Понж. Дневник соснового леса

(Вар.)
Лишь сумрак обжитый частицами солнца
Насквозь пролетаемый мухой бессонной

Остается лишь сумрак в солнечных пятнах
И ленты, тканные из частиц бессонных
***

[260]

От солнца в сосновом лесу

ИЛ 4/2023

В выделке щеток — зелень густой щетины
Пурпуром древков вознесена в зеркалах —
Пусть лучезарно тело после купели
Озерной или морской в парных облаках,
Но остается тканный из мух бессонных
На упругой земле с оттенком вермели —
Толще шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно, —
Лишь сумрачный пеньюар в солнечных пятнах.
***

Жалобные мухи
или солнце в сосновом лесу
В выделке щеток — зелень густой щетины
Пурпуром древков вознесена в зеркалах, —
Пусть лучезарно тело после купели
Озерной или морской в парных облаках, —
Ничто не останется для бессонных мух
На упругой земле с оттенком вермели —
Толще шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно, —
Лишь сумрачный пеньюар в солнечных пятнах.
Франсис Понж
Ла-Сюшер, август 1940
***

Вариант
стих 3: От тела блестящего после купели
стих 5: Ничто не останется мухам бессонным

2 сентября 1940

Carte blanche

NOTA BENE
Если принять этот вариант и учесть, что форма дистихов ВП и ТОз
и триолета НаТСо неизменна, то их порядок, а также порядок стихов НиЛ может варьироваться как угодно, но Л должен всегда помещаться после Ни.

Вот неизменные элементы:
1

2

3

4
5

{
{
{
{
{

В выделке щеток — зелень густой щетины
Пурпуром древков вознесена в зеркалах —
От тела блестящего после купели
Озерной или морской в парных облаках

[261]
ИЛ 4/2023

Ничто не останется мухам бессонным
На упругой земле с оттенком вермели —
Толще шпилек, благоухающих нежно,
Сотрясенных сонмом верхушек небрежно, —
Лишь сумрачный пеньюар в солнечных пятнах.

И тогда эти элементы можно располагать ad libitum22 в следующем
порядке:
12345
12435
12354
13245
13542
13425
13254
13524
13452

14235
14325
14352
23451
24351
23145
и т. д.

Все же последовательность 4—1 нежелательна (par tant de cimes
nеgligentes par cette brosserie...)23

Все это не серьезно. Что я выиграл за эти пятнадцать страниц
(119—141)24 и десять дней? — Невесть что по сравнению с затраченными усилиями.
Всего лишь вот что:
1) сосновый лес, словно окруженный зеркалами (но это уже отмечалось на стр. 117 (наст. публ. — стр. 253));
2) верное сочетание “высокого” и “густого”;
3) шпильки, “сотрясенные сонмом верхушек небрежно”, — довольно красивое выражение, которое хорошо представляет ленивое покачивание верхушек сосен — но мне придется еще поискать
“небрежно” в словаре Литтре...
4) образ пеньюара, слово “пеньюар”, что верно, если говорить
о Венере, так как эту накидку набрасывают на плечи перед тем, как
причесываться25;

Франсис Понж. Дневник соснового леса

Все это не серьезно

[262]
ИЛ 4/2023

5) “в пятнах”, что очень верно, если говорить о тени, запятнанной
солнцем, ибо это содержит уничижительный смысл, указание на несовершенство подлежащего, обладающего определенной ценностью;
6) И ОСОБЕННО идея, осознание следующей относительности: от солнца, пронизывающего сосновый лес, остается лишь сумрак, косые растянутые ленты и бессонные мухи.
Если за десять дней непрерывной и (могу сказать) яростной работы я выиграл лишь это, то я зря потратил время. Я мог бы даже сказать, время соснового леса. Ибо после невыразимого пребывания в
извечно немом мире теперь, когда я дал ему надежду или предвкушение, ему не терпится быть выраженным.
Отчего этот разлад, этот сбой, это заблуждение? Я вспомнил, в какой уже раз — после того, как дошел до маленького стихотворения в
прозе на страницах 119—120 (наст. публ. – стр. 253–254) — о фразе Полана “Отныне стихи в прозе уже не для тебя” и захотел из этого прозаического стихотворения сделать поэтическое стихотворение. Мне же
следовало разобрать это стихотворение в прозе, чтобы содержавшиеся в нем интересные элементы включить в свой объективный (sic) отчет о сосновом лесе.
Полан наверняка прав. Но здесь моя цель заключалась не в том,
чтобы сочинить стихотворение, а продвинуться в познании и выражении соснового леса, выиграть в этом что-то самому — вместо
того чтобы ломать себе голову и зря тратить время, что со мной, в
общем-то, и произошло.
НА ЗАМЕТКУ

Carte blanche

По ходу должен отметить один момент, который следует обдумать на
досуге: разницу между познанием и выражением (их взаимоотношение и различие). Я только сейчас понял, насколько это важно. Вот
что я хочу сказать: разница между выражением чего-то конкретного,
зримого и познанием или выражением какой-то идеи, присущего,
дифференциального, сравнимого качества предмета. Выражусь яснее: в некоторых стихотворениях — все они неудачны: лягушка, танцовщица, особенно птица, осиное гнездо и последнее (солнце в сосновом лесу) — я впадаю в экспрессионизм (?), то есть употребляю
самые верные из найденных мной слов для описания предмета. Но
цель у меня другая: познание соснового леса, то есть выявление особого свойства этого леса и — как я говорил — уяснение его урока. Мне
кажется, это достаточно различные вещи, хотя обычно, доведенные
до предела совершенства, они обе должны сойтись...
Так вернемся же скорее к нашим поискам всего того, что можно
сказать о сосновом лесе и только о нем.
Здесь опять существуют отличия:
Во-первых, очевидно, что лес или подлесок имеет особое свойство, и я часто заблуждаюсь в этом направлении.
Но здесь я не заблужусь окончательно, так как сосновый лес, разумеется, обладает всеми общими свойствами леса или подлеска, а

сверх того — частными свойствами соснового бора. Достаточно
осознать это, чтобы потом не слишком блуждать.
(Впрочем, если я и пойду блуждать по своему сосновому лесу, то
в этом будет еще полбеды, это будет даже хорошо, ибо леса, конечно же, места благоприятные для блуждания и заблуждения, во всяком лесу есть что-то от лабиринта.)
Во-вторых, есть особые свойства сосны и частные свойства сосны, как части соснового бора. Сосны разнятся в зависимости от того, живут они изолированно или сообща. Сосны разнятся еще и в зависимости от того, расположены они внутри или на кромке леса,
частью которого являются. Мне нравятся сосны на опушке, которые
вынуждены жертвовать своей частью, обращенной к лесу, но вольны
распускаться в сторону поля, пустоши, нелесистого мира.
В обязанность им вменяется окаймлять сообщество, скрывать
его тайны, скрывать внутреннее лишение (жесткую экономию, самоотверженность, недостаточность) разрастанием нижних частей:
они должны быть менее суровыми
последовательном разрастании,
в своем
последовательном развитии,
чем сосна общественная (полностью общественная). Им дозволено
хранить в памяти и выставлять напоказ свои старые ответвления.
Они даже живут этими отростками так же, как и верхушками (ах,
как скверно я изъясняюсь!).

[263]
ИЛ 4/2023

{

Особи на опушке (опушка или окраина: проверить термины в словаре
Литтре) достаточно хорошо скрывают нутро от взглядов снаружи, зато очень плохо скрывают наружу от взглядов изнутри. Они ведут себя
как витражи или, точнее (поскольку не прозрачны), как витражи из
ткани, камня или резного дерева.
Когда лес достаточно большой или плотный, из его глуби — если
смотреть по сторонам — неба не видно; надо дойти до окраины леса, до
точки, с которой перегородка уже не кажется взору непроницаемой.
Вот, что было бы прекрасно осуществить в соборе: такой лес колонн,
чтобы мы постепенно погружались бы в кромешную тьму (крипту).
Ведь приблизительно это как раз и осуществляется в лесу, хотя нет
никаких стен, и монумент посреди природы дышит всеми порами, как
жабрами, лучше любого легкого.
Можно даже сказать, что именно таким должен быть критерий завершения, высший предел архитектуры такого рода: точка, в которой
осуществился бы кромешный мрак, причем, учитывая, например, что
вокруг каждой колонны следует приберечь такое-то пространство, допускающее вольготные прогулки и т. д.
В общем, что такое лес?
Одновременно монумент и общество (также как дерево — одновременно живое существо и статуя). Монумент живой, общество архитектурное. Но являются ли деревья общественными существами? Отметим, что некоторые деревья в большей степени, чем другие, предрас-

Франсис Понж. Дневник соснового леса

3 сентября 1940

[264]
ИЛ 4/2023

положены к общественной жизни. Из-за тяжести своих семян, которые плохо переносятся ветром и предназначены опадать к отчему
подножию или на небольшом расстоянии от него. Это, в частности,
относится к сосновым шишкам, дубовым желудям и вообще характеризует все крупноплодные деревья: апельсиновые, лимонные, абрикосовые, миндальные, оливковые, яблони, груши, финиковые пальмы.
Некоторые деревья к этому предрасположены из-за огромного количества цветов, а значит, и семян, таким образом, что у их подножия
неизбежно остается определенное количество: я имею в виду акации.
Деревья с мелкими ягодами менее предназначены для этого,
ибо их рассеяньем занимаются птицы: это черешни, рябины и т. д.
Другие деревья явно обречены на более или менее одинокую
жизнь в силу, несомненно, эолового характера их семян: в частности,
клены (живущие парами). Что касается нашей сосны, то по природе
своей она, вероятно, дерево социальное. На какое расстояние переносится семя в тот момент, когда раскрывается шишка (она делает это
внезапно, как стручок близ растущего дрока)? Кто думал это расстояние хотя бы измерить? Что получает сосна в своем качестве социального дерева? Можем ли мы сказать: права и обязанности? Почему нет?
Обязанности: свою свободу развития ограничивать свободой соседей,
которые, впрочем, принуждают ее к тому же самому, и здесь, кажется,
значимость личной силы — невелика, а значимость возраста — колоссальна: есть возрастной приоритет и т. д.

4 сентября 1940
У сосны происходит упразднение последовательных побегов (у сосны лесной в особенности), которое удачно исправляет, отменяет
извечное проклятье растений: обязательство с самого детства жить
под спудом всех своих действий. — Этому дереву, более чем другим,
дозволяется расставаться со своими старыми отростками. У него
есть разрешение на забвение. Правда, последующие ответвления
очень похожи на опавшие старые. Ну и пусть. Радость в том, чтобы
упразднять и возобновлять. И потом, каждый раз это происходит
все выше и выше. Кажется, что при этом что-то выигрывается.

9 сентября 1940

Carte blanche

{

исправило
изменило
эти создания, которые поодиночке красиво скривились бы от отчаяния или скуки (или в экстазе), которые сносили бы бремя всех своих
действий, что в итоге превратило бы их в очень красивые статуи мучеников-героев. Но собрание избавило их от растительного проклятия. Они обладают свойством упразднять свои изначальные выражения, им разрешено забывать.
(Подчиненность частей всему целому. Да. Но если каждая часть —
существо, индивидуум: дерево, животное [человек] или слово, фраза,
глава, то последствия драматичны!)
А еще собрание защищает их от ветра, от холода.
Собрание

Поодиночке, это было бы все или ничто, или, возможно, поочередно то одно, то другое: совершенное развитие до определенной
точки — или атрофия, затруднение роста в силу противодействующих сил.
В обществе развитие нормализовано и сверх того создает чтото иное: лес.
Кое-кто даже представил, что было бы оптимально выращивать
молодые сосны в питомнике, затем — не жертвуя ни одной — пересаживать их с места на место, дабы каждая получила все шансы на
развитие.
При этом все же пришлось бы сохранять их вместе достаточно
долго, чтобы их стволы обрели силу и прямолинейность.
Но тут возникает вопрос первостепенной важности.
Если в воздухе сосновые ветви питают друг к другу взаимное уважение, держатся разобщенно, не спутываются извращенно (что,
кстати, весьма курьезно и примечательно), происходит ли то же самое с их корнями? Можно ли разъединить лес в основании, не подвергая каждую особь опасной ампутации? Кто знает? Кто мне ответит? Это необходимо для продолжения моих изысканий...

[265]
ИЛ 4/2023

***

Branches: от кельт. bras.
Mfre branche.
“Не цепляться к веткам” (к тому, что не является основным).
Branche gourmande: та, что занимает слишком много места.
Branches de charpente: ветви, составляющие форму дерева и несущие мелкие и плодовые ветви.
Поговорка: “Лучше держаться за ствол, чем за ветки”26.
Branchu: имеющий много ветвей. Разветвляющаяся идея — та, которая предлагает две ветви, два решения.
“Не считаете ли вы, что эта разветвляющаяся идея, уродливая
той или иной своей ветвью...” (Сен-Симон).
Halle :1) публичное место, обычно крытое; 2) строение, открытое
всем ветрам. Этимологически от. нем. Halla — храм. Похоже, в
старофранцузском путали halle и латинское aula — двор.
Hallier: скопление густых кустарников (Бюффон пишет: места, ранее распаханные и покрытые лишь мелкими зарослями). Вульг.
лат. hasla — ветвь.
Hangar: открытый сарай с разных сторон для хранения инструментов.
От angaros: курьер (фарси ангел). Место, где останавливались
курьеры (или ангелы!).
Fournilles: мелкие веточки и побеги поросли, жердняк для растопки
печей.
Gaulis27: ветви несрезанной поросли. Прутья, мешающие охотникам пробираться сквозь чащу.
Touffe, touffu28: смотрено.

Франсис Понж. Дневник соснового леса

Слова, найденные постфактум в словаре Литтре:

[266]
ИЛ 4/2023

Cimes29: от cuma, росток, от кtω: раздуваться от того, что порождено (побег растения).
Peignoir: да, накидка для причесывания.
Tachе 30: смотрено.
Entachе: можно использовать в подходящем смысле, учитывая, что
одно из значений слова tache — качество31.
32
Pеnombre : 1) астрономический термин; 2) полусвет в общем смысле.
33
Bois : 1) то, что находится под заболонью; 2) собрание деревьев.
Forgt34: от foresta, участок земли, неположенный (чуждый) обработке.
Futaie : лес из высоких деревьев (см. далее). Futaie противопоставляется taillis. Общепринятый термин в старофранцузском:
clfres futaies35.
Taillis36: смотрено.
Pin: ничего особенного. Pigne или pistache. Pignon37.
Coniffre38: да, смотрено: имеющий плоды конусообразной формы.
Lisifre39: от liste, край.
Orеe40: от ora, края (устарело).
Expansion: еpanchement41 от expandere : разворачивание.
Vitrage 42: смотрено
Vitrail 43: смотрено.
Rideaux44: смотрено.
Chicane45: смотрено.
Branchie46: нет не та же этимология, что и у branches.
Rectifier47: смотрено.
Conidie: пыль, покрывающая лишайник, от коvi»48.
49.
Prеau: совершенно не годится, происходит от prе
50
Thalle : смотрено.
Orseille 51: вид лишайника, названный по имени того, кто его классифицировал.
***

Древостой от сорока лет называется порослевым строем.
Древостой от сорока до шестидесяти лет называется половинным
строем.
Древостой от шестидесяти до ста двадцати лет называется молодым высоким строем.
Древостой от ста двадцати до двухсот лет называется высоким
строем.
Древостой старше двухсот лет называется стареющим высоким
строем52.

Carte blanche

А значит, эта брошюрка всего лишь (от силы) “порослевый строй”.
КОНЕЦ СОСНОВОГО ЛЕСА
С ЭТОГО МЕСТА МЫ ВЫХОДИМ
В ПОЛЕ

Приложение
к “Дневнику соснового леса”
Предшествующий текст писался с 7 августа 1940 года в лесу около
Ла-Сюшер, деревушки департамента Верхняя Луара, где автор, после полуторамесячного скитания по дорогам Франции, отыскал
свою семью. Автор пробыл в Ла-Сюшер приблизительно два месяца, но в записной книжке, которой ограничивался весь имевшийся
у него запас бумаги, не было написано ничего кроме этого текста и
нескольких постранично нумерованных бис и датированных замечаний, которые нам предстоит прочесть. (Прим. фр. издателя.)

[267]
ИЛ 4/2023

I. Страницы бис
6 августа 1940
“То, что мне хотелось бы прочесть” — так можно было бы назвать,
определить то, что я напишу. За неимением книг в течение нескольких недель и даже месяцев, я испытываю сильное желание читать.
И что же? Значит, то, что я хотел бы прочесть, мне следует написать (вот это как раз не совсем то).
И если я прислушаюсь к себе чуть внимательнее, то окажется,
что мне желательно или нужно не только чтение, но еще и живопись, и (в меньшей степени) музыка. Итак, мне следует писать так,
чтобы удовлетворить совокупность этих требований.
Мне нужно постоянно хранить в уме этот образ: мою книгу, единственную (в силу обстоятельств) на столе, которую мне хотелось бы
открыть и почитать (лишь несколько страниц) — и обрести на следующий день.

Франсис Понж. Дневник соснового леса

20 августа 1940
Сколько всего я бы мог написать, если бы был просто писателем...
и, вероятно, я был бы обязан это сделать.
Рассказ об этом долгом месяце приключений, начиная с отъезда из Руана до окончания исхода53 и моего прибытия в Шамбон; сегодня (к примеру) — пересказ моего разговора с Жаком Бабю; каждый последующий день — пересказ других разговоров похожих или
отличных, повествование о моих прогулках и размышлениях; описание людей, которые окружают меня, пересекают мою жизнь и на
которых я обратил внимание в связи с тем или иным обстоятельством; мои соображения о политической ситуации Франции и мира в
этот столь важный исторический момент, о нашем положении, нашей неуверенности в завтрашнем дне...
Но мне мешает какой-то изъян, это не только лень или страх перед сложностью: мне кажется, что я не смог бы заинтересоваться,

[268]
ИЛ 4/2023

как следовало бы, исключительно и последовательно, каждой из
этих тем. Мне кажется, возьмись я за любую из них, у меня тут же
возникнет ощущение, что она не главная, что я зря теряю время.
И я инстинктивно обращаюсь к “сосновому лесу”, к сюжету, который интересует меня полностью, который захватывает мою личность, вовлекает меня всего в игру. Это один из тех сюжетов, которым я отдаюсь (или в которых теряюсь) целиком, — как ученый со
своими специальными изысканиями.
Это не сообщение, не рассказ, не описания, а покорение.

Позднее, в тот же день

Carte blanche

Нечто важное (нужно запомнить) в моем сегодняшнем разговоре с
пастором Жаком Бабю.
Мы уже прошли ту точку, где наши доктрины расходятся: моя — доверяет человеку, его — навсегда отказывает человеку в любом доверии.
Мы говорили о том, что он именует Царством Божьим, а я —
другим словом. И он сказал мне, что, согласно Писанию, Искупление для каждого человека свершится только тогда, когда это Царство придет (что вполне совпадает и с нашей теорией)... “Но еще нужно, чтобы это Царство пришло вселенски, не только к людям, но и
к вещам...” — сказал он и процитировал, кажется, апостола Павла.
— Да, к вещам в сознании людей, — в ответ вставил я.
А позднее, описывая нового человека в моих собственных мечтах, я сказал ему, что этот человек, несомненно, сумеет намного
свободнее задаваться главными вопросами, осмыслять проблему
окружающего его чуда, а также проблему слова, которая интересует меня в особенности (добавил я).
К этим моментам в наших разговорах восходит новый шаг моей
“мысли”.
Я начинаю яснее замечать, как во мне сходятся две изначальные установки моей личности (?): поэтическая и политическая.
Разумеется, искупление вещей (в сознании людей) будет полностью возможным только тогда, когда искупление человека станет
свершившимся фактом. И теперь мне понятно, почему я одновременно работаю, подготавливая и то и другое.
...Рождение самых простых вещей в человеческом мире, их освоение человеческим разумом, приобретение соответствующих качеств — новый мир, где одновременно люди и вещи сумеют познать
гармоничные отношения: вот моя поэтическая и политическая
цель. “Это, должно быть, покажется вам несколько сумбурным...”
(Мне придется к этому еще вернуться.)

II. Переписка
Отложенную 9 сентября 1940 года рукопись “Дневника соснового леса” автор в начале следующего года вверил одному из своих друзей,
М. П.54, жившему тогда в Марселе, который перепечатал ее на машин-

ке. Машинописную копию автор вскоре отправил другому другу
Г. О.55, который был связан с литературными кругами “свободной” зоны и интересовался его последними сочинениями. После прочтения
Г. О. этого текста завязалась нижеследующая переписка (Прим. фр.
издателя).

[269]
ИЛ 4/2023

От Г. О. — автору

Франсис Понж. Дневник соснового леса

Марсель, 7 марта 1941

...Мои статьи в “Фигаро”56 раздразнили группу молодых поэтов, которые теперь смотрят на меня косо... Но на этом я не остановился:
отдал в газету “Жур” статью о “ремесле поэта”57, и теперь все воодушевленные скрипят зубами. Я пришлю ее тебе... А еще я подготовил одну статью, где выставляю воодушевление голышом.
Все это меня подводит естественно (включая оголение) к твоему сосновому лесу. Нет нужды говорить — хотя нет, напротив, нужно сказать, — что я нахожу это глубоко захватывающим... Однако не
могу не посетовать на то, что твой “героизм” по отношению к проблеме выражения в итоге увлекает тебя, несмотря ни на что, к некоему тупику. Ибо твои усилия при рафинировании результата ведут к почти научному совершенству и, есть серьезные опасения,
сводятся к сборке взаимозаменяемого материала. Каждая вещь сама по себе, строго специфичная и завершенная, — великолепна. Но
в итоге получается маркетри. Ты понимаешь, что я хочу сказать, даже если сказано нескладно.
Стремление воссоздать предмет полностью — химера. Тебе удастся лишь на какой-то момент дать какое-то представление о каком-то предмете. (И, быть может, даже если ты вместо шевелящегося и растущего соснового леса выберешь предмет, внешне такой
же статичный, как галька). Это все же организм бесконечно изменчивый.)
Проводил ли ты “эксперимент” с сосновым лесом зимой или весной? Понимал ли ты, что твои сосны — это сосны оттуда, где ты жил?
Непреклонная сосна с длинным вертикальным стволом (подобно той,
что в корсиканских горных лесах называют pariccio и из которой делают корабельные мачты) не имеет ничего общего ни с морской сосной
моего побережья — скрученной, искореженной, — ни с зонтичной сосной — величественной и по природе своей одинокой, — ни с легкой
рисованной карандашом сосной из отдаленных от моря районов Прованса или Аттики.
Вместо того чтобы стремиться “омгновенить” вечность вещи в
себе самом (под силу ли это самому Богу, о горделивый Франсис, великолепно провозгласивший о том, что сосны твои должники, за
то, что ты их заметил?), думаю, художник может претендовать в
лучшем случае лишь на то, чтобы увековечить общее мгновение вещи и себя.

[270]
ИЛ 4/2023

Смирение? Несомненно. Но не лишенное величия и скрывающее уже изрядные амбиции.
Все это — о сути твоих поисков. Но изложение, объявление метода, повторюсь, меня захватывает...
...В этом мы сходимся! Помнишь книжечку “Общие стихотворения”, которую я напечатал вместе с К. Ш.58? Это была попытка в
том же жанре (mutatis mutandis). Там я ссылался на работу, которая
никогда не публиковалась и осталась у меня до сих пор неизданной:
“Генезис одного стихотворения”.
То, что ты делал до и во время, шаг за шагом, слово к слову, в
“Сосновом лесу” (немного в стиле “Дневника ‘Фальшивомонетчиков’”59), я сделал позднее, ретроспективно, в “Прогулке по Ди-Уай”
(из “Антея”60) — в духе комментариев Данте о сонетах “Новой жизни” или Эдгара По о стихотворении “Ворон” и т. д.
Кажется, здесь у нас две родственные попытки; каждая по-своему проливает удивительный свет на пути творческого воображения. Если убедить какой-нибудь журнал объединить их в специальном номере, который можно было бы назвать, например,
“Рождение стихотворения”, с одним введением, под одной “шапкой” (и, кстати — о таинственная связь! — цель моей статьи об оголении вдохновения как раз в том, чтобы проповедовать изучения
такого рода), полагаю, это было бы крайне интересно.
Что ты об этом думаешь?
Г. О.

От автора — М. П.

Carte blanche

Роан, 16 марта 1941
...Весна не иначе как помутила мне разум: предложение, которое я
получил от Г. О. относительно “Соснового леса”, привело меня в
полное смятение. Посылаю тебе его письмо. Я никак не ожидал подобного использования этого несчастного текста. Бывают моменты, когда я чувствую, как ощетиниваюсь (защищаясь) от одной
только мысли, что меня будут объяснять; а иногда это спадает, и я
чувствую себя обескураженным и готовым поддаться...
Нет! Г. О. не понял (разумеется), что в уголке этого леса речь
идет не столько о рождении стихотворения, сколько о попытке (далеко не удавшейся) убийства стихотворения его предметом.
Могу ли я повестись на такое искажение смысла? Честно говоря, не думаю.
Отметь, что, за исключением этого, я согласен с маркетри (говоря о ванной комнате, я, возможно, предпочел бы мозаику).
На тот случай, если ты не читал ее, прилагаю статью Г. О. из газеты “Жур” за прошлый четверг.
Ф. П.

P. S. (Через два часа.) Прилагаю набросок ответа. Если ты его
одобришь, брось письмо в почтовый ящик. Спасибо. Не забудь приложить к нему статью из “Мемориала”, затрагивающую Луи Ле Кардоннеля61 и Пьера де Нолака62.

[271]
ИЛ 4/2023

От автора — Г. О.
Роан, 16 марта 1941
Я прочел твою статью в газете “Жур” (чье название представляет
собой антифраз63). Я согласен с тобой до того момента, где это становится (несколько расплывчато по моему мнению) позитивным.
Во-первых: Что бы об этом ни думал (возможно) ты и что бы об
этом ни думало большинство людей, лично я не считаю себя подлежащим твоей критике, ибо не претендую на звание поэта.
Во-вторых: Во всяком случае, я убежден, что каждый писатель,
“достойный этого звания”, должен писать вопреки всему тому, что
было написано до него (должен в смысле вынужден, обязан), — в частности, вопреки всем существующим правилам. Так, впрочем, всегда
все и происходит; я говорю о людях сильных и темпераментных.
Разумеется, как ты верно подметил, я истово озабочен техничностью. Но выступаю за то, чтобы у каждого поэта, а может, даже и
у каждого стихотворения была особая техника, — которую определял бы его предмет.
Ведь относительно “Соснового леса”, — да будет мне позволено
представить его таким образом, — разве сосна это не дерево, дающее (при своей жизни) больше всего мертвой древесины?
Слишком вычурно? Несомненно. Но что я могу сделать? Как
только задумываешься о подобных трудностях, то честь требует не
уклоняться... (и потом это так забавно).

Франсис Понж. Дневник соснового леса

***

Теперь о другом, по поводу твоей серии статей (но здесь я не могу
настаивать). Мне кажется, предлагать сейчас то, что я назвал бы
“мерами наведения порядка” в поэзии, значит сыграть на руку тем,
кто заявляет, во-первых: “До этого был беспорядок”, и во-вторых:
“Теперь именно мы устанавливаем порядок” — что является фундаментальным надувательством нашего времени... Нет! Понимаешь,
в искусстве (по меньшей мере) это — должно быть — революция, постоянный террор, а в критике — время, когда надо молчать, если не
получается изобличать ложные ценности, которые нам якобы навязывают. В этой связи — и чтобы показать тебе всю опасность — я
прилагаю статью, опубликованную в “Меморьяль де Сент-Этьен” в
тот же день, что и твоя статья в “Лё жур”.
Учитывая это, ты можешь поступить с “Сосновым лесом” так,
как тебе покажется правильнее. Теперь ты понимаешь, что в моих
мыслях речь вовсе не идет о рождении какого-то стихотворения, но

[272]

скорее об усилии против “стихотворчества”. И, конечно же, не в
пользу соснового леса (я еще не совсем сошел с ума); но в пользу разума, который может в этом уяснить какой-то урок, раскрыть какойто секрет — нравственный и логический (согласно универсальной
“характерности”, если угодно).

ИЛ 4/2023

Ф. П.

От автора — Г. О.
Роан, 22 июля 1947
...Что ты подразумеваешь под “ремеслом поэта”? Что до меня, то я
все более убеждаюсь в том, что в моем деле больше научного, чем
поэтического. Речь идет о том, чтобы добиться ясных формулировок, типа: “С одной разгрызенной петли вся сеть порвалась / Терпенье и теченье времени...”64 и т. д.
Мне нужна поэтическая магма, но для того, чтобы от нее избавиться.
Я страстно (и терпеливо) желаю избавить от нее разум. Именно
в этом направлении я и полагаю себя борцом в рядах сторонников
света, как говорили в великую эпоху (XVIII век). Речь идет, еще раз,
о том, чтобы сорвать запретный плод, даже если это не нравится
владыкам тьмы, отвратному Богу, в частности.
Можно многое сказать об угрожающем нам обскурантизме — от
Кьеркегора65 до Бергсона66 и Розенберга67...
Неслучайно буржуазия в СВОЕЙ БОРЬБЕ в XX веке проповедует нам возврат к средневековью.
Мне недостает religinses Gemtt 68, чтобы пассивно принять это.
Тебе тоже? Хорошо...
Верный тебе

Ф. П.

Carte blanche

Комментарии
1. Мишель Понтремоли (1907?—1944) — член Государственного
совета, профсоюзный деятель, участник сопротивления в Марселе,
арестован гестапо в Экс-ан-Прованс, расстрелян в Лионе.
2. Французское прилагательное robuste происходит от лат.
robustus (robur означает одновременно “дуб” и “сила”).
3. Ср. метафору собора в трактате “Гений христианства” (1802)
Ф.-Р. де Шатобриана: “Леса были первыми храмами Божественного, и люди взяли из лесов первую идею архитектуры” (III, I, 8).
4. Sui generis — своего рода (лат.).
5. В оригинале словесная игра: naissance (рождение) — conaissance (познание).

[273]
ИЛ 4/2023

Франсис Понж. Дневник соснового леса

6. Caduc — 1) дряхлый, ветхий; 2) потерявший силу, недействительный; 3) отпадающий, рано отцветающий, опадающий (о листве); 4) выпадающий (о звуке) (фр.).
7. Сaducitе — 1) дряхлость, ветхость, обветшалость; 2) недействительность; устарелость (фр.).
8. Fournaise — 1) большая печь; 2) сильный огонь, пожар; 3) пекло
(фр.).
9. Сosmеtique — косметический (фр.).
10. Encombre — препятствие, помеха (фр.).
11. Serpentement – извилистость, извивание (фр.).
12. Lichen – лишайник (фр.).
13. Halle — 1) крытый рынок; 2) пакгауз, склад; 3) зал; еglisehalle — церковь с тремя нефами одной высоты, разделенными столбами; halle de gymnastique — гимнастический зал (фр.).
14. Hallier — заросли кустарника, чаща (фр.).
15. Еlastique — 1) эластичный, упругий; 2) подвижный, гибкий (фр.).
16. Champignon — 1) гриб; 2) вешалка (для одежды в виде гриба); 3) педаль акселератора (в виде гриба); 4) нагар (на фитиле); 5)
коническая головка (фр.).
17. Champ — поле; champgtre – полевой (фр.).
18. Brosserie — 1) производство щеток, щеточная фабрика, мастерская; 2) торговля щетками (фр.).
19. Broussaille — густой кустарник, чаща; колючки (фр.).
20. Nеgligentes – небрежные, невнимательные (фр.).
21. Excelsior — все выше, здесь: вознесенный (лат.).
22. Ad libitum — по желанию (лат.).
23. В оригинале элементы 1 и 4 начинаются с одного и того же
предлога par.
24. Здесь и далее имеются в виду страницы французского издания
“Дневников соснового леса”; в настоящей публикации это стр. 253—261.
25. Фр. peignoir (пеньюар) — одного корня с существительным
peigne (расческа) и глаголом peigner (расчесывать).
26. Branche – ветвь (фр.). Ср. фр. bras — рука. Mfre branche —
досл. материнская ветвь, толстая ветвь (фр.). Branche gourmande —
досл. ветвь-лакомка, жировой побег, волчок (фр.). Сharpente — 1) несущая конструкция, остов; 2) сруб, рама; 3) плотницкая работа; 4)
костяк, остов; charpente humaine – скелет; charpente d’un arbre —
крона дерева, главные сучья дерева; 5) структура, композиция (литературного произведения) (фр.).
27. Gaulis — 1) поросль, побег, отпрыск; 2) жердняк; 3) прут, ветка
(фр.).
28. Touffe — 1) пучок (травы), прядь, клочок (волос); 2) куст
(травянистых растений); 3) группа тесно растущих деревьев или
кустарников (фр.). Touffu — 1) густой, плотный; 2) перегруженный,
запутанный, изобилующий подробностями (фр.).
29. Cime — вершина, верхушка, верх (фр.).
30. Tachе — 1) запачканный, с пятном, в пятнах; 2) пятнистый
(фр.).

[274]

Carte blanche

ИЛ 4/2023

31. Entachе — ошибочный, неверный (расчет), чрезмерный,
изобилующий чем-л. (стиль речи) (фр.). Слово “tache” (пятно, клякса; изъян, недостаток; грех) действительно имело значение “качество”, “черта характера”, но в только средневековье; уже к XVII в.
употребление термина в этом смысле воспринималось, как явный
анахронизм.
32. Pеnombre — 1) полумрак, сумерки; 2) физ. полутень (фр.).
33. Bois — 1) лес, дерево (материал), древесина; 2) лес, роща; 3)
дрова; 4) рога (оленьи); 5) древко, деревянная часть предмета (фр.).
34. Forgt — 1) лес, лесной массив; 2) перен. множество; 3) перен.
путаница, дебри.
35. Futaie — 1) строевой лес; 2) высокое дерево; 3) лесонасаждение (фр.). Образовано от одного из значений слова fut (ствол дерева, фуст колонны). Сlfres futaies — светлые леса (ст.-фр.).
36. Taillis — лесная поросль, лесосека, низкий лес (фр.).
37. Pin – сосна (фр.). Pigne — 1) сосновая шишка, шишка пинии;
2) сосновые семена (орешки). Pistache – фисташка (фр.). Pignon — I.
щипец крыши (с коньком); II. 1) шестерня, зубчатое колесо, зубчатый валик (в замке); 2) звездочка (велосипеда); III. 1) сосновое семя, pin pignon — пиния (со съедобным семенем); 2) донакс (моллюск) (фр.).
38. Coniffre – хвойный (фр.).
39. Lisifre — 1) кромка; 2) граница, рубеж; 3) край, опушка (леса
и т. п.); 4) детские помочи; 5) грубая ткань (фр.).
40. Orеe — лесная опушка (фр.).
41. Expansion — 1) экспансия, расширение, распространение;
разрастание; 2) подъем, рост, развитие, увеличение; 3) излияние
чувств, откровенность. Еpanchement — 1) вытекание, разливание;
2) выпот, экссудат; 3) излияние (чувств) (фр.).
42. Vitrage — 1) оконные стекла (здания); 2) застекление, остекление; 3) стеклянная дверь, перегородка, стеклянная стенка (фр.).
43. Vitrail — 1) витраж; 2) витражное искусство; изготовление
витражей (фр.).
44. Rideau — 1) занавес, занавеска, гардина, портьера, театральный занавес, завеса, полог, штора, шторка (в фотоаппарате); 2) завеса (дождя, огневая, дымовая); 3) заслон, подъемная заслонка (у
камина), экран, щиток, перемычка; 4) опушка, заслон, защитная
опушка; rideau d’arbres — ветрозащитная посадка, стена, ряд деревьев (для защиты сада); 5) бугор, холм, пригорок (фр.).
45. Chicane — 1) кляузы; крючкотворство; 2) злоупотребление
правом; 3) придирка, дрязги, спор, ссора; 4) перегородка, переборка; 5) лабиринт, вынужденный зигзагообразный путь, зигзагообразно расставленные препятствия; 6) отражательная плита, отражательный лист (фр.).
46. Branchies – жабры (фр.).
47. Rectifier — 1) выпрямлять; 2) исправлять, ровнять, улучшать,
поправлять; 3) очищать, ректифицировать; 4) спрямлять (кривую);
5) шлифовать; 6) убить, прикончить; 7) обокрасть (фр.).

[275]
ИЛ 4/2023

Франсис Понж. Дневник соснового леса

48. Conidie — конидия, неподвижные споры бесполого размно.
жения у грибов. Kоvi» — прах, пыль (греч.).
49. Prеau — 1) площадка, внутренний двор (в школе, в тюрьме, в
монастыре); 2) крытая галерея (на школьном дворе); 3) большой
зал (в школе) (фр.). Prе – луг (фр.).
50. Thalle — слоевище, таллом (фр.).
51. Orseille — рокцелла, пурпурный лишайник.
52. В российском лесоводстве класс возраста для хвойных пород составляет 20 лет: I класс — от 1 до 20 лет, II класс — от 21 до
40 и т. д. Молодые насаждения или молодняки (1—2 классы) еще
формируются; средневозрастные (3 класс) находятся в периоде
наиболее интенсивного роста; приспевающие (4 класс) замедляют рост, близки к спелости, но еще не достигли ее; спелые (5 и 6
классы) пригодны для рубки; перестойные в основном прекратили рост в высоту, являют признаки старости, заболевают, разрушаются.
53. Исход — массовое бегство бельгийцев, голландцев, люксембуржцев и французов в мае—июне 1940 г. после сокрушительной победы немецких войск при Седане, в результате которой были захвачены Бельгия, Нидерланды и половина Франции. В течение
нескольких недель от восьми до десяти миллионов человек — на
машинах, мотоциклах, велосипедах, конных повозках, пешком —
бежали на юг Франции (один только Париж покинули около двух
миллионов человек, то есть две трети столичного населения). Беженцы с детьми и скарбом заполонили все дороги, паника усугублялась обстрелами немецких истребителей. Общее число погибших за это время оценивается в 100 000 человек.
54. См. комм. 1.
55. Габриэль Одизио (1900—1978) — французский поэт, прозаик.
56. Речь идет о двух статьях, опубликованных в журнале “Фигаро литтерер” (1941).
57. Статья “Ремесло поэта”, опубликованная в газете “Лё жур”
(1941).
58. Камий Шувер (1888—1981) — французский поэт, эссеист, философ.
59. “Дневник ‘Фальшивомонетчиков’” (1926) — текст, который
французский писатель Андре Жид опубликовал после своего самого известного романа “Фальшивомонетчики” (1925), чтобы показать эволюцию авторского замысла.
60. “Антей” (1932) — поэтический сборник Габриэля Одизио.
61. Луи Ле Кардоннель (1862—1936) — французский поэт, автор
религиозных стихотворений, аббат.
62. Пьер де Нолак (1859—1936) — французский поэт, эссеист, историк, первооткрыватель “Книги песен” Петрарки, хранитель музея Версальского дворца.
63. У фр. jour (день) есть еще другое значение — свет.
64. Строчки из басни Ж. Лафонтена “Лев и крыса” (1668).

[276]
ИЛ 4/2023

65. Сёрен Кьеркегор (1813—1855) — датский религиозный философ, основоположник религиозного экзистенциализма, отстаивающий в своих работах “истинное христианство”.
66. Анри-Луи Бергсон (1859—1941) — французский философ,
представитель интуитивизма и философии жизни, допускавший
лишь “эмоционально-интуитивное” постижение действительности.
67. Альфред Розенберг (1893—1946) — государственный и политический деятель, идеолог нацистской Германии, рейхсминистр
восточных оккупированных территорий, автор таких ключевых
понятий, как “расовая теория”, “окончательное решение еврейского вопроса” и борьба против “вырождения искусства”.
68. Religinses Gemtt — религиозный нрав (нем.).

Ничего смешного

Джейн Остен
Ювеналии
Перевод с английского и вступление Ксении Атаровой

Честертон как-то заметил: “Можно зайти слишком далеко, высыпая содержимое оставшейся от гения корзины для бумаг на головы читателей”. Но с
Джейн Остен случай особый. Писать она начала рано, но ее полудетские и
ранние юношеские опыты не были отправлены автором в корзину для бумаг. Джейн бережно хранила их и переписывала в три специально заведенные для этого тетради, которые гордо именовала “томами”. Помещенные в них опусы разных лет датируются остеноведами приблизительно
1787—1793 годами.
Публикуемые ниже тексты помещены во второй том, в раздел, озаглавленный словом “scraps” — “обрезки”, “остатки”, “ошметки”. Звучит несколько пренебрежительно, но это вполне законченные вещи, только очень маленькие, как “крохотки” у Солженицына.
Обе вещи написаны в форме писем — эпистолярный жанр был особенно моден в XVIII веке. Читая первое письмо с длинным названием, которое
нет здесь нужды повторять, поражаешься, как в последнюю декаду восемнадцатого столетия юная девица, дочь провинциального священника, задолго до обэриутов, до современных “пирожков” и “порошков”, могла написать такое.
В “Путешествии по Уэльсу” комический эффект порождает несоответствие нейтрального, почти репортерского тона письма и абсурдности изображенной картины, которая возникает в сознании читателя и напоминает
тонкий юмор хорошо памятных нам романов Джейн Остен.

Письмо юной леди, чьи чувства были настолько
сильнее ее рассудка, что дали ей совершить ошибки, которые она осуждала в сердце своем
Ах, возлюбленная моя Элинор, множество было забот и превратностей в моей прошлой жизни, и единственное, что
смягчает их горечь, так это то, что, по пристальному рассмот-

© Ксения Атарова. Перевод, вступление, 2023

[277]
ИЛ 4/2023

[278]
ИЛ 4/2023

рению собственного поведения, убеждена: я, несомненно, их
заслужила. В самом нежном возрасте я убила своего родителя, с тех пор убила и матушку, а сейчас собираюсь убить сестру. Я так часто меняла вероисповедание, что сейчас, думаю,
никакой веры во мне не осталось. За последние двенадцать
лет я была лжесвидетельницей на всех судебных процессах. Я
подделала оформленное на меня завещание. Короче говоря,
нет преступления, какового бы я не совершила.
Но сейчас я хочу исправиться. Полковник Мартин из Королевской конной гвардии сделал мне предложение, и через
несколько дней мы поженимся. Так как его ухаживание было
не совсем обычным, я расскажу, как это было. Полковник
Мартин — второй сын сэра Джона Мартина, который умер необычайно богатым, однако оставил лишь по сто тысяч каждому из своих младших троих детей, а все остальное — около
восьми миллионов — теперешнему сэру Томасу. Почти четыре
месяца полковник жил, смирившись со своим скудным наследством, но потом ему пришло в голову отобрать поместье у своего старшего брата. Было составлено поддельное завещание,
и полковник представил его в суд, но никто, кроме него самого, не желал присягнуть, что оно подлинное, а он так часто
клялся, что ему никто не верил. Случилось так, что именно в
тот момент я проходила мимо дверей суда и судья попросил
меня зайти. Он сказал полковнику, что я именно та дама, которая готова подтвердить все что угодно во время процесса, и
посоветовал ему обратиться ко мне. Короче говоря, договоренность была достигнута. Мы с полковником подтвердили
подлинность завещания, и сэр Томас был вынужден отказаться от своего неправедно полученного богатства. Полковник в
порыве благодарности на следующий же день предложил мне
руку и сердце. А теперь я пойду убивать свою сестру.
Твоя навеки,
Анна Паркер.

Ничего смешного

Путешествие по Уэльсу. Письмо юной леди
Дорогая Клара,
Я так долго была на пробежке, что до сего момента у меня
не было ни малейшей возможности поблагодарить тебя за
письмо. Мы покинули наш милый дом в последний понедельник месяца и отправились в путешествие по Уэльсу, пограничному с Англией графству, которому обязан титулом
принц Уэльский. Путешествовали мы, в основном, верхом.
Мама ехала на нашем маленьком пони, а мы с Фанни шли по

бокам, точнее бежали, потому что мама любит быструю езду
и всю дорогу пускалась в галоп. Не сомневайся, мы изрядно
вспотели, когда добрались до места отдыха. Фанни сделала
массу зарисовок местности, очень красивых, хотя, возможно,
и не таких точных, как хотелось бы, потому что делались они
на бегу. Удивительно, сколько башмаков мы износили за время путешествия. Мы хорошо подготовились, и каждая взяла
по запасной паре, помимо тех башмаков, что были на нас. Однако в Кармартене нам пришлось заменить им и верх и каблуки; наконец, когда они совсем развалились, мама любезно
одолжила нам пару голубеньких атласных шлепанцев, так что
каждая взяла по одному и прекрасно доскакала до Херифорда, а оттуда — до дома.
С неизменной любовью,
твоя,
Элизабет Джонсон.

[279]
ИЛ 4/2023

БиблиофИЛ
[280]

Среди книг

ИЛ 4/2023

с Александром Ливергантом

Во про сы и от ве ты
Вера Мильчина. “И вечные французы...” Одиннадцать статей из истории
французской и русской литературы. — М.: Новое литературное обозрение, 2021
Французы в книгах, статьях и
переводах В.А. Мильчиной и
впрямь “вечные”: Мильчина
верна Франции, французской
культуре всю жизнь и как исследователь, и как переводчик.
Между тем в сборнике статей с
таким естественным для Мильчиной грибоедовским заглавием таится немало сюрпризов,
обозначенных в кратком вступлении “От автора”. Герои статей, пишет Мильчина, — авторы по преимуществу очень известные: Пушкин, Лермонтов,
Вяземский, И.С. Тургенев, Гюго, Стендаль, Бальзак, Ростан.
Вместе с тем анализ их произведений приводит порой к неожиданным результатам.
Выясняется, к примеру, что
Пушкин и Вяземский понимали роман Бенжамена Констана
“Адольф” не так, как их французские современники.
Что к Стендалю и Виктору
Гюго, мэтрам французской словесности ХIХ века, Пушкин относился с пренебрежением и
даже с неприязнью. “Красному
и черному” поэт отдавал долж-

ное, при этом упрекал автора в
“фальшивых разглагольствованиях” и “некоторых замечаниях дурного вкуса”. Гюго досталось еще больше: по мнению
Пушкина, он “не имеет жизни,
то есть истины”, его слава незаслуженна, а пьеса Кромвель
“имеет “спотыкливый ход”.
Что в “героической комедии” Ростана скрывается воспоминание об иронической
новелле Шарля Нодье.
Что Жозеф де Местр, сардинский посол в России и религиозный мыслитель, автор
“Рассуждений о Франции”, проживший в Петербурге без малого пятнадцать лет, блистал не
только эффектными афоризмами и игрой слов, каламбурами и
парадоксами, но и недюжинной эрудицией и глубиной философской мысли.
Что “канонические” русские переводы Бальзака иной
раз “сообщают нам не совсем
то или даже совсем не то, что
написано в оригинале”.
Подобные сюрпризы ожидают читателя, в том числе и
вполне просвещенного, во
всех трех разделах книги: “О
людях и репутациях”, “О словах и фразах”, “О переводах и
переходах”.
Меня, понятно, больше всего заинтересовал последний

раздел, точнее первая статья последнего раздела: “Какого Бальзака мы читаем? Удачи и потери
в “классических” переводах “Человеческой комедии””. Об удачах у Мильчиной говорится не в
пример меньше, чем о потерях,
и это естественно: какой смысл
комментировать удачи, они
ведь говорят сами за себя. А вот
о потерях в переводах наиболее
известных произведений французского классика Мильчина пишет обстоятельно и аргументировано. “Неточности и неправильности” в разных переводах
Бальзака носят, отмечает Мильчина, разный характер. В некоторых случаях “речь идет об
очевидных ошибках, в других —
об опущении важных историкокультурных реалий (и вообще о
пропусках, добавим от себя), втретьих — о неловких оборотах,
затемняющих смысл”. И все эти
неточности и неправильности — веский довод в пользу переперевода классики, каким бы
трудоемким и неблагодарным
это труд ни был. В том, конечно,
случае, если наново переведенный текст восполнит пробелы
предыдущего (или предыдущих) и будет читаться, по крайней мере, не хуже канонического, отчего мы, понятно, не застрахованы. В свете анализа недостатков переводов Б.А. Грифцова (“Шагреневая кожа”),
И.М. Брюсовой (“Неведомый

шедевр”), Н. А. Когана (“Прославленный Годиссар”), Н.Я.
Яковлевой (“Блеск и нищета
куртизанок”),
Е.Ф. Корша
(“Отец Горио”) вопрос, которым задавался поэт, эссеист и
переводчик Алексей Цветков:
“Зачем заново проделывать такую большую и ответственную
работу?” становится риторическим.
Заглавия нескольких статей
в книге кончаются знаком вопроса — и действительно, “импульсом к их написанию, подчеркивает Мильчина, было желание разгадать некую загадку”.
Почему, например, Тургенев утверждал, что государственные
мужи, желая понравиться набожной католичке, читали философа-сенсуалиста? Или какую
“Юную Францию” имел в виду
Лермонтов, когда рассуждал в
“Тамани” о “породе и женщинах”? Всегда ли можно объяснить, зачем русские дворяне в
начале позапрошлого века переходили в разговоре или в письмах с русского на французский?
Вопросов в этой книге литературных загадок и в самом деле много. И не меньше ответов — в высшей степени, как
всегда у Мильчиной, грамотных, внятно и изящно сформулированных и убедительных.
Вечным мильчинским французам — и нам с вами — повезло
и на этот раз.

Ме муа раз мы или ме муа ры
Вера Мильчина. Как кошка смотрела на королей и другие мемуаразмы. — М., Новое
литературное обозрение,
2022.

Во вступлении (“Вместо вступления”) Вера Мильчина определяет “реперные точки” своих воспоминаний, которые называет “мемуаразмами”. Это не

[281]
ИЛ 4/2023

[282]

БиблиофИЛ

ИЛ 4/2023

классические мемуары, предупреждает Мильчина, герой
здесь — не она, а “язык и языковая игра: большая и лучшая
часть рассказанных здесь историй посвящена словам — произнесенным, услышанным, напечатанным и по преимуществу не совсем серьезным”. Эти
истории, читаем во вступлении, не столько из жизни автора, сколько из жизни слов; их,
эти фрагментарные зарисовки, Мильчина называет картинками.
И все же, что бы Мильчина
ни говорила, герой книги — не
“картинки”, не анекдоты из
жизни, а она сама, ее жизнь, ее
близкие, ее круг. Отец — Аркадий Эммануилович Мильчин,
знавший как никто “как надо и
не надо делать книги”. Сын —
книжный обозреватель Константин Мильчин. Владимир
Турбин, читавший зажигательные лекции в 60—70-ые годы на филфаке МГУ. Ада Ароновна Халифман, преподаватель французского на том же
филфаке — своим безупречным французским Мильчина
обязана, прежде всего, ей.
Друзья и коллеги: Ольга Гринберг, Сергей Зенкин, Александр Осповат, Андрей Немзер, Александр Ярин, Ирина
Стаф, Сергей Карп, Алексей
Песков. Многих из этого не
полного списка уж нет, иные
далече.
Мильчина — первоклассный
переводчик с французского, в
таких случаях говорят: в рекомендациях не нуждается. Как
поэтому не упомянуть среди
близких ей людей весь цвет
французской классической и
современной (классической
главным образом) словесно-

сти, писателей, которых Вера
Аркадьевна переводила, о которых писала, — Шатобриана,
Бальзака, Дюма, маркиза де
Кюстина, Шарля Нодье, Жорж
Санд, Альбера Камю; и этот перечень также далеко не полон.
И то сказать, с переводимыми
писателями переводчик проводит порой куда больше времени, чем с родственниками и
друзьями, да и терпит от них
ничуть не меньше. Неотделим
от них “и в горе и в радости”.
Язык и языковая игра, бесспорно, значимы в книге, но и
своей творческой биографии — от школьных уроков машинописи и военного дела,
так, по счастью и не пригодившегося, до переводов, статей и
лекций в Институте высших гуманитарных исследований —
Вера Аркадьевна уделяет немало места. В “Мемуразмах” творческая биография автора —
это своеобразный фон, на котором строятся “картинки”,
иной раз и правда забавные,
даже парадоксальные языковые истории. Без этого фона
картинки поблекнут, да и просто останутся непонятны.
Творческая (и не только
творческая) биография Мильчиной тем более интересна и
поучительна, что ей довелось
общаться с таким грандами
отечественной филологии, как
Топоров, Вацуро, Бонди (образец воспитанности и элегантности, пишет Мильчина), Чудакова, Дубин. Учиться у них.
Учителями Мильчиной (как
и у нас у всех) были, впрочем,
не только великие мира сего.
Московская бабушка научила
Веру таинственному слову “лохадейди”. Запорожская, слывшая непревзойденной кулинар-

кой, — не менее таинственным
и необычайно, если верить автору, аппетитным кулинарным
рецептам “пирог с ведром”, “микадо”, “боядерка”, “мазурка”.
Ольга Гринберг, ближайшая
подруга Мильчиной, сформулировала автору книги свой жизненный принцип: “Лучше передарить, чем недокупить”, которому, насколько мне известно,
Вера неукоснительно следует.
Читаются мемуаразмы на
одном дыхании потому, что в
них действительно множество
невыдуманных забавных эпизодов из жизни Мильчиной и ее
поколения за последние бурные полвека нашей многострадальной истории. История многострадальная, а смеешься в
книге чуть ли не на каждой странице. Нинка-продавщица делится с автором своими непреложными жизненными принципами: “Если каждому недовесить
на три копейки, за день можно
нормально заработать”. Главный редактор некогда ведущего столичного издательства
“Художественная
литература” — житейской и издательской мудростью, которая, боюсь, нам в скором времени может вновь пригодиться. В ответ
на вопрос редактора, можно ли
опубликовать в томе зарубежной поэзии ХIХ века перевод
“белоэмигранта” Ходасевича,
он принимает поистине соломоново решение: Если б ты не
спросил, то было бы можно. А
раз спрашиваешь, то я говорю:
нельзя”. Переводчик с немецкого и прозаик Александр
Ярин делится тонким наблюдением из жизни: “От того, как
женщина вдевает в руки рукава,

многое зависит... Если женщина обе руки сразу вдевает в рукава, эта женщина доверчивая,
оптимистическая, верит, что
мужчина не подведет”. Поверим Ярину на слово, хотя женщины, которые убеждены, что
“мужчина не подведет”, мне, например, не встречались...
Почерпнет читатель из
книги Мильчиной и немало
важных для жизни практических советов. О многом мы даже не подозревали. Касаются
эти советы главным образом
заграничной жизни, и сегодня,
боюсь, не актуальны. Оказывается, если идешь в отдел рукописей Национальной библиотеки Франции, следует запастись карандашом — ручкой в
работе над рукописями пользоваться запрещается. Если вы
живет в Праге (или в Лондоне,
или в Мюнхене — все равно
где), то сделать в России ксерокопию не так-то просто и дешево. Если едешь в ночном поезде из Рима в Турин, заранее забронировать места нельзя.
Закрывая эту весело-грустную книжку, приходишь к выводу: Вера Аркадьевна поскромничала, как ни старается
она нас убедить, что уподобляется зайцу (“теперь все животные грамотные”) и что мы читаем мемуаразмы, а вовсе не
мемуары, написала она все же
именно мемуары — они ведь
бывают разные. Да и она сама в
заключении приходит к тому
же выводу: “сама себя почти
убедила, что написала почти
настоящие мемуары”.
“Почти убедила”, “почти
настоящие”. Унижение паче
гордости.

[283]
ИЛ 4/2023

Авторы номера
[284]
ИЛ 4/2023

Гленуэй
Вескотт
Glenway Wescott
[1901—1987]. Американский прозаик, поэт, литературный
критик,
лектор и общественный деятель, президент
Национального института искусств и литературы США.

Александр
Зелинский

Автор сборников рассказов и эссе Глаз Яблока
[The Eye of the Apple, 1924], Прощай, Висконсин
[Goodbye, Wisconsin, 1928], Страх и трепет [Fear
and Trembling, 1932], Образы истины [Images of the
Truth, 1962], новелл Бабушки [The Grandmothers,
1927], Квартиры в Афинах [Apartments in Athens,
1945].
Перевод публикуемого романа Странствующий
cокол [Pilgrim Hawk] выполнен по изданию Шесть
великих современных коротких романов [Six Great
Modern Short Novels. New York: Dell Piblishing Co., Inc. Laurel Edition, 1974].
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1949]. Переводчик с
английского, фотохудожник, путешественник, журналист. Живет
в Москве и в Кадакесе
[Испания].

Иштван Орос
Orosz Istvаn
[р. 1951]. Венгерский
поэт, прозаик, художник-график. Представитель школы европейского импоссибилизма
[искусства невозможного]. Обладатель многих
международных и венгерских наград и премий, в том числе Gold
medal at the Annual
Exhibition of Society of
Illustrators [Нью-Йорк,
2001], Plakat Kunst Hof
Rtttenscheid Prise [Эссен, 2007], премии Кошута [2011] и т. д.

Юрий
Павлович Гусев
[р. 1939]. Литературовед, переводчик с венгерского, доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора Дёри

Автор сборников стихов Вода, нарисованная циркулем [Knrzpvel rajzolt vyz, 2008], Письма от чрезвычайного и полномочного [Levelek a nagyk vett l,
2021], повести Шахматы на острове [Sakkparti a
szigeten, 2015; рус. перев. 2018], романа Патерностер [Pаternoszter, 2021], сборника рассказов Добавочный рог [Pоtszarv, 2020] и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника Вода, нарисованная циркулем [L’Harmattan, 2008], стихотворение Волхвы [Hаromkirаlyok] — из нового,
еще не изданного, сборника.

Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша,
Д. Конрада, И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши,
Ш. Мараи, М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана,
И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши,
Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

[1997], международной
литературной премии
Памятный меч Балинта
Балашши [2008], премий Инолит [2011], Милана Фюшта [2011], национальной
премии
имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской Республики [2009].

Чэнь Чуньчэн
Chen Chuncheng
[р. 1990]. Китайский прозаик. Лауреат Литературной премии книжного магазина PAGEONE
[2021], литературной
премии Blancpain-Imaginist [2021], обладатель
награды литературно-художественного журнала
Шоухо [2019].

Абу Али
Ал-Мухассин
ат-Танухи
[940—994]. Средневековый арабский прозаик.

Елизавета
Дубова

[285]
ИЛ 4/2023

Автор сборника рассказов Ночная подлодка
[2020].
Публикуемая повесть Музыкант вошла в состав сборника Ночная подлодка [Shanghai
Sanlian, 2020].

Автор антологий Занимательные истории и
примечательные события из рассказов собеседников [рус. перев. 1985] и Радость после трудностей, или Облегчение после тягости — истории о
жизни в халифате X в.
Публикуемые рассказы взяты из книги Радость
после трудностей [Kiа-tb al-Fara‰ Ba‘d al-љidda.
- r as -S a
Beirut: Da
. . dir, 1978].
В ИЛ публикуется впервые.

Студентка Института
стран Азии и Африки
МГУ им. М. В. Ломоносова, специализируется по арабской литературе.

Михаил
Яковлевич
Горелик
[р. 1946]. Публицист,
критик. Лауреат премии имени А. М. Зверева [2020].

Автор многочисленных журнальных публикаций в России и за рубежом.
В ИЛ опубликованы его документальная проза
Место Голды Меир [1994, № 2], рецензия на
книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и
творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5],
эссе Прогулки по Нарнии [2020, № 7] и статьи
Кто может понять Агнона? [2020, № 12], Женщина в саду [2021, № 2], Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги [2022, № 1],

Маргиналии к Агате Кристи и Агата Кристи: евреи, и не только евреи [2022, № 9].

[286]
ИЛ 4/2023

Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист
по истории литератур
Латинской Америки и
Франции.

Франсис Понж
Francis Ponge
[1899—1988]. Французский поэт, прозаик, эссеист. Лауреат международных
поэтических
премий [1959, 1969], Национальной поэтической премии [1981],
Большой премии Французской академии [1984],
офицер [1969] и командор [1983] ордена Почетного легиона.

Джейн Остен
Jane Austin
[1775—1817]. Английский романист.

Ксения
Николаевна
Атарова
Литературовед, переводчик, филолог-англист, кандидат филологических наук.

Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинской Америке. В ее переводе выходили
произведения А. Бретона, Ф. Супо, А. Арто,
Р. Десноса, Р. Кено, Б. Сандрара, Н. Бувье,
О. Паса, Э. Мартинеса Эстрады, стихи О. Хирондо, О. Ороско, А. Перье, В. Годеля. Составитель
[совместно с С. Городецким и А. Ямпольской]
специального номера Швейцария: вчера и сегодня
[2020, № 11], литературных гидов Шарль Бодлер
[2021, № 7] и Флобер — 200 лет [2021, № 12]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор книг На стороне вещей [Le Parti pris des choses,
1942], Проэмы [Progmes, 1948], Ярость выражения
[La Rage de l’expression, 1952], Большой сборник [Le
Grand Recueil: I — Mеthodes, 1961; II — Lyres, 1961;
III — Pifces, 1961], В защиту Малерба [Pour un
Malherbe, 1965], Мыло [Le Savon, 1967], Фабрика
Луга [La Fabrique du Prе, 1971]. Издано полное собрание его сочинений [uvres complftes. La Plеiade,
t. I, 1999; t. II, 2002]. В ИЛ опубликованы Четыре
текста [2014, № 6] и Проэмы [2019, № 8].
Публикуемый очерк Дневник соснового леса [Le
Carnet du Bois de Pins] взят из сборника Ярость выражения [La rage de l’expression. Gallimard,
1976].
Автор романов Нортенгерское аббатство [Northanger Abbey, 1797—1798], Здравый смысл и чувствительность [Sense and Sensibility,1811], Гордость
и предубеждение [Pride and Prejudice, 1813], Мэнсфилд-парк [Mansfield Park, 1814], Эмма [Emma,
1816] и др. Ее романы неоднократно выходили
по-русски. В ИЛ опубликован ее рассказ Три сестры [1981, № 7], роман в письмах Леди Сьюзен
[2002, № 2], фрагменты романа Гордость и предубеждение [2021, № 1].
Автор книги Лоренс Стерн [2016], мемуарной
прозы Вчерашний день и Путеводитель по роману
М. А. Булгакова “Мастер и Маргарита” [в соавторстве с Г. А. Лесскисом, 2021]. В ее переводе
вышли Дневник Чумного Года Д. Дефо, рассказы и
эссе Г. К. Честертона, Дж. Б. Пристли, С Моэма,
Г. Грина, О. Хаксли, В. Вулф, М. Брэдбери, стихи
О. Уайльда, Р. Киплинга, Э. Лира, Э. Дженнингс,
Ф. Макдоны, мемуары Г. Крэга Указатель к летописи моих дней. В ИЛ в ее переводе опубликованаы проповеди Л. Стерна Описание Дома Плача и
Дома Веселья [2013, № 8] и Левит и его наложница
[2018, № 10], эссе У. Х. Одена В убийстве подозревается священник [2018, № 1], а также ее статья
Фантазии на тему Эль Греко [2015, № 9].

Александр
Яковлевич
Ливергант

[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997], Мастер [2008], non/fiction
[2019], обладатель почетного диплома критики зоИЛ [2002].

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма [2021],
Викторианки [2022], Агата Кристи: свидетель обвинения [2022]. В его переводе издавались романы Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, Дж. Бэнвилла, повести и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса,
В. Аллена, эссе, статьи и очерки С. Джонсона,
О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж.
Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые
очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Пе ре во дчи ки

Ви та лий Иго ре вич
Ан д ре ев

Переводил произведения тайваньских писателей Бай
Сянь-юна, У Мин-и, Сьямана Рапонгана. В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы Ханя Шаогуна и Бая Сянь-юна
[2021, № 8].

Ва ле рий
Ми хай ло вич Ки слов

В его переводе публиковались произведения А. Жарри,
Р. Домаля, Б. Виана, Р. Кено, Ж. Перека, С. Гензбура,
Э. Савицкой, Л. Бассмана и др. В ИЛ в его переводе напечатаны роман Р. Кено С ними по-хорошему нельзя [1997,
№ 4], эссе Ж. Перека Думать/Классифицировать [2012,
№ 5], подборка стихов Ф. Ла Мармеля [2013, № 4], Проэмы
Ф. Понжа [2019, № 8], а также его статья Потенциальный
перевод [2009, № 2].

[р. 1983]. Переводчик с китайского и английского
языков, журналист, преподаватель. Живет в Тайбэе.

[р. 1963]. Переводчик с
французского, поэт, прозаик, эссеист.

[287]
ИЛ 4/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американского
художника Пола Кадмуса
[1904—1999] Стоун-Блоссом:
за разговором [1939—1940].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.

Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
10.04.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 10603/23.
Тираж 1700 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный в Акционерном обществе
просп., д. 57);
“Можайский
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.