9
2023

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

ВИНТАЖ

[9]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Фолкнер

Юбилей
В малом жанре

Вглубь стихотворения
Картинная галерея
“Смеяться, право,
не грешно...”
Писатель путешествует
Статьи, эссе

Переперевод

Ничего смешного

Авторы номера

Винтаж
3 Афра Бен Оруноко, или История царственного
раба. Подлинная повесть. Перевод с английского и
вступление Артема Серебренникова
73 Ваге Армен Стихи. Перевод с персидского и
вступление Гургена Баренца
79 Уильям Фолкнер Действуйте осторожно и
быстро. Рассказ. Перевод с английского Евгения
Аржевского
102 Дмитрий Афонин О романе Уильяма
Фолкнера “Пилон”. Эссе
111 Фернандо Пессоа 35 английских сонетов.
Перевод с английского и вступление Валерия
Перелешина. Послесловие Константина Львова
131 Стивен Винсент Бене Плачущие Девы.
Перевод с английского Надежды Казанцевой
146 Франсуаза Саган Утро как целая жизнь.
Перевод с французского Юлии Санниковой
151 Уильям Гилберт Мое первое дело. Перевод
с английского Михаила Вострикова
160 Джордж Гордон Байрон “Она идет в красе,
как ночь...” Переводы с английского. Составление
и вступление Андрея Корчевского
167 Паскаль Киньяр Тьма и безмолвие. Жорж де
Латур. Перевод с французского, вступление и
комментарии Ирины Волевич
194 Поуп и другие. Составление, перевод с английского
и вступление Ильи Кутика
217 Маркиз де Сад Рим. Из книги “Путешествие
по Италии”. Перевод с французского и вступление
Елены Морозовой
242 Генри Луис Менкен Размышления о
журналистике. Воспоминания. Перевод
с английского Надежды Крупченко
246 Фрэнсис Скотт Фицджеральд Сон и
пробуждение. Перевод с английского Марии Регнард
250 Джордж Оруэлл Луна под водой. Перевод с
английского Софьи Некрасовой
253 Адам Мицкевич Лозаннские стихи. Перевод
с польского и вступление Павла Алешина
258 Георг Гейм Стихи. Перевод с немецкого и
вступление Николая Третьякова
263 Хосе Антонио Кампос Две поездки на
побережье. Рассказы. Перевод с испанского Ольги
Лагутенко
274 Болгарская эпиграмма. Перевод с болгарского
Наума Гребнева
280
© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Афра Бен
Оруноко, или
История царственного раба
Подлинная повесть
Перевод с английского и вступление Артема Серебренникова

Об английской писательнице Афре Бен
(1640—1689) легче
написать авантюрный роман, чем краткую биографическую
справку. Скудные документальные свидетельства о ее жизни
утопают в море взаимоисключающих теорий и гипотез, сомнительных сведений из
вторых рук и откровенных мистификаций из первых. Доподлинно не известны ни место ее
рождения (Кент?), ни
ремесло ее отца (цирюльник?), ни даже
ее девичья фамилия
(Эмис? Купер? Джонсон?); о ее детстве и
юности не известно
ровным счетом ничего. К 1663 году относится ее путешествие в южноамериканскую колонию
Суринам, тогда еще бывшую английским владением, — или же это литературная мистификация, как полагает часть исследователей? Фамилию Бен
она получила в (фиктивном?) браке с немецким (голландским?) купцом

© Артем Серебренников. Перевод, вступление, 2023

[ 3 ]
ИЛ 9/2023

[ 4 ]
ИЛ 9/2023

Йоханом Беном, заключенном после возвращения в Англию в 1664 году, —
и этот брак закончился скоропостижной смертью мужа (или быстрым разводом?).
В 1666 году, заручившись знатными покровителями, Афра Бен появляется при дворе Карла II и вскоре начинает исполнять для короля деликатные поручения (называя вещи своими именами, шпионить) во Фландрии.
Недостаток биографических сведений часто объясняют как раз тем, что “на
секретной службе Его Величества” Афре Бен требовалось скрывать свое
прошлое и постоянно заметать следы. Ее шпионская деятельность не была
ни особенно удачной, ни особенно доходной, но подарила ей псевдоним
Астрея (изначально агентурный, впоследствии литературный) и косвенно
способствовала ее обращению к словесности — лишившись источников
дохода, Афра поступила в писари королевской актерской труппы и приобщилась к миру театра.
В 1670 году была поставлена первая комедия Афры Бен “Брак по принуждению”. К концу десятилетия она уже была в числе модных драматургов своего времени, хотя критики нередко нападали на ее пьесы за “безнравственность” и “непристойность” (а иногда — лишь за то, что они
написаны женщиной). Сам король часто посещал постановки ее комедий,
особенно пьесы “Странник”, считающейся ее высшим достижением в театре. Параллельно она продолжала участвовать в придворных интригах, политической и литературной борьбе. В 1680-е годы направление ее творчества смещается от драматургии к поэзии и прозе. Как прозаик она
завоевывает признание любовно-авантюрными новеллами и повестями, из
которых, однако, большинство было опубликовано посмертно.
Лебединой песней Афры Бен считается изданный за несколько месяцев до ее скоропостижной кончины небольшой роман “Оруноко, или История царственного раба” (1688). Повествование о героическом африканце
и его возлюбленной, обращенных в рабство и противостоящих тирании и
несправедливости, пришлось по вкусу читающей публике. Оно также послужило основой трагедии Т. Сазерна “Оруноко” (1695), пользовавшейся в
свое время грандиозным успехом и даже на время заслонившей собой первоисточник.
В целом же произведения Афры Бен оставались на слуху до середины
XVIII века; пристрастная критика со стороны просветителей привела их к
забвению, продолжавшемуся до начала ХХ столетия. Интерес к ее наследию в целом и к “Оруноко” в частности лавинообразно вырос в 1960-е годы, на фоне развития феминистских и постколониальных теорий, для которых повесть Афры Бен служила чуть ли не идеальной иллюстрацией. В не
ослабевающем с тех пор потоке научной и популярной литературы, посвященной “Оруноко”, не обходится без радикального осовременивания и
идеологизации этой книги. Разумеется, было бы заблуждением видеть в
“Оруноко” некую “Хижину дяди Тома” своего времени. Сам институт рабовладения и работорговли нигде в книге прямо не осуждается; мало того,
главный герой до того, как сам оказался в неволе, продавал чернокожих

[ 5 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

пленников в рабство европейцам (что опять же отражает историческую реальность). В рамках тогдашней системы ценностей трагедия Оруноко в том,
что в рабство его завлекли обманом, а по своему королевскому происхождению и выдающимся талантам он вовсе не должен был быть низведен до
положения обычного раба. С другой стороны, симпатии автора всецело на
стороне чернокожего героя, английские колонисты за редкими исключениями (Трефри, Мартин) представлены совершенными негодяями, а от сочувственно изображенных суринамских туземцев лежит прямой путь к
“благородному дикарю” и “естественному человеку” Просвещения.
Восприятие “Оруноко” исключительно как инвективы против работорговли, а то и вовсе опередившего время прогрессивного манифеста, заслоняет литературно-исторические и просто литературные достоинства этого
произведения. В разговоре о них сначала нужно пояснить, что к концу
XVIII века в английском языке закрепились разные обозначения для разных разновидностей романа. Словом romance именовался (с сильным негативным оттенком) роман “старый” (прежде всего — античный, средневековый и барочный), где действие происходило в древние времена и в
экзотической обстановке, герои были воплощением всех мыслимых добродетелей, а тянущееся на сотни и тысячи страниц повествование состояло
из череды поражающих воображение воинских подвигов и любовных похождений. Слово novel (ставшее со временем обозначением романа “по
умолчанию”) подразумевало развившийся в эпоху Просвещения роман
“нового типа”, где действие происходит в узнаваемой, повседневно-бытовой обстановке, чаще всего современной читателю, герой — скорее обычный человек, чем непобедимый супермен, а писатель ориентируется на
“правдоподобие” и “верность природе” (за неимением лучшего термина
такой роман мы назвали бы реалистическим).
В британском литературоведении “Оруноко” нередко именуется первым novel на английском языке. Правильнее было бы назвать его некоей
ступенью от “старого” романа к “новому”. С одной стороны, действие его
разворачивается в экзотических для рядового читателя странах, фабулу
книги (точнее, ее “африканской” половины) движут воинская доблесть и
любовная интрига, а сам Оруноко наделен всевозможными талантами и
благородными качествами, возвышаясь над обычными людьми. С другой,
события появившейся в 1688 году повести относятся к самому недавнему
прошлому (начало 1660-х годов), повседневность колониального Суринама передана в ней с большой точностью, а сам текст постоянно настаивает
на своей правдивости (в оригинале автор определяет жанр своего сочинения как a true history — “подлинная история” или попросту “быль”). Важно и то, что повествование ведется от лица самого автора (точнее, ее альтер-эго) и фактически представляет собой псевдомемуары.
Даже если допустить, что не подвержденное документами пребывание
Афры Бен в Суринаме не более чем мистификация, то никак нельзя отрицать, что ее познания природы и быта этой страны удивительны. Как сможет убедиться читатель из комментария, все названные в тексте по имени

[ 6 ]
ИЛ 9/2023

английские колонисты — исторические лица; использованные в книге индейские слова зафиксированы в существовавших в то время словарях;
многие гео- и этнографические сведения подтверждаются источниками. В
меньшей степени это относится к более “книжному” африканскому миру
“Оруноко”, но и там многое исторически и этнографически достоверно.
Тщательно выстроенная иллюзия правдоподобия, смесь вымысла и факта,
книжных тропов и документального повествования заставляют читателя
поверить в то, что, если событий романа и не было на самом деле, они могли бы произойти.
Итак, “Оруноко” не только старинный литературный памятник, но до
сих пор актуальное, востребованное, широко читаемое и обсуждаемое произведение. Его появление на русском языке давно назрело.
“Оруноко” единственный раз издавался по-русски в 1796 году под заглавием “Похождение Оронока, князя Африканского”. Анонимный перевод
был выполнен не с оригинала, а с французской переделки П.-А. де Лапласа (1745), где многое было прибавлено и изменено по произволу переводчика. Достаточно сказать, что французский, а вслед за ним и русский
“Оруноко” завершались возвращением героя на родину и воцарением. Теперь “Оруноко” наконец появляется в России в своем подлинном виде.
При переводе мы стремились сохранить возвышенный и для современного слуха цветистый слог подлинника, ориентируясь на (но не пытаясь
механически копировать) язык русской сентиментальной прозы рубежа
XVIII—XIX веков, в том числе и старого перевода “Оруноко” 1796 года. Одновременно мы избегали нарочито архаических грамматических конструкций и словообразований. Кроме того, в описаниях африканских реалий мы
сочли возможным вслед за автором использовать лексику из области западноевропейского быта и общественного устройства (“король”, “принц”,
“генерал”, “офицеры” и т. п.).
Для удобства чтения введены дополнительные абзацы, упрощена пунктуация и отчасти синтаксис — особо длинные периоды разбиты на несколько более коротких фраз. Также для внесения большей ясности были
“расшифрованы” повторяющиеся местоимения. Например, когда речь идет
о заглавном герое, в подлиннике может много раз подряд употребляться
“он”. Часть из этих местоимений мы сообразно контексту заменяем на слова “Оруноко”, “принц”, “Цезарь” и т. п.; это же относится и к другим персонажам.

Посвящение досточтимому лорду Мэйтленду1

1. Ричард Мэйтленд, граф Лодердейл (1653—1695) — шотландский дворянин. Занимал ряд государственных постов, был известен как библиофил и
литератор. Во время “Cлавной революции” принял сторону Иакова II, умер
в изгнании во Франции. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Сравнения живописи и поэзии — “общее место” западной культуры раннего Нового времени, восходящее к “Поэтическому искусству” Горация.

[ 7 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

Господин мой,
поскольку свет наш стал столь разборчив в предисловиях и
придирчив к ним, а книги теперь судят по разуму их покровителя, то нам надлежит с превеликою осмотрительностью избирать персону, которую ни в чем нельзя упрекнуть и чьи разум и добродетели оправдывают все то, что по такому случаю
высказывается.
По большей части посвящения перегружены лестью; если
свету известны чьи-либо пороки, он не позволит говорить о
добродетелях этого человека. Все это, мой государь, от недостатка здравомыслия. Если бы люди судили благоразумно, они
бы совсем другое мыслили о посвящениях и совсем иначе бы
их ценили, уверовав, что почти всякий великий муж заслуживает то, что о нем говорится. Мой господин! Живописец, собираясь написать хороший портрет, сначала набрасывает контуры лица в разной манере и в разном освещении, чтобы из
многочисленных проб избрать наиболее подходящую и довести ее до совершенства. Если попадется шрам, бородавка или
какой-нибудь небольшой изъян, то обычно их отбрасывают, и
все равно портрет оказывается схожим. Но что делать тому,
кому посчастливилось изобразить лицо, приятное решительно всеми чертами? Какие же краски или ухищрения ему прибавить, чтобы оно стало еще прекраснее? Все, что ему остается, — лишь воздать должное и прославить в изображении то,
что само по себе великолепно в подлиннике. Неумелая рука
сможет его исказить, но рука мастера не сможет приукрасить.
Поэт — своего рода живописец2; он тоже изображает жизнь, но
иначе. Мы изображаем более благородные начала — душу и разум; творения пера переживут созданное кистью, а может, и саму вселенную. Это краткая летопись тех жизней, о которых,
возможно, позабудут другие историки, и они будут пребывать
в забвении, пусть и заслуживают вечной славы, поскольку люди выдающихся достоинств служат образцом даже самим монархам. Добродетель же — урок, подлежащий изучению, и мы
можем сами избирать и судить обо всем в сравнении. Потомуто, следуя таким прославленным образцам, как Вы, мой госпо-

[ 8 ]
ИЛ 9/2023

дин, наш мир и может улучшиться и приблизиться к совершенству. А значительная часть нашего бездеятельного дворянства
пусть с позором взирает на достойные восхищения дела мужа
столь же молодого, сколь великого.
Вы, мой господин, прочли множество книг и людских душ,
стремясь не к пустой новизне, а к совершенному знанию. Словно
трудолюбивая пчела, от каждого цветка Вы возвращаетесь с драгоценным нектаром, обращая его на пользу общественному благополучию. Вы не держите своего совершенства при себе, а щедро употребляете его во благо государства и веры, чьей пользой и
честью Вы являетесь. У них мало подобных сподвижников, а нашей стране потребны только лишь люди подобного изящества,
тонкого знания, благородных начал верности и благочестия.
[Где среди нашего дворянства отыскать столь непреклонного защитника католической церкви? С какими богословскими познаниями писали Вы в защиту веры! Как недвусмысленно разъяснили Вы все трудные вопросы религии, которые даже духовные
лица излагали темно и запутанно! Какими неопровержимыми
доводами Вы переубедили неверующих и наставили невежд на
путь истинный!]1 Где же нам найти столь же молодого человека,
который подобно святому Августину посреди веселий юности
отстаивает перед миром божественные начала, истинные понятия о вере и безупречную нравственность, в то же время в совершенстве являя все признаки великого мужа? В Вас, мой господин, заключены всех очаровывающий блестящий ум и всех
покоряющая любезность; щедрость и душевная широта, привлекающие весь свет; достойное поведение, преподносящее ему
урок. Нашей стране остается лишь сожалеть и оплакивать свое
несчастье, ибо не ей выпала честь быть родиной того мужа, который в высшей степени достоин служить своему государю во всех
его королевствах2 и во всех великих государственных делах. К
чести вашей страны будь сказано: она производит на свет больше
выдающихся мужей; ибо учтивость, мудрость, благоразумие, воспитание и щедрость большей части вашего дворянства превос-

1. Фрагмент, заключенный в квадратные скобки, присутствует только в
единственном сохранившемся сигнальном экземпляре романа (хранится в
Бодлианской библиотеке в Оксфорде) и был, по-видимому, изъят либо
самой Афрой Бен, либо ее издателем по политическим соображениям (в
условиях “Славной революции” выражать симпатии к католицизму было
небезопасно).
2. Англия, Шотландия и Ирландия в то время были объединены личной унией,
то есть возглавлялись одним и тем же монархом (пребывавшим в Лондоне),
формально оставаясь при этом отдельными государствами. В 1707 г. Англия и
Шотландия окончательно сольются в Соединенное Королевство Великобритании, куда в 1801 г. будет инкорпорирована и Ирландия, создав тем самым Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии.

1. В Шотландии того времени были сильны старинные феодальные традиции.
2. Анна Мэйтленд, урожд. Кэмпбелл (ок. 1658—1734) — представительница
одного из знатнейших родов Шотландии.
3. То есть Адама и Евы.
4. Понятие “галантный” (gallant), сложившееся к середине XVII в., с трудом поддается однозначному переводу на русский язык. Оно включает в себя прежде
всего личную храбрость (в современном английском языке gallantry — воинская
доблесть), но также и обходительность, великодушие, честность, утонченность
манер и, не в последнюю очередь, владение искусством любви. В нашем переводе оно передается разными эквивалентами в зависимости от контекста.
5. В оригинале — “Romantick”, то есть относящийся к romance, роману “старого типа” (см. вступление).

[ 9 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

ходит все, чем могут похвалиться другие страны, и плодовитость
ваших добродетелей возмещает неплодородие ваших почв. Все
это, разумеется, не может доставить Вашей милости неудобств;
ибо ваша знатность и то почтение, с каким простой народ обыкновенно относится к своим господам1, создает там цветущее изобилие и радует Вас. В довершение Вашего счастья, господин мой,
Господь ниспослал Вам супругу2, наделив ее всеми красотами и
добродетелями, присущими ее полу; природной юностью и нежностью; знатнейшим происхождением. Своим благочестием,
простотой обращения и добротой она — редчайший пример
всем знатным супругам; она так же заслуживает почтения всего
света, как беззаветной любви Вашей милости, за которую она
сторицей воздает нежностью. Полагаю, Ваша мирная жизнь в
браке есть образ новосотворенной прекрасной четы в райском
саду3; да продлятся вечно молитвы и благопожелания всех, кому
выпала честь быть с Вами знакомым, с прибавлением всех благ,
которые только может доставить Вам наш свет.
Господин мой, то, что я многим обязана некоторым великим мужам вашей нации, и прежде всего Вашей милости, внушает мне дерзновение выказывать свою благодарность при всякой на то возможности; все скромные плоды своего ремесла
кладу я к Вашим ногам. Вот подлинная история мужа, столь галантного4, что он несомненно достоин Вашего покровительства; сопутствуй ему во всем такая удача, он бы не встретил столь
бесславную смерть. Вот царственный раб, с которым мне посчастливилось познакомиться в моих странствиях в Новом свете; хоть и никого не было выше меня в тех землях, мне все же
недостало власти, чтобы сохранить жизнь сему великому мужу.
Если в истории что-то и покажется вымыслом, достойным романа5, то прошу Вашу милость принять в расчет то, что те страны во всем весьма отличны от наших и производят на свет
невообразимые диковины — или, по крайней мере, они нам кажутся таковыми в силу своей новизны и причудливости. Во

[ 10 ]
ИЛ 9/2023

всем, что я сообщаю, я придерживалась правды; впрочем, пусть
о том судит разборчивый читатель. Едва ли будет похвалой моей книге, если я заверю Вашу милость, что написала ее за несколько часов, однако это сможет извинить некоторые ее несообразности, ибо я ни на мгновение не покладала пера, чтобы
обдумать написанное. Пусть одни лишь достоинства моего раба
сделают его достойным почестей, коих домогается он сам и его
нижеподписавшаяся сочинительница,
Вашей милости нижайшая и препокорнейшая слуга,
А. Бен.

История царственного раба

П

РЕДСТАВЛЯЯ вам историю сего царственного раба, я
не притязаю на то, чтобы забавлять своего читателя похождениями вымышленного героя, чья жизнь и судьба
управляются прихотью поэта. Рассказывая правду, я не помышляю украшать ее иными происшествиями, кроме тех, что случились с ее героем на самом деле. Повесть эта явится на свет в простоте, отмеченная лишь своими собственными достоинствами и
правдивыми происшествиями. Здесь достаточно подлинности,
чтобы дать пищу рассказу и сделать его занимательным, не примешивая к нему вымысла.
Я сама была свидетельницей большей части того, что вы
здесь прочтете; чего я не видела своими глазами, то я слышала
из уст главного действующего лица этой истории, самого героя,
давшего нам полнейший отчет о своих юных годах. Впрочем,
краткости ради я опущу тысячу малозначительных происшествий из его жизни. Хотя они занимали нас, когда повествование
мельчало, а приключения почти исчезали, моему читателю они
могут показаться скучными и утомительными — тем более в мире, где каждый миг может он найти себе все новые и все более
причудливые развлечения. Мы же, будучи под обаянием личности сего великого мужа, жадно поглощали каждую подробность, касавшуюся его жизни.
Сценой последней части его похождений служит американская колония, называемая Суринам1 и расположенная в
Вест-Индии.
1. Суринам был изначально основан в 1650 г. как английская колония плантаторами, переселившимися с Барбадоса. В 1667 г. колония была захвачена
Нидерландами, в том же году закреплена за ними Бредским миром, окончательно — по условиям Вестминстерского договора 1674 г.

1. В оригинале — “cousheries”, слово неясного происхождения и значения,
должно быть, заимствованное автором из “Описания Суринама” Дж.
Уоррена (1667). По всей вероятности, речь идет об обезьянках рода тамаринов, имеющих на морде растительность, которая внешне напоминает
львиную гриву.
2. Видимо, имеется в виду коллекция Лондонского королевского общества
по развитию знаний о природе, учрежденного в 1660 г. и действующего
поныне. В начальную пору своей деятельности оно неоднократно обращалось к путешественникам с просьбой привозить из отдаленных стран редкости, представляющие интерес для естествознания.
3. Также известный как “Друри-Лейн”, первый английский театр, открытый после Реставрации, основан в 1663 г. и действует до сих пор.
4. Пьеса, написанная в соавторстве сэром Робертом Говардом (1626—1698) и
Джоном Драйденом (1631—1700) и поставленная в январе 1664 г.
Современники единодушно отмечали пышность постановки и часто упоминали использованные в ней роскошные наряды из перьев. Учитывая, что на
момент премьеры Афра Бен, видимо, еще находилась в Суринаме, есть предположение, что костюм использовался в новой постановке 1668 г., а может,
и в других пьесах на “экзотические” сюжеты.

[ 11 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

Но прежде чем поведать вам историю этого благородного
невольника, следует рассказать, каким способом невольников
доставляют в эти новые колонии. Там используют рабов, ибо
они — не туземцы означенных мест, с которыми мы живем в совершенной дружбе, не посягая на то, чтобы руководить ими.
Напротив, с ними мы обращаемся с величайшей на свете братской и дружеской лаской и вымениваем у них рыбу, дичину, буйволиные шкуры и разные мелкие диковины. Среди оных: мармозетки — род обезьяны величиной с крысу или хорька, но
чудесного и изящного вида, с лицом и руками, подобными человеческим; и кушери1 — зверек, обликом подобный льву, но величиной с котенка, во всем сложенный так же, как царь зверей, но
только в уменьшенном виде. Также среди них есть мелкие длиннохвостые попугаи, крупные хохлатые, и тысяча других птиц и
зверей сказочных и удивительных видов, форм и расцветок.
Еще упомяну кожи гигантских змей, иной раз до шестидесяти
ярдов в длину; одну из таких кож можно видеть в собрании диковин Его Величества2, где также есть редкие насекомые чудесных форм и расцветок, подаренные мною лично, — одни величиной с мой кулак, другие поменьше, и все столь разнообразно
прекрасны, что человеческому искусству их не повторить.
Вымениваем мы и перья, которым туземцы придают любую форму, делают себе из них короткие наряды и прекрасные венки для голов, шей, рук и ног — а цвета их неописуемы.
Мне подарили один такой наряд, и я потом отдала его в Королевский театр3, где он служил облачением “Королеве индейцев”4; им восхищалась знатная публика, и он был неподражаем. А помимо всего этого мы вымениваем тысячу разных

[ 12 ]
ИЛ 9/2023

природных мелочей и диковинок, а также кое-что из их изделий: корзины, оружие, передники и т. п.
Мы с ними торговали разноцветными бусами, ножами, топорами, булавками и иголками — которые они использовали
лишь для того, чтобы проделывать дырки в ушах, носах и губах. В эти отверстия они продевали всякие безделушки, например, длинные бусы, кусочки сплющенной жести, латуни
или серебра, да и любую блестящую мелочь. Бусы они сплетали в передники в четверть эля1 длиной и такой же ширины,
весьма искусно украшая их цветами разных оттенков. Этот
передник они носили прямо на голое тело, как Адам и Ева —
фиговые листья; мужчины же носили длинный отрез полотна, который выменивали у нас.
Еще они нанизывают эти бусы на длинные хлопковые нити
и изготавливают пояса, чтобы к ним привязывать передники;
они могут двадцать и более раз обернуться вокруг талии, а потом крест-накрест, как плечевой ремень, и вокруг шеи, рук и
ног. Такой наряд, вместе с их длинными волосами и лицом,
расписанным маленькими пятнышками или цветами, делает
их весьма миловидными. Некоторые из красавиц, из которых
почти все изящно сложены и имеют приятные черты лица,
весьма привлекательны, ибо обладают всеми признаками красоты, кроме цвета кожи. Он у них красновато-желтый, а когда
они обмажутся маслом, как у них принято, то становятся цвета
обожженного кирпича, но гладкими, нежными и лоснящимися. Они в высшей степени скромны, робки, пугливы и стесняются, когда их трогают. И хотя все они ходят голыми, но,
сколь долго среди них ни живи, не заприметишь нескромного
поступка или даже взгляда. А поскольку они привыкли постоянно видеть друг друга без одежды, то кажется, что, прямо как
у наших прародителей до грехопадения, у них нет никаких желаний, ибо ничто не возбуждает в них любопытства. Ведь все,
что можно увидеть, они видят сразу и во всякий миг; а где нет
новизны, там и любопытству нет места.
Единственный раз довелось мне видеть пригожего юношу-индейца, умиравшего от любви к прекрасной девушке-индианке. Все его ухаживание сводилось к тому, чтобы сложить
руки, не сводить с нее глаз и общаться с ней одними вздохами. Она же, как будто влюбленного не существовало (точнее,
как будто он был ей не нужен), старательно отводила от него
взор и никогда не подходила к нему, но потупляла очи долу с

1. Эль (правильнее: элл) — старинная английская мера длины, равная 45
дюймам или 1,143 м.

[ 13 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

такой стыдливостью, какую я видела только у самых суровых
и воздержных обитателей нашего мира.
Для меня эти люди воплощали совершенное представление
о первозданной невинности, предшествовавшей познанию греха. Ясно и очевидно, что простая природа — самая безвредная,
благодушная и добродетельная наставница. Она в одиночку, если бы ей дозволили, могла бы лучше воспитать наш мир, нежели все наши человеческие изобретения. Здесь религия лишь
разрушила бы безмятежность, которую приносит им неведение; законы научили бы их преступлениям, о которых они не
имеют никакого понятия. Однажды они устроили траур и постились по случаю смерти английского губернатора, который
пообещал прийти к ним в назначенный день, но ни сам ни явился, ни известил их. Они верили, что, стоит человеку дать слово,
одна лишь смерть помешает ему сдержать его. А когда они увидели, что он не умер, то спросили: как называется в его обществе человек, который обещал то, чего потом не исполнил? Гуернатор ответил: “Такой человек — лжец, а для лица благородного
это бесчестие”. Тогда один из них ответил: “Губернатор, вы
лжец и повинны в этом бесчестии”. У них есть туземное правосудие, не знающее кривды; им неведомы порок и коварство, если только они не позаимствуют их у белых людей. Заведено у
них многоженство; жены, как состарятся, прислуживают более
молодым, которые их сменяют, но служба эта нетрудна и почетна. Других слуг у них нет, разве что невольники, взятые в плен
на войне.
На том континенте, который я посетила, не было короля;
вместо него беспрекословно повиновались старейшему из военных вождей. Военный вождь — муж, который вел их на битву, руководил ими и добивался успеха; о нем я еще расскажу
подробнее, равно как и о прочих их нравах и обычаях, лишь
только представится такая возможность.
С этими людьми, как я уже говорила, мы живем в совершенном спокойствии и полном взаимопонимании, как нам и подобает, ибо они знают, где можно найти наилучшую в стране
снедь и как именно ее добыть. За ничтожные и ничего не стоящие безделушки они поставляют нам то, чего мы не можем раздобыть сами. Мало того что они исполняют роль гончих, охотясь в лесах и саваннах, быстро пробегая по, казалось бы,
непролазным местам, простым движением ног обгоняя самого
резвого оленя и прочую дичь. Они еще и в воде ведут себя так,
что кажутся речными богами или обитателями пучин, ибо с такой легкостью плавают, ныряют и едва не живут в воде, что повелевают менее поворотливыми водными жителями. А до чего
они не могут дотянуться руками, то издалека поражают стрела-

[ 14 ]
ИЛ 9/2023

ми; они такие отменные лучники, что им ничего не стоит расщепить волосок надвое на любом расстоянии, куда способна
долететь стрела. Они стрелами сбивают апельсины и другие
плоды, причем задевают наконечником один лишь стебель, не
повреждая при этом сам плод. Итак, поскольку они нам во всех
делах крайне полезны, мы считаем совершенно необходимым
привечать их как друзей, а не обращаться с ними как с рабами.
Иначе мы и не смеем поступать, поскольку на этом континенте они многократно превосходят нас числом.
Те же, кого мы используем для работы на наших сахарных
плантациях, называются неграми, или чернокожими невольниками, а перевозят их туда следующим способом. Кому нужны рабы, тот заключает сделку с хозяином или капитаном корабля и обещает заплатить ему известную сумму, обычно
двадцать фунтов за голову, за такое число невольников, о котором договорятся, а плату внести после доставки на такую
плантацию. Итак, когда прибывает корабль, груженный рабами, тот, кто заключил сделку, поднимается на борт и получает заказанное число скопом. Допустим, заказ был на десять
человек, и в нем может оказаться только трое-четверо мужчин, остальные — женщины и дети. Может быть и так, что
обоих полов примерно поровну, но в любом случае по условиям сделки нужно принять то, что досталось.
Коромантен1, страна чернокожих, была одним из мест,
где торговля рабами оказывалась наиболее выгодной и куда
направлялись все наши крупнейшие торговцы подобным товаром. Эта народность, весьма воинственная и буйная, постоянно жила в походах, вечно враждуя то с одним, то с другим
соседним князем и беря большое число пленных. Всех плененных в бою продавали в рабство — по крайней мере, всех
простолюдинов, у которых не было средств выкупиться. Прибыль за добытых таким способом рабов доставалась одному
только полководцу, и именно у полководцев все наши капитаны и хозяева судов покупали свой товар2.
Королю Коромантена было уже больше ста лет от роду, а
сына у него не было, хотя он и имел множество красивых черных жен — ибо на свете бывает немало очаровательных кра-

1. Не страна в собственном смысле слова, а торговая фактория и крепость,
основанная англичанами в 1631 г. на Золотом берегу в Западной Африке
(ныне территория Ганы) и в 1665 г. захваченная голландцами. Один из
главнейших центров работорговли; коромантенами часто именовали проходивших через нее рабов, иногда — вообще всех привозимых из Западной
Африки в Америку невольников.
2. Особенности африканской работорговли у Афры Бен в целом описаны с
большой точностью и исторической достоверностью.

1. В расширительном смысле маврами (др.-греч. Μαρος — черный) называли представителей всех смуглых и темнокожих африканских народов, не
исповедовавших христианства.

[ 15 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

савиц этого цвета кожи. В молодые годы он произвел на свет
множество сыновей, ставших храбрыми мужчинами; тринадцать из них погибло в боях, своей смертью стяжав победу, и
остался у него единственный наследник — внук, сын одного
из сих погибших победителей. Едва он научился держать лук
в руках, а колчан за спиной, его отправили в поход, чтобы
один из старейших полководцев обучил его сражаться. От рождения у него была склонность к войне, а полководец охотно
давал ему проявить себя, и к семнадцати годам юноша стал одним из искуснейших военачальников и храбрейших воинов,
когда-либо ступавших на Марсово поле. Его почитали чудом
света и любимцем воинства. Кроме того, он был отмечен природной красотой, так поражавшей всех, кто принадлежал к
его темнокожей расе, что трепетное благоговение возникало
даже у тех, кто не знал его родословной. Так же он восхитил
и меня, глядевшую на него с изумлением и восхищением, когда впоследствии он оказался в нашем мире.
Едва он достиг возраста семнадцати лет, как полководец
погиб, сражаясь с ним бок о бок, пораженный в глаз стрелой,
которой принц Оруноко (ибо так звали этого галантного мавра1) избежал только потому, что полководец увидел, что стрела вылетела из лука и нацелена прямо на принца, нарочно
подставил голову, чтобы стрела пронзила его, а не Оруноко,
и тем самым спас его. Тогда же тяжко опечаленный Оруноко
был произведен в полководцы на место старика; и по завершении той войны, длившейся два года, принц вернулся ко
двору, где между своим пяти- и семнадцатилетием он едва успел прожить один-единственный месяц. Было решительно
непонятно, где он научился такой человечности, или, если
точнее поименовать его достоинства, такому великодушию,
таким утонченным понятиям об истинной чести, такой совершенной щедрости, такой мягкости, способной на высочайшие проявления любви и галантности, которые он выказывал людям, почти постоянно сражающимся, изувеченным
или мертвым, а сам слышал только звуки сражения и стоны.
Частично мы можем приписать их попечению некоего остроумного и образованного француза, который счел возможным
стать подобием придворного наставника для этого юного негра. Видя, как тот расторопен, ловок и понятлив, француз с
превеликим удовольствием обучил его нравственности, языку и наукам, и за это был им чрезвычайно любим и ценим.

[ 16 ]
ИЛ 9/2023

Другой причиной было следующее: вернувшись с войны, он
часто встречался с английскими торговцами и выучил не
только их язык, но еще и язык испанцев, с которыми потом
торговал рабами1.
Я часто видела этого великого мужа, беседовала с ним и
была свидетельницей многих его великих подвигов. Уверяю
своего читателя: самые прославленные дворы не смогли бы
произвести на свет человека более храброго, отмеченного и
отвагой, и великодушием, коего отличают здравое суждение,
быстрый разум и умение вести приятную и увеселительную
беседу. Он знал так много, что казалось, что он все это вычитал. Он слышал о римлянах и восхищался ими. Он слышал о
недавних гражданских войнах в Англии и прискорбной гибели нашего великого монарха2; о ней он говорил с пониманием, крайне возмущаясь допущенным беззаконием. У него было доброе и привлекательное выражение лица и изящество
хорошо воспитанного дворянина. В его природе не было ничего варварского — во всем он держался так, как будто воспитывался при каком-нибудь европейском дворе.
Этот великодушный и справедливый Оруноко разжег во
мне чрезвычайную охоту его видеть, тем более когда я узнала,
что говорит он по-французски и по-английски и что мне удастся с ним побеседовать. Но хоть я и была о нем наслышана, при
встрече с ним я так поразилась, как будто ничего о нем не знала, — столь несравненным я его нашла. Войдя в комнату, он обратился ко мне и к другим женщинам с наивысшей на свете учтивостью. Он был весьма высокого роста, но при этом сложен
столь безупречно, сколь это возможно. Лучшему из ваятелей
не удалось бы изобразить мужчину, настолько же прекрасно
сложенного от головы до ног. Лицо его было не ржаво-коричневого цвета, присущего большей части его народности, а
безупречно эбенового, или же цвета гагата3, начищенного до
блеска. Глаза его были чрезвычайно пронзительны и внушали
трепет; бельма их были подобны снегу, равно как и его зубы.
Нос у него был прямой римский, а не сплюснутый африканский. Его уста отличались несравненным изяществом, совсем
непохожим на огромные вывороченные губы, столь обычные

1. Неточность: Испания не занималась работорговлей в Западной Африке,
в отличие, например, от Португалии, чей язык действительно был широко
распространен в этом регионе как язык торговли и межнационального
общения.
2. Карл I, свергнутый сторонниками парламента, был казнен в 1649 г.
3. Гагат — разновидность каменного угля, легко поддающийся обработке и
полировке поделочный камень. Известен также как “черный янтарь” или
“черная яшма”.

[ 17 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

у других негров. Само сложение и выражение его лица было
столь благородным и соразмерным, что, если бы не цвет кожи, в природе не могло найтись ничего красивее, приятнее и
привлекательнее. В нем не было ни единой черточки, не отмеченной знаком истинной красоты. Волосы его спускались до
плеч благодаря тому, что он вытягивал их пером и постоянно
расчесывал, к чему прилагал особенные усилия. Совершенства его разума не уступали совершенствам его внешности; его
речь была восхитительна, какую тему бы он ни затрагивал; если б кому-нибудь еще довелось его послушать, тому пришлось
бы отказаться от заблуждения, согласно которому изящное
остроумие якобы есть достояние одних только белых людей,
и прежде всего христиан. Он бы признал, что Оруноко способен достойно царствовать, мудро управлять, наделен и великодушием, и искушенностью в политике, словом, так же хорошо разбирается в государственных вопросах, как любой
принц, воспитанный в самых изысканных училищах нравов и
наук или при самых великолепных дворах.
Этот описанный мною принц, чьи душа и тело были столь
чудесно украшены, был (когда, как я говорила, он еще находился при дворе своего деда) настолько же склонен к любви,
насколько это возможно всякому человеку столь храброму и
галантному. Говоря об этом, я назвала высшую cтепень любви, ибо великие души более чем склонны к этой страсти.
Как я уже говорила, старый полководец пал, пронзенный
стрелой, сражаясь в бою рядом с принцем, и в полководцы
произвели Оруноко. У погибшего старого героя осталась единственная дочь, такая красавица, что для описания ее достаточно сказать, что она ни в чем не уступала благородному мужу и
была прекрасной черной Венерой рядом с юным Марсом, имела такой же обаятельный нрав, как он, и множество уточненных добродетелей. Я видела, как по ней вздыхали сотни белых
мужчин, приносили к ее стопам тысячи клятв — и всё напрасно. Она воистину была настолько хороша, что достоин ее был
один лишь принц ее государства.
Оруноко, вернувшись с войны (уже завершившейся) и посетив двор своего деда, счел за благо нанести визит Имоинде, дочери своего приемного отца — погибшего полководца, принести ей извинения за то, что его спасение стало причиной смерти
ее родителя, и преподнести ей в дар невольников, захваченных
в последнем сражении, в качестве победных трофеев ее отца.
Явившись в окружении всех выдающихся молодых воинов, он
был бесконечно изумлен красотой этой прекрасной царицы ночи, чей вид и нрав превосходили все им виденное, ее очаровательной скромностью, с которой он был принят, нежностью

[ 18 ]
ИЛ 9/2023

взора и вздохов в печальный день почестей, оказанных таким
великим мужем, как Оруноко, принцем, о котором она слышала столько достойного изумления. Трепетность, с которой она
приняла его, и нежность ее слов и поведения, когда он остался
у нее, полностью завоевали его сердце, и покоритель ощутил
себя покоренным. Сначала наговорив ей любезностей, а потом
представив ей полтораста невольников в оковах, он глазами
своими показал, что не так уж неуязвим для ее чар. Сама же
Имоинда, желавшая лишь этой славной победы, радостно уверовала, что понимает это бессловесное наречие новорожденной любви, и с этого мига стала, помимо природной своей красоты, использовать и всевозможные уловки.
Принц вернулся ко двору в совсем других чувствах, чем
прежде; хотя он почти не говорил о прекрасной Имоинде, но
имел удовольствие слышать, как все его подчиненные только
и говорят что об очаровании этой девы. Даже в присутствии
старого короля они восхваляли ее, преувеличивая — если это
возможно — виденные ими красоты. Ни о чем другом они не
говорили, по всем углам раздавался шепот лишь об одном:
“Имоинда! Имоинда!”.
Нетрудно вообразить, что Оруноко не стал медлить со вторым визитом, а также, учитывая его благородство, с тем, чтобы признаться Имоинде, что он ее обожает. Мне часто приходилось от него слышать, как он удивлялся, что за странное
воодушевление привело его, не знавшего любви и не привыкшего беседовать о женщинах, к разговорам о предметах столь
нежных и страстных. Впрочем, по его же словам (об этом говорил он с большой радостью), некая новая и дотоле неведомая
сила научила его сердце и уста наречию любви, и к тому же, на
его удачу, разъяснила его страсть Имоинде. Она была тронута
тем, что он сказал, и отозвалась словами, поразившими его в
самое сердце, с дотоле неведомым ей удовольствием.
Он, впрочем, не злоупотреблял щедротами любви, но использовал свое благополучие в лучших целях. Порока он не ведал и пламя страсти направлял на одну лишь добродетель — конечно, если в любви возможно провести такое различие,
особенно в той стране, где мужчины берут себе столько жен,
сколько смогут содержать, и где единственный грех и преступление по отношению к женщине — прогнать ее и бросить на
произвол нищеты, позора и несчастья. Столь дурные обычаи
распространены лишь в христианских странах, где они прикрываются именем религии, и люди, лишенные добродетели или
нравственности, полагают, что этого достаточно. Но Оруноко
был не таков; имея верные понятия о чести, он сделал ей предложение, им не ограничившись. Он еще и поклялся Имоинде

[ 19 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

вопреки обычаям своей страны, что, покуда будет жив, не возьмет себе другой жены и что ни старость ее, ни морщины не заставят его переменить решение. Ведь ее душа вечно пребудет
прекрасной и юной, а из его сердца никогда не исчезнет представление о ее нынешних прелестях, и из сердца он будет извлекать тот образ, которого больше не сможет найти у нее на лице.
После тысячи уверений Оруноко в постоянстве его любовного пыла и вечности ее власти над ним Имоинда милостиво согласилась принять его в мужья — а точнее, принять
величайшую честь, какую только могли оказать ей боги.
В таких случаях у них соблюдается некая церемония, но я
забыла спросить, каков именно ее порядок. Так или иначе,
обе стороны заключили, что в знак почтения к деду принца
именно он должен первым узнать об их замысле — ведь монарху они выказывают самое безропотное повиновение, особенно если он еще и родитель.
В свою очередь, старый король, обладатель множества жен
и наложниц, не имел недостатка в придворных льстецах, внедрявших в его сердце тысячу нежных чувств к юной красавице
и представлявших ее как самое очаровательное создание, которым ему только доводилось обладать за долгие годы своей
жизни. Из-за этого его старое сердце, будто погасшая головня,
готовая снова вспыхнуть, ощутило новые искры любви и стало
разгораться. Дожив до второго детства, он нетерпеливо ждал,
когда увидит это прелестное существо, с которым — увы! — ему
остается лишь невинно играть. Но далее ему пришлось задуматься, как именно убедиться в том, что она и вправду столь
прелестна, прежде чем призвать ее ко двору (девицы там не появлялись, разве только на потребу короля). Пока он так размышлял, ему донесли, что Имоинда почти несомненно сделалась возлюбленной принца Оруноко, каковое известие его
слегка раздосадовало, но заодно позволило осуществить вот
какой замысел: однажды, когда принц уйдет на охоту, он вместе с неким знатным человеком под видом его невольника и
слуги отправится к Имоинде и поднесет ей подарок, будто бы
от принца. Тогда он сможет неузнанным увидеть эту красавицу
и заодно узнать, какие слова она передаст принцу в ответ на подарок; по ним же он сможет понять и состояние ее сердца, и
степень ее влюбленности.
Осуществив описанное, старый монарх увидел Имоинду и
воспылал к ней страстью. Нашел он ее в точности такой, как
ее описывали, и уже готов был не откладывать своего счастья, когда вдруг понял, что на пути к ее сердцу лежит препятствие. Виной сему было то, что свои впечатления от подаренного принцем она высказала в таких нежных, ласковых и

[ 20 ]
ИЛ 9/2023

милых выражениях, c такой любовью и радостью, недоступной притворству, что уже не могло быть сомнений: она совершенно влюблена в Оруноко. Король был уязвлен, но тут же
нашел и лекарство: люди покоряются монарху с не меньшей
охотой, чем богам, и потому чувство долга вынудит Имоинду
сделать то, чего ей не позволяет чувство любви.
Итак, едва успев вернуться в покои, он послал Имоинде королевскую вуаль. Такова церемония приглашения: король посылает вуаль даме, которую собирается почтить своим ложем.
Укрывшись ей, дама тем самым отдается под власть короля; не
подчиниться этому обычаю — значит не просто обречь себя на
смерть, но и выказать самое возмутительное неповиновение.
Нелегко вообразить удивление и горе, охватившие прекрасную деву при этом известии и зрелище. Впрочем, поскольку проволочки в таких делах опасны, а мольбы — хуже
измены, то она, дрожа и едва не лишаясь чувств, под принуждением позволила скрыть себя под вуалью и увести прочь.
Так доставили ее ко двору, куда привели и короля, уже велевшего заготовить роскошную баню. Он торжественно уселся под навесом, чтобы встретить страстно им желаемую девицу, которую он повелел отвести к себе в покои. Сначала ее,
предварительно раздев, отвели в баню и заперли двери, не
оставив ей выхода. Король же без лишних ухаживаний приказал ей сбросить вуаль и прийти в его объятия. Но Имоинда,
вся в слезах, бросилась на мраморный пол на краю бани и стала умолять короля выслушать ее. Она сказала ему, что, будучи
девицей, гордилась бы своей данной свыше славой — иметь
возможность усладить короля; но по закону он не мог и по королевской своей милости не посмел бы отбирать у кого бы то
ни было его законную жену. Потому-то она и решила, что введет его в тяжкий грех, если не откроет своего истинного состояния и не скажет ему, что отдана другому и потому не может познать счастья принадлежать ему.
Взбешенный этим препятствием король немедля потребовал назвать имя того смутьяна, что посмел жениться на женщине ее достоинства без его согласия. Имоинда, видя его яростные глаза и дрожащие руки (от старости или гнева — не
знаю, но ей думалось, что все же от гнева), чуть было не раскаялась, что так много рассказала, и испугалась, что на принца обрушится буря. Потому она наговорила того, что могло бы
утишить пламя королевского гнева и сделать так, чтобы он услышал это имя в спокойствии духа. Но не успела Имоинда ничего сказать, как король догадался, кого она подразумевает,
но виду не подал. Вместо этого приказал он ей сбросить вуаль
и отдаться его ласкам, иначе — клялся он богами — этому сча-

[ 21 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

стливому избраннику, которого она собирается назвать, не
сносить головы, будь он сам Оруноко. “Итак, — сказал он, — отрекись от этого брака и поклянись, что ты девица”. Имоинда
ответила: “Клянусь нашими божествами, что так и есть, ибо
мой муж еще не познал меня”. “Довольно и этого, — сказал король, — чтобы удовольствовать мою совесть и душу”. С этими
словами он встал с престола и ввел ее в баню вопреки ее тщетному сопротивлению.
Тем временем принц, вернувшись с охоты, решил навестить
свою Имоинду, но не застал ее дома; кроме того, он прознал,
что ей прислали королевскую вуаль. Это известие его разъярило, и Оруноко едва смогли удержать от того, чтобы он в своем
неистовстве не наложил на себя руки. Сначала превозмогла сила, а после разум: были употреблены всевозможные доводы
против его гнева, самый же для него убедительный — то, что
дряхлость короля не позволит ему обесчестить Имоинду. Он
подчинился этому упованию, ибо оно более всего его услаждало и льстило ему. Но это не могло полностью погасить страстей, порою бушевавших в нем и разражавшихся бурями. До
тех пор, пока сохранялось в нем благоговейное чувство долга
перед старшими родственниками, присущее тамошним юношам, принца не могли умиротворить одни лишь слова о том,
что его отец слишком стар, чтобы нанести ему оскорбление.
Оруноко нельзя было убедить, что ему ни к чему вздыхать и оплакивать возлюбленную, которой ему не вернуть всей своей силой и храбростью. Порою он восклицал: “Друзья мои! Будь она
заперта от меня в обнесенных стенами городах или заточена в
прочнейших крепостях, похить ее у меня волхования или чудовища — я бы преодолел любую опасность, чтобы вызволить ее.
Но здесь, в объятиях немощного старца, моя юность, мой яростный любовный порыв, мое воинское искусство, мое жаркое
желание славы — все бесполезно. Имоинда для меня столь же
безвозвратно утеряна, как если бы ее похитили холодные объятия смерти. Увы! Ее уже никогда не вернуть. Даже если я прожду унылые годы, пока рок не сведет старого короля в могилу, — и тогда Имоинда не возвратится. Ведь моему счастью
воспрепятствует обычай, объявляющий гнусным преступлением брак сына с женами или наложницами его отца, — если только я не подам дурного примера моим наследникам или не покину родину и не скроюсь с ней в некоем неведомом мире, где о
нас ничего не слыхали”.
На это ему возразили, что случай тут совсем другой, ибо
Имоинда — его законная жена по договору, а сам он — потерпевший. Если принц того пожелает, он может взять Имоинду обратно, поскольку закон был нарушен со стороны его деда; если

[ 22 ]
ИЛ 9/2023

Оруноко сможет перехитрить деда и вызволить Имоинду из
отана1 (так называется дворец королевских женщин, нечто
вроде сераля), он поступит и по справедливости, и по закону.
Эти рассуждения возымели хоть какую-то силу, и он бы
полностью утешился, когда бы не думал об Имоинде, попавшей в руки его деда. Впрочем, был он так влюблен, что решил
верить лишь в то, что благоволило его надеждам, и узнать из
уст самой Имоинды то, что могло его успокоить, — похищено
ли у нее то благословение, которым она обязана одной лишь
его верности и любви. Но поскольку женщин было очень непросто увидеть (в отан мог входить лишь сам король, приходивший позабавиться с одной из жен или наложниц, любым
же другим мужчинам в любое другое время вход был воспрещен под страхом смерти), Оруноко никак не мог придумать,
как ему повидаться с Имоиндой.
Пока Оруноко терзался муками любви и испытывал ужаснейшие на свете страдания, престарелый король тоже не избег
своей доли бедствий. Его тревожило, что неодолимая страсть
понуждает его украсть у родного внука сокровище, которое тот
не мог не ценить превыше всего; ведь Имоинда была красивейшей из всех виденных им дев и к тому же соединяла сладость и
невинность юности и целомудрия с несравненным обаянием и
остроумием. Король заметил, что всякий раз, когда он заключал прекрасную Имоинду в свои немощные объятия, она лишь
вздыхала, плакала и думала об Оруноко. Часто она не могла
сдержаться, чтобы не говорить о нем, хотя за то, что она продолжала пылать страстью, по обычаю полагалось лишать жизни. Но Имоинда говорила не только о возлюбленном, но и о
принце, который ее слушателю был дорог, и о достоинствах
человека, который до сих пор наполнял душу старца радостью
при каждом упоминании о его отваге или даже о самом его имени. Эта старческая привязанность к нашему юному герою и дала Имоинде способ тысячу раз заговорить о нем, не вызвав возражений; снисходительность старого короля позволяла, к ее
удовольствию, этим речам произноситься столь часто.
Помимо этого, король не раз справлялся, чем занимается
принц; те же, у кого спрашивал, были невольниками добродетелей и талантов принца, и потому отвечали так, чтобы лучше ему послужить. Они уверяли престарелого короля, что
принц будто бы охладел к Имоинде и добровольно уступил ее
1. В языке народности фанте, проживающей на территории современной
Ганы, есть слово “odan” (дом, помещение), восходящее, видимо, к турецкому “oda” (комната, прежде всего в гареме) или персидскому “отаг” (шатер,
комната).

[ 23 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

для королевских утех; сам же он якобы провождал время с математиками, укреплениями, офицерами и охотниками.
Старого влюбленного это порадовало, и он не преминул донести эти известия до ведома Имоинды, полагая, что она по
примеру юного влюбленного тоже отстранит свое сердце и удовольствуется его объятиями. Но как она ни старалась при этих
печальных вестях внешне выказывать равнодушие и спокойствие, сердце ее разрывалось, и стоило Имоинде остаться одной,
как она изливала свои горести и печали в слезах и рыданиях.
Донесения королю о своем поведении принц считал нужным по возможности подкреплять действиями; когда он появлялся в присутствии короля, лицо Оруноко не выдавало его
сердца. Поэтому вскоре старец убедился, что принц больше не
влюблен в Имоинду, и стал брать его в свиту, в “отан”, пировать со своими наложницами. Но стоило ему однажды вместе с
королем вступить в покои Имоинды, как от одного ее взгляда,
несмотря на всю решимость, он чуть было не провалился
сквозь землю. Так бы и случилось, когда бы его не подхватил
Абоан, стоявший с ним рядом юноша; это вместе с переменой
лица выдало бы Оруноко, если бы старый король взглянул в ту
сторону. Я по опыту убедилась, что зря смеются при словах
“Негр может сменить раскраску”, ибо я видала, как чернокожие краснеют и бледнеют не реже и не менее заметно, чем прекраснейшие из белых. Не стоит сомневаться, что в тот день подобные превращения были заметны у обоих влюбленных.
Имоинда, не без радости увидевшая перемену лица у принца и
заметившая свою собственную, поспешила отвлечь внимание
короля, встретив его крепкими объятиями; это нанесло сердцу
несчастного гибнущего принца новую рану. Но пока король
разглядывал некое изящное изделие рук Имоинды, она успела
дать принцу знак разгневанными, но мечущими любовь глазами, что ее возмущает его холодность и угнетает ее собственное
тягостное пленение. Глаза Оруноко тоже не умолчали, но ответили глазам Имоинды, насколько это возможно глазам, движимым самым нежным и страстным на свете сердцем. Ответ их
был столь прекрасен и убедителен, что Имоинда более не сомневалась: она и есть единственная услада и радость души, заявляющей взором права своей любви, которой она с величайшей охотой была готова покориться. На этом могучем языке
они за мгновение изъяснили друг другу все помыслы своей души, а также то, что для полного счастья им не хватает лишь
удачного случая. Но стоило Оруноко увидеть, как Онахаль
(бывшая старуха-жена короля, ныне присматривающая за
Имоиндой) открывает другую дверь, а за ней — застеленное ложе со сладостями и цветами для утех короля, который тут же

[ 24 ]
ИЛ 9/2023

увел дрожащую жертву с его глаз на уготованную постель... какая же ярость и дикое неистовство охватили его сердце! Держать их под спудом и страдать бесшумно принцу было тем более невыносимо, и его душу раздирало десять тысяч язв. Для
излияния своих страданий ему пришлось удалиться; он рухнул
на ковер и долго пролежал в мучениях, лишь иногда вздыхая:
“О Имоинда!”. Когда же Онахаль завершила в покоях необходимые приготовления и заперла дверь, она ушла дожидаться,
пока не позовет король; услышав, как в соседних покоях кто-то
вздыхает, она вошла туда и, застав принца в плачевном состоянии, решила ему помочь. Онахаль дала ему снадобий, оказавшихся бесполезными; наконец по его вздохам и упоминаниям
Имоинды она разгадала природу его болезни и сообщила
принцу, что у него нет причин убиваться. Если бы, говорила
Онахаль, он знал короля так же, как она, то не потратил бы и
мгновения на ревность; сама же она не сомневалась, что в недуге принца частично повинна Имоинда. Того же мнения придерживался и Абоан, и им обоим удалось убедить принца набраться прежней смелости. Все присели на ковер, и принц
рассказал Онахаль столько всего лестного, что наполовину
убедил ее принять его сторону. Она же ему пообещала, что до
поры до времени будет потакать его справедливым желаниям
и поведает Имоинде, сколь он был верен, сколько страдал и
что рассказал.
Эти речи продолжались, пока не позвал король, дав Оруноко определенное удовлетворение; Онахаль воодушевила его, и
он принял вид столь веселый, сколь это возможно было человеку в его обстоятельствах. Вскоре его призвали внутрь вместе
с другими ждавшими снаружи. Король велел играть музыку; по
его же приказу собралось несколько его молодых жен и наложниц, которые принялись перед ним плясать. Имоинда исполнила танец с таким изяществом и очарованием, что превзошла
всех остальных так же, как превосходила их красотой, и удостоилась подарка, назначенного в награду за лучшую пляску.
Принц был еще более заворожен миловидностью и изысканностью этой красавицы; пока он глядел, а она плясала, Онахаль вместе с Абоаном отошли к окну.
Как я уже говорила, Онахаль была одной из бывших наложниц престарелого короля; утратив красоту, они делались блюстительницами или гувернантками для новых и более молодых. Им поручалось обучать молодых всем распутным
искусствам любви, в коих они сами некогда преуспели; старые
подвергали торжествующих молодых всяческим утеснениям
свободы в отместку за то, что они их лишили прежнего достоинства. Они завидовали тем усладам, любезностям и подаркам,

[ 25 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

которые раньше предназначались им, пока не иссякли их
юность и красота, а теперь безразлично минуют их и поступают одним лишь едва распустившимся юницам. И вправду, для
увядшей красоты нет ничего больнее, чем видеть в себе прежде обожаемые, а ныне пришедшие в упадок черты; видеть, как
ласки, раньше расточавшиеся им, достаются новым красоткам;
слышать, проходя мимо: “Когда-то она была обворожительной
женщиной”. Итак, все эти брошенные дамы стремятся отомстить дамам цветущим и радостным за беспощадную тленность
времени. Именно из-за этой их суровости Оруноко тысячекратно опасался, что никогда не добьется, чтобы Онахаль позволила ему увидеть Имоинду. Но, как я уже сказала, теперь
Онахаль отошла к окну вместе с Абоаном.
Этот юноша не просто принадлежал к знатному роду, но и
был на диво сложенным и прекрасным на вид. Часто отводя короля в “отан”, он покорил сердце пожилой Онахаль, еще не забывшей, как приятно быть влюбленной. Хотя лицо ее и подурнело, ее рассудок и остроумие остались прежними; этим она
еще могла прельщать многих, даже юного Абоана, которому
доставляло наслаждение развлекать ее любовными речами.
Также он понимал, что в угождении этим фавориткам лежит
путь к величию; так поступали все люди, вершившие важные
дела при дворе. Абоан заметил и то, что его удостаивают куда
более нежными и манящими взглядами, чем других юношей в
его положении. Теперь же, видя, что расположение Онахаль
совершенно покорило принца, он не уставал вздыхать ей на
ухо, нежно на нее глядеть и возбуждать в ней надежду, что ей
будто бы удалось покорить его сердце. Он видел, что ей это
нравится и она всячески домогается его любви; но лишь только кончилась церемония, а король ушел, Абоан оборвал беседу
и расстался с Онахаль до истечения дня.
Тем вечером Абоан не преминул доложить принцу о своей
удаче и о том, какие выгоды сулят услуги Онахаль в его любовных делах с Имоиндой. Принц был сам не свой от радости и
просил Абоана, если возможно, так приласкать Онахаль, чтобы полностью подчинить ее, а этого проще всего добиться,
выполнив ее желания. Оруноко сказал: “Когда ее жизнь окажется в твоих руках, она должна исполнить то, что ты попросишь от моего лица”. Абоан его понял и заверил, что так проявит себя в любви, что величайшая мастерица любовных
искусств не сможет разобрать, притворялся он или был искренен. Они с великим нетерпением стали ждать новой возможности попасть в отан.
Войны продолжались, наступало время вести войско на
битву; принц не мог более медлить с выступлением в поход.

[ 26 ]
ИЛ 9/2023

Каждый день казался ему унылым годом, если он не видел
Имоинды; он думал, что не переживет, если ему придется уйти, не удовлетворив своего желания. Потому он нетерпеливо
ждал следующего королевского визита, и все случилось по
желанию принца — визит вскоре воспоследовал.
Беседа, которую вели взоры двух влюбленных, не прошла в
полной тайне: старый ревнивый влюбленный на этот раз заметил ее, точнее, у него было множество льстецов, сообщавших,
что заметили ее. Принца поскорее отправили в воинский лагерь, и он понял, что новых визитов в отан ему совершать не
дозволят. Потому он призывал Абоана предпринять последнее
отчаянное усилие и объясниться с Онахаль — быть может, она,
наконец насладившись молодым любовником, даст принцу
возможность переговорить с Имоиндой.
Принц и Абоан, условившись обо всем этом, сопроводили
короля в отан, как велел обычай. Там же, пока все смотрели
на пляски и причудливые позы королевских наложниц, призванные развлекать короля, Онахаль подозвала к себе Абоана
и нашла его крайне отзывчивым к ее желаниям. Оказавшись
с ним там, где, ей думалось, ее не слышно, она вздохнула и
нежно воскликнула: “Ах, Абоан! Когда же ты заметишь мою
страсть? Исповедую ее устами, ибо глаза мои могут солгать;
но ты и так уже заметил, что они не скрывают моего пыла. Не
подумай, что лишь потому, что я брошенная королевская наложница, я считаю, что полностью лишена очарования. Нет,
Абоан! Еще осталось во мне достаточно чарующей красоты, и
я очень хорошо научилась угождать, а не быть желанной. У
меня еще могут быть возлюбленные, но мне не нужно никого,
кроме Абоана”. На это наполовину притворствующий юноша
ответил: “Госпожа, вы и так по моим глазам убедились, что
еще способны покорять. Думаю, вы из жалости ко мне снизошли до этой нежной исповеди. Впрочем, госпожа, слова
так мало в нашей стране употребляются для ухаживания, что
редко у нас бывает счастливая возможность высказать все,
что на душе. То немногое время, которое у нас есть, придется
уделить более верным доказательствам любви, чем речи и
вздохи; именно их я и жажду”.
Он произнес это так, что Онахаль сразу уверовала в его
слова и надеялась на них, как на истину. Охваченная радостью от того, что склонила к своим желаниям прекраснейшего из подданных короля, она вынула из ушей две крупные
жемчужины и велела Абоану вдеть их в уши себе. Он хотел
было отказаться, воскликнув: “Госпожа, это не те доказательства любви, что я ждал; лишь удачный час наедине с вами сможет осчастливить меня”. Но, вложив жемчуга ему в руку, она

[ 27 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

нежно прошептала: “Ах! Не бойтесь выдумок женщины, когда сама любовь направляет ее мысли”. Сжав Абоану руку,
Онахаль воскликнула: “Этой ночью вас осчастливят. Приходите к воротам апельсинового сада за отаном, и там я вас приму около полуночи”. Вот так они условились, и Онахаль ушла
от Абоана, чтобы никто не заметил, что они беседовали.
Женщины все еще танцевали, а король лежал на ковре, с
превеликим удовольствием наблюдая за ними, а особенно —
за Имоиндой. В тот день она казалась еще прекраснее обычного, воодушевленная добрыми вестями о любовном постоянстве принца, полученными от Онахаль. Принц лежал на
другом ковре в противоположном конце залы, направив
взгляд на предмет своих воздыханий; куда двигалась или поворачивалась Имоинда, туда устремлялись и его глаза, и она
одна приводила его душу и взор в движение. Сама же Имоинда свои глаза употребляла только на то, чтобы с бесконечным
удовольствием любоваться той радостью, в которую она приводила принца. Но из-за того, что она больше смотрела на него, чем себе под ноги, Имоинда вдруг споткнулась; он стремительно вскочил с ковра и поймал ее в объятия, не дав упасть,
и его радость от соприкосновения с ней заметили все собравшиеся. Принц прижал ее к груди, совершенно позабыв о почтении, которое следовало оказывать королевской наложнице,
и о том наказании, что полагалось за подобные вольности. На
его счастье, сообразительность Имоинды (которая больше
пеклась о его безопасности, чем о своей) принудила ее высвободиться из объятий и снова пуститься в пляс — иначе бы его
тут же лишили жизни. Тем временем престарелый король,
ревнивый до невероятия, в гневе вскочил на ноги, прервал
все развлечения, увел Имоинду в ее покои, а принцу велел
передать приказ немедля возвращаться в лагерь. В случае же,
если его снова застигнут ночью при дворе, его полагалось
казнить смертью, предусмотренной для упорствующих нарушителей.
Сами вообразите, с какой радостью воспринял эти известия Оруноко, чью неуемную страсть к Имоинде проклинали
все любившие его люди; теперь он понял свою ошибку, но
воскликнул, что за любой другой подобный миг готов будет
расстаться с жизнью.
В отане из-за этого происшествия началось смятение; особенно волновалась Онахаль, ибо от присутствия Оруноко зависело ее счастье — ведь без принца нечего ждать и Абоана.
Потому перед уходом они договорились, что принц с Абоаном вместе явятся ночью в сад отана, где были только апельсиновые и лимонные деревья, и там будут ждать ее указаний.

[ 28 ]
ИЛ 9/2023

Итак, до наступления ночи они удалились, испытав немало горя и оставив короля во владении прекрасной девой. Но
ничто не могло насытить ревность влюбленного старца; он
не давал себя одурачить и настаивал, что Имоинда нарочно
споткнулась, чтобы упасть в объятия Оруноко. Напрасно отстаивала она свою невиновность — король был стар и упрям,
и ему не менее чем наполовину удалось убедить ее, что его
страх не случаен. Король отправился в покои и послал гонца
разыскать принца и выяснить, собирается ли тот повиноваться его приказу. Гонец вернулся и сообщил, что нашел принца
погруженным в раздумья и совершенно не готовым к походу, — тот развалился на земле и почти ему не отвечал.
Это известие утвердило короля в ревности, и он приказал
скрытно и тщательно наблюдать за движениями Оруноко; стоит тому выйти из покоев, за ним тут же должен был следить
тот или иной соглядатай. Итак, когда приблизилось время идти в лимонный сад, он покинул покои, взяв с собой одного
Абоана. За ним следили до самых ворот отана, увидели, как он
вошел внутрь, и постановили обо всем донести королю.
Едва Оруноко и Абоан вошли, как Онахаль уже повела
принца в покои Имоинды, которая, не зная собственного счастья, покоилась на ложе. Онахаль оставила там принца, предоставив ему пользоваться столь удачной возможностью, а сама повела Абоана в собственные покои. Там-то он и выказал
образец верности своему принцу: чтобы подарить Оруноко
эту возможность, Абоан позволил Онахаль ублажать себя в
постели.
Принц нежно разбудил Имоинду, которая немало обрадовалась, увидев его у себя, но при этом разразилась рыданиями.
Думаю, он умолчал о том, что не сказал девице ничего, что
могло бы склонить Имоинду позволить ему вступить в права
любви и завладеть тем, что ему предназначалось. Полагаю,
недолго она сопротивлялась его рукам, желавшим добраться
туда, куда им хотелось. Располагая счастливым случаем, ночью, тишиной, юностью, любовью и страстью, он вскоре
одержал верх и в единый миг похитил то, чего его престарелый дед столько месяцев тщетно добивался.
Трудно представить себе наслаждение двух юных любовников или те клятвы, которые она расточала принцу и согласно которым она до самой этой ночи оставалась нетронутой
девой, а то, что она делала с его дедом, не лишило ее ни малейшей частицы ее девической чести. Милосердные и правосудные боги хранили Имоинду для ее опального повелителя,
которому она досталась по праву. Нельзя описать порывы
чувств, испытанные принцем, когда он слышал столь оболь-

[ 29 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

стительную речь из любимых уст и сжимал в объятиях ее тело, коего так долго жаждал. Ничто его теперь не терзало, кроме необходимости покинуть ее, — он поведал ей о принуждении и приказах короля. Впрочем, Оруноко уходил
довольным — раз уж старый король до сих пор не смог лишить его наслаждений, уготованных ему одному, то и в будущем не сможет ему навредить. Когда утихнет скандал с вуалью, вызванный лишь тем, что она уже была замужем, она,
как ему представлялось, окажется невиновной и в безопасности, даже пусть и в руках короля. Он же отправится на завоевание мира и добудет ей все, чего она лишилась, не приняв
королевской вуали. Вот так он среди тысяч наслаждений оплакивал тяжкую судьбу молодости и красоты, подвергнутых
столь жестокой участи. Хотя такой награды желали и добивались все юные девушки королевства, Имоинду от нее можно
было и избавить.
Но, занятые столь многотрудными ласками, они совершенно позабыли о ходе времени и о том, что рассвет уведет Оруноко далеко от единственной его услады. Вдруг в отане раздался громкий шум и странные голоса. Принц освободился от
объятий перепуганной Имоинды и помчался за боевым топориком, который он по обыкновению носил за поясом. Не
имея времени одеться, он противостоял тем, кто уже пытался
открыть дверь. Они делали это так яростно, что Оруноко не
смог бы ее удержать, и ему пришлось прокричать зычным голосом: “Кто бы ни были те, что имеют дерзость так грубо врываться в эти покои, знайте: я, принц Оруноко, покараю первого, кто войдет, верной смертью. Потому ступайте прочь и
знайте: этой ночью покои посвящены мне и моей любви, а королю они достанутся завтра”.
Это он произнес так решительно и уверенно, что они быстро отошли от двери, но при этом отозвались: “Мы явились
по королевскому приказу. Услышав твой голос, о принц, мы
все равно что проникли в покои, ибо нашли то, что искали.
Теперь мы можем доложить королю, что его опасения были
не напрасны, а ты сам ищи себе спасения, как тебе советуют
друзья”.
С этими словами они удалились, а принцу пришлось быстро и печально проститься со своей Имоиндой. Она верила в
силу своих женских чар и полагала, что успокоит гнев ревнивого монарха, сказав, что ее будто бы застигли врасплох, а
принц пробрался в ее покои силой. Теперь ее заботила одна
только жизнь принца, и потому она гнала его в лагерь и без
особого шума убедила уйти. Преуспела не она одна: Абоан и
Онахаль также, обратившись к нему, поклялись, что сочинят

[ 30 ]
ИЛ 9/2023

какую-нибудь ложь, дабы защитить Имоинду. Наконец, с камнем на сердце, мертвенным взором и опечаленной душой
Оруноко отправился в лагерь.
Вскоре уже сам король лично явился в отан. Увидев там
Имоинду, он исполнился ярости и обрушился на ее лукавство
и вероломство, грозя ее царственному возлюбленному. Она
же простерла лицо к его стопам, оросила пол слезами и взмолилась о прощении греха, совершенного ею не по своей воле.
Онахаль, также павшая на колени вместе с ней, могла засвидетельствовать, что без ведома Имоинды принц ворвался к
ней в покои и обесчестил ее. Она говорила так вопреки совести, но ради спасения жизни ей неизбежно приходилось идти
на этот обман. Она знала, что не нанесет вреда принцу, —
ведь он бежал в расположение войска, которое сплотится вокруг него и защитит от любой напасти.
Мысль о том, что Имоинду обесчестили, сказалась на способе королевской мести: поначалу он сам думал стать ее палачом, а теперь решил оставить ее в живых. Но так как среди их
народа величайшим грехом считается соприкоснуться с женщиной, которую уже взял сын, отец или брат, король теперь
смотрел на Имоинду как на нечто оскверненное и недостойное его объятий. Внуку ее он тоже отдать не мог, ибо она уже
получила королевскую вуаль. Потому он удалил ее из отана
вместе с Онахаль, которую поместил в надежные руки, заодно приказав продать их обеих в рабство в чужую страну, —
христианскую или языческую.
Сей жестокий приговор, бывший для них хуже смерти,
они просили отменить; но мольбы оказались тщетными, и он
был неукоснительно исполнен, причем в такой тайне, что никто ни в отане, ни за его пределами ничего не узнал об их исчезновении.
Впрочем, престарелый король совершил все это с большой неохотой, при этом убеждая себя, что одержал великую
победу над собой, приняв решение и доведя его до конца. Теперь он верил, что любовь его была незаслуженной и что
нельзя было думать, что боги или Заоблачный Вождь (так они
зовут неведомое божество1) допустили бы добрые последствия от дурного поступка. Понемногу он стал прощать Оруноко и говорить, что у того были веские основания. Теперь вся-

1. В религии ряда первобытных народов существовало представление об
изначальном “небесном боге”, сотворившем мир и человека, а впоследствии
ушедшем на покой, устранившемся из мира или иначе утратившем связь с
людьми. В наблюдениях христианских миссионеров эта фигура, как правило, интерпретировалась как искаженное восприятие единого Бога-творца.

[ 31 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

кий смог убедить короля, насколько страстно принц обожал
Имоинду; в этом признавались даже те, кто раньше говорил
обратное, пока пламя не угасло. Король был стар, не мог обороняться в случае войны, не имел живых родных детей, один
только Оруноко мог удержать его на троне. Принца король
считал человеком, униженным сначала похищением его любовницы (вернее, жены), а потом разлукой с нею. Он боялся,
что Оруноко впадет в отчаяние и сотворит какую-нибудь жестокость — либо с самим собой, либо с оскорбившим его престарелым дедом, и потому стал горько раскаиваться в немилости, которой он в ярости подверг Имоинду. Кроме того,
король рассудил, что по чести должен был ее убить за это преступление, если оно имело место. Ему следовало проявить учтивость к благородной девице и благородно умертвить ее, а
не продавать ее, как обычную невольницу. Это есть величайшая и самая унизительная месть, которой тысячекратно
предпочитают смерть и умоляют о ней; так умоляла Имоинда,
но не была удостоена подобной чести. Итак, понимая, что
Оруноко не станет терпеть подобного оскорбления, король
решил придумать оправдание своей скоропалительности. С
этой целью он отправил в лагерь гонца, велев тому поговорить с принцем о случившемся, добиться от него прощения и
попытаться утолить его горе, но ни в коем случае не сообщать, что Имоинду продали в рабство, а лишь заявить, что ее
будто бы казнили; король знал, что иначе прощения не будет.
Прибытие гонца застало принца уже готовым вести войска на врага, но, едва услышав о нем, Оруноко велел отвести
гонца к себе в шатер, обнял его и радушно принял. Впрочем,
радость его быстро поубавилась, когда он заметил понурый
вид гонца; Оруноко немедля справился о причине уныния, а
также, не терпя проволочек, задал сразу тысячу вопросов и
все — касательно Имоинды. Ответов ему, впрочем, не требовалось, их он мог и сам отыскать во вздохах и взглядах гонца.
Гонец рано или поздно бросился принцу в ноги, принялся целовать их с покорностью человека, который собрался умолять о чем-то, чего не смел высказать. Гонец умолял Оруноко
спокойно выслушать его донесение, призвать на помощь всю
свою благородную и геройскую отвагу, дабы вынести ужасные известия, которые он обязан передать. Оруноко, глубоко
вздыхая, слабеющим голосом ответил: “Я вооружен против
самых страшных вестей, ибо знаю, что они скажут: ‘Имоинды
больше нет’, — а прочего можешь и не говорить”. Затем он велел гонцу встать, а сам лег на ковер под богатым шатром и
долго сидел молча и чуть дыша. Когда он немного пришел в
себя, гонец попросил дозволения исполнить ту часть поруче-

[ 32 ]
ИЛ 9/2023

ния, о которой принц еще не догадался. Когда принц выкрикнул: “Разрешаю!”, гонец поведал, как король раскаивается в
своей поспешной жестокости к Имоинде и как он просит
прощения за свой проступок и умоляет принца не принимать
эту утрату близко к сердцу. Сами боги не смогут восполнить
ее, зато смогут возместить ее славой, каковой король призывает его добиваться; смерть, обычный мститель за всякое оскорбление, все равно скоро сведет счеты между Оруноко и
немощным старцем.
Оруноко приказал гонцу возвращаться к своему повелителю и господину и уверил его, что между ним и королем нет
неутоленной мести. Если она и осталась, то первым нападет
Оруноко, смерть за это будет правосудной, а король, вопреки
старости, увидит себя отмщенным. Сам же Оруноко рад оставить свою долю славы на счет юношей более удачливых и достойных благоволения богов. Отныне он не возьмется за оружие и не натянет тетивы, но посвятит недолгий остаток
жизни вздохам, слезам и постоянным раздумьям о той, кого
его дед и повелитель изволил лишить жизни, о ее юности, невинности и красоте.
После того как он все это сказал, его лучшие офицеры и
полководцы, как ни старались, не смогли поднять его с ковра
или призвать его к каким-либо действиям и решениям. Он велел всем уйти, затворился на целый день в своем шатре, а враг
уже был готов сражаться1. Дивясь такой задержке, все командование войсками обратилось к нему и с большим трудом добилось аудиенции. Они поверглись лицами наземь перед ковром и лежа молили Оруноко чистосердечными мольбами и
слезами повести их в бой и не дать врагу их застигнуть. Они
умоляли принца подумать о славе и о целом свете, который зависел от его храбрости и упорства. Но таков был единственный ответ на их мольбы: Оруноко больше не заботила слава, а
целый свет был для него безделицей, недостойной внимания.
“Идите, — продолжил он, вздыхая, — и делите славу меж собою, радостно пожинайте то, что столь безрассудно цените, и
оставьте меня наедине с моим более желанным уделом”.
Тогда они спросили, что им делать и кого он назначит
вместо себя, чтобы смятение честолюбивой юности и жажды
власти не разрушило их боевой порядок и не сделало их легкой добычей врагов. Оруноко ответил, что утруждать себя

1. Реминисценция из античного эпоса: в гомеровской “Илиаде” Ахиллес
также отказывается выходить из шатра и сражаться после того, как его разлучили с возлюбленной.

[ 33 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

этим не станет, но желает им избрать из своей среды храбрейшего, невзирая на его родословную или знатность. “Друзья мои! — сказал он. — Не титулы даруют людям храбрость
или мастерство, не родословная наделяет их отвагой, великодушием или счастьем. Верьте этому, видя перед собой Оруноко — самое жалкое и несчастное из творений богов”. И, отвернувшись, более не отвечал он на их мольбы и увещевания.
Воины, видя, как их офицеры безуспешно возвращаются с
грустным и зловещим видом, не предвещающим удачи, позволили тысяче страхов завладеть их сердцами, а врагам — приблизиться к ним быстрее, чем им удалось позаботиться об
обороне. Хотя некоторые, желавшие их подбодрить, уверяли, что принц вот-вот возглавит их, а до того Абоан по его
приказу будет исполнять генеральские обязанности, войска
пребывали в таком смятении, не имея перед глазами великого образца отваги, что смогли оказать лишь самое ничтожное
сопротивление. В конце концов они дрогнули перед врагом и
обратились в бегство; враг истреблял их и гнал их до самых
шатров. Даже отчаянная храбрость Абоана, увенчавшая его в
тот день бессмертной славой, не смогла устыдить их и вернуть к мужественной обороне. Стражники, оставшиеся караулить шатер принца, увидели, как солдаты бегут перед лицом
врага и рассеиваются по полю в совершенном беспорядке, и
подняли такой крик, что пробудили принца от любовного
сна. В него Оруноко был погружен двое суток и отказывался
от всякой пищи, но, вопреки своему заявлению, он не настолько был убит горем, чтобы быть безучастным к опасности, грозившей его войску. В один миг вскочил он с лежбища
и воскликнул: “Вперед! Если нам суждена смерть, примем ее
благородно. Пусть Оруноко встретит ее во главе войска, противостоя натиску побеждающего врага, а не лежит в бездействии, вспоминая об давнишней усладе и каждый миг умирая от
тысячи мучительных мыслей. Лучше так, чем без борьбы угодить в руки врага и стать одержимым любовью невольником
в триумфальной процессии Джамоана, юного победителя, который и так выбрался за установленные мною пределы”.
Произнося эту речь, Оруноко дал облачить себя для битвы.
Когда он выступил из шатра, лик его более чем когда-либо был
полон жизни и мощи; он казался каким-то божеством, спустившимся с небес ради спасения родной страны. Его люди нарочно надели на него все самое яркое и блестящее, чтобы внушить
глядевшим на него благоговейный страх. Он бросился в гущу
тех, кто гнал его солдат; преисполненный отчаяния, принц
сражался так, как будто пришел умирать, и вытворял такое,
что казалось неподвластным человеческой силе; это воодуше-

[ 34 ]
ИЛ 9/2023

вило остальных и привнесло в их ряды порядок. Наконец они
стали сражаться по-настоящему, да так, будто не хотели уступать даже своему обожаемому герою. Он же, изменив ход сражения, в одиночку завоевал победу; Оруноко посчастливилось
найти на поле боя Джамоана и собственноручно захватить его
в плен, изранив его почти до смерти.
Впоследствии Джамоан сделался для принца очень дорог,
ибо мужем он был отважным, с прекрасными манерами и
большими дарованиями. Потому Оруноко не стал помещать
его с прочими пленными, хотя обычай предписывал, не различая пленников, всех отдать на продажу. Он держал Джамоана у себя при дворе, где тот был пленником лишь по названию;
он так и не вернулся к себе на родину, проникнувшись большой приязнью к Оруноко. Тысяча рассказов, полных любовных и военных подвигов, развеяли его болезненную печаль и
тоску, которые, как он сам часто мне рассказывал, давно бы
его погубили, когда бы не беседы этого принца, Абоана и его
гувернера-француза, уже мною упомянутого. Он был человеком огромного ума, выдающегося остроумия и учености, и все
эти качества передал своему юному воспитаннику. Француз
этот был изгнан из пределов своей отчизны за какие-то еретические воззрения; хоть набожностью он не отличался, ему были присущи достойные восхищения нравственные понятия и
храброе сердце.
После полного разгрома Джамоанова войска, которое либо обратилось в бегство, либо осталось лежать на поле боя,
они некоторое время провели в лагере. Оруноко предпочел
оставаться у себя в шатрах, чем возвращаться во дворец или
жить при том дворе, где он так недавно потерпел столь тяжелую утрату. Офицеры же, видевшие и знавшие причину его
томления, выдумывали всякого рода забавы и увеселения, дабы развлечь принца. Этими забавами, протекавшими как вовне, так и внутри (то есть в лагере), а также увещеваниями,
доводами и заботой своих друзей и слуг, все более им ценимых, Оруноко смог развеять большую часть скорбей, внушенных ему смертью Имоинды. Приняв тысячу радушных посольств от короля и получив приглашение вернуться ко
двору, он повиновался, пусть и не без колебаний. Когда он
принял решение, в нем произошла заметная перемена, и он
долго казался еще печальнее, чем прежде. Хотя время постепенно превращает тяжкие потрясения в бесстрастные воспоминания, ни одной красавице, как бы все они ни пытались,
не удалось завлечь его в любовное похождение, хоть в приглашениях и не было недостатка, — к этому принца подталкивала и его собственная молодость, и честолюбие других.

[ 35 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

Не успел Оруноко вернуться из последнего похода и насладиться при королевском дворе всеми усладами и торжествами,
полагающимися юному победителю, не только вернувшемуся с
триумфом, но и чтимому словно божество, как в порт прибыл
английский корабль. Хозяин его часто бывал в этих землях и
был хорошо известен Оруноко: он торговал с ним рабами, точно так же как поступал с его предшественниками.
Этот капитан был человеком более изящных нравов, лучшей породы и более располагающим к себе, чем большая
часть подобных людей; казалось, почти всю свою жизнь провел он не в море, а в королевском дворце. Потому его лучше
привечали при дворе, чем прочих торговцев этих земель; особенно ценил его Оруноко, более цивилизованный на европейский манер, чем прочие, и более расположенный к белым нациям и прежде всего к людям одаренным и остроумным.
Этому капитану продал он множество своих невольников и,
благоволя к нему, одарил множеством подарков и пригласил
оставаться при дворе как можно дольше. Капитан воспринял
это как величайшую почесть, каждый день развлекая принца
глобусами, картами, математическими рассуждениями и инструментами. Он пил, охотился и жил с принцем столь по-дружески, что не следовало сомневаться: он совершенно завладел
сердцем сего храброго юноши. В ответ на эти щедрые любезности капитан пригласил принца почтить присутствием его
судно, отобедав с ним в тот или иной день перед отплытием;
принц соблаговолил принять приглашение и назначить день.
Капитан, в свою очередь, не замедлил привести все в безупречный порядок. Когда день этот настал, капитан подплыл к
берегу на лодке, богатейше украшенной коврами и бархатными подушками, чтобы принять принца; там была и еще одна
лодка, где разместились музыканты и трубачи, весьма позабавившие Оруноко. Принц встретил его на берегу в обществе гувернера-француза, Джамоана, Абоана и сотни благороднейших придворных юношей. Сначала доставив на борт принца,
они затем перевезли туда и остальных; на корабле они нашли
великолепные угощения, изысканные вина и такие развлечения, какие только возможно было там устроить.
Принц напился пунша и вина нескольких сортов, наравне
с прочими гостями (были предприняты особые усилия, чтобы в этой части праздника никакой недостачи не было). Он
был навеселе и весьма восхищался кораблем, ибо никогда на
них раньше не бывал; ему не терпелось осмотреть весь корабль целиком. Те же из остальных, кто еще не окончательно
напился, испытывали не меньшее любопытство и бродили по
носу и корме как им заблагорассудится. Капитан же, как сле-

[ 36 ]
ИЛ 9/2023

дует все замысливший, дал знак, и всех его гостей схватили;
принца внезапно заковали в тяжелые оковы, когда спускали
его осмотреть трюм, и полностью его обездвижили. С таким
же коварством поступили и с остальными; всех в одно мгновение в разных частях судна заковали в цепи и обратили в рабство. Исполнив сей великий замысел, матросы принялись
поднимать паруса; следуя ветру, столь же коварному, сколь и
благоприятному, они отчалили от берега со своей невинной
и славной добычей, которой все это представлялось очередной забавой.
Некоторые хвалили этот поступок капитана, считая его
доблестным; я же воздержусь от оценки и предоставлю полную свободу судить о нем читателю.
Нетрудно представить, как принц негодовал, испытывая
такое унижение. Лучше всего уподобить его льву, попавшему в
западню, — так он ярился, так рвался на свободу, но все напрасно. Его оковы были сделаны столь умело, что он даже не
мог поднять руки, чтобы защититься или же лишить себя жизни, ибо не собирался терпеть рабства. Не мог он и сойти с места, к которому был прикован, чтобы разбить о борт голову и
тем положить конец позору. Лишенный других средств покончить с собой, принц решил умереть с голоду. Удовольствовавшись этой мыслью, он, истомленный и истощенный яростью
и негодованием, лег и решил умереть, отказываясь от всего,
что ему приносили.
Это немало обеспокоило капитана, тем более потому, что
почти все пленники были в таком же настроении; потеря
стольких храбрых рабов, высокорослых и приятных на вид,
оказалась бы для него весьма болезненной. Поэтому он прислал одного из своих людей (сам он не хотел показываться) к
Оруноко, чтобы убедить его, что капитан необдуманно совершил столь негостеприимное деяние, но исправить его пока
было невозможно, ибо они уже находились далеко от берега.
Раз уж Оруноко столь яростно его не приемлет, капитан уверяет, что решение будет отменено, а принц и его спутники —
высажены на первом же берегу, куда причалит корабль. В
этом вестник клянется при условии, что принц сохранит себе
жизнь. Оруноко же, настолько честный, что за всю жизнь ни
разу не нарушил слова и тем более клятвы, тут же поверил
сказанному. Он ответил, что в подтверждение намерений капитана требует снять с него позорные оковы. Это требование
передали капитану, и тот прислал следующий ответ: он-де так
сильно оскорбил принца, что не смеет вернуть ему свободу,
пока тот находится на корабле. Иначе, движимый природной
отвагой и разжигающей ее жаждой мести, принц может нена-

[ 37 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

роком совершить некий поступок, роковой как для себя самого, так и для короля, которому принадлежит судно. На это
Оруноко ответил, что клянется честью вести себя самым дружеским образом и повиноваться приказам капитана, командовавшего королевским судном и своими подчиненными.
Этот ответ был передан все еще сомневавшемуся капитану,
который, по его собственным словам, не решался поверить на
слово язычнику, человеку, не имеющему понятия о том Боге,
Которого он почитает. Оруноко же ответил, что ему прискорбно слышать, как капитан заявляет о почитании неких богов,
которые так и не научили его доверять другим так, как бы доверился им Оруноко. Ему ответили: причиной сомнений была
вера, ведь если капитан дал слово христианина и поклялся
именем величайшего Бога, его в случае нарушения клятвы
ждут вечные муки в веке грядущем. “И это все, что ему грозит в
случае клятвопреступления? — спросил Оруноко. — Тогда дайте ему знать, что я клянусь своей честью. Нарушить эту клятву — значит не только навлечь на себя презрение и отвращение
всех храбрых и честных мужей и тем самым обречь себя на вечные муки, а еще и навечно оскорбить и поругать весь род человеческий, уязвить, предать, попрать и унизить всех живущих.
Наказание за нарушение клятвы несет сам человек, и свет не
узнает, отомстил ли за него этот Бог или нет, — месть эта совершается втайне и откладывается надолго. А бесчестного человека честные люди презирают и ненавидят; каждый день он будто бы заново умирает, позорно лишаясь славы, которая
дороже самой жизни. Я это говорю не чтобы смутить вашу веру, а чтобы показать вам, как вы заблуждаетесь, думая, что нарушивший слово, данное людям, останется верен своим богам”. Отвернувшись от вестника с презрительной улыбкой,
Оруноко отказался ему говорить, какой ответ следует передать
капитану, и вестник ушел, ничего более не сказав.
После того как капитан все обдумал и обсудил, решено было, что лишь освобождение Оруноко заставит прочих пленников, не считая француза, принимать пищу. Француза же капитан не смел держать в плену, заявив ему, что закован тот
лишь потому, что может прийти на помощь принцу, и его отпустят немедленно по достижении берега. И вот какое было
принято решение: совершенно необходимо освободить
принца от кандалов, чтобы он показался остальным; все его
увидят и уж больше никого не станут бояться.
Приняв это решение, капитан, чтобы клятва казалась весомее, сам явился к Оруноко. Он расточил принцу множество похвал и уверений в том, что было уже обещано; Оруноко
поклялся, что будет себя подобающе вести, и капитан велел

[ 38 ]
ИЛ 9/2023

расковать его цепи и отвести его к себе в каюту. Там, дав
принцу поесть и отдохнуть (а Оруноко не спал и не ел четыре
дня), капитан попросил его посетить упрямившихся пленников, по-прежнему отказывавшихся от питания, и убедить их
принять пищу, заверив их, что при первой же возможности
им вернут свободу.
Оруноко, слишком великодушный, чтобы не верить его
словам, явился перед своими людьми, которых при виде своего обожаемого принца охватила неописуемая радость. Упав
к его ногам, они целовали и обнимали его, веря всем его словам, будто некоему божественному прорицателю. Но убеждал
он их нести цепи с отвагой, достойной тех, чьим воинским
подвигам был он свидетелем. Других знаков любви и преданности Оруноко не требуется; это будет лучшей гарантией, что
они не станут мстить его другу капитану за понесенные принцем унижения. В ответ все единогласно уверили Оруноко,
что готовы cтерпеть любые муки ради его спокойствия и
безопасности.
После этого они уже не отказывались от пищи, но ели все,
что ни принесут, и терпеливо сносили плен, думая, что тем
самым приближают освобождение принца. С ним же остаток
путешествия обходились с должным почтением, как со знатной особой, но ничто не могло развеять его печаль. Часто
Оруноко вздыхал по Имоинде и считал это наказанием за
свою опрометчивость, а именно за то, что в ту роковую ночь
он бросил благородную деву в отане, а сам сбежал в лагерь.
Одержимый тысячей мыслей о былых усладах с сей юной
особой и тысячей горестей о ее вечной утрате, он вынес тягостное плавание и наконец прибыл к устью реки Суринам, колонии, бывшей владением английского короля, куда матросы
должны были доставить часть невольников. Там на борт поднялись купцы и знатные люди той земли и потребовали рабов, о которых уже была договоренность. Среди них были и
надсмотрщики той плантации, где мне случилось в то время
пребывать. Капитан, связанный клятвой, велел своим людям
привести упомянутых мною благородных невольников, закованных в цепи. Разделив их вместе с женщинами и детьми
(которых называют “пиканини”1), пленников продали в рабство купцам и дворянам. Все негры были распроданы пооди-

1. В оригинале — “Pickaninies” (вероятно, от порт. pequenino — малюсенький). В английском языке до наших дней сохранилось слово “pickaninny”
(негритенок), однако ныне оно считается оскорбительным и не рекомендуется к употреблению.

1. Джон Трефри (ум. 1674) был надсмотрщиком на плантации лорда
Уиллоуби, совладельца колонии Суринам.

[ 39 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

ночке; им не доверяли быть вместе, чтобы ярость не подтолкнула их к действиям в ущерб колонии.
Оруноко схватили первым и продали нашему надсмотрщику, которому принадлежал первый заказ. В этом заказе было
еще семнадцать разнообразных невольников, но ни одного
равного принцу по крови. Когда Оруноко это увидел, он сообразил, что они замыслили; как я уже говорила, был он весьма
сведущ в английском языке. Принц был безоружен и беззащитен, потому сопротивление было бы тщетным. Оруноко лишь
смерил капитана свирепым и презрительным взглядом, так
укорив его, что щеки виновника покраснели. Он лишь крикнул, сходя с корабля: “Прощайте, господин, мои страдания
стоили того, чтобы дать мне правдивое представление о вас и
о тех богах, которыми вы клянетесь”. Желая, чтобы те, кто
держал его, более не утруждались, принц сказал им, что сопротивляться не будет, а затем воскликнул: “Вперед, товарищи по
рабству, сойдем же и узнаем, встретим ли мы больше чести и
правдивости в новом свете, куда мы ступим”. Он ловко прыгнул в лодку и, совсем безучастный, позволил перевезти себя
вверх по реке вместе с семнадцатью спутниками.
Господин, приобретший его, был молодым корнуолльским
дворянином по фамилии Трефри1, человеком большого ума и
немалой учености, которого привез в те места губернаторлорд *** для управления его делами. Задумавшись над последними словами Оруноко, сказанными капитану, и видя богатство
его облачений, Трефри, едва очутившись в лодке, стал его разглядывать. В облике и выражении лица Оруноко он нашел нечто необычайное — величие и надменность в обращении. Узнав, что тот говорит по-английски, Трефри стал допрашивать
Оруноко о его родословной и достатке; их Оруноко попытался
скрыть, признав лишь, что по достоинству он выше обычных
невольников. Трефри вскоре выяснил, что Оруноко еще выше
того, в чем признался, и тут же стал питать к нему такое уважение, что навсегда возлюбил его как родного брата и оказывал
ему все подобающие столь великому мужу любезности.
Трефри был отличным математиком и языковедом, знал
французский и испанский, и все те три дня, что они пробыли
в лодке (именно столько длился путь от корабля до плантации), он так развлекал Оруноко своими познаниями и разговорами, что тот стал не меньше восхищаться Трефри, чем Трефри — принцем. Он думал, что ему повезло: раз уж Оруноко раб,

[ 40 ]
ИЛ 9/2023

то, пока он таковым остается, хозяином ему будет человек отменного ума и дарования. Прежде, чем завершилось их плавание вверх по реке, Оруноко, ничего не тая, рассказал Трефри
все свои похождения (большую часть из которых я здесь уже
описала) и целиком отдался в руки своему новому другу, который, как ему виделось, возмущался причиненными ему унижениями и был очарован величием его поступков. О них Оруноко рассказал с такой скромностью и изяществом, что
полностью покорил Трефри и подчинил его своим желаниям.
Тот дал ему слово чести, что найдет способ вернуть его обратно на родину, убедил его, что никоим образом не приемлет такого коварства, какое изведал Оруноко, и скорее умер бы, чем
сам совершил подобное вероломство. Трефри заметил, что
принцу хочется знать, что стало с его друзьями и как они переносят рабство, и пообещал собрать о них сведения.
Хотя, как впоследствии утверждал сам Оруноко, у него не
было причин верить словам “бакиарари”1, он, сам не зная почему, увидел некую искренность и глубокую правдивость в лице Трефри и честность в его глазах. Трефри казался принцу
достаточно мудрым и разумным, чтобы иметь понятие о чести, ибо одним из его афоризмов было: “Умный человек не может быть подлецом или злодеем”.
Плывя вверх по реке, они останавливались на постой в нескольких домах. Всюду, где они высаживались, люди толпами
высыпали, чтобы увидеть этого человека. Хотя им доводилось
видеть невольников каждый день, слава Оруноко разлетелась
широко, и все заранее восхищались его красотой. Кроме того,
он по-прежнему носил то богатое, отличное от других облачение, в котором его схватили; капитан не мог сорвать его с Оруноко, поскольку, продавая его в рабство, должен был застигнуть его врасплох. Когда Оруноко подумал, что из-за наряда на
него глазеют еще больше, он попросил Трефри дать ему чтонибудь более приличествующее невольнику; тот исполнил его
просьбу и снял с него богатые одежды. Но Оруноко все так же
сиял, и даже его оснабург 2 (вид облачения из бурой холстины)
не смог скрыть изящества его облика и выражения лица; почи-

1. В оригинале — “Backearary”. Восходит к слову “baсkra” или “buckra” из
языков игбо и эфик (распространенных на юге современной Нигерии),
означающему “белый человек”.
2. В оригинале — “Osenbrigs” (в современном языке — “osnaburg”) — грубая
холщовая ткань, именуемая по названию немецкого города Оснабрюк, где
она первоначально изготавливалась. В американских колониях из нее
часто делалась одежда для негров-рабов.

1. Обычай давать неграм-рабам античные имена легендарных героев
(Ахилл, Геркулес…), знаменитых исторических лиц (Помпей, Сципион…)
или божеств классической мифологии (Купидон, Адонис…) был широко
распространен в американских колониях всех европейских государств.
2. Далее в тексте используются названия Парэм, Парэм-Хилл и Парэм-Хаус.
Парэм-Хаусом именуется усадьба плантатора, а Парэмом или ПарэмХиллом — плантация как таковая.

[ 41 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

тателей у него стало не меньше, чем когда он ходил в своем ослепительном наряде. В этом невольнике был виден юноша королевского рода, и люди, сами того не зная, обходились с ним
по-особенному. Едва приблизившись, ему оказывали знаки
почтения; глаза принца незаметно вызывали уважение, а учтивость Оруноко всех к нему располагала. Вскоре все только и
говорили, что об этом юном и галантном невольнике, — даже
те, кто еще не догадывался, что он принц.
Должна вам сказать, что христиане никогда не покупают
невольников, не присвоив им нового имени, ибо туземные
имена чрезмерно варварские и труднопроизносимые. Потому г-н Трефри дал Оруноко имя Цезарь, каковое прославится
в той стране так же, как имя великого римлянина, лишь немногим более известное1. Было совершенно ясно, что он ни
в чем не уступал в личной храбрости древнему Цезарю и совершил подвиги не менее достопамятные, — геройствуй он в
более населенной части света, где есть больше историков,
ему бы воздали заслуженную славу. Но ему выпало несчастье
сгинуть в отдаленном мире, где лишь перо женщины могло
воспеть его имя. Не сомневаюсь, что оно могло прославиться
и трудами других лиц, когда бы голландцы сразу после захвата этой страны не перебили, изгнали и рассеяли всех, кто мог
бы поведать миру жизнь этого славного мужа куда лучше, чем
это удалось мне. Г-н Трефри намеревался создать его жизнеописание, но скончался, не успев приступить к этому труду, и
горько сожалел, что не начал вовремя.
Итак, в дальнейшем я обязана именовать Оруноко Цезарем, ибо единственно под этим именем он прославился в нашем западном мире и был принят на берегу близ Парэм-Хауса2, куда предназначался в невольники. Но если бы и сам наш
король, да хранит его Господь, собрался ступить на этот берег, не случилось бы большего волнения на той плантации и
многих соседних. Цезаря принимали скорее как губернатора,
чем как раба; впрочем, как полагалось по обычаю, ему выделили участок земли, дом и работу на плантации. Но поскольку это было скорее для виду, чем из подлинного желания дать
ему работу, рабом он являлся лишь по названию и несколько

[ 42 ]
ИЛ 9/2023

дней оставался в доме, принимая посетителей и не порываясь заходить в ту часть плантации, где жили негры.
Наконец настала пора смотреть его землю, дом и выделенную ему работу. Но едва он дошел до невольничьих жилищ, которые вместе образовывали нечто вроде отдельного городка,
как негры побросали работу и прибежали на него смотреть.
Они узнали в нем того принца, который не единожды продавал многих из них в эти места. Из почтения перед великими мужами, особенно им знакомыми, от удивления и благоговения
при виде его все они бросились ему в ноги, выкрикивая на своем языке: “Славься, о король! Слава тебе, о король!”. Они лобызали ему стопы и даже оказывали ему божеские почести.
Вместе с Цезарем было несколько английских дворян; то,
о чем г-н Трефри говорил им ранее, подтвердилось на их глазах. Сам Трефри имел о том лишь свидетельство самого Цезаря, но все равно был бесконечно рад: всеобщее обожание рабов говорило, что Цезарь воистину велик.
Цезарь был смущен чрезмерной радостью негров и изобилием церемоний. Он велел им встать и принимать его как раба, такого же, как они сами, уверяя, что он ничем не лучше
их. При этих словах они в один голос подняли столь ужасный
и душераздирающий плач и стон, что ему с англичанами пришлось потрудиться, чтобы их успокоить. Наконец вой затих,
рабы подготовили свою варварскую музыку, каждый из них
заколол и разделал что-то из своего стада (у каждой семьи отдельный участок земли, на котором они в свободное время
разводят съедобную тварь), и, собрав все это вскладчину, они
приготовили великолепнейший ужин. На трапезу они пригласили своего гранда, своего вождя, своего принца, дабы тот
почтил ее своим присутствием. Он туда и явился, а с ним несколько англичан; все рабы ему прислуживали, перед ним все
время кто-то играл, кто-то плясал сообразно вкусам различных наций, словом, всякий неустанно трудился, чтобы развлечь и развеселить его.
Когда сели есть мясо, г-н Трефри сказал Цезарю, что большинство этих юных рабов терзалось страстью к прекрасной
невольнице, появившейся на их земле полгода назад. Принц,
никогда не слышавший имени любви без вздоха или ее упоминания без любопытства изучить ее историю, больше всех разговоров любил беседы о любви и потому спросил: как же они
так несчастливы и мучаются страстью к одной и той же прекрасной рабыне? Трефри, по природе своей любвеобильный
и так же, как все, обожавший разговоры о любви, сказал ему,
что на их плантации есть самая пригожая на свете негритянка, лет, как ему казалось, пятнадцати-шестнадцати от роду.

1. Реминисценция из классической мифологии: одной из возлюбленных
бога солнца Аполлона была нимфа Климена.

[ 43 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

Он сам только и делал, что вздыхал с тех пор, как она появилась. Все белые красавицы, каких он успел повидать, не очаровывали его так, как это прелестное создание. Ни один мужчина, к какому бы народу ни принадлежал, с первого взгляда
не мог перед ней устоять. Все рабы простирались к ее ногам,
и вся страна полнилась славой Климены, ибо именно так, по
словам Трефри, ее окрестили. Но она всех отвергала с таким
благородным презрением, что дивно было видеть ту, что возбуждает такие неодолимые желания, столь холодной и бесстрастной. Она была украшена самой изящной скромностью,
которой только удостаивалась юность; вздыхала столь нежно, что, будь она способна к любви, можно было поклясться,
что она страдает по какому-то отсутствующему счастливцу;
была столь скрытна, что словно бы опасалась, что сам бог
дневного света захочет ее похитить1, а ветра сорвут лобзания
с ее тонких уст. Ее работу за нее каждый день брался выполнять какой-нибудь очередной воздыхатель; это она принимала, робея и краснея, поскольку боялась, что в ответ он попросит некоего вознаграждения, о чем тот не смел и мечтать, —
такое благоговение она внушала своим поклонникам.
Принц спросил: “Не удивляюсь, что Климена, столь, по
вашим словам, прекрасная, отвергает рабов. Но сможет ли
она устоять перед тем, кто мог бы ухаживать за ней так, как
вы? И почему же вы, раз она ваша рабыня, просто не заставите ее покориться?” — “Признаюсь, — сказал Трефри, — когда я
против ее воли так долго ухаживал за ней, что страсть овладела мной сильнее всякого приличия, я уже думал воспользоваться преимуществом в силе, которое мне дала природа. Но
ах! она обезоружила меня скромностью и слезами, столь нежными и трогательными, что я отступил и благодарю судьбу,
что она одолела меня”. Пирующие рассмеялись, услышав о такой любезности по отношению к рабыне, а Цезарь лишь похвалил Трефри за благородство его страсти и природы, ведь
эта невольница могла быть благородной или, еще лучше,
иметь в душе истинные понятия о чести и добродетели. Так
они провели эту ночь, успев получить от рабов все вообразимые знаки уважения и повиновения.
На следующий день Трефри пригласил Цезаря прогуляться, когда спадет жара, и нарочно отвел его к хижине прекрасной рабыни, сказав, что тут в уединении живет та, о ком он говорил прошлой ночью. “Впрочем, — сказал он, — не советую

[ 44 ]
ИЛ 9/2023

вам приближаться; поверьте, вы влюбитесь тотчас, как увидите ее”. Цезарь уверил его, что никакие любовные чары на него не действуют, а если б он мог допустить, что его сердце проявит коварство и вновь полюбит кого-то после Имоинды, то
вырвал бы его из груди. Чуть он это сказал, как наружу выбежала длинношерстная собачка, подаренная Климене и ею обожаемая; сама же Климена, не зная, что там есть люди, выбежала ее ловить и отводить домой, наткнувшись прямо на тех, кто
только что о ней беседовал. Завидев их, она хотела было забежать обратно, но Трефри схватил ее за руку, воскликнул:
“Климена, как ты ни бегай от возлюбленных, ты все же должна уважить этого незнакомца” и указал на Цезаря. Она же, как
будто поклявшись никогда больше не поднимать глаз перед
лицом мужчины, опустила их долу, когда Трефри заговорил,
дав Цезарю время как следует ее рассмотреть. Не потребовалось ему долго глядеть или размышлять, чтобы понять, кто
это прелестное создание — он сразу узнал в ней Имоинду,
лишь завидев ее лицо, стан, выражение, скромность.
Весь этот вид наполнил его радостью, отчего его тело чуть
полностью не лишилось признаков жизни; оно стояло не двигаясь и на время позабыло, что существует. Полагаю, он бы
так никогда и не очнулся, одержимый чрезмерной радостью,
когда бы ему не показалось, что Имоинда погибла в руках у
Трефри. Тут он пробудился, помчался к ней на помощь, схватил ее в объятия, где уже она пришла в себя. Бесполезно описывать, какие восторги, какие порывы радости они оба испытывали, глядя друг на друга и не говоря ни слова. Они
сжимали друг друга в объятиях, затем снова гляделись, как
будто сомневаясь, обладают ли они тем, кого обняли. Нельзя
вообразить, каких нежностей они наговорили друг другу, снова обретя дар речи, как они удивлялись причудливой судьбе,
воссоединившей их. Вскоре они рассказали друг другу свои
приключения и совместно оплакали свой удел. В то же время
они оба заявили, что оковы рабства мягки и необременительны, когда их поддерживают радость и счастье, когда они обладают друг другом и могут исполнить свои клятвы. Цезарь
уверял, что презирает мирское владычество, предпочитая
ему созерцание своей Имоинды; она же, когда видела перед
собой Оруноко, презирала величие и роскошь, всякую тщету,
присущую ее полу. Он возлюбил даже ту хижину, где она поселилась, и сказал, что этот крохотный клочок земли приносит
ему больше счастья, чем целая вселенная; она же уверяла, что
эта хижина — дворец, пока ее украшает собой Оруноко.
Трефри был до крайности рад этим новостям и убедился,
что Климена и есть та прекрасная возлюбленная, о которой

1. У многих народностей Западной Африки действительно широко распространено ритуальное шрамирование.
2. Пикты (от лат. Picti — разрисованные) — общее название для кельтских
племен, обитавших в первом тысячелетии по Р. Х. на севере Шотландии и
в античности считавшихся образцом варварства. По сообщениям древнеримских источников, они расписывали свои обнаженные тела синей краской, за что, по-видимому, и получили название.

[ 45 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

прежде говорил Цезарь. Он немало порадовался, что небеса
оказались благосклонны к принцу и подсластили его несчастья столь счастливой случайностью. Оставив влюбленных
одних, он направился к Парэм-Хаусу (располагавшемуся на
той же плантации), чтобы рассказать мне, что произошло.
Мне, уже успевшей подружиться с Цезарем и услышать из его
уст все то, что я рассказала, не терпелось посетить любовников. Француз подтвердил его рассказы; он был высажен на берег искать удачи, а в рабство его обратить не могли как христианина. Каждый день он приходил в Парэм-Хилл повидать
своего ученика-принца и засвидетельствовать ему почтение.
Итак, посвятив себя всему, что связано с Цезарем, которого я
уверяла в скором освобождении после прибытия губернатора,
я поспешила туда, где были оба любовника, и была рада убедиться, что эта прелестная юная рабыня (уже завоевавшая нашу приязнь скромностью и чрезвычайной миловидностью) и
есть та, о ком так много говорил Цезарь. Нетрудно представить, что выказали ей тройное почтение; по тому, что по всему ее телу вырезаны изящные цветы и птицы, мы и прежде догадывались, что она знатного рода, но узнав, что Климена и
есть Имоинда, мы не могли на нее нарадоваться.
Я вам забыла рассказать: всем, кто в той стране рождается
в знатных семьях, так тонко изрезывают и украшают торс,
что они кажутся лакированной посудой, а узоры вырезанных
на теле цветов похожи на игольное кружево1. Некоторые расписаны лишь цветочками или птицами на висках (таков был
Цезарь); те же, кто изрезаны по всему телу, напоминают наших древних пиктов2, изображенных в летописях, только эти
узоры более изящны.
С того дня Цезарь, ко всеобщей радости, взял Климену в
жены, и вся страна как могла более пышно отпраздновала эту
свадьбу. Уже вскоре она понесла, отчего Цезарь возлюбил ее
еще крепче, зная, что он — последний из своего великого рода. Этот случай вызвал в нем еще большую жажду свободы, и
он каждый день добивался своего с Клименой освобождения
у Трефри. Он предлагал Трефри и золото, и огромное количество рабов, которые будут переданы перед его освобожде-

[ 46 ]
ИЛ 9/2023

нием, при условии, что ему обеспечат безопасность после уплаты выкупа. В ответ его постоянно кормили обещаниями и
откладывали дело до прибытия губернатора. Потому Цезарь
начал подозревать их во лжи и в том, что они тянут время до
рождения ребенка, которого тоже обратят в рабство, ибо все
потомство принадлежит тем же людям, что и родители. Эта
мысль его сильно обеспокоила, и его угрюмство стало вызывать у них подозрения. Из-за этого некие люди, опасавшиеся
бунта (которые бывают смертоносными в тех колониях, где
так много рабов, численно превосходящих белых во много
раз), попросили меня побеседовать с Цезарем и в меру возможного успокоить его. Они знали, что Цезарь с Клименой
живут меньше чем в часе пути от моего жилища, что они столуются у меня и что я угождала им всем, чем могла.
Я пересказывала им жизнеописания римлян и великих мужей, что очень расположило ко мне Цезаря; Климену же я
обучила рукоделью, в каком и сама была мастерицей, и рассказывала ей истории о монахинях1, пытаясь привести ее к
познанию истинного Бога. Впрочем, такие разговоры Цезарь
любил меньше всего и никак не мог примириться с нашим понятием о Троице, над которым даже насмехался. Он говорил,
что это загадка, над которой голову сломаешь, и никому не
удавалось разъяснить ему, что такое вера. Впрочем, эти разговоры хотя бы смогли его развлечь; он предпочитал женское
общество мужскому, потому что не пил, а в той стране непьющий считается плохим товарищем. Итак, добившись от него
расположения, мы могли говорить с ним, о чем хотели, особенно я, которую он называл своей Великой Госпожой; и действительно, к моему слову он всегда прислушивался. Потому
мне довелось обратить внимание Цезаря на то, что в последнее время он не так весел, как прежде, более замкнут и задумчив. Я сказала ему, что, видимо, он подозревает, что мы нарушим слово и не дадим ему с Клименой вернуться в родное
королевство, которое к тому же расположено не так уж далеко, и он, уже один раз проделавший этот путь, сможет быстро
туда прибыть. В его ответах было видно сомнение, и я спросила, какая же в нем выгода? Сомнение лишь внушает нам
страх перед Цезарем и, возможно, заставит обращаться с ним
так, как бы мне очень не хотелось, то есть приведет его к заключению. Может, я неловко выразилась, поскольку замети1. Возможно, Афра Бен намекает на новеллы собственного авторства, главными героинями которых часто становятся монахини, — такова, например, вышедшая в один год с “Оруноко” “Прекрасная изменница” (“The Fair
Jilt”); поведение этих героинь, впрочем, далеко от благочестивого.

1. Под тиграми, которые не водятся в Южной Америке, здесь и далее следует понимать ягуаров, пум и т. п.
2. Контаминация разнообразных реальных и легендарных сведений. У ряда
биографов Александра Македонского содержится описание его встречи с
царицей амазонок Фалестридой. В позднейшей легендарной традиции, восходящей к “Истории Александра Великого” Псевдо-Каллисфена (ок. I в. до
Р. Х.), в изобилии встречаются описания фантастических животных, в том
числе и гигантских змей. В “Описании Суринама” Дж. Уоррена (1667) говорится об огромных водяных змеях, живущих в суринамских реках.

[ 47 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

ла, что это слово ему ненавистно; я попыталась его смягчить,
и вновь безуспешно. Впрочем, Цезарь меня заверил, что, какое бы решение он ни принял, он не станет действовать против белых людей; а что до меня и жителей плантации, он скорее откажется от вечной свободы и самой жизни, чем
поднимет руку на своего величайшего врага в этих местах.
Цезарь просил меня не бояться за него, ибо он не мог поступать против требований чести, но упрекал себя, что слишком
долго терпит рабство. В этой слабости он винил одну лишь любовь, которая даже славой заставила его пренебречь и за которую он укорял себя каждый миг. Цезарь наговорил еще много
подобного, с таким нетерпением, что мне стало ясно: в неволе
ему долго не бывать. Пусть он был рабом лишь по названию и
не исполнял обычно полагающихся невольникам тяжких работ, одного этого хватало, чтобы приводить его в беспокойство. Тот, кто всегда был в подвигах и в сражениях, слишком много времени провел в праздности. Духом он был груб и свиреп, и
его нелегко было укротить и привести к безделью и покою. Все
средства были употреблены на то, чтобы он мог упражняться в
таких занятиях и забавах, какие могла предложить эта часть
света, а именно в беге, борьбе, метании жезла, охоте, рыбалке,
а также ловле и убийстве тигров1 чудовищной величины, каковых на этом материке можно найти в изобилии, и огромных
змей, подобных тем, которые Александр будто бы встретил у
реки амазонок2; их Цезарь одолевал с особым удовольствием.
Впрочем, этих подвигов было мало его великой душе, алкавшей
еще более славных свершений.
Прежде чем расстаться с ним, в тот день я без особых трудностей получила от него обещание набраться терпения и дождаться прибытия губернатора — его уже со дня на день ждали на наших берегах. Цезарь заверил меня, что будет ждать и
что обещание он дает из любезности и полнейшего доверия
ко мне. После этого я, да и вся боявшаяся его страна, решили
не выпускать его из виду; но было принято решение, что с
ним следует поступать справедливо и убедить его держать себя в руках. Цезарю дозволялось, пусть и как можно реже, хо-

[ 48 ]
ИЛ 9/2023

дить к негритянским плантациям, причем в сопровождении
тех, кто казался бы скорее слугами, чем соглядатаями. На время дело было решено; Цезарь это воспринял как знак чрезвычайного почтения, радуясь, что его недовольство заставило
быть с ним более обходительным. Надсмотрщик вновь его
ободрил, а все дворяне той земли выказывали ему почтение.
В то время мы наслаждались его обществом более, чем прежде, и потому будет небезынтересно поведать вам о тех забавах, коими мы развлекали его — вернее, он нас.
Я не намеревалась долго оставаться в той стране. Поскольку мой отец погиб в море1 и так и не получил ни причитавшейся ему должности (генерал-лейтенанта2 тридцати шести островов, не считая материкового Суринама), ни тех
выгод, которые он надеялся при ее посредстве извлечь. Потому, хотя мы и были обязаны продолжать путешествие, надолго там задерживаться не собирались. Тем не менее скажу
об этой стране следующее: если бы блаженной памяти Его Величество знал и видел, сколь обширной и чарующей землей
он владеет на том материке, он ни за что бы так легко не уступил ее голландцам. Протяженность этой земли еще не была
известна, но в ней может быть больше плодородной почвы,
чем во всей прочей вселенной. Одни говорят, что с востока
на запад она простирается до Китая, другие — что до Перу. В
ней есть все, что прекрасно, и все, что полезно; там царит
вечная весна, всегда стоит апрель, май или июнь; тени никогда не спадают, а на деревьях можно увидеть листья и плоды
всех времен года, от распускающихся почек до спелых фруктов; рощи померанцев, лимонов, цитронов, смоковниц, мускатных орехов и благородных ароматических деревьев постоянно разносят свои благовония. Все деревья кажутся
букетами из различных цветов — иные белые, иные сиреневые, иные алые, иные голубые, иные желтые. Все они одновременно носят зрелые плоды и молодую поросль, и каждый
день обновляются. Сама древесина этих деревьев куда ценнее
обычной — если их срубить, она оказывается разноцветной,
чудесной на вид и вдобавок весьма дорогостоящей. Кроме то-

1. О семье и родственниках Афры Бен нет сколько-нибудь надежных сведений, и сообщаемым ею сведениям не находится никаких документальных
подтверждений.
2. О назначении кого-либо на должность генерал-лейтенанта (второго по
важности военного чина) английской колонии в Суринаме никаких сведений не сохранилось. Кроме того, на столь высокую должность могли претендовать только дворяне, к которым Афра Бен не принадлежала. По мнению большинства исследователей, речь идет о сознательной мистификации со стороны автора.

1. Плантация, действительно располагавшаяся неподалеку от Парэм-Хилла.
2. Лондонская улица, ныне соединяющая Букингемский дворец с Трафальгарской площадью, а на рубеже XVII—XVIII вв. бывшая зеленой аллеей
и популярным местом для гуляний.

[ 49 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

го, эти деревья выделяют пахучий бальзам и смолы, и мы делаем свечи из этого ароматического вещества, не только дающего достаточно света, но и разносящего аромат. Кедр идет
на дрова, строят из него и дома. Употребляемое нами мясо,
если оно туземное, будучи поданным к столу, разносит запах
по всему помещению, особенно если это мелкий зверек, именуемый броненосцем. Эту тварь можно уподобить разве что
носорогу: он весь покрыт белым панцирем, столь удобно пригнанным, что в нем он перемещается так, как будто ничего на
себе не тащит. Величиной этот зверь с шестинедельную свинью. Но рассказывать о всяких чудесах и диковинах той земли можно без конца, и мы с большим увлечением их разыскивали. Такие похождения часто оказываются по меньшей мере
опасными, а то и вовсе смертельными; но нашим спутником
был Цезарь, потому мы и не боялись беды, и не испытали ее.
Когда я прибыла в ту страну, мне выделили лучший в ней
дом, называемый Сейнт-Джонс-Хилл1. Он стоял на широком
утесе из белого мрамора, у подножия которого река утекала в
земные недра и не возвращалась с обратной стороны утеса;
небольшие волны, бившиеся о подножие утеса и омывавшие
его, нежнейше журчали и плескались. Противоположный
берег украшало множество вечно качающихся цветов, переменявшихся каждый день и час; позади них росли высокие деревья тысячи редких форм и расцветок. Вид был восхитительнее всякой фантазии. На краю этого белого утеса, ближе
к реке, была аллея или рощица апельсиновых и лимонных деревьев, длиною в половину Мэлла2. Цветущие и плодоносные
ветви соединялись у кроны и заслоняли солнце, столь яростно палящее в тех землях, не давая его лучам проникнуть в рощу. Прохладный воздух, исходивший от реки, не только делал ее приятной для отдыха в самые жаркие дневные часы, но
и освежал нежные цветы, придавая им сладость и очарование. Словом, на всем земном шаре нельзя отыскать места
столь же приятного, как эта роща. Даже хваленым садам Италии не удалось бы своей тенистостью превзойти местную рощу, в которой природа соединилась с искусством и достигла
верха изящества. Дивно было видеть, как огромные деревья
шириною с английский дуб пускали корни на столь твердой
скале, лишь едва прикрытой почвой. Все, что там есть, по

[ 50 ]
ИЛ 9/2023

природе своей редкостно, восхитительно и чудесно; вернемся, однако же, к нашим увеселениям.
Иногда мы ходили на ловлю и, подстерегая тигрят в их логовах, дожидались, когда взрослые тигры уйдут на охоту; иногда мы оказывались в страшной опасности и убегали сломя
голову, когда нас внезапно застигали самки. В один памятный
день мы отправились на эту забаву, а с нами был Цезарь. Не
успел он похитить тигренка из логова, как, удаляясь, мы
столкнулись с самкой, державшей в пасти коровий огузок,
оторванный ее мощной лапой, и возвращавшейся с ним в логово. Нас было всего четыре женщины, Цезарь и один английский дворянин, брат Гарри Мартина, прославленного
кромвелианца1; мы не видели спасения от этого разъяренного и ненасытного зверя. Мы, женщины, бежали от него со
всех ног, но бегство не спасло бы нам жизни, когда бы Цезарь
не положил детеныша на землю, увидев, что тигрица бросила
добычу и мчится на него. Схватив шпагу г-на Мартина, он велел ему либо отойти, либо бежать за дамами. Тот повиновался, а Цезарь встретил этого чудовищного зверя с широкими
лапами, бросившегося на него с разинутой пастью. Взглянув
своим суровым и внушающим ужас взором в глаза зверю и
встав в устойчивую оборонительную позу, он точно направил
шпагу и пронзил зверю грудь — клинок вошел в нее по рукоять, поразив его прямо в сердце. Подыхающая тигрица вытянула лапу и попыталась схватить Цезаря за бедро, но, застигнутая смертью в тот самый миг, лишь задела когтями тело,
легко его ранив, но глубоко не впившись и ничего не оторвав.
Совершив это, Цезарь окликнул нас и велел возвращаться;
убедившись в его победе, мы так и поступили. Мы застали его
за вытягиванием шпаги из груди окровавленной тигрицы, лежавшей на земле. Он взял тигренка и с бесстрастным видом,
ничем не выказывавшим ни радости, ни торжества победы,
подошел и положил детеныша к моим ногам. Все мы восхищались как его смелостью, так и огромностью зверя, равного по
росту телке и при этом имевшего мощные лапы.
Когда мы в другой раз были в лесу, Цезарь убил тигрицу,
давно угрожавшую тем местам и похитившую немало овец, волов и другой полезной в хозяйстве живности. Многие напада1. Гарри Мартин (правильнее — Мартен; 1602—1680) не являлся в строгом
смысле кромвелианцем, то есть сторонником протектората Оливера
Кромвеля, но был в числе судей, подписавших смертный приговор Карлу I,
за что при восстановлении монархии был отправлен в ссылку как цареубийца. Его младший брат Джордж стал богатым плантатором на Барбадосе, в 1658 г. перебрался в Суринам, где и умер в 1666 г.; таким образом,
“брат Гарри Мартина” — также лицо историческое.

[ 51 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

ли на этого зверя; иные уверяли, что прострелили ее навылет
несколько раз, иные — что попали ей прямо в сердце, и все считали ее дьяволицей, а не смертным созданием. Цезарь часто
говаривал, что собирается сразиться с этим чудовищем, и побеседовал с господами, охотившимися на нее. Один кричал,
что расстрелял ее ядовитыми стрелами, другой — что попал ей
из ружья в одну часть тела, третий — что в другую. Подсчитав
все места, куда ее якобы ранили, Цезарь все же решил ее одолеть, нанеся ей рану туда, куда еще никому не удавалось. Однажды за трапезой он спросил: “Дамы, какими венками и трофеями вы меня наградите, если я принесу вам сердце этого
ненасытного зверя, пожирающего ваших ягнят и свиней?” Мы
все пообещали ему, что щедро его наградим. Взяв лук, который
он долго подбирал, Цезарь с двумя господами отправился в
лес, где, как ему думалось, и скрывалась хищница. Не успев углубиться в чащу, они услышали, как она рычит и ревет, как будто довольная тем, что делает. Когда тигрица наконец показалась, выяснилось, что она роется мордой в разорванном брюхе
свежеукраденной овцы. Завидев пришедших, она схватила добычу передними лапами и свирепо посмотрела на Цезаря, не
пытаясь приблизиться к нему, ибо опасалась потерять награбленное. Потому Цезарь долго стоял не двигаясь, только целился и выжидал случая поразить ее туда, куда ему хотелось. На
это требовалось время; если бы он лишь ранил ее, а не убил, то
разъярил бы тигрицу еще больше и подверг себя опасности.
Наконец Цезарь отошел в сторону и дал ей возможность поесть, поскольку сообразил, что она проголодалась; она ровно
так и поступила, едва увидев, что он отдалился, ибо добыча
привлекала ее больше новых злодейств. Он же осторожно обошел ее с другой стороны и, спрятавшись в какой-то высокой и
густой траве, так хорошо прицелился, что, как и намеревался,
поразил ее прямо в глаз. Стрелу послали такая твердая воля и
такая верная рука, что она пронзила тигрице мозг, отчего та на
мгновение-другое обезумела и запрыгала; добитая второй стрелой, тигрица упала на свою добычу. Цезарь ножом вспорол ей
брюхо, желая узнать, где же те раны, о которых ему говорили,
и как же она не умерла от них. Сейчас я поведаю нечто, чему
никто не поверит; ведь все мы согласны во мнении, что после
ранения в сердце не выживает никто. Но когда извлекли сердце отважного зверя, в нем оказалось семь свинцовых пуль; рана зарубцевалась огромными шрамами, и тигрица долго прожила с пулями в сердце, ведь стреляли в нее уже давно. Это
сердце победитель принес нам, и оно считалось превеликой
диковиной, и поглазеть на него приходили со всех концов
страны; из-за этого Цезарю не раз выпадал случай произнести

[ 52 ]
ИЛ 9/2023

прекрасные речи о происшествиях на войне и невероятных
спасениях от опасности.
В иные дни он хаживал на рыбалку и, к слову об этом развлечении, мы обнаружили, что в той земле водится причудливая
рыба, называемая угрем-оцепенителем1 (этого угря я ела). Когда он жив, то так холоден, что в тот же миг, когда этот угорь
коснется наживки, на рыбака или рыбачку, даже использующих
удилище с очень длинной леской, нападает оцепенение, и они
на время лишаются чувств. Иные сваливались в воду, иные падали замертво на берегу реки, где стояли, стоило этой рыбе соприкоснуться с приманкой. Цезарь раньше над этим смеялся —
он думал, что не может такого быть, чтобы человек лишился
чувств, коснувшись рыбы, и не понимал гипотезы, что ее холодность есть свойство природное. Впрочем, ему не терпелось попробовать, подействует ли это на него так же, как на остальных,
но угорь этот ему никак не попадался. В конце концов долгожданная рыба клюнула на наживку, когда он удил на берегу; он
не стал бросать удилища или быстро выдергивать его из воды,
благодаря чему он бы смог и поймать угря, и отпустить удилище
прежде, чем оно воздействует на него холодом. Вместо этого из
чистого любопытства Цезарь схватился за него еще крепче, лишился чувств и свалился в реку. Поскольку он все еще держался
за удилище, его, все еще оцепеневшего, довольно далеко пронесло течением, пока его не подобрала индейская пирога. Индейцы заметили, что стоит им его коснуться, как они лишаются
чувств, и потому догадались, что у него в руках удилище; они
поддели его веслом и втащили в пирогу вместе с угрем. Цезарь
едва не погиб от этой рыбы, а еще более — от воды, в которой
он пробыл то время, за которое можно прошагать одну лигу2;
индейцам стоило большого труда вернуть его к жизни. Наконец
им это удалось, и его доставили домой, где он за несколько часов оправился, восстановил силы и немало устыдился, что его
одолел угорь, а все, кто узнал о его упрямстве, будут его высмеивать. Но мы подбодрили Цезаря, он успокоился, и мы съели угря на ужин; он был длиною в четверть эля, а мясо его оказалось
приятным на вкус. Этот угорь казался тем ценнее, что чуть не
стоил жизни столь отважному мужу.

1. Электрический угорь. Паралич от соприкосновения с угрем объясняется
в тексте воздействием холода потому, что его электрическая природа была
научно доказана только в XVIII в.
2. Лига — старинная западноевропейская мера расстояния, значение которой варьировалось в зависимости от страны и исторического периода. В
Англии традиционно за одну лигу принималось то расстояние, которое
обычный человек сможет пройти за час (около 5 км).

[ 53 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

В ту пору у англичан были разного рода ссоры с индейцами. Малочисленные, мы боялись показываться в индейских
городках и селениях, опасаясь, что на нас нападут, как и произошло сразу же после моего отъезда. Так как страной уже
владели голландцы, с индейцами они поступали не так обходительно, как англичане. Потому-то индейцы резали всех,
кто попадался им под руку, врывались в дома и вешали матерей с детьми; оставленного мною лакея разрезали на части, а
останки прибили к деревьям.
Вражда началась, когда я еще была там, поэтому я лишилась половины ожидаемого мною удовольствия, не побывав в
индейских городках и селениях. Но однажды, сожалея о наших связанных с этим несчастьях, Цезарь велел нам не бояться; если мы решимся отправиться к индейцам, он нас защитит.
Большинство все же предпочло остаться дома; всего вызвалось восемнадцать человек, мы погрузились на баржу и через
неделю добрались до окрестностей индейского городка. По
приближении к нему кое-кто из нас пал духом и не смел спуститься на берег; мы стали выяснять, кто пойдет, а кто нет. Я
сказала, что если Цезарь пойдет, то и я с ним. Цезарь вызвался идти, а с ним мой брат и моя служанка, девица не робкого
десятка. Но никто из нас не знал наречия этих индейцев, и мы
подумали, что если мы будем просто глазеть, не понимая, то
получим от путешествия лишь половину удовольствия. Поэтому мы взяли с собой рыбака, давно жившего у устья реки, и велели идти с нами. Индейцы его хорошо знали, поскольку он
торговал с ними и даже, долго прожив там, стал заправским
индейцем по цвету кожи; потому мы решили удивить их, показав им нечто невиданное (то есть нас самих, белых людей).
Итак, мы решили, что пойду только я, брат и служанка. Цезарь с рыбаком и прочими людьми пока что спрячутся в густых камышах и прибрежных цветах, а мы подойдем к городку,
располагавшемуся вдоль берега реки. Неподалеку от домов,
точнее хижин, мы видели, как одни индейцы пляшут, другие
же таскают воду из реки. Едва нас увидев, они подняли громкий крик, поначалу нас перепугавший; мы думали, это знак того, что нас убьют, но это был возглас удивления и восхищения. Все индейцы были обнажены, а мы оделись подходяще
для жарких стран, то есть ярко и пышно, и выглядели излишне наряженными. Я коротко подстриглась и носила тафтяную
шляпку с черными перьями; брат мой был в шерстяном костюме с серебряными петельками и пуговицами и изобилием зеленых лент. Все это поражало их воображение; видя, что туземцы стоят без движения, пока мы сами к ним не подойдем,
мы собрались с духом, приблизились и протянули им руки.

[ 54 ]
ИЛ 9/2023

Индейцы взяли нас за руки и, как следует нас оглядев, позвали
остальных; прочие туземцы высыпали наружу из хижин, изумляясь, восклицая “Типими!”, хватаясь за волосы и тряся ими
перед теми, кого позвали. Они, видимо, хотели сказать (так
оно и вышло) “бесчисленные чудеса”, то есть такие чудеса, которые невозможно подсчитать, как волосы на голове1. Индейцы все более смелели, всюду нас осматривали, трогали, касались всего нашего лица, ощупывали груди и руки, задирали
одну юбку и поверить не могли, что под ней есть другая, восхищались нашими туфлями и чулками, но более всего — подвязками. Мы отдали подвязки индейцам, и они их обвязали вокруг ног; у подвязок по краям были серебряные кружева, а
индейцы обожают все блестящее. В общем, мы позволили туземцам вдоволь нас осмотреть; казалось, они никогда не перестанут нам удивляться.
Когда Цезарь и остальные увидели, с каким любопытством
нас встречают, то вышли к нам. Увидев знакомого им “торговца с индейцами” (так называют тех рыбаков, при чьем посредничестве мы с ними торгуем; сами индейцы не забираются далеко от дома, а мы к ним никогда не ездим), туземцы вновь
возрадовались и на своем наречии стали голосить: “О! Вот наш
‘тигуами’, теперь мы узнаем, могут ли эти существа говорить”.
И, подойдя к нему, часть индейцев протянула к нему руки и
воскликнула “Амора тигуами!”, что значит “Здравствуй” или
“Добро пожаловать, друг”2. Все в один голос начали болтать с
ним, спрашивая, есть ли у нас человеческий разум? Можем ли
мы говорить о делах мирной жизни и войны так же, как это делают они? Умеем ли мы охотиться, плавать и делать все то, что
им привычно? Он ответил, что умеем. Тогда они пригласили
нас в свои дома и приготовили для нас дичины и буйволятины;
выйдя наружу, индейцы сорвали с дерева лист шести ярдов в
длину, называемый “сарумбо”3, и разложили его на земле вместо скатерти. Разрезав другой лист на части и употребляя их
вместо посуды, они усадили нас на низенькие индейские стулья, вырезанные из целого куска дерева и окрашенные чем-то

1. Французский миссионер Антуан Бье (ок. 1620 — после 1664) в составленном им кратком словаре языка народности галиби, обитавшей на северовостоке Суринама, зафиксировал слово “тапуиме” (tapouimе), означающее
“много”. Он же свидетельствует, что, произнося это слово, туземцы указывали на волосы на голове.
2. В словаре Бье есть слова “аморэ” (amorе) — “ты” и “тигами” (tigami), означающее “ребенок”, “младенец”, “малыш”.
3. В словаре Бье есть слово “шаломбо” (chalombo) — “лист”. Об использовании суринамскими индейцами листьев вместо скатертей говорится в уже
упоминавшемся труде Дж. Уоррена.

1. У Уоррена и некоторых других авторов описаны Peeies, Peeaios, Piayes и
др. — индейские знахари.
2. Злобные домовые духи в английском фольклоре.

[ 55 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

вроде черного японского лака. Индейцы каждому подают пищу на обрезках листьев; она была весьма вкусна, пусть и переперчена. Поев, мы с братом достали флейты и сыграли им, что
их еще больше поразило. Вскоре я поняла: раз эти люди по
природе своей всему удивляются, к тому же чрезмерно невежественны и просты, то нетрудно будет обратить их в любую неведомую или причудливую религию и внушить им любые представления и вымыслы. Например, увидев, как мой родич
поджигает бумажку увеличительным стеклом (фокус, прежде
им неизвестный), индейцы готовы были поклоняться ему как
богу и просили дать им буквы или знаки, которыми пишется
его имя, чтобы оно служило им оберегом от ветров и бурь. Так
они и поступили, и в сезон бурь высоко поднимали эту надпись, вообразив, что это талисман, одолевающий ветер; имя
его берегли, словно священную реликвию.
Индейцы до крайности суеверны; они нарекли моего брата
своим великим пээйе1, то есть пророком. Нам показали и туземного пээйе — юношу лет шестнадцати, прекраснее которого
трудно вообразить. С малолетства индейцы посвящают в этот
сан красивого юношу и используют всевозможные средства,
чтобы вырастить его еще прекраснее лицом и телом. Его обучают всем известным им уловкам и ухищрениям, всяческим
фокусам и трюкам, которыми он завлекает чернь. Он — доктор
и медицины, и богословия; своими фокусами он внушает больным, что их боль будто бы утихает, и извлекает из больной части тела змеек, странных насекомых, червей и прочие диковины. Хотя у индейцев есть действенные средства почти от всех
известных им болезней, “пээйе” лечат больных скорее вымыслом, чем лекарствами, и тем самым внушают страх, любовь и
уважение. У этого юного “пээйе” была совсем молодая жена;
после того как мой брат поцеловал ее, она подбежала и поцеловала меня. Потом они поцеловались с мужем, и это превратилось в новомодную забаву; по толпе пронеслись удивление и
смех, и стало ясно, что этой неслыханной и невиданной церемонии индейцы не забудут.
Цезарь хотел поговорить с их вождями, и нас отвели в один
из их домов; там мы увидели их полководцев, бывших на военном совете. Как же это было страшно! Вид их был ужаснее любого ночного кошмара. Я приняла их скорее за хобгоблинов2
или бесов, чем за людей; но хоть их облик внушал ужас, души у

[ 56 ]
ИЛ 9/2023

них были вполне человечны и благородны. У кого-то не хватало носа, у кого-то губ, у иных — и того и другого, у третьих —
ушей, у некоторых в щеках были длинные прорези, через которые виднелись зубы; у них были и другие жуткие шрамы, вернее, увечья. У них были комитиа1, то есть небольшие передники, а также хлопковые пояса, под которые они подсовывали
обнаженные ножи; за спиной — луки, а на бедрах — колчаны со
стрелами; на головах — уборы из разноцветных перьев. Когда
мы вошли, они нам крикнули “Амора тигуамэ!” и обрадовались,
когда мы отозвались таким же образом. Нас усадили, угостили
наилучшим питьем и не меньше других дивились нам. И Цезарь
тоже поражался их лицам, недоумевая, как же их так изранило
на войне; ему не терпелось узнать, откуда они получили эти
отметины злобы и ярости, непохожие на раны, полученные в
благородной битве. Через переводчика нам пояснили: когда начинается война, двое выбранных каким-нибудь пожилым военачальником, уже отошедшим от сражений и способным преподавать лишь теорию военного дела, должны состязаться за
чин генерала или великого военного вождя. Когда они являются перед старыми судьями, уже освобожденными от трудов, их
спрашивают: чем они готовы доказать, что достойны стать полководцем? Кого спросят первого, тот, не отвечая, отрезает себе нос и с презрением бросает его оземь; другой, желая превзойти предшественника в жестокости, проделывает с собой
нечто еще более чудовищное, и, может статься, лишает себя губ
или глаза. Так они себя калечат, пока кто-нибудь не сдастся; на
подобных состязаниях погибали многие. Такой вот бездеятельной храбростью они доказывают свою способность к доблестным деяниям. Отвага, выказываемая ими, показалась нашему
чернокожему герою слишком жестокой, чтобы он мог ею восхититься, но он все же выразил им свое почтение.
В этом путешествии Цезарь добился такого взаимопонимания между индейцами и англичанами, что больше за время
нашего посещения не было ни страхов, ни огорчений, лишь
радушные отношения и свободная торговля. Много примечательного и достойного упоминания случилось со мной в этом
кратком путешествии, ибо Цезарь не жалел сил, чтобы изыскивать для нас новые увеселения, — прежде всего чтобы угодить любезной Имоинде, которая делила с нами все наши похождения. Мы старались как можно более облегчить ей
тяжесть неволи и как можно сильнее угодить принцу.

1. В словаре Бье есть слово “камиса” (camisa) — “одежда” (явное заимствование из португальского или испанского: camisa — рубаха).

1. Противоречие; ранее Афра Бен утверждала, что индейцев не обращают
в рабство.
2. Узелковое письмо “кипу” (до сих пор не дешифрованное) было распространено в государстве инков до испанского завоевания; традиция его
использования в отдаленных областях Перу сохранялась вплоть до XIX в.,
в сильно измененном виде — до конца ХХ в. От Перу до Суринама, однако,
более 3 тыс. км.
3. Возможно, отголоски легенды об Эльдорадо.
4. Устье Амазонки удалено от Суринама примерно на 1 тыс. км, но на картах XVII в. оно обозначало собой юго-восточную границу Гвианы.
5. Лорд Фрэнсис Уиллоуби (1614—1666), первый губернатор Суринама,
погиб, возглавляя поход на остров Сент-Киттс против французов; его
эскадра была разбита бурей.

[ 57 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

В другой раз мы встретили нескольких индейцев странного вида, то есть более крупных и отличных чертами от местных. Наши невольники-индейцы1, служившие гребцами, задали им несколько вопросов; те нас не поняли, но показали длинный
хлопковый шнурок с завязанными на нем несколькими узелками2 и объяснили, что идут со своих гор столько же лун, сколько
на шнурке узелков. Они были облачены в шкуры некоего причудливого зверя и несли с собой мешки золотого песка3. Как
они худо-бедно нам пояснили, песок вымывается ручейками с
горных вершин, когда выпадают дожди; они вызвались сопровождать всех, кто захочет пойти в горы. Мы отвели этих людей
в Парэм, где их продержали, пока не приехал лорд-губернатор.
Поскольку вся страна загорелась желанием отправиться в золотоискательский поход, губернатор в письме распорядился (поскольку ему прислали немного золота) соорудить заставу близ
устья Амазонки4 (название реки, не меньшей по ширине, чем
Темза) и запретил всем плавать вверх по реке, ведущей к этим
золотым горам. Мы отбыли в Англию прежде, чем этот замысел
стал осуществляться; потом губернатор утонул во время урагана5, и замысел либо отмер сам по себе, либо им воспользовались голландцы. Остается лишь сожалеть о том, что потерял
наш монарх, лишившись этой части Америки.
Пусть это рассуждение немного отдалилось от предмета
моей повести, но, поскольку в нем содержатся свидетельства
любознательности и смелости этого великого мужа, я не хотела упускать ничего из того, что могло бы сказать о его нраве.
Итак, мы развлекали его немалое время, но однажды стало ясно, что Имоинда брюхата. Она только и делала, что
вздыхала и оплакивала неволю своего повелителя, самой себя и еще не рожденного младенца. Она верила, что, если так
трудно добыть свободу для двоих, для троих будет еще сложнее. Ее печаль стрелой пронзала великое сердце Цезаря. Он
решил испытать судьбу в одно из воскресений, когда все бе-

[ 58 ]
ИЛ 9/2023

лые перепьются, — рядом с домами негров жило множество
торговцев и “четырехлетних рабов”1, а воскресенье было их
обычным днем кутежа (иначе они могли бы донести на Цезаря). Итак, он пошел к ним, притворяясь великодушным и показывая, что хочет с ними пировать, прислал своих музыкантов и устроил пир для всей шайки из трехсот негров. Из них
примерно полтораста способны были носить оружие, если
могли его раздобыть; этого было достаточно, чтобы при
должной храбрости устроить бойню. У англичан были одни
лишь ржавые шпаги, которые ни один силач не смог бы вытащить из ножен; только люди более высокого происхождения
смазывали свои шпаги и содержали их в порядке. Ружья тоже
были по большей части бесполезны, не считая недавно привезенных из Англии, — в той стране железо, да и другие металлы кроме золота и серебра, быстро съедает ржавчина. Луками англичане владеют скверно, а негры с индейцами — в
совершенстве.
Цезарь, выделив таких мужей из среды женщин и детей,
обратился к ним с речью о невзгодах и унижениях рабства,
подсчитал все их тяготы и страдания под бременем тяжких
работ, какие приличествуют животным, а не людям, неразумным скотам, а не человеческим душам. Он сказал, что рабство продлится не дни, не месяцы, не годы, а целую вечность;
их бедам не будет конца. Они страдали не как люди, которые
и в угнетении могут найти славу и доблесть, а как псы, которые полюбили кнут и колотушку и тем сильнее ластятся, чем
крепче их бьют. Они утратили божественную природу человека и превратились в безмозглых ослов, годных лишь таскать тяжести. Нет, хуже того — осел, пес или конь, отработав
свое, могут прилечь отдохнуть и снова встать, а пока они при
деле, их не избивают. Но люди, жалкие, неразумные люди
вроде них мучаются, надрываясь всю неделю до самой “черной пятницы”2. В этот день они — работавшие и нет, негодные и достойные, правые и виноватые — испытывают на себе
кнут, наводящий ужас, и товарищи по рабству наносят им
страшные удары, пока кровь не пойдет из всех частей тела, —
кровь, каждая капля которой должна быть отмщена жизнью

1. Имеются в виду так называемые белые рабы, то есть выходцы из Европы,
пребывавшие в договорном рабстве. Оно состояло в том, что вместо платы
за перевозку в Америку, уплаты долга или отбытия наказания на родине
они заключали договор, по которому должны были бесплатно отработать
на плантациях определенный срок (в данном случае 4 года). По исполнении договора они получали свободу и иногда участки земли.
2. Здесь: день еженедельной порки, вообще — идиоматическое обозначение любого несчастливого дня.

[ 59 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

одного из тиранов, навязавших им эту казнь. “Друзья мои и
товарищи по несчастью, — спросил он, — почему же мы в рабстве у неведомых нам людей? Разве они победили нас в сражении? Разве одолели нас в честном бою? Разве превратности
войны сделали нас их невольниками? Это бы не возмутило
благородного сердца, не оскорбило души воина; нет, нас продали как обезьян на потеху женщинам, глупцам и трусам и в
рабство подонкам и изгоям, бросившим родные страны, чтобы творить разбои, убийства, грабежи и злодейства. Разве вы
каждодневно не слышите, как они ругаются друг на друга последними словами, хуже самых распущенных дикарей? Будем
ли мы повиноваться этому племени выродков, которых ничто не отличает от гнуснейших скотов? Спрашиваю вас: вы и
дальше будете терпеть, пока вас бьют такие мерзавцы?” В
один голос все отозвались: “Нет, нет, нет!” Цезарь говорил,
как великий полководец и великий монарх.
Он продолжил было свою речь, но тут его прервал высокорослый негр, более породистый, чем другие, по имени Тосканец. Склонившись к ногам Цезаря, он воскликнул: “Повелитель мой, мы радостно и неотрывно внимали твоим словам
и, будь мы просто людьми, последовали бы за таким предводителем хоть на край света. Но подумай! Мы ведь и мужья, и
родители, и у нас есть то, что нам дороже жизни, — наши жены и дети, которым не вынести странствий по густым лесам,
горам и болотам. Нам потребуется не только пробираться через дебри, но и переходить вброд реки, карабкаться в горы,
остерегаться диких зверей”. На что Цезарь ответил, что
честь — первоначало природы, и ее законам следует повиноваться; но никто не станет защищать честь, отвергнув добродетель, сострадание, милосердие, любовь, справедливость и
разум. Он объявил, что чести не противоречит их желание
так же заботиться о женах и детях, как о самих себе. Он, стремясь привести их к желанной свободе, не желает, чтобы они
при этом бросили тех, кто им так дорог, погибать под кнутами тиранов. Но если есть среди них женщина, настолько утратившая всякое чувство любви и добродетели, чтобы предпочесть рабство и не пойти вслед за мужем, подвергая себя
опасности и разделяя с ним невзгоды, то такую женщину следует бросить на растерзание всеобщему врагу.
С этим негры согласились и склонили головы. Потом Цезарь завел речь о непроходимых лесах и реках и убедил их:
чем грознее опасность, тем больше слава. Он сказал им, что
слышал об одном великом полководце по имени Ганнибал,
прорубившем тропы в твердых скалах. Их же поджидает всего-навсего два-три кустарника, которые нетрудно спалить, —

[ 60 ]
ИЛ 9/2023

ничтожное препятствие для мужей, решивших или умереть,
или победить. Что же до топких мест, то их можно гатить; реки — тоже не препятствие, ибо, в согласии с обычаем, плавать
их учили с рождения. Если дети устанут, их следует нести по
очереди; леса и их собственная сноровка доставят им пищу.
На все это негры откликнулись радостными возгласами.
Тосканец затем спросил Цезаря, что тот собирается делать дальше. Цезарь ответил, что они, добравшись до моря,
оснуют новую колонию и своей доблестью будут ее защищать.
Если им встретится корабль — буря или беда его туда принесет или же приведет Провидение, — то они его захватят и сделают своим трофеем, пока он не донесет их до родных стран.
На его родине все они в худшем случае получат свободу и будут уважаемы, как его товарищи по несчастью, как люди, которые нашли в себе силы и дерзновение по крайней мере попытаться вырваться на свободу. Если же они погибнут, это
будет более доблестно, чем жить в бесконечном рабстве.
При этих словах все поклонились Цезарю, облобызали
ему ноги и единогласно поклялись следовать за ним до самой
смерти; начать поход они порешили в ту же ночь. Они объявили свое намерение женам и велели им обвязаться гамаком
вокруг плеч и под мышкой, словно шарфом, а также вести за
собой детей, способных ходить, и нести тех, кто ходить не
мог. Жены, полностью покорные мужьям, повиновались и
стали их дожидаться там, где было велено. Мужчины ненадолго задержались, чтобы раздобыть оружие для обороны, и
наконец все собрались в условленном месте, где Цезарь произнес новую воодушевляющую речь и увел их прочь.
Но далеко в ту ночь они уйти не смогли. Утром в понедельник, когда надсмотрщики пришли созывать их на работу, они
крайне удивились, что никого нет, а все сбежали и унесли
свои пожитки. Можете представить, как стремительно эта новость разлетелась не только по этой плантации, но и по соседним. К полудню у нас уже было около шестисот человек, называемых ополчением и пришедших помогать в преследовании
беглецов; впрочем, испокон веку никто не видал, как столь потешная армия отправляется в бой. Люди в целом не были между собой в согласии, хотя дело у них было общее, ибо подобные восстания служат дурным примером и во многих
колониях влекут за собой роковые последствия. Но они уважали Цезаря и полностью были настроены против “парэмитов”,
как называли обитателей плантации Парэма, ибо не любили и
самого лорда-губернатора. Во-вторых, они утверждали, что с
Цезарем поступили дурно и обманули его; было вполне вероятно, что кое-кто из самых знатных людей в стране сговорил-

1. Имеется в виду Уильям Байэм (ок. 1620—1672) — губернатор в 1657—1660 гг.
(заместителем он именуется потому, что был избран колонистами и потому
формально уступал в полномочиях назначенному королем лорду Уиллоуби).
2. Плеть с девятью и более хвостами, обычно с твердыми наконечниками,
специальными узлами либо крючьями на концах, наносящая рваные раны.
С середины XVII в. использовалась в Англии и ее колониях для телесных
наказаний.

[ 61 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

ся с ним и подстроил этот побег, лишив нас тем самым всех рабов; вот почему более приличные из наших людей не хотели
вмешиваться в это дело. Заместитель губернатора1, о котором
мне еще не доводилось говорить, был величайшим лизоблюдом с хорошо подвешенным языком, какой только бывает на
свете. Прежде он громче всех клялся Цезарю в дружбе, а теперь был единственным, кто желал ему зла; хотя он ничем не
владел и бояться ему было нечего, он важничал и орал громче
всех. Своим нравом этот малый был хуже любого невольника;
он готов был вести свое воинство навстречу Цезарю, а точнее, на охоту. Их вооружение по большей части состояло из
страшных бичей, называемых кошкой-девятихвосткой2; у одних для виду были проржавевшие и не действовавшие ружья,
у других — палаши, чьи клинки не видели дневного света за последнее столетие, у третьих — длинные палки и дреколье. Там
был и г-н Трефри, желавший быть скорее посредником, чем
победителем в такой битве. Он предвидел, что если в схватке
негры окажутся в отчаянном положении, то, будучи людьми
суровыми, скорее утопятся или покончат с собой, чем сдадутся. Потому Трефри советовал, что лучше всего поступить по
справедливости. Но Байэм никого слушать не хотел и упивался собственным умом.
Напасть на след этих беглецов было нетрудно: во время побега они были вынуждены жечь и рубить леса вокруг себя; и ночью, и днем их преследовали по кострам, которые они разжигали, и по проложенным тропам. Как только Цезарь заметил,
что за ними гонятся, он занял оборонительную позицию, поместив женщин и детей в арьергард, сам же встал рядом с Тосканцем; вместе они поклялись победить или умереть. Негры
так воодушевились, что не стали вступать в переговоры, а кучей навалились на англичан, часть из них убив и многих ранив;
тем пришлось пустить в ход бичи, свое лучшее оружие. Англичане хоть и не соблюдали боевого порядка, но привели своих
врагов негров в полное замешательство, стегая их по глазам.
Женщины и дети, от природы пугливые и трусливые, видя избиение своих мужей и отцов, слыша крики англичан “Сдавайтесь, и будете жить! Сдавайтесь, и вас простят!”, бросились к

[ 62 ]
ИЛ 9/2023

мужьям и отцам и повисли на них, причитая: “Сдавайтесь! Сдавайтесь! Отдайте им Цезаря на расправу!”. Рабы во множестве
стали покидать Цезаря, и с ним остался один Тосканец да еще
героическая Имоинда, которая, хоть и брюхатая, сражалась
рядом со своим господином. У нее был лук и колчан, полный
отравленных стрел, с которыми она управлялась так ловко,
что ранила нескольких англичан и самого губернатора поразила в плечо. Тот едва не умер от этой раны, но его любовницаиндианка очистила ее, высосав из нее отраву. Он же не собирался двигаться с места, пока не поговорит с Цезарем.
Губернатор понимал, что Цезарь не сдастся в плен и скорее погибнет в бою; то же касалось Тосканца и Имоинды.
Байэм, жаждавший иного рода мести, чем просто лишить
Цезаря жизни, применил все свое искусство красноречия и
притворства, увещевая Цезаря сдаться на тех условиях, которые он сам назначит и которые будут свято соблюдены. Байэм
сказал, что более его не боится и не верит, что усилия двух мужей и юной героини смогут одолеть англичан, тем более что
все рабы теперь на их стороне. Но все дело было в том, насколько Байэм ценил личность Цезаря, насколько желал угодить
столь доблестному мужу и избежать в будущем упрека в том, что
стал причиной смерти принца, достойного за свою отвагу и великодушие получить во владение весь мир. Он уверял Цезаря,
что его дело представляется ему доблестным и отважным, пусть
и совершенным в ущерб его господину и хозяину, потерявшему
столько рабов. Это бегство — лишь юношеский порыв, бездумное проявление чрезмерной храбрости, нетерпение скорее получить свободу — и ничего более. Цезарь напрасно добивался
того, что и так бы получил с первым судном, которое причалит
к этим берегам. “Итак, если вам будет угодно (продолжал Байэм) сдаться, вам окажут всевозможные почести, и вы с вашей
супругой и младенцем, буде он родится здесь, сможете свободно покинуть нашу землю”. Но Цезарь не желал идти на попятный, хотя Байэм и настаивал — если Цезарь не откажется от
своего замысла, то неизбежно погибнет, будь то от огромных
змей, диких зверей или голода. Цезарю, мол, следует позаботиться о жене, чье положение требует покоя, а не тягот мучительного путешествия, где он не сможет спасти ее от диких зверей. Но Цезарь ответил ему, что не верит белым людям и богам,
которым они поклоняются и которые научили их столь лживым понятиям, что среди них нет места честному человеку. Нет
другого такого народа, который бы так много клялся и так мало
делал. Цезарь знал, как поступать, имея дело с людьми чести; но
вот с кем нужно всегда быть настороже, так это с христианами;
никогда нельзя есть и пить с ними без оружия и щита, а ради

[ 63 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

собственного спасения нельзя верить ни единому их слову. Касательно поспешности и необдуманности его поступка губернатор прав, и ему стыдно за то, что он совершил, — пытаясь спасти тех, кто по природе рабы, ничтожные твари, по заслугам
ставшие орудием христиан, трусливые и коварные псы, достойные своих хозяев. Остается лишь кнутами внушить им познание христианских богов, и тогда они станут мерзостнее всякой
гнусной твари, ибо эти божества не смогут сделать их справедливыми, храбрыми и честными. Многими речами в подобном
роде, коих не следует здесь повторять, он ответил Байэму, а потом сказал, что скорее умрет, чем будет жить на одной земле с
подобными псами. Но Трефри вместе с Байэмом так увещевали
его, что Трефри, поверив, что губернатор говорит правду, и
сам говоря от чистого сердца, отвел Цезаря в сторону и убедил
его, даже пролив слезы, сохранить себе жизнь и сдаться на собственных условиях. Цезарь внял его красноречию и доводам, к
тому же не мог не думать об Имоинде. Он высказал свои требования и потребовал скрепить их подписями, ибо подметил, что
у белых принято заключать сделки подобным образом. Все было исполнено, прощение Тосканцу было вписано в договор, и
они сдались губернатору, который мирно проводил их назад на
плантацию, отдав приказание похоронить погибших. Цезарь
был сильно утомлен дневными трудами, ибо сражался как фурия. Все свои потери англичане понесли от него и Тосканца;
вместе они предъявили врагам смертоносное доказательство
того, что они на все готовы и никакой земной силы не боятся.
Но не успели они добраться до того места, где рабов обычно подвергают телесным наказаниям, как Цезаря с Тосканцем,
падавших с ног от жары и усталости, схватили и, застигнув
врасплох, привязали к столбам. Затем их выпороли самым бесчеловечным образом, срывая у них мясо с костей, особенно у
Цезаря. Он не проронил ни звука и ни разу не изменился в лице, только, полный гнева и негодования, таращил глаза на вероломного губернатора и тех, кого считал виновниками. Его
ярость довершало то, что каждый из рабов, лишь несколько
дней назад обожавших его словно небожителя, держал кнут,
чтобы нанести ему тяжкие удары, даже не пытаясь сломать
свои оковы (а если бы и пытался, это было бы невозможно).
Своим взглядом, мечущим пламя, Цезарь будто бы изрекал
проклятия и клятвы отомстить, и смотреть на это было страшно и горько.
Решив, что они как следует отомстили Цезарю, англичане
развязали его; Цезарь чуть не падал в обморок от крови из тысяч ран по всему телу. После этого они сорвали с него одежду,
повели его обнаженным и обагренным кровью, заковали в це-

[ 64 ]
ИЛ 9/2023

пи и, в довершение, натерли его раны индийским перцем, отчего он едва не обезумел. Цезарь пришел в такое состояние,
что оцепенел и не мог шевельнуться, даже если бы не страдал
от ран. Имоинду они пощадили, и она не видела зверств, совершенных над ее властелином; ее отнесли в Парэм и там заперли — не из милосердия, а из боязни, что она либо от такого зрелища лишится жизни, либо у нее случится выкидыш, и тогда
они потеряют юного раба, а может, заодно и его мать.
Знайте же, что, когда к утру понедельника донеслись вести, что Цезарь бежал в леса и увел за собою всех негров, нас
охватил ужас, которого не могли рассеять никакие уговоры;
мы боялись, что он затаится до ночи, а потом явится к нам и
всем перережет горло. Это опасение привело к тому, что все
женщины бежали вниз по реке в безопасное место. В наше отсутствие и была совершена эта жестокость — иначе, будь у меня достаточно власти и влияния, я смогла бы предотвратить
подобную расправу. Но мы не успели отойти далеко, а до нас
уже дошла весть о том, что Цезаря схватили и выпороли, как
простого раба. На реке мы встретились с полковником Мартином1, человеком большого мужества, ума и доброты, которого я вывела в своей новой комедии, где один герой носит то
же имя в знак памяти о столь отважном муже2. Он был мудр и
красноречив, а изяществом своих черт завоевал немало сердец во всей колонии. Он был другом Цезаря и возмущался тем,
как вероломно с ним поступили. Мы доставили его обратно в
Парэм, думая, что тем ему угодили. Когда он явился, мы первым делом услышали, что губернатор умер от раны, которую
ему нанесла Имоинда; но на деле все было не так. Видимо, он
насладился зрелищем мести, совершенной над Цезарем, и
еще до завершения варварской церемонии лишился сознания. Отсюда и рана на плече от отравленной стрелы; ее, как я
уже говорила, губернаторская любовница-индианка исцелила,
высосав из нее яд.
Едва вернувшись, мы отправились на плантацию повидать
Цезаря, которого мы застали в неописуемо плачевном состоянии; я множество раз удивлялась, как смог он выжить, перенеся столь мучительную боль. Мы высказали ему все, что
могли подсказать жалость, беспокойство за него и добросер-

1. Уже упоминавшийся плантатор Гарри Мартин. Полковником он не
являлся, но самовольное присвоение чинов в английских колониях XVII в.
было обычным делом.
2. Персонаж с фамилией Мартин есть в пьесе Афры Бен “Младший брат,
или Влюбленная изменница” (“Younger Brother, or the Amorous Jilt”),
поставленной, однако, только в 1696 г., через 7 лет после смерти автора.

1. Лондонская тюрьма, действовавшая с 1188 по 1902 г., особо дурной репутацией пользовалась в XVII—XVIII вв.

[ 65 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

дечие, уверяя в нашей невиновности в случившемся и нашем
отвращении к подобным зверствам. Принеся ему тысячу
клятв, оказав тысячу услуг и столько же раз попросив прощения за его мучителей, мы смогли убедить его, что не повинны
в жестоком обращении с ним. Все же он сказал нам, что Байэма простить не сможет; что же касается Трефри, Цезарь
признался, что видел, как он страдал и горевал, наблюдая за
его пытками, но остановить их не мог; если бы он что-нибудь
сказал в защиту Цезаря, его забили бы сами же невольники.
Но Байэму — их главе, начальнику и тому, с чьей справедливости и честности они должны были брать пример, — он желал
лишь отомстить страшной местью, говоря: “Лучше ему было
принести меня в жертву, чем стегать позорным кнутом”. Много Цезарь говорить не хотел, но попросил нас протянуть ему
руки и, взявшись за них, поклялся, что своей руки на нас никогда не поднимет. Полковника Мартина он глубоко уважал,
прислушивался к его советам, как к отцовским, и уверял, что
ни в чем его не ослушается, кроме мести Байэму. “Пусть он, —
говорил Цезарь, — побыстрее прикончит меня, ибо если б я
мог наложить на себя руки, то не стал бы этого делать прежде, чем отомщу за оскорбления, нанесенные мне как человеку
и как воину. Я не стану себя убивать даже после порки, но стану жить с этим унижением; пусть каждый раб с ухмылкой на
меня указывает, пока я не довершу своей мести. Тогда вы увидите, как Оруноко не желает жить после того, как опозорили
Цезаря”. Как мы ни старались, больше никаких слов от него
добиться не могли, и осторожно положили его в целебную
ванну, чтобы избавить от перца, и велели врачу намазать его
целебным бальзамом. Это Цезарь позволил сделать, и вскоре
уже мог ходить и есть. Мы каждодневно его посещали и для
удобства велели его разместить в покоях в Парэме.
Губернатор оправился так же быстро и узнал об угрозах
Цезаря. Он созвал свой совет, состоявший (да не будь это сказано в укоризну или насмешку тамошнему правительству) из
таких отборных негодяев, каких не сыскать даже во Ньюгейте1. Bполне возможно, что они изначально ничего не смыслили ни в законах Божеских, ни в человеческих, и при этом были лишены самомалейшего человеческого начала; но зато за
столом совета они ссорились, дрались и бранились, да так похабно, что страшно было это видеть и слушать. (Когда голландцы впоследствии завладели колонией, кого-то из них по-

[ 66 ]
ИЛ 9/2023

весили, а кого-то сослали на каторгу.) Губернатор созвал этих
своеобразных народных вождей, и они, собравшись, решили, что (будь они прокляты!) дело это затрагивает их самих, а
с Цезарем следует поступить так, чтобы другим неграм было
неповадно, запугать их, чтобы они не буйствовали, а боялись
своих начальников, хозяев и повелителей, тем более что теперь никто не может быть в безопасности от своих собственных невольников. Итак, они nemine contradicente 1 постановили, что Цезаря надлежит повесить.
Тут Трефри подумал, что настало время употребить
власть, и сказал Байэму, что его полномочия не распространяются на плантацию его господина, а Парэм так же неподсуден ему, как Уайтхолл2; что они не смеют трогать невольников лорда-губернатора, представляющего в колонии персону
монарха, как не смеют касаться самого короля; что Парэм —
неприкосновенное убежище, и даже если лорд отсутствует
лично, то его власть там все равно пребывает; что эта власть
в пределах его личных плантаций и всего, что к ним относится, передоверена самому Трефри; во всех прочих землях Байэм, как представитель лорда, действительно мог тиранствовать вволю3. Трефри уверял, что были и другие столь же или
еще более могущественные люди, желавшие спасти жизнь
Цезарю, и настаивали на его защите. Итак, выставив губернатора и его премудрый совет из дома (а заседали они прямо в
Парэм-Хаусе), мы поставили у места нашего пребывания караул и пускали одних только друзей — наших и Цезаря.
Губернатор оставался в Парэме до выздоровления от раны. Цезарь знал лишь то, что он все еще там, и действительно
по большей части там он и находился; ему нравилось жить за
чужой счет, и если он отлучался на день, то десять дней проводил там, где в свое время играл, гулял и охотился с Цезарем.
Цезарь не сомневался, что, восстановив силы, найдет случай
поквитаться с губернатором, хотя после такой мести надежд
на жизнь у него не будет. Если он и скроется от гнева английского сброда, который с превеликим удовольствием воспользовался бы случаем его убить, то порки он не вынесет. Но были у него и приступы нежности, которые он называл

1. Без возражений, единогласно (лат.).
2. Дворец в Лондоне, бывший в то время основной королевской резиденцией; сгорел в 1698 г.
3. Суть аргументации Трефри в следующем: он выступает как законный
представитель лорда-губернатора на территории частных владений
последнего (в том числе и на плантации Парэм, к которой “приписаны”
восставшие рабы), а Байэм — в колонии как таковой.

[ 67 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

припадками малодушия. Его сердце отказывалось ему повиноваться и принимало сторону прелестной Имоинды. В основном же Цезарь проводил время в мрачных раздумьях и зловещих замыслах. Он считал, что если совершит задуманное и
погибнет либо при исполнении его, либо после, то сделает
Имоинду добычей или в лучшем случае рабыней разъяренной
толпы, а этой мысли его великое сердце вынести не могло.
“Может быть, — думал он, — над ней надругается каждый негодяй, и сначала она изведает их скотскую похоть, а следом и позорную смерть”. Нет, Цезарь не мог и мгновения прожить с
этим предчувствием, совершенно для него невыносимым. Как
он нам потом поведал, именно таковы были его мысли и неведомые другим доводы его сердца; теперь он решился убить не
только Байэма, но и всех, кто вызывал в нем негодование. Насыщая ярость своего великого сердца, он воображал, как истребляет обитателей плантации и стирает ее с лица земли. Когда Цезарь решился на это дело, сперва нам это показалось
ужасающим, но, выслушав его доводы, мы признали его храбрым и справедливым. Снова начав ходить и, как ему казалось,
набравшись сил для исполнения своего великого замысла, он
попросил Трефри выпустить его на свежий воздух, думая, что
он его оздоровит; эту просьбу исполнили. Взяв с собою Имоинду, как он обычно поступал в более счастливые и спокойные времена, он отвел ее в лес, где (тысячекратно испустив
вздохи, молчаливо посмотрев на ее лицо, пока слезы поневоле текли у него из глаз) поведал ей свой замысел, а именно:
сперва он собирается убить ее, затем своих врагов, а после и
самого себя — ведь сбежать не удастся и неизбежно придется
умереть. Он увидел, что его героическая супруга стала умолять
его о смерти прежде, чем он предложил это; Имоинда обнаружила в Цезаре твердую решимость и, встав на колени, молила
его не оставлять ее в жертву врагам. Он, опечаленный до
смерти, но довольный ее благородной решимостью, помог ей
встать и обнял со всей страстностью и томлением умирающего любовника. Цезарь извлек нож, чтобы умертвить сокровище своей души и радость своих очей; слезы ручьями текли у
него по щекам, а ее ланиты рдели счастьем от того, что она
встретит смерть от столь благородной руки и на родину
(именно так она представляла себе загробный мир) отправит
ее тот, кого она столь нежно любила и истинно обожала в подлунном мире. Ибо жены выказывают мужьям такое же почтение, как все люди — божествам; и когда муж по любому поводу
покидает свою жену, то, если только он любит ее, собственной рукой лишает жизни; если же не любит, то продаст или
даст ее убить другим. Учитывая этот закон, можете не сомне-

[ 68 ]
ИЛ 9/2023

ваться, что дело очень быстро свершилось, а вечное расставание двух подобных влюбленных, столь высокородных, столь
одаренных разумом, столь прекрасных, молодых и одержимых страстью, должно было быть крайне трогательным, как
мне об этом поведали позже.
Когда любовь отговорила все, что могла сказать в таких обстоятельствах, а нерешительность была преодолена, прекрасная, юная и обожаемая жертва пала перед совершителем
жертвоприношения, а тот решительной рукой и с сокрушенным сердцем нанес ей смертельный удар, сперва перерезав ей
горло, а затем отделив ее все еще улыбающееся лицо от изящного стана, несмотря на то, что она носила в своем чреве плод
нежнейшей любви. Совершив это, Цезарь с почтением уложил ее тело на листья и цветы, из коих он соорудил постель, и
скрыл его под таким же природным покровом; лишь лицо ее
он оставил для созерцания. Но поняв, что Имоинда умерла,
делу уже не помочь, и она больше не будет радовать его своими очами и нежными словами, горе Цезаря преобразилось в
ярость; он рвал, метал и ревел, словно дикий зверь в чаще,
призывая имя Имоинды. Тысячу раз направлял он роковой
нож, свершивший дело, себе к сердцу, думая немедленно отправиться вслед за ней; но лютая месть, тысячекратно рассвирепевшая у него в душе, остановила его. Цезарь воскликнул:
“Нет! Если я принес Имоинду в жертву своей мести, откажусь
ли я от столь дорогой славы, купленной ценой прекраснейшего, драгоценнейшего, нежнейшего создания, когда-либо сотворенного природой? Нет, нет!” Затем при ее имени горе
усилилось до ярости, и он лег рядом с ней, омыл ей лицо потоками слез, не перестававших литься из его очей. Как Цезарь
ни порывался устроить задуманную им резню, он не мог оторвать глаз от предмета своей любви, ныне более обожаемого,
чем когда-либо прежде.
В столь жалком состоянии пребывал он двое суток, ни разу
не поднявшись с земли, на которой совершил скорбное заклание Имоинды; наконец, встав и укоряя себя за то, что живет
слишком долго, раз Имоинда уже мертва, а гибель его варварских врагов чрезмерно затягивается, он решил довершить
свой великий подвиг. Но, вставая, Цезарь обнаружил, что ослаб настолько, что шатается, как ветка колеблемого встречным ветром дерева; потому ему пришлось снова улечься и призвать себе в помощь всю свою отвагу. Он заметил, что голова
его кружится, в глазах мутно, а предметы кажутся другими,
чем на самом деле; он задыхался, а конечности охватила такая
слабость, какой раньше он никогда не чувствовал. Цезарь двое
суток не ел, что было одной из причин его истощения, но

[ 69 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

главнейшей причиной было чрезмерное горе. Все же он надеялся, что соберется с силами для своего деяния, и пролежал
еще шесть дней, продолжая оплакивать свою погибшую любовь и каждый день пытаясь подняться, но безуспешно.
Все это время мы немало терзались, думая о Цезаре и его
супруге. Иные думали, что он сбежал и больше не вернется;
другие — что его постигло какое-то несчастье; но мы не замедлили послать сотню человек в разные стороны на его поиски.
Отряд из примерно сорока человек отправился по верному
следу; среди прочих был там и Тосканец, совершенно помирившийся с Байэмом. Не успели они углубиться в чащу, как
почуяли странный запах, как будто бы от трупа; зловоние
должно было быть невероятным, раз его смогли различить
среди ароматов, которые порождает каждый дюйм этой земли. Они решили, что найдут тело Цезаря или чье-нибудь еще;
вопреки омерзению они пошли в том направлении и так зашуршали плотно лежавшими на земле, постоянно опадавшими листьями, что Цезарь услышал, как они приближаются. За
эту неделю он не единожды пробовал подняться, но всякий
раз чувствовал, что ему не хватает сил; теперь же, подняв голову и увидев преследователей, он встал, доковылял до близлежащего дерева и прислонился к нему спиной. Будучи в десятке ярдов от увидевших его преследователей, он крикнул
им не приближаться, если им дорога жизнь. Те же неподвижно стояли и не верили глазам, внушавшим им, что с ними говорит Цезарь, — настолько тот переменился. Его спросили,
что он сделал с женой, ибо они чувствовали такое зловоние,
что чуть от него не умерли. Указывая на труп, вздыхая, плача,
он сказал им: “Вот она там”. Они палками раздвинули цветы,
скрывавшие ее, и, видя, что Имоинда убита, воскликнули: “О
чудовище! Ты убил свою жену”. Далее Цезаря спросили, зачем он сотворил подобную жестокость. Он ответил, что у него нет желания отвечать на дерзкие вопросы, и продолжил:
“Ступайте обратно и скажите клятвопреступнику-губернатору, пусть благодарит судьбу, что я на последнем издыхании, и
рука моя слишком слаба, чтобы повиноваться сердцу в том,
что я замыслил для него”. Язык его заплетался, он едва смог
договорить сказанное. Англичане, пользуясь его слабостью,
воскликнули: “Любой ценой возьмем его живьем!” Цезарь услышал их и, словно очнувшись от обморока или сна, выкрикнул: “Нет, господа, вы обманулись, не будет вам больше Цезарей, некому будет вам верить, некого будет бичевать. Вы
думаете, я слаб, но еще есть во мне силы спастись от повторного бесчестия”. Они вновь принялись давать клятвы, а Цезарь лишь покачал головой и презрительно взглянул на них.

[ 70 ]
ИЛ 9/2023

Затем англичане крикнули: “Ну, кто пойдет на него? Неужели
никто?” Они молча стояли, а Цезарь ответил: “Смерть ждет
первого молодца, кто покусится на меня, пусть он будет уверен (с этими словами он поднял нож в угрожающей позе).
Гляди, предательская шайка: жизнь мне не дорога, а смерти я
не боюсь (тут он отсек кусок мяса от собственного горла и
бросил в них), но лучше мне все же дожить до той поры, пока
не свершится мое возмездие. Но увы! Тому не бывать — жизнь
отлетает из моих очей и сердца, и, если я не потороплюсь,
быть мне жертвой позорного кнута”.
С этими словами он вспорол себе живот и из последних сил
вырвал внутренности. Иные на коленях умоляли его остановиться, но видя, что он шатается, крикнули: “Неужто никто не
схватит его?” Один смелый англичанин, когда увидел его почти мертвым, отозвался: “Да, будь он хоть сам черт”; произнеся
страшную клятву на случай погибели, он ринулся на Цезаря.
Цезарь умело встретил его с оружием в руках, поразив прямо в
сердце, и мертвый англичанин рухнул к его ногам. Тосканец,
видя это, воскликнул: “О Цезарь, я люблю тебя и не дам тебе
погибнуть, если смогу!” Подбежав к Цезарю, он схватил его в
объятья, одновременно защищаясь от удара, который Цезарь
направил ему в грудь и который в итоге насквозь пронзил ему
руку. У Цезаря не было сил вырвать нож, как он ни пытался;
Тосканец же и сам не выдергивал ножа, и не давал это сделать,
объяснял же это тем, что нельзя дать воздуху попасть в рану.
Скрестив руки, шесть человек понесли терявшего сознание
Цезаря, думая, что он уже умер или вот-вот умрет. Доставив его
в Парэм, они положили его на лежанку и тут же позвали врача,
который обработал ему раны, зашил вспоротый живот и употребил всевозможные средства, чтобы вернуть его к жизни. Мы
все прибежали посмотреть на Цезаря; раньше он казался нам
прекрасным, а теперь он так переменился, что лицо его было
словно черненый череп — одни зубы и глазницы. Несколько
дней мы никого к нему не пускали, только вливали ему в глотку
лекарства; это поддерживало в нем жизнь, и через шесть-семь
дней он очнулся. Тут следует понимать, что в Индиях1 раны на
диво быстро заживают, кроме ранений в ногу, которые не заживают почти никогда.
Когда Цезарь настолько пришел в себя, что снова смог говорить, мы испросили его о супруге и, в частности, зачем он
убил ее. О своем решении и своем уходе он поведал нам то, что
я уже рассказала, и попросил нас дать ему умереть. Цезарь счи-

1. То есть в Америке.

1. Майор Джеймс Бэннистер (1620—1674) — крупный плантатор, в 1668 г.
недолго был губернатором перед окончательной передачей Суринама
Нидерландам. О жизни Бэннистера известно довольно мало, и его ирландское происхождение не зафиксировано в сохранившихся документах.

[ 71 ]
ИЛ 9/2023

Афра Бен. Оруноко, или История царственного раба

тал себя слишком больным, чтобы выжить, и уверял нас, что
если мы не умертвим его, он сам окажется смертоносным для
очень многих. Мы как могли убеждали его сохранить себе
жизнь, но он просил нас не оскорблять себя и свою любовь к
Имоинде мыслью о том, что лестью мы сможем оживить его.
Врач же убедил его, что он не выживет, а следовательно, бояться не надо. Все мы (кроме Цезаря) опечалились от этого известия. Вид Цезаря был страшен, речь грустна, а земляной запах
от него столь силен, что мне пришлось ненадолго его покинуть
(поскольку я болезненна по природе и, когда расстраиваюсь
сильнее обычного, легко подвержена опасным недугам). Слуги, Трефри, врачи пообещали сделать все возможное, чтобы
заботиться о жизни Цезаря. Я же на лодке вместе со спутниками отправилась к полковнику Мартину, жившему примерно в
трех днях пути вниз по реке. Но тут же после моего отъезда губернатор взял с собой Трефри, якобы по важному делу, и отвез
его на расстояние дня пути вверх по реке, сообщив о своем замысле некоему Бэннистеру1, дикому ирландцу и члену совета,
человеку совершенно варварского склада, готовому на любую
подлость и при этом богатому. Он прибыл в Парэм, захватил
Цезаря силой и велел отнести его к тому же столбу, где его ранее бичевали. Он приказал привязать Цезаря к столбу и развести перед ним огромный костер; Цезарю он сказал, что тот должен умереть как подобает последнему псу. Цезарь ответил, что
Бэннистер впервые в жизни проявил храбрость и впервые изрек нечто разумное; и если он сдержит свое слово, то Цезарь
на том свете скажет, что Бэннистер — единственный из белых,
кто говорит правду. Повернувшись к тем, кто связывал его, он
сказал: “Друзья, меня будут убивать или бичевать?” Ему ответили: “Бичевать?! Нет уж, так легко ты не отделаешься”. В ответ
Цезарь, улыбнувшись, сказал: “Благословляю тебя на это” и
убедил их, что связывать его не надо, — он будет стоять как вкопанный и терпеть смертные муки, ибо это будет склонять его к
смерти. “Но если вы станете меня пороть, — сказал он, — лучше
покрепче меня привяжите”.
Он успел научиться курить табак и, убедившись, что скоро
умрет, попросил поднести ему ко рту зажженную трубку, что
и было исполнено. Тут пришел палач, отрубил ему срамные
части и бросил их в огонь. После этого тупым ножом ему отрезали уши и нос и сожгли их; он продолжал курить как ни в

[ 72 ]
ИЛ 9/2023

чем не бывало. Затем ему отрубили руку, а он все держал голову прямо и не выпускал трубки изо рта; но после того, как отрубили и другую, голова его поникла, трубка вывалилась, а он
сам испустил дух, не издав ни единого стона, ни единого упрека. Моя мать с сестрой все это время были с ним рядом, но не
дерзали его спасти — столь грубой и дикой была толпа, столь
бесчеловечными были судьи, наблюдавшие за казнью и впоследствии горько поплатившиеся за свое жестокосердие. Цезаря четвертовали и части тела разослали по основным плантациям. Одну четверть прислали полковнику Мартину; тот
отказался принять ее и поклялся, что на своих плантациях он
скорее примет четверти от тел Бэннистера и самого губернатора, чем от Цезаря, и что он может управиться с неграми, не
пугая их и не мучая чудовищным зрелищем изувеченного короля.
Так погиб этот великий муж, достойный лучшей судьбы и
более возвышенного дарования, чем мое, для того чтобы воздать ему хвалу. Надеюсь, впрочем, что репутация моего пера
достаточна, чтобы пронести его славное имя сквозь века вместе с именем отважной, прекрасной и верной Имоинды.
Конец

Ваге Армен
[ 73 ]
ИЛ 9/2023

Стихи
Перевод с персидского и вступление Гургена Баренца

Труды и дни Ваге Армена
Ваге Армен — иранский поэт и переводчик армянского происхождения.
Родился в 1960 году в иранском городе Мешхед. Два года учился в Лондоне, в Университете Западного Лондона, где изучал английский язык и социологию. Стихи пишет как на персидском, так и на армянском языке. Из
девяти изданных книг первые две написаны на армянском, остальные —
на персидском. Первая книга — “Навстречу началу” — увидела свет в Тегеране в 1992 году. В 1999 году в ереванском издательстве “Аполлон” был
издан второй сборник поэта — “Крик”. Оба этих сборника были переведены и изданы на английском языке.
В 2009 году в Иране вышла книга поэта “Вслед улетающим журавлям”,
а в Ереване увидел свет сборник избранных стихотворений на армянском
языке.
В 2005 году иранское издательство “Мешги” выпустило в свет сборник
В. Армена “Оставил крылья моему стихотворению и удалился”.
Сборник стихотворений “Мне нравится порой не быть поэтом” (2012)
имел в Иране большой успех, и его тираж разошелся настолько быстро, что
уже через семь месяцев потребовалось его переиздать. Примечательно,
что сам поэт считает эту книгу своей поэтической автобиографией.

© Vahe Armen, 2006, 2009, 2012
© Гурген Баренц. Перевод, вступление, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

[ 74 ]
ИЛ 9 /2023

По убеждению Ваге Армена, жизнь и поэзия находятся в самой тесной
соотнесенности друг с другом. Стихи поэта афористичны. Его стихотворные миниатюры чем-то похожи на шахматные этюды: в них не только нет
ни одного лишнего слова, но и невозможно заменить какое-либо слово на
другое из того же синонимического ряда — здание стихотворения сразу
же рухнет. В пространстве образного мышления поэта парадоксы занимают довольно большое место, и им в этом пространстве живется очень комфортно.
Жизнь равнозначна творчеству, считает поэт, и там, где нет творчества,
нет жизни.
Одна из самых сильных сторон Ваге Армена в нашем представлении —
его самоирония. Поэта никак не назовешь баловнем судьбы — напротив,
жизнь обошлась с ним немилосердно. После трагического, рокового дорожно-транспортного происшествия он оказался навсегда прикованным к
инвалидному креслу, и литературное творчество стало для него единственной отрадой и отдушиной в жизни, но при этом вы не найдете в его стихах
сетований на обделенность “госпожой удачей”, не заметите обиды на судьбу. Его интонационные решения подкупают своей исповедальной искренностью, он по-детски наивен, но не стесняется своей наивности. В его стихах — немало детских воспоминаний, реминисценций.
Особой нишей в творчестве Ваге Армена является его плодотворная
переводческая деятельность. При этом как в своем творчестве, так и в переводческой работе он двуязычен: переводит с персидского и на персидский, с армянского и на армянский. Он успешно представляет классическую и современную армянскую поэзию на персидском языке и поэзию
иранских поэтов на армянском языке. Уже более четырех десятилетий он
активно выполняет миссию связующего моста между иранской и армянской современной поэзией. Считаем важным отметить, что В. Армен всегда
переводит выборочно и по своему усмотрению — только тех поэтов и те
стихи, которые близки и понятны ему и чем-то его “зацепили”. В его переводах в Тегеране издана антология современной армянской поэзии, а также два сборника избранных произведений замечательного поэта Ованеса
Григоряна, с творчеством которого Ваге Армен по воле случая познакомился в раннем юношеском возрасте, еще до того, как в его жизнь вошла поэзия классиков армянской литературы — Ов. Туманяна, В. Терьяна, Е. Чаренца, Ав. Исаакяна, П. Севака, А. Сагияна.
Литературная и переводческая деятельность В. Армена отмечена премиями как в Иране, так и в Армении. Сборник стихов “Красками Дуная” был
признан лучшей книгой года на “Международном фестивале поэзии
Фаджр”. В 2011 году за переводы и пропаганду современной армянской
поэзии в Иране Ваге Армен был удостоен премии Союза писателей Армении “Кантех” (“Лампада”).

Хлебное стихотворение
Сегодня
Я засею эту бумажную землю
Семенами любви,
Соберу гроздья надежды
И зажгу тандыр своей веры,
Чтобы завтра
Положить на твой стол
Хлебное стихотворение.

[ 75 ]
ИЛ 9/2023

Сердце матери
Говорят, сердце человека
Величиной с его кулак.
Я удивляюсь, мама,
Неужели твое сердце тоже
Маленькое, как твои руки,
Неужели оно каждой ночью
Не становится колыбелью солнца?..

При свете свечи
Когда я был ребенком,
Выключал электричество в комнате
И при свете свечи
На грузовике, нагруженном мечтами,
Путешествовал по воображаемым дорогам.

Краткое послание
вероятным обитателям иных планет
Если вы существуете,
Жаль, что вас здесь нет,
Это — Земля,
планета, заполненная бытием,

Ваге Армен. Стихи

Я и сегодня выключаю электричество в комнате
И при свете свечи
На грузовике, нагруженном мечтами,
Путешествую по воображаемым дорогам.
Что здесь игра
И что здесь стихотворенье?..

преисполненная небытия,
соседства Солнца и Луны,
самое красивое стихотворение Бога...

[ 76 ]
ИЛ 9 /2023

Зачарованность
В небе
меня чаруют две вещи —
бесконечная синева
и Творец.
Ее я вижу,
Хоть и знаю,
Что ее нет.
Его не вижу,
Но знаю,
Что он существует...

Прохожий
Прохожий уронил
Золотую монетку,
Остановился,
Опустился на колено
И погладил кошку.
Сидящий на тротуаре мальчик
Улыбнулся...

Навязанная игра
Воздушный шарик
вырвался из детских ручонок
и унес с собою в небо
случайного муравья.
Ребенок беспомощно посмотрел на меня,
Присел на корточки
и стал плакать...
Что за роль мне досталась
В этой игре?..

В объятиях матери
Младенец
В объятьях матери
Посмотрел в зимнее небо
И нежно спросил:
— Солнце, тебе там не холодно?..

[ 77 ]
ИЛ 9/2023

Одиночество
Моя кошка от одиночества
Играет сама с собою
В отражении зеркала.
Я еще более одинок,
Но у меня нет желания
Видеть себя самого.

***
Завидев тебя,
Все становятся поэтами,
И все их приветствия —
Прекрасными стихотвореньями.
Завидев тебя,
Все становятся больными,
И все их стенанья —
Замечательными стихотвореньями.
Ты презираешь стихи,
И я доподлинно
Знаю:
Тот, кто смолчит,
Кто ничего не скажет,
Поведет тебя за собою...

Забавно, правда,
В той игре
Мы падали,
Будто нас ранили.

Ваге Армен. Стихи

Записка в кармане солдата

В этой игре
Нас ранят,
И мы падаем...

[ 78 ]
ИЛ 9 /2023

Улыбка
Как печальна
Улыбка того ребенка,
Словно начищенные до блеска туфли
На ногах инвалида,
Как карандаш и белая бумага
В кармане умершего поэта.

Беседа протяженностью в чаепитие
Я умолк.
Она засмеялась, сказала,
Что ничего не помнит.
Не помнит дорог, что прошла,
И дверей, в которые стучалась,
И чувств, что пришлось испытать.
Я умолк.
Она заплакала и сказала,
Что все еще помнит
Дороги, которыми не ходила,
Двери, в которые не стучалась,
И чувства, что еще не испытала.

Фолкнер

Уильям Фолкнер
[ 79 ]
ИЛ 9/2023

Действуйте осторожно
и быстро
Рассказ
Перевод с английского Евгения Аржевского

1

Г

ЕНЕРАЛ в окружении своего адъютанта, командира аэродрома, начштаба, парочки жен и небольшой группы
тех, кого женами не назовешь, озаренный солнцем и
овеваемый ветром, громко зачитывал депешу, с которой все
ознакомились еще вчера:
“...Эскадрону в указанную в настоящем бланке дату, в марте тысяча девятьсот восемнадцатого, убыть незамедлительно, в боевой готовности, действовать осторожно и быстро, и
проследовать в пункт назначения, именуемый далее ‘зеро’”.
Затем он убрал депешу и обвел взглядом трех летных командиров, стоящих навытяжку, эскадрон за их спинами — молодых ребят со всех концов Империи (в их числе Сарториса,
Миссисипца, который уже сто сорок два года не числился британцем), — а также шеренгу застывших в ожидании самолетов,
бледно-матовых в мерцании солнечных лучей; генеральская
Copyright © 1979 by Random House, Inc.
© Евгений Аржевский. Перевод, 2023

[ 80 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

речь продолжалась заезженной байкой о Ватерлоо и спортплощадках Итона, где взошли ростки будущих побед Англии. Потом голос пошел на убыль длинным хороводом лошадиных
кличек — Фонтенуа, Азенкур, Креси и Черный Принц — и Сарторис, уголком неподвижных губ шепнул соседу: “Что там еще
за негр? Он говорит о Джеке Джонсоне1”.
Но генерал наконец покончил и с этим. Он повернулся к
ним — пожилой, очевидно добросердечный, без сомнения далеко не такой воинственно-блистательный, как адъютант начальника Конной гвардии, — весь из крови и стали, с алым
крепом на фуражке, с петлицами и наплечником, с похожей
на ювелирное украшение блестящей цепью, на плечах и в
подмышках — обрывком кольчуги, служившей ему при Креси
и Азенкуре, которую разметал в сонме минувших лет крепкий
неослабный ветер, оставив только жалкий клочок.
— В добрый путь, и задайте им жару, — сказал генерал. Он отдал честь летным командирам. Три летных командира повернулись кругом. Бритт, старший, с крестом за храбрость, Звездой
Монса и крестом за летные боевые заслуги, с Галлиполийской
орденской планкой над левым карманом (отчего грудь у него
выглядела даже бросче, чем у начальника гвардии), полоснул
своими жесткими глазами по каждому лицу в шеренге эскадрона и сказал, как умел говорить только он один: тем сдержанным
и точным, как скальпель хирурга, голосом, который неизменно
достигал тех ушей, на которые был рассчитан, не простираясь
дальше, и уж точно не обратно, в сторону генерала:
— Бога ради, постарайтесь держать строй, покуда мы не
доберемся до Ла-Манша. По крайней мере, попытайтесь сохранить лицо перед налогоплательщиками, пока мы летим
над Англией. Если вас раскидает и придется садиться по ту
сторону линии фронта, что надо делать?
— Сжечь калымагу, — сказал кто-то.
— Если успеете; это, впрочем, не так уж важно. А если вы
разобьетесь где-нибудь на нашей стороне, во Франции либо в
Англии, что, ради всего святого, надо сделать? На этот раз откликнулся десяток голосов:
— Забрать хронометр2.

1. Американец Сарторис принимает Эдуарда III “Черного принца” за скаковую лошадь. Джеком Джонсоном, по имени первого чернокожего чемпиона мира по боксу, в британской армии называли мощную немецкую гаубицу, о чем Сарторис также не догадывается. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Дорогостоящие хронометры выдавали летчикам только перед вылетом.
Если по окончании полета они не сдавали прибор, то возмещать его стоимость приходилось из собственных денег.

[ 81 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

— Так точно, — сказал Бритт. — Сматываем удочки.
Заиграл было оркестр, но вскоре захлебнулся в реве моторов. Они взлетели по очереди, набрали триста метров высоты и построились эшелоном; Бритт вел звено “Б”, где Сарторис шел третьим номером. Бритт повел их назад в отлогое
парадное пике над аэродромом. Они прошли довольно низко
над колыханием женских платков; Сарторис мог различить,
как мерно поднимается и опускается рука барабанщика и пробегающие по медным трубам блики — словно видимые звуки,
которые станут вот-вот слышны. Но этого не произошло; моторы опять затарахтели, эшелон набрал высоту и ушел на восток и дальше на юг.
Стоял дремотный, туманный день ранней весны. Зеленеющая, опрятная, как стеганое одеяло, Англия медленно
скользила в полутора тысячах метров под ними; самолеты,
легко и монотонно покачиваясь, опускались и поднимались в
своем тесном порядке, в своем громком жужжании. В мгновение ока — так показалось Сарторису, — перед ними уже лежало ровное немерцающее сияние Ла-Манша и облачная гряда
за ним — Франция; прямо под ними виднелся аэродром. Тогда
Бритт стал подавать сигналы. Он собрался навернуть петлю в
боевом порядке: отдать прощальный салют родине; ничего
удивительного, что кому-то пришло в голову немножко полихачить, ведь во Франции срочных дел нет — не считая того,
что гансы рвутся вперед через развалившийся фронт Пятой
армии и фельдмаршала Хейга, а наши прижаты к стенке в непоколебимой вере в святость правого дела. Они вошли в петлю; они находились в высшей точке петли вверх тормашками. Прямо на Сарториса метрах в трех шел правым бортом
кверху “Кэмел”; это мог оказаться кто-то из звена “А”, чье место в порядке было сразу за ним. Он потерял высоту; выпал из
петли, не заметив этого. Нет, не выпадал; “Кэмел” Бритта летел рядом, справа по борту, там, где и положено.
Он отвернул наружу и толкнул штурвал от себя. Теперь он
наверняка встанет в свечку; так и есть; его закрутило, он чудом увернулся от другого “Кэмела” и ощутил воздушный поток, идущий за ним. Он сбросил газ и, остановив кручение,
снова поддал газу, с испугом и злобой набирая высоту. Теперь
эскадрон был снизу, а его пространство между Бриттом и Аткинсоном, пятым номером, сохранялось безупречно. Тогда
Бритт стал отрываться, тоже набирая высоту. “Не вопрос, —
сказал Сарторис. — Если ты так этого хочешь”. Если только
это Бритт его чуть не протаранил. Он не знал, кто это был; не
успел разглядеть букву или номер. Я слишком близко шел, думал он, чтобы увидеть такое крупное, букву или номер. Най-

[ 82 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

ти его можно только глядя в упор, нос к носу, разглядеть, у кого шплинт болта свернут на втулке пропеллера или вроде того. Он спикировал на Бритта, и тот резко ушел в сторону. Он
тоже повернул, чтобы зайти Бритту в хвост. Но ему так и не
удалось взять его на прицел, Бритт ему не по зубам; Сарторису даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять: Бритт
уже сидит у него на хвосте. Они сделали две петли в общей
воздушной струе, как будто сцепленные между собой. Он бы
успел разрядить целую ленту прямо в ремешок моих летных
очков, подумал Сарторис.
Указатель высоты, обычно не слишком расторопный, показывал около двух тысяч метров, когда он решительно лег
на крыло в зените третьей петли, и как раз перед тем как зайти в штопор, увидел, что Бритт обходит его, выполняя переворот Иммельмана. В штопоре он снизился, как ему показалось, метров на триста и вышел из пике; на полных оборотах
двигателя снизился еще, а потом со страшной прытью взмыл,
не прекращая набор высоты, даже когда “Кэмел” задрожал от
натуги. В шестистах метрах под ним эскадрон завершал очередной плавный разворот; командир одного из летных звеньев, Сибли или Тейт, занял место Бритта. На полтораста метров ниже кружил в свою очередь Бритт, задрав голову и
яростным жестом указывая вниз. “Конечно”, — сказал Сарторис. Он опустил нос машины вертикально. Мимо Бритта он
прошел на двухстах пятидесяти; когда он нырнул под носом у
Тейта или Сибли, или кто бы там ни шел во главе, то достиг
предельной скорости, мотор страшно ревел; если “Кэмел” не
развалится на части, то ему хватит скорости, чтобы забраться обратно на шестьсот метров и, может быть даже, обогнуть
пару раз эскадрон. И тут вышибло давление топлива. Он вышел из пике, качая ручным насосом, но ничего не изменилось; он переключил вентиль на самотечный бак, но по-прежнему ничего не изменилось, пропеллер еле вращался,
движимый только силой ветра. Теперь он шел ниже шестисот метров и припомнил, что, когда Бритт решил пойти на
разворот, где-то под ними находился аэродром, и он обнаружил его километрах в трех. Но аэродром был с наветренной
стороны, и в тишине, которую нарушал только свист тросов,
он развернулся спиной к ветру. Потом он услышал, что Бритт
нагоняет его; он подал сигнал о неисправном двигателе, когда Бритт обошел его. Тогда он увидел поле — вытянутое, поросшее житом, обрамленное с боков живой изгородью, с перелеском в одном конце и низкой каменной стеной в другом,
оно лежало прямо по ветру. Бритт снова обошел его, потрясая кулаком. “Я ничего не делал, — сказал Сарторис. — Иди по-

[ 83 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

смотри сам на датчик и вентиль, если не веришь”. Он сделал
последний разворот против ветра; он сможет зайти над стеной. Поле было годное, любой, кто налетал сорок часов на
“Кэмеле” мог бы сесть на нем, но даже Сибли — лучший пилот
“Кэмела” из всех, кого ему довелось видеть, не взлетел бы отсюда снова. Он заходил на посадку как надо, с точно выверенным перелетом. Немного повилял хвостом, по-прежнему
именно с таким перелетом, какой позволял ему, если понадобится, иметь в запасе высоту и скорость; он выключил зажигание и добавил еще пушинку веса рулем, задрав нос еще на
толщину волоска, уже начав опускать хвост, когда стена
мелькнула под ним, и опустив хвост еще чуть-чуть навстречу
мутно-зеленой поверхности. Он совершал блестящую посадку. Он совершал лучшую в своей жизни посадку, лучшую аварийную посадку из всех, что ему довелось наблюдать. У него
получилось — штурвал на себя, прижат к животу; он был на
земле. Он уже потянулся к замку ремня безопасности, когда
его “Кэмел” угодил в сырую ложбинку, которую он даже не заметил, и медленно уперся носом в землю. Пока он стоял возле самолета, пытаясь остановить кровь из разбитого прикладом одного из пулеметов носа, мимо него, грозя кулаком,
проревел Бритт, и ушел, вспорхнув над изгородью, в сторону
аэродрома.
Он оказался ближе, чем думал; не успел он докурить сигарету, как сквозь живую изгородь продрался мотоцикл с коляской и подъехал к нему. На мотоцикле прибыли рядовой и
младший сержант.
— Нельзя курить, сэр, — сказал сержант. — Не по уставу курить возле места крушения.
— Это не крушение, — сказал Сарторис. — Я только пропеллер угробил.
— Это крушение, сэр, — сказал сержант.
— Ну тогда я убираюсь подальше отсюда, — сказал Сарторис. — Призываю вас обоих в свидетели: хронометр стоял на
месте, когда вы приняли самолет.
— Все нормально, сэр — сказал сержант.
Сарторис забрался в коляску. По дороге им навстречу проехал грузовик и бригада, которая должна была разобрать и
погрузить “Кэмел”. Рядовой доставил Сарториса прямо в опрятный офис. Там сидел капитан с черной повязкой на глазу
и синей нарукавной повязкой резервиста и майор с одним
крылом на лацкане, знаком наводчика.
— Поранился? — спросил майор.
— Только нос кровоточит немного, — сказал Сарторис.
— Что случилось?

[ 84 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

— Давление вышибло, сэр.
— На самотек переключил?
— Да, сэр, — сказал Сарторис. — Ваш младший сержант наверняка обнаружил, что вентиль остался повернутым.
— Не сомневаюсь, — сказал майор.
Мог бы сам тоже приехать и взглянуть, подумал Сарторис.
Хотел бы я посмотреть, как ты совершишь такую посадку.
— Твои ребята полетели дальше. Не знаю, что тебе еще остается, кроме как доложить в центр. Ты доложил?
— Нет, сэр — сказал Сарторис.
— Вызывай центр, Гарри, — сказал майор.
Какое-то время адъютант говорил по телефону. Потом говорил майор. Сарторис ждал. В тепле комнаты у него начало
слегка чесаться под летным комбинезоном.
— Они хотят говорить с тобой, — сказал майор.
Сарторис взял трубку. Звонил полковник, возможно даже
генерал, но Сарторис тут же решил, что для генерала он
слишком хорошо понимает, о чем идет речь:
— Итак? Что произошло?
— Давление вышибло, сэр.
— Полагаю, ты снижался, пока его не выдавило из самолета, — сказал голос.
— Да, сэр, — сказал Сарторис, глядя в окно и почесываясь
в том месте, где под рубахой и трикотажным жилетом зудело
все сильнее.
— Что? — сказал голос.
— Сэр?
— Я спросил, снижался ли ты нарочно, пока не остался без
дав...
— О, нет, сэр. Я думал вы спросили, переключился ли я на
самотек.
— Еще бы ты не переключился на самотек! — сказал голос. — Я еще не встречал пилота с отказавшим мотором, который не делал все, что мог, среди прочего не толкал пропеллер, стоя на крыле. Доложи на свой аэродром сегодня
вечером. А завтра с утра поедешь в Бруклендс. У них найдется для тебя еще один “Кэмел”. Бери его и следуй... — Осторожно и быстро, подумал Сарторис, но голос этого не сказал. Голос сказал: — ...так, чтобы больше не вышибало давление,
пока не догонишь свой эскадрон. Сможешь его найти, как думаешь?
— Я могу спросить дорогу, — сказал Сарторис.
— Что ты можешь?..
Но все утряслось; в этот момент связь оборвалась, и если
Сарторис что-то понимал в армейской телефонной сети, то с

[ 85 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

этого номера не смогут перезвонить как минимум тридцать
минут, а за это время он проделает добрую часть пути обратно в Лондон.
В путь он отправился на ежедневном поезде из Дувра — командированный военный среди других командированных,
правда, еще не калека. Но когда он прибыл в Лондон, то решил не докладывать на аэродром. Командированный, по бумагам во Франции, а физически в Англии, он, таким образом,
вообще не существовал, и решил сохранять анонимность. Даже если на аэродроме его не ждут неприятности, он отдавал
должное той нескончаемой бурной деятельности, какую заключает в себе не столько многосложная военная субординация как таковая, сколько какой-нибудь штабной начальник,
которого резко вывели из полудремы. Несомненно, его бы заставили явиться к начальнику транспортной службы Южного
округа Англии и Ла-Манша. И ему не сложно было это представить — тот, кого со вчерашнего дня в Англии вообще не существует, если не принимать во внимание тот факт, что он
по-прежнему занимает место в пространстве, внезапно материализуется среди мерного гула писарей, сержантов, младших офицеров и, наконец, военачальников, которые никогда
о нем не слышали, более того, слышать не хотят; они попросту выйдут из себя от этого вторжения в упорядоченный процесс делопроизводства; они попросту вскипят от его настойчивой и смиренной просьбы.
Итак, он оставил свое летное снаряжение в Королевском
автоклубе и, посторонний, одинокий и почти сбитый с толку,
стоял на краю тротуара того самого Лондона, той самой Англии, тем самым апрелем 1918Qго — женщины, солдаты, Женский армейский вспомогательный корпус, Отряд добровольной помощи, женщины в униформе автобусных и
трамвайных кондукторов, женщины, чье древнее ремесло не
требует униформы, чье древнее порочное ремесло всегда
расцветает в военную пору оттого, что ищущие случки на бегу знают, что смерть так и так, вероятно, наставит им рога;
плакаты: АНГЛИЯ НА ВАС РАССЧИТЫВАЕТ; транспаранты: БЕЙТЕ БОШЕЙ С “БОВРИЛ”, ФРОНТ ДЕРЖИТСЯ У
АМЬЕНА, ПОЛЯ БЫЛЫХ СРАЖЕНИЙ НА СОММЕ, — и
среди них движется чужестранец, из любопытства рискующий жизнью на войне стариков, даже не осознающий, что наблюдает за тем, как бьется сердце нации в один из ее роковых
часов.
Когда следующим утром он добрался до Бруклендс, шел
дождь. “Кэмел” был готов, только пулеметы не установили. К
тому же его попытались отговорить, с помощью здравого

[ 86 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

смысла и логики. “Над Проливом будет мерзко. Ты же командированный, почему бы тебе не ополоснуться и не съездить
до завтра обратно в город?”
Только он не согласился. “Я уже на сутки опаздываю, а еще
вчера разбил тот самолет. Бритт в прошлый раз уже обалдел. А
теперь, если я туда к обеду не успею, ему понадобится смирительная рубашка”. Для него уже подготовили карты с маршрутом, проложенным до эскадрона (находившегося южней Амьена) и промежуточными аэродромами, где он мог дозаправиться.
Кроме прочего, у него не имелось письменной заявки на “Кэмел”, но он знал, что люди, с которыми ему придется иметь
здесь дело, кто угодно, только не кадровые военные, — либо истинные авиаторы, либо те, кто, несмотря на прошедшие три с
половиной года, сохранили настроение, образ мыслей и повадки гражданских и потому заинтересованы единственно в том,
чтобы война шла как идет. Так что ему дали подписать накладную на самолет и запустили его мотор. Как только он выдвинул
рукоятку газа, ему показалось, что раздался чей-то крик, но самолет уже катился, так что он продолжил разгон и взлетел. Когда
ему удалось обернуться и снова взглянуть на поле, он увидел, что
ему машут, и когда он зашел на еще один круг, они растянули
сигнальное полотно с условным знаком посадки. Но если самолет был неисправен, то им не стоило утруждать себя растягиванием полотна, чтобы он снова оказался внизу, а если неисправность заключалась в чем-то вроде отсутствия шасси, из-за чего
он разобьется при посадке, то не все ли равно во Франции это
случится или здесь. Впрочем, “Кэмел” был в порядке; он покачал
крыльями, немного покуражился; это был хороший “Кэмел”,
только на его вкус чуточку легкий в хвосте (они всегда такие, их
так собирают рабочие на заводе или кто-то еще; ему нравился самолет, правда, стоило чуть ослабить давление на штурвал, он
взбирался наверх, как скоростной лифт, но это можно будет поправить в эскадроне) и управлялся как перышко; он снизился
над гоночным треком и прошелся колесами по всей длине, начиная со старта и, опираясь на поднявшийся в тот момент боковой
ветер, сделал разворот на три четверти, немного уйдя в занос, и
то из-за грязи только, прежде чем вынужден был снова взлететь,
чтобы не врезаться в наружное ограждение.
Он поднялся до трехсот метров и лег на свой курс. Там
стояло дождевое облако; он пристроился ровно под ним,
скользя от одного дождевого лоскута к другому. Лило не слишком, но дождь не переставал, так что, как только стрелка компаса успокоилась, он отрегулировал капризный мотор и опустил голову в кабину за ветровой кожух, подальше от дождя. Но
в этот момент дождь припустил как следует. По его левую руку

1. Между Лизардом и Даунсом огромное расстояние. Сарторис весьма
посредственно знаком с местностью.

[ 87 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

виднелась блестящая гладь в том месте, где устье Темзы начинает раскрываться; он ушел с курса, слишком далеко на восток, так что пришлось сделать поправку и лететь дальше, когда нежданно-негаданно он влетел на полном ходу во влажную
беспросветность. Он опустил нос “Кэмела”; это движение родилось не в мозгу, а в руках. Самолет растворился; остались
только край ветрового кожуха, приборная панель и бортик кабины. Компас дергался взад-вперед. Когда он попытался уравновесить компас, тот начал дико вращаться на четверть оборота и более, и, несмотря на то, что газ был выдвинут на
полную, встречный поток замедлялся. На секунду штурвал совсем обмяк и началась ужасная вибрация; зверюга намеревался войти в штопор, летя ниже трехсот метров.
Он вывалился из тучи в ошметки гонимых ветром облаков и
в проливной дождь. Когда он выдохнул наконец и сердце встало на место, то обнаружил, что летит строго на восток двести
двадцать километров в час, менее чем в ста пятидесяти метрах
над размытой, мелькающей землей. Когда он, наконец, остановил вертящийся компас и вернулся на курс, то впереди не было
ни сияния, ни отблеска воды. Вместо этого он увидел четкое,
неподвижное очертание Англии, отлитое в сплошную, наклоненную к востоку стену дождя. Под ним лежал город; либо Дувр,
либо Фолкстон. На мысе стоял маяк; все, что он знал — вероятно, он находился где-то между Лизардом и Даунсом1. Здесь
должны быть аэродромы береговой охраны, но, если он приземлится на одном из них, то снова неминуемо окажется, беспомощный, в железных объятьях “дубовых листов” и “алых петлиц”, как только его шасси коснется земли. А его дела теперь
наладились; видимость была почти на полтора километра, и
все, что от него требовалось, — не залетать в облака, которые,
пока из них продолжает лить дождь, будут оставаться по крайней мере в полутора сотнях метров над ним, пригвожденные самим дождем, мириадами его клиньев.
Поэтому он даже не стал искать аэродром. Держа стрелку
компаса на двенадцать часов так, что курсовая засечка четко
рассекала циферблат пополам, он пронесся над утесом, этим
гранитным бастионом суши, и на ста семидесяти километрах в
час снизился к воде и, летя метрах в пятнадцати над поверхностью, опять спрятал голову за ветровой кожух, подальше от дождя. В самом узком месте Ла-Манш достигал сорока километров; если даже он оказался именно там, что было мало

[ 88 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

вероятно, у него в запасе оставалось как минимум десять минут, чтобы не беспокоиться об утесе на той стороне или с чего
там еще начнется Франция. И он полетел дальше, спрятав голову поглубже в кабину, одним глазом глядя на прибор, другим — наблюдая за водой между своим левым плечом и бортиком кабины, чтобы держать высоту и равнять курс по
направлению движения волны, затем — не прошло и шести минут, он был только на полпути — ветер, дождь и оглушительный вой. Это накатило не в лоб, а сразу отовсюду: сверху, снизу, изнутри него; он дышал этим как воздухом, летел в этом как
в воздухе. Он выглянул наружу. Прямо перед ним и, по-видимому, метрах в семи, находился огромный бразильский флаг. Он
был нарисован на борту корабля — длиной в городской квартал
и выше любого утеса. Я уже разбился, подумал он. Он сделал
одновременно три вещи: дал полный газ, дернул штурвал на себя и закрыл глаза; “Кэмел” взмыл вдоль борта корабля, как ястреб, как чайка вдоль отвесной скалы. Почему я не разбился? —
подумал он. Он открыл глаза. “Кэмел” завис в “свечке” без движения. Перед самолетом, с накрытой брезентом смотровой
площадки на конце мачты, таращились на него c беззвучным
воплем два строгих лица; позже он вспоминал, что в тот самый
момент успел подумать, что это не латиноамериканцы, это —
лица англичан. Но они не двигались; оба, самолет и площадка
висели мирно и одиноко посреди стены дождя, точно два прошлогодних гнезда. Я перемахнул винтом и шасси, подумал Сарторис. Мне бы еще хвостом перемахнуть. Только вот если нажать руль поворота, он сорвется с потока и войдет в штопор.
Но я уже сорвался с потока, подумал он. Он выжал педали
управления крест-накрест, рухнул крылом на один бок и впечатал педаль с другого бока в кожух моторного отсека. И тогда он
перемахнул; смотровая площадка отступила вверх и вдаль. Мимо пронесся выступ мостика; на нем тоже беззвучно вопило
английское лицо. На балке висела шлюпка; он прошел либо
над ней, либо между ней и кораблем, он не знал, как именно,
но пока еще он ничего не сшиб. Он знал, что прошел под бакштагом дымовой трубы. Он перемещался боком по кормовой
палубе; в просвете между его крыльями и фюзеляжем возник
крутящийся вентилятор, однако пока еще он не чувствовал удара; тем временем два моряка сломя голову неслись к дверце в
нише кормовой надстройки. Он выключил зажигание. Если я
не врежусь немедленно, то проскочу корабль и окажусь в океане, подумал он. Моряк, бежавший последним, нырнул в дверцу, не прикрыв ее за собой. Сарторис обнаружил, что “Кэмел”,
очевидно, решил последовать за моряком. Как бы там ни было,
нужно в этот раз попробовать увернуться от прикладов сдвоен-

ного пулемета. А может, они выдали ему ночной “Кэмел”, с посадочными ракетами под крыльями. Или к самолету подвешены зажигательные бомбы1.
Когда шум от скрежета металла, рвущейся материи и падающих мачт утих, Сарторис, у которого снова шла носом
кровь, сидел на палубе возле рваной дыры (вентилятор исчез;
он его больше не видел), из которой пахло теплым маслом и
слышался тихий гул моторов. И тут резкий, злой голос моряка с Ливерпульского траулера сказал:
— Теперь допрыгался. Не знаешь разве, что за посадку на
нейтральной территории кидают за решетку на приличный
срок?

[ 89 ]
ИЛ 9/2023

Он стоял рядом с ливерпульским боцманом, наклонившись
вперед, чтобы не испачкаться текущей из носа кровью, и ощупывал наколенный карман своего комбинезона, куда сунул
вчера носовой платок; в этот момент другой сильный и гневный голос прогремел из мегафона на мостике:
— Уберите этого с корабля! Сбросьте за борт! Прыгай!
Второй, более спокойный голос заметил:
— Самолет всплывет.
— Пускай плывет! Уберите его с корабля! Срывайте топоры, рубите его и сбросьте за борт!
— Так, — сказал Сарторис, — мне надо забрать хронометр.
— И уберите этого солдата! — проревел мегафон. — Дайте
ему по голове, если понадобится!
Тут еще один человек возник с другого бока у Сарториса.
Затем он быстро перемещался к той двери на палубе, куда пытался вписаться “Кэмел”.
— Погодите, — сказал он. — Мне надо забрать хронометр...
Затем он вошел в дверь. Он уже слышал топоры за спиной
и, обернувшись, увидел, как двое быстро волокут хвостовую
часть “Кэмела” к фальшборту.
Его гнали по длинному коридору, освещенному в самом
конце тусклой лампой. Палуба казалась не только холодной, но
и склизкой; он обнаружил это одновременно с тем, что держит
в руке свой правый, все еще застегнутый ботинок, и что оба
носка — шерстяной и шелковый, который он одевал под низ, —

1. Магниевые осветительные шашки крепились под крылья самолетов,
чтобы обеспечить видимость при ночной посадке. При аварийной посадке
шашки нередко воспламенялись.

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

2

[ 90 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

исчезли. Моряки остановились, придерживая его; боцман открыл дверь. За ней оказалась комната, освещенная еще одной
тусклой, закопченной лампой; воспоминания о том, как он год
назад приплыл в Англию на скотовозе, чтобы призваться, были еще достаточно свежи, поэтому он смекнул, что каюта принадлежала третьему помощнику или третьему механику.
— Вот, — сказал боцман. — Давайте...
На его спину опустилась ладонь. Почти равнодушно она
отправила его внутрь. Он споткнулся о порог, восстановил
равновесие и обернулся в тот момент, когда дверь захлопнулась у него перед носом. Схватившись за ручку, он услышал,
как лязгнул дверной засов.
— Черт возьми, я офицер летного корпуса, — сказал он. —
Вы не имеете права... — Однако, должно быть, он до сих пор
немного не в себе, раз кричит в запертую дверь, ведь они уже
сделали с ним все, что хотели. Но они обязаны подтвердить,
что он пытался забрать хронометр.
Он бережно промыл нос над умывальником. Зеркала не
было, но, судя по ощущениям, если нос еще раз попадет в аварию, то без перископа ему и ходить-то будет непросто. Затем
он снял второй ботинок и надел шерстяной носок на левую
ногу — теперь на каждой ноге было по носку, — и улегся на
койку, слушая тихую вибрацию двигателей и наблюдая, как
тихо раскачивается обмундирование (безо всяких нарукавных шевронов и знаков различия на пуговицах), свисающее с
крюков на переборках.
Теперь Бритту понадобится смирительная рубашка. Ему же
придется вернуться в Бруклендс за еще одним “Кэмелом”. Это
значит, что ему не стоит и надеяться догнать эскадрон до завтра. Часы в правом обшлаге рукава до сих пор тикали, но цепочка, стеклышко и все три стрелки пропали, сгинули в этом нелепом водовороте крушений, где исчезают ботинки, носки,
талисманы, летные очки, а иногда даже галстуки с подтяжками;
он не знал, который был час. Но за секунду до того, как он поднял глаза и увидел перед собой бразильский флаг, было четыре
минуты первого, и даже если он попадет в Бруклендс так, чтобы успеть вылететь сегодня же за полдень, они, скорей всего,
не дадут ему новый “Кэмел” без официального распоряжения.
Это значило, что ему придется не только убить оставшиеся полдня, марая бумагу по поводу настоящего происшествия, а объяснить для начала, как он заполучил самолет в обход установленных правил. Если он попадет на берег сегодня вечером, то в
любом случае — на английский. Он не успел толком разобрать,
какой именно флаг он чуть не прошил навылет, правда, на нем
было так много желтого и зеленого, что вряд ли он принадле-

1. Английский фельдмаршал времен Первой мировой (1914—1916).

[ 91 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

жал стране за пределами Южной Америки, но люди, которые
вытащили его после крушения и засунули сюда, даже не потрудившись узнать, ранен ли он, были англичанами. Тут явно чтото было нечисто; корабль мог идти куда угодно — в Скандинавию, даже в Россию. Над койкой находился иллюминатор —
стекло за металлической решеткой, густо замазанное черной
краской. Если бы только у него нашлась отвертка или шило,
или что-нибудь подлинней, чтоб дотянуться и разбить стекло,
он, возможно, увидел бы землю. Это будет Франция (не сказать,
что ему от этого много проку; даже если корабль пришвартуется и высадит его во Франции, в лучшем случае он может надеяться попасть в эскадрон пешком уже затемно); корабль шел на
восток, а он разбился на его правой стороне, “Кэмел” уже прокладывал себе путь своей упрямой несокрушимой головой, начиная правое вращение, а он все еще находился на правой стороне корабля. Он даже знал, на что будет похожа земля,
которая возникнет наконец за волнующейся пустошью океана, — так было на скотовозе, когда на пятнадцатый день он,
стоя у фальшборта в центре корабля, внезапно увидел на рассвете окутанное туманом отвесное очертание, проступившее за
неспокойной бездной, над бушующими зелеными валами, очертание, чей умиротворяющий вид говорил о том, что они возле
Бишопс-Рок.
Через десять часов он проснулся, щурясь от беспощадного
ока электрического фонаря. Тусклая лампа на потолке не горела; мундиры висели теперь неподвижно в окружении собственных теней, шевелящихся от движения фонаря. На этот раз оба
матроса подкатили к нему, встали по бокам и зажали с такой
бездушной синхронностью, что он угадал бы в них морских пехотинцев, даже не глядя на их белые краги и карабины.
— Так-так, Китченер1, — произнес голос за фонарем, и
Сарторис опять угадал: типичный голос флотского старшины, которому осталось три-четыре года до выхода на почетную пенсию, и нет никого (в форме или без) главней его, кроме как ровесника в том же звании, на флагманском боевом
корабле.
— Кто здесь старший? — сказал Сарторис. — Я офицер. Если я арестован, то должен быть...
— Ать! — сказал голос за фонарем.
Они потащились обратно полутемным коридором, теперь
уже пустым, без рокота и вибраций двигателей. Повернули.
Позади него погас фонарь, и они снова повернули. Потом он

[ 92 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

оказался на суровом ветру — дождь кончился, сильно похолодало — под низко летящими облаками. Когда он пригляделся,
то увидел палубу, где разбился. Три силуэта ждали его.
— Так, Боцман? — сказал новый голос, офицерский на этот
раз.
— Так точно, сэр, — сказал голос за фонарем. Тогда Сарторис разглядел контур офицерской фуражки с козырьком.
— Послушайте, — сказал он.
— Ну ладно, — раздался новый голос.
Они пересекли палубу. С фальшборта свисала веревочная
лестница; возможно, она спускалась по черному безглазому железному борту в самое Северное море. Но нечто вмещающее
живых людей вздымалось, уходило вглубь и снова вздымалось
под ним; руки коснулись его, голос сказал: “Пусти”, и он оказался в баркасе. Внутри этого нечто, сидя на банке, окруженный
приставленными к нему морскими пехотинцами, между призрачными силуэтами, гребущими в унисон, он ощущал сильное
течение черного моря, черные глубины могучего моря за тонкой перегородкой борта. Затем появилась еще одна лестница,
еще один железный борт, такой невысокий в сравнении с прошлым, что, казалось, ничего не стоит привстать в лодке и ухватиться за его край. Но борт оказался выше. Потом он ступил на
еще одну темную, загроможденную палубу. Там было что-то еще
ему не знакомое — торпедный аппарат; в наклонном дуле он узнал зенитку, а четыре скошенных дымовых трубы были несоразмерно большими в сравнении с корпусом лодки, который
бешено задрожал у него под ногами, накренился и, казалось,
просел, а затем устремился вперед на предельной скорости,
рассекая воду с таким ревом, какой не издают даже самолеты.
Однажды ему приходилось испытывать такую скорость.
Он шел следом за офицером. Они взбирались наверх; резко
налетел злой шквальный ветер; наверху стоял грузный, неподвижный силуэт в мундире с биноклем, затем по ту сторону брезентового ограждения мостика он заметил узкий нос лодки
между двух исполинских и бурлящих крыльев белой воды. И
тут ветер стих. Он протиснулся мимо фонаря, в тусклом свете
которого медленно вращались спицы рулевого колеса из красного дерева. Позади него закрылась дверь, и вскоре он разглядел за столом, где была разложена карта и лампа склонилась
над ней, смотревшего на него человека в кожаной куртке. Человек не произнес ни слова. Сидя за столом, он глядел на Сарториса, а потом, не меняя позы, — перестал.
— Сюда, — сказал офицер.
Потом они пробирались сквозь захламленный проход, гудящий от этой скорости, и узкий, как залитая светом гробница.

[ 93 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

— Что ему нужно было? — сказал Сарторис.
— Ничего, — сказал офицер. — Просто хотел на тебя посмотреть.
Кают-компания, выкрашенная металлическим цветом,
имела вытянутую форму. Там стоял длинный стол и еще
один, маленький. Когда они вошли, боцман сказал: “Ать!” — и
два морских пехотинца одновременно вытянулись по струнке и опять пристроились к нему с боков с точностью метронома. Еще шесть курсантов, одетых в свое простое и неизменно
голубое, встали по стойке “смирно”, напоминая шесть обычных ребят из американской школьной команды, напоминая
шесть юношей, отобранных по всей стране по неведомому
стандарту безупречности.
— Черт возьми, — сказал офицер, — я же сказал вам, проваливайте.
Они вышли, растаяли, сгинули. Офицер расстегнул ворот
на кителе. На вид этому человеку, с налетом равнодушия на
грубоватом лице, было лет тридцать. Половина лица у него
была сморщена и рассечена молниеобразным шрамом. И тогда Сарторис увидел под его кителем одну-единственную,
почти сливающуюся с цветом гимнастерки, орденскую планку Креста Виктории.
— Назовитесь, — сказал офицер.
— Младший лейтенант, летный корпус, — сказал Сарторис. — Видите? — Он отвернул ворот кителя, чтобы стали видны крылья. Второй мельком, безо всякого интереса взглянул
на них.
— Их не сложно добыть, — сказал он.
— Не сложно? — сказал Сарторис. — У меня на это ушло восемь месяцев. Ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь управился намного быстрей.
— Почему вы оказались на том корабле?
— Я врезался в него.
— Я знаю. Почему?
— Я не видел его. Я опустил голову внутрь, прячась от дождя. Когда он дал гудок, мне оставалось только резко набрать
высоту. Я и набрал. Чего они ожидали, что я нырну в воду?
— Не знаю, — сказал второй. — Куда вы летели?
— Пытался догнать мой эскадрон, — сказал Сарторис. —
Что еще мне было делать возле этого корабля?
— Не знаю, — сказал второй. — Вы что-нибудь ели?
— Только на завтрак.
— Пусть стюард принесет ему что там есть, — сказал офицер.
— Ать, — сказал боцман.

[ 94 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

Новая каюта оказалась еще меньше, чем на том корабле;
морпех, стоя прямо у двери с карабином “к ноге”, не доставал
головой до потолка сантиметров десять и заполнял собой каюту, делая ее похожей на кукольный домик. Поначалу эта комната напомнила ему предыдущую. Койка здесь была встраиваемая, но с чистыми простынями, был и умывальник. Но даже
замазанного черной краской иллюминатора не было; в этих
глухих стенах его снова окружал не только шум скорого хода,
но и шум воды. Ему казалось, что если прислонить ладонь к стене, то он ощутит, как дрожит стальная обшивка под протяжным и неумолчным воем летящей прямо за ней воды.
Вошел стюард с кружкой горячего крепкого чая и порцией
холодного мяса с хлебом. Он поел и ему захотелось курить, но
сигареты остались в том же наколенном кармане, куда он засунул вчера окровавленный платок; они тоже исчезли. Поэтому
он улегся на чистую койку под одной-единственной яркой лампой, в полуметре от ружейного затвора караульного, слушая, как
бурлит и клокочет вода прямо за стальной перегородкой, и через некоторое время ему стало казаться, что целостность хрупкой обшивки зависит исключительно от скорости, так же как у
самолетов, и стоит лодке замедлиться, как она сложится внутрь
от давления воды, окружающей ее в момент остановки. Он не
знал, куда плыл. Вчера он думал, что знает, и ошибался. Но ему
никогда не приходилось слышать о торпедоносце, который ходит по Темзе до самого Лондона. А вчера он проспал не меньше
десяти часов, пока его не разбудил фонарь. Значит, теперь он,
вероятно, уже далеко в Северном море, и он попытался вспомнить какие-нибудь порты на Восточном побережье, но не смог.
Кроме того, они сейчас, наверное, где-то в районе залива Фертоф-Форт; может быть, туда и плывут. Из этого следует, что вряд
ли у него получится вернуться в Бруклендс за новым “Кэмелом”
до послезавтра; теперь, когда он доберется в эскадрон, Бритт наверняка пристрелит его. Крест Виктории, думал он, чувствуя,
как дрожит на скорости корпус лодки. Но чтобы его получить,
нужно родиться британцем, то же со Звездой Монса, которую
носит Бритт, — по его мнению, она занимала второе место после креста. Но что-то же я получу? — думал он. И он был прав. Он
получит кое-что уже очень скоро, пятого июля. Для этого достаточно просто родиться. Возможно, как-нибудь я поставлю на
кон в кости лишний Железный крест1, подумал он.

1. По негласной армейской традиции пилоту, который разбивал самолет,
вручали прусскую награду — Железный крест. Сарторис вывел из строя уже
два английских самолета, за что ему положены два Железных креста.

[ 95 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

На этот раз его с трудом разбудили. Растряс его старший
лейтенант с нашивкой инспектора военной полиции на рукаве. Лодка стояла теперь неподвижно; рев бурлящих вод затих, и, когда он мимо двух сухопутных из военной комендатуры, стоявших при оружии, вышел на борт, там не было ни
баркаса, ни черного океана. Вместо этого он увидел, что судно пристало к каменному молу, а дальше, между занимавшимся рассветом и окутанным тьмой городом, находился порт.
Но это был не Лондон. “Это не Лондон”, — сказал он себе.
— Еще бы, — сказал лейтенант.
Значит, он где-то в районе Ферт-оф-Форта, как и предполагал. Возможно, это Эдинбург, поскольку тут, кажется, есть город, — если только Эдинбург стоит на воде. Тогда к вечеру он
сможет добраться до Лондона. На следующий день он должен
будет отчитаться о разбитом “Кэмеле” и получить новый. В эскадрон он доберется послезавтра. В конце пирса стоял караульный. Потребовалось вызывать начальника караула, прежде
чем двинуться в путь, Сарторис и сам не знал, для чего, ведь
лейтенант и двое его людей уже провели его здесь один раз, а
каждому из троих всего-то и нужно, что следовать дальше, не
останавливаясь. Однако за каких-то двое суток он успел забыть
сушу, забыть спертый душок от фуражки тылового командира
полка. А еще через пару дней он, возможно, будет во Франции;
Бритт, Тейт и Сибли — все говорили, что, только оказавшись
по-настоящему близко к войне, ты от нее освободишься.
Затем они оказались в машине на темных и пустых улицах;
вскоре повернули во двор, где сновали другие машины и курьеры на мотоциклах, и остановились возле большого дома, освещенного изнутри. Возможно, не совсем так он представлял
себе Эдинбургский двор, но это был не железнодорожный вокзал, даже не Шотландский, а он бывал в Торнберри и Эре. Тут
он обнаружил, что ожидал что-то в этом роде; он оказался внутри, в огромной дежурной комнате, полной курьеров, посыльных, капралов-писарей и телефонистов, занятых, спокойных,
отдающих старым неискоренимым запашком; судя по вниманию, которое ему оказали, он сможет попытаться найти того,
кто выдаст ему новый самолет.
— Послушайте, — сказал он. — Я... — Казалось, прошла неделя; даже не верилось, что эскадрон отправился во Францию всего двое суток назад. — Я отстал от эскадрона уже на
двое суток. Может, лучше позвонить... — И он назвал полковника на аэродроме, с которого эскадрон отбыл.
— Они этим займутся, — сказал лейтенант.
— Кто? — спросил Сарторис.
— Они, — сказал лейтенант. — Если он им понадобится.

[ 96 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

В сравнении с прошлыми двумя его новая комната напоминала аэродром. Здесь он тоже улегся на железную койку и снял
шлем (летные очки он сдвинул на лоб, перед тем как выключить зажигание “Кэмела”; они остались целыми) — ведь придется какое-то время ждать тут, пока за ним пошлют; теперь
он жалел, что так долго спал вчера после обеда. Чуть позже
ему принесли завтрак. Он оказался сносным, но тоже отдавал
этими проклятыми затхлыми ароматами: офицерской портупеей и печатной машинкой, и, поскольку теперь он находился в Шотландии, ему не повредил бы местный завтрак, а они
могли бы сэкономить на еде. Ну а через пару дней, когда доберется во Францию, он сможет даже выпить. И вот он лежал
на койке, а в его правом обшлаге рукава часы без стрелок все
тикали и тикали. Сейчас я здесь уже два часа, думал он. Сейчас я здесь уже четыре часа, думал он. А потом оказалось, что
здесь он уже шесть часов потому, что капрал наконец подошел к двери, дал ему закурить и сказал, что уже без двенадцати минут одиннадцать. Тогда он перестал ждать — теперь они
уже никогда не пошлют за ним. Он никогда не доберется до
Франции. Один раз он уже пытался, и теперь он в Шотландии. В следующий раз он окажется где-нибудь в прибалтийских странах или в Скандинавии, а в третий раз — в России
или в Исландии. Станет легендой во всех союзных армиях; он
увидел себя стариком с диким лицом и длинной седой бородой, карабкающимся по скалам где-то между Брестом и Остенде через пятьдесят или шестьдесят лет, бормоча номер эскадрона, давно расформированного и забытого, и восклицая:
“Где же война? Где она? Где она?..”. Караульный и знакомый
уже лейтенант стояли у двери. Сарторис поднялся с койки.
— Они меня ждут? — спросил он.
— Да, — сказал лейтенант.
Сарторис направился к двери.
— Головной убор не возьмете? — сказал лейтенант.
— А я разве сюда не вернусь? — сказал Сарторис.
— Не знаю. А вам бы хотелось?
Тогда Сарторис вернулся и забрал свой шлем. Потом они
втроем оказались в длинном коридоре. Потом Сарторис и
лейтенант взбирались по лестнице. Там был еще коридор,
где мелькали курьеры. Потом лейтенант исчез, и другой человек, стоя против света, глядел на него. Это был Бритт.
— Что ты делаешь в Шотландии?
— Черт возьми — сказал Бритт. — Нахлобучивай свою шапку и пошли отсюда живей.

3

[ 97 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

— Я во Франции, — сказал Сарторис.
Они были во дворе, где с треском носились посыльные на
мотоциклах, и там стояла машина, похожая на авиакомандирскую, и мотоцикл с коляской, на котором ждал авиамеханик.
— Ты во Франции, — сказал Бритт. — Город называется Булонь. Сколько тебе лет?
— Мне исполнится двадцать один в следующем месяце, —
сказал Сарторис. — Если только я не окажусь в тюрьме раньше.
— Ты просто обязан написать мемуары. Если не начнешь
до тридцати, с тобой столько всего приключится, что и не
упомнишь. Ты выбрал, наверное, единственный корабль в европейских водах, который вообще никому не сдался и посадил самолет на него...
— Это были не латиносы, — сказал Сарторис. — Флаг у них
вроде латиноамериканского, но сами они англичане. Они вытащили меня из “Кэмела”, даже мельком не взглянули, ранен
я или нет, и бросили в...
— А кто вообще тебе приказывал рыскать по Ла-Маншу и
высматривать корабли?
— Но получилось забавно...
— Даже не сомневаюсь, — сказал Бритт. — Поэтому тебя и
заперли так быстро, и вызвали кого-то забрать тебя. Скорей
всего, тебя приняли за германского шпиона или, что еще хуже, за голландского. Но в любом случае корабль — не твое дело; это дело важных шишек в Лондоне, или где там они сидят.
Ты вообще не должен был видеть никакого корабля; это я от
твоего имени пообещал. Много всего такого происходит на
этой войне, и на других тоже, чего младшим офицерам и даже капитанам видеть не положено.
— Ладно, — сказал Сарторис. — А что было со мной потом?
— Потом тебя забрали с корабля на торпедоносце. Не на
каком-нибудь заурядном судне; на одном из боевых кораблей
ее величества — конечно, это не линкор, но тем не менее он
выслеживал подводные лодки, его сняли с патруля и отправили полным ходом за пятьсот километров, чтобы перехватить
тебя и отвезти в другую страну, как будто ты лорд адмиралтейства собственной персоной, а после вернуть обратно. Тебе не кажется, что про такое следует написать книгу?
— За такое не следует арестовывать.
Теперь Бритт смотрел на него. Он поднял глаза и встретил холодный взгляд Бритта.
— Тебя не за это арестовали.
Они смотрели друг на друга.

[ 98 ]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

— Тебя отправили в эскадрон три дня назад. Ты до сих пор
туда не явился.
Через минуту Сарторис сказал:
— Значит они подумали, что я струсил. Ты тоже подумал.
— А ты бы что подумал? Тебя отправили во Францию в
первый раз. Ты вылетаешь, но даже до Ла-Манша не долетаешь. Нарушаешь летный порядок безо всякой причины...
— Кто-то из звена “А” выскочил прямо на меня на том развороте! Я шел так близко, что рассмотрел шплинт болта на
его пропеллере!..
— Безо всякой причины и набираешь две с половиной тысячи метров, затем пикируешь так, что падает давление топлива, а затем — хотя в километре, не больше, есть восьмисотметровый аэродром, — ты встаешь на нос на клочке земли,
поросшем житом, с которого даже Сибли не смог бы на “Кэмеле” взлететь. А потом исчезаешь. Тебе приказано явиться в
определенное место. Ты не являешься. От тебя нет вестей до
следующего дня, когда ты внезапно появляешься в Брукленде, где для тебя приказано снарядить “Кэмел”. Тебе позволяют его забрать, хотя у тебя пока еще нет на это разрешения;
когда ты взлетаешь, приходит распоряжение задержать вылет. Они подают сигнал о посадке, но ты его игнорируешь.
Затем ты исчезаешь вместе с самолетом. Формально ты отправился к своему эскадрону во Францию; ты должен был оказаться там самое большее через полтора часа. Но этого не
происходит. От тебя ни слуху ни духу, пока капитан этого корабля не присылает злобную радиограмму, что ты умышленно, по-видимому, врезался в судно, которое, без сомнения,
принял за нейтральное, — за что по умолчанию, как тебе, наверное, известно, положен арест на большой срок.
— Я его вообще не заметил, — сказал Сарторис. — Времени
у меня оставалось, только чтобы набрать высоту и зависнуть.
Тут уж либо на корабль, либо в воду. Я...
— Ладно, — сказал Бритт. — Я догадываюсь, никто не будет
нарочно стараться посадить “Кэмел” на восемнадцатиметровую стальную палубу на середине Ла-Манша. Все это уже в
прошлом. Ты не видел никакого корабля; никто не должен
знать, где ты был; ты просто разбился, а сегодня утром добрался в Булонь, и я тебя встретил.
— Что, по-твоему, мне теперь делать?
— Тебя ждет баркас. Поплывешь на нем в Кандас. Там
встретишься с Аткинсоном, он должен будет сопроводить тебя назад в эскадрон. Вам обоим дадут по “Кэмелу”. Твой новый “Кэмел” останется за тобой. Поэтому без глупостей на
этот раз, ясно?

[ 99 ]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

— Не волнуйся, — сказал Сарторис.
Он сел в коляску мотоцикла. Ему немного удалось посмотреть Францию, по крайней мере тыловую. Значит, они решили, что я струсил, подумал он.
Аткинсон ждал его на авиастоянке.
— Где же ты... — сказал он.
— Не спрашивай, — сказал Сарторис.
“Кэмелы” были уже готовы. Аткинсон подмигнул ему.
— Они оставили нам обед, — сказал он. — Пойдем.
— Не хочу никакого обеда. Сходи поешь сам.
Значит, они решили, что я струсил, подумал он. Аткинсон
подмигнул ему.
— Тогда и я не пойду, — сказал он. — Можем перехватить
чего-нибудь в столовой.
Их завели механики, и они взлетели. Казалось, он уже месяц не видел самолета. Но не забыл его. Он никогда бы не забыл, как летать, — даже если струсил. Он круто развернулся,
набирая высоту. Этот “Кэмел” оказался еще легче в хвосте,
чем бруклендский, и тянул на подъеме даже лучше; Аткинсон
едва оторвался от земли, а он был уже наверху. Он сделал
круг, догнал Аткинсона и вклинил крыло между хвостовой частью и крылом Аткинсона, от чего голова последнего заметалась, издавая тревожный вопль. Аткинсон махал ему в бешенстве, а потом наконец ускользнул в сторону, после чего
Сарторис набрал высоту и пристроился к Аткинсону сзади,
наблюдая как мечется встревоженное лицо, оборачиваясь к
нему то через одно плечо, то через другое; некоторое время
он висел у Аткинсона на хвосте — а точнее сказать, дразнил
его, поскольку Аткинсон только и делал, что отмахивался с
какой-то бешеной яростью, — пикируя на него, уходя вверх,
опять пикируя, разгоняясь до упора, пока не ушел так далеко
вперед, что смог развернуться и пойти на Аткинсона в лобовую, и, когда наконец он снова нагнал Аткинсона и пристроил крыло в зазор между его крылом и хвостовой частью, Аткинсон только грозил ему кулаком. Но голова его продолжала
метаться, наблюдая за кончиком крыла Сарториса, пока в
конце концов Сарторис не заметил, что Аткинсон постепенно смещается вправо, и скоро они, должно быть, возьмут курс
на Париж. К тому же придерживать “Кэмел” было сложно; он
не желал оставаться на месте; когда Сарторис сбрасывал газ,
начиналась такая вибрация, что нельзя было даже рассмотреть, что показывает компас.
В общем, он отлетел в сторону и наладил работу мотора,
из-за чего тут же начал от Аткинсона отрываться. Но где примерно находится аэродром, он знал, и поэтому Аткинсон спо-

[100]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

койно наблюдал, как он удаляется. Значит, он идет в правильном направлении. Какой-нибудь аэродром он точно найдет;
ничего страшного, если это будет не тот аэродром, — какой с
испуганного человека спрос. Как и следовало ожидать, над
равниной возвышалось что-то напоминавшее Амьенский собор; он увидел сплетение весенних ручьев истока Соммы, а
потом — невероятно прямое шоссе, ведущее в Рой. Потом он
увидел аэродром; это точно был аэродром, потому что вплотную к нему пролегала железная дорога. Он обернулся. Километрах в пяти-шести, не спеша, приближался Аткинсон, то
есть это, наверное, тот самый аэродром, и когда он увидел,
что вдоль аэродрома движется полным ходом, со скоростью
гораздо большей, чем та, на которую способен пешеход, железнодорожный состав, он убедился, что это он и есть. Наверняка вдоль путей проходит линия связи, но и самого поезда уже достаточно, потому что ему придется либо садиться
при боковом ветре, либо заходить на посадку над составом,
иначе, если он задержится в небе, пока не пройдет состав, у
него кончится топливо, ведь у “Кэмела” в самотечном баке,
когда другой бак опорожнен, остается запас всего на три часа. Только вот он боялся, казалось, он и держать это в уме
больше не может, и забыть тоже не может, он и поездов, может быть, начнет бояться, Франции он точно боялся, а значит, не стоило ожидать от него посадки на ней: конечно же,
от него следовало ожидать посадки на бетонированную площадку напротив двери в столовую. Так что он зашел на полном ходу боком к ветру, метрах в трех над идущим поездом,
как будто собирался на него сесть, а потом накренился к ветру, пока его не понесло напрямик к столовой, и, когда он убедился в том, что ему как раз хватит скорости, чтобы развернуться напротив столовой, сбросил газ и позволил “Кэмелу”
выровняться. Скорость у него была немногим выше, чем надо, но тут он собрался зайти на посадку в манере Сибли, боковым скольжением, а если начал такую посадку, то ее надо закончить, поскольку времени передумать уже не остается, и он
продолжал скольжение, пока не вышел точно на позицию для
своего разворота и выпрямился, опустив хвост, опустив его
еще немного; и только в самый последний миг он осознал,
что опустил хвост недостаточно низко. Он коснулся земли и
подпрыгнул. Столовая казалась ближе, чем тот корабль, правда не такой большой. Но ему придется через нее перемахнуть. Он ударил по ручке газа. Только вместо ручки газа рука
ударила по смесительному клапану. Мотор издал хлопок и
умер. “Кэмел” снова подпрыгнул, перевернулся и завалился
на спину.

[101]
ИЛ 9/2023

Уильям Фолкнер. Действуйте осторожно и быстро

Он находился дальше от столовой, чем ему представлялось раньше; люди, наблюдавшие за ним у столовой, теперь
уже не казались стоящими на его нижнем крыле. Это было довольно большое поле; он, судя по всему, шел долго, наклонившись, чтобы не забрызгаться кровью из носа (платком он так
и не обзавелся), пока наконец не поравнялся с ними. Почти у
самых дверей его встретил денщик с мокрым полотенцем.
Бритт смотрел на него.
— Все нормально? — спросил Бритт.
— Только нос расквасил немного, — сказал Сарторис. —
Должен был бы уже привыкнуть к крушениям.
— Нос у тебя еще молодой, — сказал Бритт. — Дай ему срок.
Послушай-ка, у нас тут вроде как несостыковка. Я не уверен,
что ты ясно представляешь себе всю картину. За твое обучение и за то, чтобы доставить тебя сюда, правительство выложило сумму, на которую можно купить три вражеских самолета. И вот, даже не увидев фронта, ты списал в утиль три
наших машины. Ты что, не понимаешь? Тебе придется сбить
шесть бошей, и это только чтобы открыть счет!
Денщик принес еще кое-что. Это была пара летных очков.
И тут Сарторис обнаружил, что от его собственных очков остался на голове только ремешок. Бритт забрал у денщика очки и вручил их ему.
— Это еще зачем? — спросил он.
— Это летные очки, — сказал Бритт. — В них летают. Ты отправляешься в Кандас забирать “Кэмел”. Но смотри, возвращайся и разбей его до чая, если получится.
Сарторис взял очки.
— Может, подождать до ужина? — сказал он. — Этот “Кэмел”, возможно, загорится. Ночью будет смотреться здорово.
— Нет, лучше до чая, — сказал Бритт. — Генерал Людендорф как раз прибудет сюда к этому времени с твоим Железным крестом. Сейчас он еще над Амьеном.

[102]
ИЛ 9/2023

Дмитрий Афонин
О романе Уильяма Фолкнера
“Пилон ”
Эссе

Фолкнер

Специфическому отношению Фолкнера к категории времени
посвящено много исследований. Для Фолкнера как бы не существовало прошлого и будущего, он считал, что все многообразие жизни — в том числе, прошлое и будущее — заключено в настоящем моменте, будто бы на кончике булавочной головки, и
что его стиль повествования и вызван стремлением отразить
всю разносторонность мира в одном — текущем — мгновении.
Про себя и Томаса Вулфа он говорил так: “Мы пытались втиснуть все, весь опыт буквально в каждый абзац, воплотить в нем
фрагмент жизни в каждый данный ее момент, проницать ее лучами со всех сторон. Поэтому романы наши так неуклюжи, поэтому их так трудно читать. Не то чтобы мы сознательно старались сделать их неуклюжими, просто иначе не получалось”.
Представляется, что такое мироощущение и является причиной того, что в “Пилоне” Фолкнеру более важно было показать
не сами события, действия, а ощущения от них в моменте.
Описываемые в романе события занимают всего пять дней.
При этом в таком относительно небольшом временном промежутке спрессовано активное действие. (В этой связи можно
вспомнить другой, самый известный роман Фолкнера “Шум и
ярость”, который охватывает всего три разрозненных дня
жизни членов одной семьи.) В “Пилоне” не просто событийно
нет ничего лишнего — автор даже опускает целые куски происходящего, и восстановить их можно только из дальнейшего повествования. Эта специфическая черта произведений Фолкнера также уже описана исследователями: Конрад Эйкен назвал
ее приемом “задержанного смысла”, когда “смысл эпизода, поначалу совершенно невнятный, раскрывается лишь в ходе
дальнейшего повествования, обрастая деталями и мотивировками”1. Фолкнера вообще называют американским прозаиком,
которому посвящено наибольшее количество исследований.

© Дмитрий Афонин, 2023
1. Н. А. Анастасьев. Владелец Йокнапатофы (Уильям Фолкнер) / Предисл.
Н. Полка. — М.: Книга, 1991. — (Писатели о писателях). — С. 166.

[103]
ИЛ 9/2023

Дмитрий Афонин. О романе Уильяма Фолкнера “Пилон”

И при скупости описываемых — точнее, впрямую названных — событий огромный пласт романа составляют метафорические описания. Часто говорится о том, что Фолкнер позаимствовал прием “потока сознания” у Джойса, однако в “Пилоне”
это все же, скорее, поток не сознания, а чувства. Если принять
за классическую следующую схему прозаического повествования: “органы чувств героя что-то зафиксировали — у него родилось желание что-то сделать — он что-то сделал — его органы
чувств зафиксировали изменения — описание эмоций героя от
совершённого”, то необычность фолкнеровского повествования состоит в том, что он словно видит свою цель лишь в максимально полном, всестороннем описании того, как воспринимают окружающее органы чувств. Сквозь ткань романа
погружаешься в бурлящую жизнь, но будто бы не с помощью
головного мозга с его переживаниями, вызванными высшей
нервной деятельностью, а посредством мозга спинного, с многочисленными, разнообразными импульсами органов чувств;
произошедшие в романе события словно “уплывают из фокуса” и остаются где-то на заднем плане, а рожденные ими эмоции героев почти нигде прямо не называются. Николай Анастасьев пишет об этом так: “Многие в Фолкнере видели
раньше, а некоторые видят и сейчас, лишь природного, пусть
необыкновенно одаренного художника, этакого барда, заброшенного в XX век из седой древности, либо медиума, чьими устами вещает дикая природа...” Один американский критик писал в 50Qе годы: “Не думаю, что у Фолкнера когда-либо были
идеи. Ощущения, высказанные с устрашающей энергией, — да,
но не идеи, не стремление понять мир, вместо него — одно
лишь желание чувствовать глубоко и переводить на язык слов
свои ощущения и видения”. Описываемая — а точнее, воспринимаемая — жизнь в “Пилоне” действительно бьет ключом.
Причем возбуждение охватывает не только героев от ощущений, которые они испытывают, но и самого автора, когда он
эти ощущения своих героев описывает. Это, правда, не значит,
что такое интенсивное восприятие носит положительный характер — скорее, наоборот: как будет сказано, яркое восприятие жизни вызвано, вероятно, фатализмом (даже, возможно,
неким танатосом), ощущением скоротечности жизни, краткости этого необычного мгновения, которое скоро пройдет.
Возможно, подобный язык повествования рожден “концентрированным” желанием центральных героев романа — и автора — жить. Слова могут быть пустыми — лишь переживания
истинны, слова будто бы остаются людям, которым необходимо закрыть свои “эмоциональные проплешины”. Элементарнейшие вещи — к примеру, использованные конфетти на ули-

[104]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

цах после празднества — рождают у автора и главных персонажей яркие эмоции, но не прямо названные, а становящиеся
очевидными благодаря самой манере повествования. Такие
переживания ценны своей уникальностью, и каждая метафора
у Фолкнера в “Пилоне” стремится к уникальности, он словно
не позволяет себе опускаться до повторения кем-либо ранее
прочувствованных и употребленных — даже им самим — сравнений, после каждого предложения он будто ставит незримый
копирайт. Фолкнер постоянно прибегает к тройным сравнениям (“подтянуто-зловредно-хрупкие самолеты”, “костно-кроваво-мясные существа”, “устрично-креветочно-ракушечная
щербина”, “грубо-пиратски-заботливо глядя”, “бодро-деловитотрезвые улицы”), словно более простых определений для точности передачи таких переживаний недостаточно; он вместе
со своими героями словно захлебывается впечатлениями от
жизни. Манера письма в “Пилоне” — своего рода импрессионизм в прозе.
Представляется, что упомянутая интенсивность действия в
романе связана не с большим количеством происходящих событий, а с некоей моральной силой поступков персонажей. А
это, в свою очередь, вызвано тем, что центральных героев
“Пилона” можно назвать фанатиками, одержимыми своими
устремлениями. Живя, как правило, какой-то одной “манией”,
они будто не видят, даже, скорее, не понимают препятствий,
встающих у них на пути, и кажется, что действия их вызваны
их устремлениями. Возможно, подчеркнутое, многократно называемое автором спокойствие героев-“фанатиков” и вызвано
их уверенностью в том, что все может произойти только так,
как им представляется — либо благодаря их собственным усилиям, либо потому, что так предначертано провидением. Таковы, прежде всего, Шуман и его команда и репортер. Некоторые из персонажей, которым места в романе уделено намного
меньше, также отличаются этим главенствующим устремлением (например, отец Шумана). В связи с этим в “Пилоне” отсутствует рефлексия центральных героев: им, будто бы уже рожденным с предощущением своей судьбы, нет смысла
размышлять, правильно ли они поступают. Сам Фолкнер пояснял это следующими словами: “На маленьких стремительных
аэропланах они носились в воздухе и желали только одного...
лишь бы хватило денег на то, чтобы не умереть с голода и добраться до места следующих соревнований... Для них не было
необходимости принимать свое прошлое и будущее”1.

1. Здесь и далее цитаты из романа приведены в переводе Л. Мотылёва.

[105]
ИЛ 9/2023

Дмитрий Афонин. О романе Уильяма Фолкнера “Пилон”

Среди других персонажей романа можно выделить “тех, у
кого все хорошо”, кто не несет на себе печать некоего танатоса, а напротив, убежден в том, что жизнь подчинена человеку
и является такой, какой он сам ее делает (редактор газеты Хагуд, летчик-рекордсмен Мэтт Орд), можно также выделить
группу обывателей, объединенных по признаку скрытой враждебности, злорадства или нездорового любопытства к “фанатикам”, которые, хоть и являются людьми выдающимися,
явно плохо кончат (коллеги репортера, освещающие воздушный праздник, лифтер в здании газеты, зеваки на авиашоу).
Кроме того, в отдельную группу можно выделить неглупых и
не слабых людей, которые хотят власти и денег и много чего
для этого делают, — это владелец аэропорта миллионер Фейнман и его секретарь. У них нет ни враждебности к авиаторам,
ни восхищения ими: они для них лишь один из инструментов
для воплощения своей “мании” — власти и денег.
Роман и посвящен этой первой группе “фанатиков” — остальные персонажи играют второстепенную роль. У героев
из этой группы только одно устремление в жизни, и всем остальным они готовы ради него пожертвовать. Шуман из-за
того, что не может не летать, садится в экспериментальный
самолет, который уже доказал свою смертельную опасность,
и действительно гибнет в нем. Лаверна носит мужские трусы,
так как это практичнее в условиях постоянных переездов с
двумя мужчинами; она не знает, кто из этих двух мужчин — пилот или парашютист — отец ее ребенка, которого она родила
прямо на раскатанном парашюте в летном ангаре, поэтому у
мальчика имя парашютиста и фамилия пилота; она отдает маленького сына на воспитание жестокому отцу мужа и его жене, согласившись на то, что, пока дед с бабкой живы, сына
она не увидит. (Эта центральная “мания” романа — самолеты
и все, что с ними связано, — являлась страстью и самого
Фолкнера: приобретя эту манию еще в детстве, он построил
самодельный аэроплан, окончил летное военное училище, купил, разбогатев, старенький аппарат, стал брать уроки летного мастерства (которые, к слову сказать, усваивались им довольно туго), потерпел аварию (совершил вынужденную
посадку, и самолет перевернулся), но все же освоил полеты
до той степени, что стал участвовать в местных авиашоу, демонстрируя фигуры высшего пилотажа. Иначе кто еще, как
не человек, восхищенный гоночными самолетами, скажет о
них как о “существах, наделенных даром движения, но лишенных жизни... неспособных к страданию, выношенных и
рожденных разом и в окончательном виде, во всей их хитросмертельной сложности, в некой слепой железной летучемы-

[106]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

шиной пещере земной первоосновы”?) Даже шестилетний
Джек, который носит точь-в-точь такой же комбинезон, как у
взрослых авиаторов, возит палкой по полу, где разлилось машинное масло, и мажет ею комбинезон, чтобы выглядеть, как
они. Даже репортер заражается этой страстью к самолетам:
свой первый полет с Ордом он сравнивает с оргазмом, а во
время второго готов служить самодвижущимся балластом в
аэроплане, который ранее доказал свою неуправляемость.
Сам внешний вид газетчика — неестественная худоба, граничащая с бестелесностью, неоднократно упомянутое сходство
с пугалом и привидением — говорит о том, что он живет внутренними устремлениями, что все ощутимое, реальное не играет для него существенной роли. Репортер, в свою очередь,
тоже сомневается, что такие, как эти авиаторы, рождаются
от людей, говорит, что они “не нашего племени, не людского”: “Жгите их, как этого сегодняшнего (сгоревшего в полете
авиатора), и они из огня даже голоса не подадут; шмякнись
такой на всем лету, и вы даже крови не увидите, когда его вытащат, — одно цилиндровое масло, как в картере мотора”. Даже механик Джиггс принадлежит к этой группе “фанатиков”,
только “мании” у него мельче: комичная страсть к дорогим
новеньким сапогам (которые он затем закладывает в ломбарде вчетверо дешевле) и до поры скрываемая “яростная” тяга
к алкоголю, из-за которой он может подвергнуть товарища
смертельной опасности, а выйдя из запоя, искренне об этом
сожалеть.
Итак, центральные герои романа — это люди, которым необходимо на что-то “подсесть”, отдаться чему-то целиком.
Трудно представить репортера, Шумана, Лаверну живущими
обычной размеренной жизнью с ее повседневными заботами
и далеко идущими планами. Они будто ускоряют, форсируют
свою жизнь настолько, насколько у них может это получиться.
При этом от них сильно пахнет фатализмом, даже, возможно,
танатосом. “...Никто ничего не в состоянии сделать помимо
того, что он должен...” — говорит другой латентный фанатик в
романе, отец Шумана. Автор говорит о репортере: “Весь его
облик, вся повадка ассоциировались с последней бодрой стадией того, что люди постарше называют скоротечной чахоткой”, — но эти же активность, деятельность, от которых ощутимо отдает близким печальным концом, свойственны всем
“фанатикам” романа. А далее автор прямо говорит о танатосе
репортера и Шумана, двух центральных героев романа: “Они
шли и, казалось, через некую неясную сокровенную среду сообщались друг с другом, излучая предощущение бедственного
итога, к которому они бессознательно близились”. Даже у

[107]
ИЛ 9/2023

Дмитрий Афонин. О романе Уильяма Фолкнера “Пилон”

Джиггса, принимая во внимание его скрытый до поры алкоголизм и то, что он оставил жену и двоих детей, присутствует
тот же танатос. То, что команда Шумана продолжает с ним
иметь дело несмотря на его тягу к спиртному, и то, что из-за
нее он подверг жизнь Шумана опасности, говорит о том, что
авиаторы чувствуют в нем тот же фатализм и, по существу, не
осуждают его. Репортер же не только сам несет в себе этот танатос, но и сочувствует другим фаталистам. Его ощущения
обострены настолько, что он чувствует, где сегодня, сейчас
начинает сгущаться этот танатос. “Да, вы чувствуете: здесь, на
этом месте. Может, даже точно знаете и место, и время”, — говорит ему об этом Хагуд. Репортера безошибочно тянет к месту будущей концентрации душевной боли, он словно пытается
помочь “соплеменникам”, используя свою профессию, рассказывая о них, будто уже само по себе вскрытие этого танатоса
пронесет над ними чашу сию. Тяга к деструктивному началу
приносит горе не только самим “фанатикам”, но и их близким;
возможно, именно поэтому ни у кого из них нет семейного
благополучия. Вторая группа персонажей романа — “те, у кого
все хорошо”, — уважают “фанатиков” и, кажется, немного их
побаиваются (Хагуд дает в долг репортеру большие суммы,
зная, что тот никогда их не вернет, а Орд в итоге не слишком
противится полету Шумана на смертоносной машине). Третья группа, обыватели, испытывают к “фанатикам” лишь нездоровое любопытство, зависть или даже ненависть (например, лифтеру не дает покоя то, что авиаторы каждый день
занимают первую полосу газеты, и он с явным удовольствием
злорадствует, когда Шуман разбивается). “Пилон” и интересен тем, что погружаешься в жизнь людей, которые чем-то увлечены по-настоящему, воспринимают жизнь с непосредственностью. Погружение это носит явственный оттенок
трагизма, но многие ли из людей готовы похвастаться тем,
что имеют настоящее Дело — возможно даже, нашли свое
предназначение?
У героев-“фанатиков” одержимость логически трудно объяснима, но меж тем очевидно идет рука об руку с порядочностью, с уважением к другим — особенно к таким же фанатикам, как они сами, и другие люди, чувствуя это, также
стремятся делать им добро. Репортер, пораженный образом
жизни и складом мыслей авиаторов, предпринимает массу
усилий, чтобы им помочь, он похож на “изможденно-мечтательно-яростного Дон Кихота”. Шуман садится в заведомо неисправный самолет, чтобы заработать деньги на роды ребенка Лаверны. Если бы второй самолет Орда был исправен, Орд
одолжил бы Шуману эту машину стоимостью в несколько ты-

[108]

Фолкнер

ИЛ 9/2023

сяч долларов бесплатно, чтобы его соперник принял участие
в гонке и, вполне вероятно, выиграл бы у него, но этот экспериментальный аэроплан несет в себе смерть, и, не прибегнув
к обману, репортер и Шуман не получили бы его у Орда ни за
какие деньги. Даже после того как становится ясно, что обращения к “хозяину гонки” и к федеральному инспектору не отменят полет Шумана на смертоносном самолете, первое, что
ему говорит Орд: “Пошли. Проверим вместе машину”. Благодаря той же порядочности, чтобы репортеру в случае его гибели не пришлось в одиночку расплачиваться за самолет, Шуман на векселе расписывается за своего отца. Довершает эту
историю Орд: после смертельной аварии Шумана он сжигает
вексель на сумму, с лихвой покрывающую стоимость самолета. Даже хозяйка борделя переселяет авиаторов из команды
Шумана с шестилетним Джеком на лишнюю ночь в свою комнату и “посылает девку мальцу за сандвичем”, чтобы сэкономить им немного денег. Такие люди при внешней несхожести
“видят друг друга издалека” и сразу понимают друг друга. Так,
репортер, не побоявшись, что Шуман посчитает его сумасшедшим или, хуже того, заподозрит в злом умысле, предлагает ему вариант со смертоносной экспериментальной машиной, поняв, что тот скорее умрет, чем откажется летать, а
Шуман, в свою очередь, спокойно выслушивает излияния репортера о том, как тот хочет его жену. Жизнь в романе сама
подталкивает этих людей-фанатиков друг к другу.
Как уже было упомянуто, в “Пилоне” Фолкнер за обильной метафоричностью прячет действия — как происходящие
в актуальное время повествования, так и случившиеся задолго до этого. Представляется, что такой художественный прием способствует детективной фабуле: читатель по отрывочным словам, сведениям начинает догадываться, что
происходило до этого, что привело к такой странной ситуации в настоящем, ситуации, которую автор будто бы считает
излишним объяснять. Андрей Аствацатуров говорит примерно о том же: “Вот перед вами какие-то отдельные точки, их
нужно как-то соединить. Ты начинаешь это соединять, понимаешь, что соединил неправильно... Нужно догадаться, все
эти операции нужно провести самому: Фолкнер ничего не
объяснит. Он устраняет общее и показывает нам только частное, только конкретное, единичное. И читатель должен приложить массу усилий, чтобы войти в этот мир. Но если он их
приложит, если он войдет в этот мир, то он там поселится,
реальность будет ему казаться не такой уж реальной, а искусственные миры Фолкнера — настоящими”. К слову сказать, в
“Пилоне” Фолкнер, боясь, что читателю надоест долго вни-

1. Вымышленный штат, в котором происходит действие только одного романа “Пилон”.

[109]
ИЛ 9/2023

Дмитрий Афонин. О романе Уильяма Фолкнера “Пилон”

кать в то, чего он не понимает, почти всегда вскоре дает понять, как дело обстоит на самом деле — “повешенных в нигде”, нераскрытых ситуаций в романе почти нет.
И свойство таких “запоздалых” сюжетных прояснений в
том, что они начинают копиться, обретают кумулятивный
эффект, чем напоминают романы Достоевского, которого
Фолкнер прямо называл своим учителем и с которым американского писателя сравнивают чаще всего. “Присочиненных”,
побочных историй набирается столько, что, когда роман уже
переваливает за середину, Фолкнеру удается добиться ощущения, что подобных историй на самом деле значительно больше, только автору сейчас недосуг их приводить, у него пока
есть более важные вещи, о которых необходимо рассказать. В
результате складывается ощущение высокой концентрированности событий в таком небольшом романе. Это тем более примечательно, что Фолкнер написал “Пилон” всего за два месяца.
В Йокнапатофе такие побочные истории могли бы впоследствии раскрыться в последующих романах цикла, но в Франсиа1
не больше ничего происходить не будет. Например, о Лаверне мог бы получиться отдельный роман, в котором героиня
несла бы на себе проклятье Эсмеральды из “Собора Парижской Богоматери”: мужчины так же теряют из-за нее рассудок,
но ей самой счастья это не приносит.
Еще школьницей, прямо после уроков, она сбежала с Шуманом, а чуть погодя “бешено” и “яростно” оседлала его, управляющего самолетом, пристегнутого ремнем безопасности,
прямо в кабине. Одержимость мужчин ею, особенно молодого
полицейского, граничит с вымыслом. Автор пишет о том, как
Лаверна “приземлилась в задранном до подмышек платье, которое то ли ветром, то ли зацепившись за что-то было вырвано из ремней парашюта, как ее протащило по земле и как ее затем настигла крикливая толпа мужчин и юнцов, посреди
которой она теперь лежала, голая ниже пояса, если не считать
одеждой грязь, чулки и парашютные стропы”. Молодой полицейский на какое-то время “стал одним из толпы, хотя даже тогда, обезумевший от гнева и страха, он понимал, что совпадает
у него с толпой всего-навсего первоочередная, ближайшая
цель — увидеть ее, коснуться ее еще раз”. Лаверна будто является воплощением первородного греха. Под это влияние попадает и репортер; увлечение ею — еще одна его мания, притом что
при внешней своей несообразности он являет собой адекват-

[110]
ИЛ 9/2023

ного, нетрусливого и уважаемого коллегами человека. Репортер помогает авиаторам не только из-за стремления помогать
людям вообще, но и из-за своей тяги к Лаверне. Неестественно
худой, почти бестелесный, он готов отдать Лаверне, которую
многие назвали бы беспутной, и все свои деньги, и кров, будто
он Христос, влюбившийся в блудницу Марию Магдалину. Репортер из-за страсти к Лаверне не спит сутками и почти перестает есть; его полубредовое состояние от абсента и нереализованного желания нарастает, действительность становится
все более нереальной, причудливой... Но даже и такое бесплодное, разъедающее изнутри влечение все равно подается автором как концентрированная, настоящая жизнь, в противоположность слабости или скуке.
Происходящие в реальном времени “Пилона” события укладываются всего в пять дней. Роман заканчивается никак,
ничем, в нем отсутствует мораль: репортер остается таким
же, каким был, жизнь Лаверны принципиально не меняется,
хоть она и оставляет ребенка на неопределенный срок, по сути, чужим для себя и него людям, Шуман гибнет как-то бессмысленно, зерно его жизни, упав на землю и умерев, ни одного плода тем самым не сотворило. Остается лишь шлейф
от прекрасного и бессмысленного растворившегося сгустка
жизни.

Юбилей

Фернандо Пессоа
[111]
ИЛ 9/2023

35 английских сонетов
Перевод с английского и вступление Валерия Перелешина
Послесловие Константина Львова

От переводчика
Замечательный португальский “поэт распадающейся личности” Фернандо
Пессоа (1888—1935) учился в Дурбане в Южной Африке, где его отчим
был португальским консулом. Его первым литературным языком был английский, хотя лучшие произведения он написал уже позднее на своем родном языке. Два сборника английских стихов он издал еще в 1918 году, а
первый сборник португальских стихов — только в 1934-м, перед самой
смертью.
В антологии “Португальская поэзия ХХ века” (“Художественная литература”, Москва, 1974) Фернандо Пессоа справедливо поставлен на первое
место, но в краткой справке о его жизни и творчестве журнал “Орфей” назван “издаваемым” (и теперь), хотя закрылся он тогда же, в 1915 году. Неудачно переведено и название первой книги поэта: “Mensagem” — это не
“Послания”, а “Весть”. В самом конце антологии, уже после содержания,
Фернандо Пессоа анекдотически объявлен “прогрессивным” поэтом — хорошо еще, что не “антифашистом”!

© Валерий Перелешин, наследники. Перевод, вступление, 1974
© Константин Львов. Послесловие, 2023

[112]

Юбилей

ИЛ 9/2023

“Весть” вышла, когда Португалия уже более двадцати лет была республикой. Фернандо Пессоа заявил себя пламенным монархистом: посвятил
стихи почти всем королям, королевам, регентам, инфантам, мореплавателям и завоевателям старой, славной, королевской Португалии, владычествовавшей на морях задолго до Англии. Писал он и о короле Себастиане,
юном крестоносце, пропавшем без вести во время похода в Северную Африку; португальцы — и даже бразильцы — и теперь еще верят, что, когда
будет совсем плохо, король Себастиан вернется из Африки и выбросит вон
выскочек, демагогов, политиканов — и республику.
Английские сонеты Фернандо Пессоа написал один за другим в Лиссабоне в 1918 году: английские они по языку, но также и по форме — эти сонеты не петрарковские, а шекспировские, состоят всегда из трех четверостиший, между собою не связанных рифмовкой, и заключительного
двустишия. Сам поэт назвал эти свои тридцать пять сонетов “продолжением и развитием сонетов Шекспира”. А между тем разница огромная. У Шекспира есть музыка, есть пленительная гармония, а у Пессоа — только блеск
мысли, а форма подчас просто плоха. Он то сбивается со счета слогов, то
рифмует по отдаленному звуковому сходству, чего английский поэт никогда не сделал бы. Вероятно, в английской поэзии сонеты Фернандо Пессоа
просто не замечены: они тяжелы, неуклюжи, содержат множество ошибок
(да еще и опечаток, которые бразильское издательство “Агилар” “фотографически” переносит из одного издания в другое, не исправляя ничего).
Для Фернандо Пессоа воспринимаемый человеком мир — иллюзия.
Реальность только одна — “природа-душа”, вневременная и потому довременная, свидетельница рождения и вещества, и самого Бога. Эта душа подобна росписи древней египетской гробницы — шествие неподвижных
фигур, прежних воплощений на земле. Таков ключ, подобранный поэтом к
тайнам Времени, смысла, субстанции и явлений. Человек с начала и до конца обречен быть рабом иллюзий, с которыми не совладает его “безвольная
воля”. Хрупкость, беззащитность, предельное одиночество — вот образы
“бытования” человеческой души в этом мире.
Английские сонеты Фернандо Пессоа — философский диалог с самим
собою, внутренняя полемика ничтожной, но и всеобъемлющей искорки
сознания с мировой душой и Роком. Личного Бога для Пессоа нет; божественно только Сознание, только Мысль. Дух у него как бы овеществляется, а
вещество одухотворяется, падение смыкается с подъемом, и это некий метасимволизм, непосредственная переработка восприятия в поэтическое
волнение, но всегда с оглядкой на рассудок. Не раздвоение личности, а
распадение ее на множество несогласуемых составных частей — вот
“портрет души” Фернандо Пессоа.
При первом чтении английские сонеты португальского поэта оттолкнули меня звуковой неслаженностью. Перечитал я их 2 августа 1974 года —
и сразу почувствовал непреодолимое желание перевести их на русский
язык. Правда, они содержат слишком много односложных слов (и потому
так немузыкальны), и насыщены мыслью до предела возможного (как сти-

хи китайских классиков: каждый слог — понятие). Среднее русское слово — два-три слога (португальское тоже); стало быть, точный перевод невозможен. До сей поры эти сонеты не переведены стихами и на португальский язык: существует только перевод их прозой. Решил я “ощипать”
каждый из этих сонетов до одного главного стержня мысли и пожертвовать
всеми дополнительными “ходами”.
Удалось ли мне это, пусть судят другие. Но, поскольку переводил я не
на бушменский язык и не на папуасский, а на русский, я везде ввел строгую рифмовку и цезуру после второй стопы, так как, по моему убеждению,
основанному на полувековом опыте, эти условия в русском сонете обязательны. При переводе английских сонетов Фернандо Пессоа я стремился
не к точности, а к адекватности впечатления. С другой стороны, неизбежное упрощение мыслей португальского поэта сделало замысел каждого сонета более четким. Надеюсь, что я нигде не исказил смысла его вести, нигде не подменил личность поэта, бесконечно далекого от всякой
“прогрессивности”, личностью переводчика, — впрочем, тоже к “прогрессивности” равнодушного.

[113]
ИЛ 9/2023

I
Нас ни письмо, ни речь, ни долгий взгляд
Не выявят. Что мы на самом деле,
Того ни вздох, ни книга не вместят:
Мы остовы, а души отлетели.

Не замостят безмерной глубины
Софистика, подделка или шутка.
Как сжаты мы и как сокращены,
Как замкнуты от своего рассудка!
Я только сон туманный обо мне,
И ты — твой сон, что вижу я во сне.

II
Когда бы все, что кажется живым —
Обиняки телесности щемящей —
Измерил я не разумом земным,
Не звал бы жизнь я жизнью настоящей.

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

На место душ назначены умы,
И в мире мы обманчиво сверкаем:
Сердца не в них, а тем, в чем сами мы,
Ответных душ к себе не привлекаем.

[114]
ИЛ 9/2023

Плоть Истины для глаза не видна,
Лжет видимость, обманывая разум,
И даже быль — близка, тепла, темна —
Завязанным не узнается глазом.
Как понял я, что это я живу,
А не другой средь мира бредового,
Снедающий себя, что наяву
Была и мне дана первооснова,
И я, плетя то страхи, то мечты,
Их презирал до черной тошноты.

III
Меня века, быть может, сберегут
Не в полноте, а в самой темной строчке,
И в будущем читатели найдут
Мой тайный мир на скомканном листочке.
Заранее я руку создаю,
Что душу мне по-новому построит,
Похожую на прежнюю мою,
Как вычурный, натянутый рифмоид.
И, гневная на мировой уклад,
Где мыслимы такие превращенья,
В отчаяньи душа сползает в ад —
По прихоти игры воображенья.
Без ярости, вскипающей со дна,
Была ли бы душа осуждена?

IV

Юбилей

Сомненья нет: ты сгнил уже давно,
Истлело все, что временно и тленно,
Но для меня ты цельный, ты одно,
И ты со мной всегда и неизменно.
Ты закреплен во взлетах красоты —
Улыбчивым, ответливым и страстным,
И в памяти моей остался ты
Вневременным и смерти неподвластным.

Здесь ты зарыт. Невинные, кругом
Растут цветы, теснясь у пьедестала,
Трава шуршит под легким ветерком,
А на плите уж имени не стало.
Давно ты сгнил. Но как же ты со мной
Распавшейся телесной стороной?

[115]
ИЛ 9/2023

V
Как мог бы я свой разум заострить
Для действия? Насущные заботы
Тупят его, а чтобы чем-то быть,
Нужны досуг, раздумья и расчеты.
Как мог бы я стремиться к цели той,
В которую я верю с колыбели?
Ведь каждый миг бряцает пустотой
И мелкие подсовывает цели.
Скопились бы червонцы у меня,
Я с Музою в большом бы зажил доме,
Но съела их житейская возня,
И снова я — как нищий на соломе.
И, грешнику, мне собственная плоть
Зло плотское мешает побороть.

VI

И публицист, решив, что он поэт,
Чем окрылит словесную обузу?
Но трудится — и потешает свет,
И только злит обманутую музу.
Так я, учась восторгу и вражде,
Их отдаю сознанью под начало,
И пламени не нахожу нигде —
Ни даже там, где пламя бушевало.

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

Без пафоса ораторы вполне
И без цитат могли бы обходиться,
Но и часы заводятся извне,
А изнутри должны бы заводиться.

Я изучил и взмахи, и прыжки,
Хочу поплыть, но близко нет реки.

[116]

VII

ИЛ 9/2023

От смерти я — ты прав — не сберегу
Сознания (не стоит лицемерить):
Не потому, что верить не могу,
А потому, что не могу не верить.
Ужели то, в чем биллионы звезд
Содержатся — исчезнет в содержимом?
Жестокий Рок! И ты настолько прост,
Чтоб истинам поверить нестерпимым?
А домысел сумеет ли надеть,
Не изорвав, на мир свою хламиду
И скрыть обман, который рассмотреть
И распознать я должен бы по виду?
Все может быть, но мир, поддельный сплошь,
Я кутаю в заведомую ложь.

VIII
Под масками душа утаена —
Не под одной: бесчисленны личины,
И знает ли последняя — одна,
Что дальше лишь нелживые морщины?
Внутри себя не угадав ядра,
Она глядит поддельными глазами
И внешний мир — бездумна и щедра —
Своими же переполняет снами.
Дитя себя страшится в зеркалах:
Так и душа, себя не узнавая,
Пред пугалом испытывает страх,
О собственной забаве забывая.

Юбилей

И разве ум, сорвав пласты личин,
Сам без личин останется один?

IX
Я праздностью счастливой не грешу,
Но празден я скорее от бессилья,
И те дела, которых не свершу,
Еще во сне свои теряют крылья.

[117]
ИЛ 9/2023

Как хищный зверь, попавший в западню,
На волю рвусь и пуще застреваю:
То бешенство смиреньем подменю,
То хитростью смиренье называю.
Как пилигрим, в зыбучие пески
Попав, устал бороться и молиться,
Я не могу не высунуть руки,
Отчаянно стремясь не погрузиться.
Жизнь мертвую сегодня я влачу,
Такую же и завтра получу.

X
Спи, сердце, спи! И, как дитя, оно
От слов моих и голоса уснуло
Доверчиво, ничуть не смущено
Заведомой нелепостью посула.

Но нет: оно присвоило на срок —
На время сна — обещанный подарок,
Еще не плод, а сказочный цветок:
Для сильных чувств он так же мил и ярок.
Так ложью я храню над сердцем власть,
Хоть ложь моя — от сердца только часть.

XI
Мы — корабли: среди разъятых вод
От черных бурь мужают наши души.
То самое, что портит переход,
Нас укрепит и донесет до суши.

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

Иначе бы пришлось ему вскочить,
Волшебные подробности проверить,
О завтрашнем блаженстве расспросить,
Взойти на трон и мантию примерить.

[118]
ИЛ 9/2023

Так и сердцам на пользу буря та,
Что кажется особенно опасной:
Чем дальше мы от старого порта,
Тем новый порт ясней в дали неясной.
Мы учимся у бурь, но лишь тому,
Что преподать способны только бури:
Что сквозь туман и вздыбленную тьму
Приблизится далекий край лазури.
От кормчего — и наше ремесло,
Чтоб ветром нас, куда хотим, несло.

XII
Бредя в ночном безлюдьи, путник вдруг
Через плечо посмотрит на дорогу
И вновь несет, как бремя, свой испуг,
Страх пред ничем и острую тревогу.
Он чувствует: грозит из ничего
И близится бессмысленное что-то,
Но приглядись — и больше нет его,
И ведь оно — не дальше поворота.
Вот так и я, запуганный, один,
Гляжу на мир немой и неизвестный,
И страх растет без видимых причин
Пред пустотой телесно-бестелесной.
Я тайны жду, ищу ее примет,
А тайна в том, что тайны вовсе нет.

XIII

Юбилей

Опять меня баюкает мотив
Признаний в том, что ты мой сон любимый:
Внемлю ему, как будто отчудив
Его в душе, для песен достижимой.
Увы, беда поэтов такова,
Что их любовь не стала бы рассказом,
Когда б, ее меняя на слова,
Часть вещества не превращалась в разум.

Осознана, не та уже она:
Я вижу в ней и ту же, и другую, —
Растрачена заветная казна,
Чтоб ей купить одежду дорогую.

[119]
ИЛ 9/2023

Любви к тебе — прости, переживи —
Дороже мне любовь к моей любви.

XIV
На склоне дня рождаемые, мы
Не доживем до верного рассвета,
Откуда же у созданных для тьмы
Есть вера в свет — простая вера эта?
От малых звезд. Но хилая родня —
Те прорези на маске вечной ночи —
Уверят ли в огромной мощи дня
Его лучей не видевшие очи?
Но к плюсикам на грифельной доске
Мы смутными сердцами возлетаем:
Добавив их к ночной своей тоске,
Из минуса большого вычитаем.
Ничтожным “да” опровергая “нет”,
Из темноты мы созидаем свет.

Как не спешит возлюбленной открыть
Свою любовь поклонник неудачный
И те слова прослушать, может быть,
Что до сих пор скрывал язык двузначный,
Так и меня поддерживает страх
За качество словесного искусства,
Что вызовет в читательских сердцах
Оно не те, не дружеские чувства.
Как любящий, в отчаяньи своем,
Цепляется за прежние улыбки,
Надеется на ласковый прием,
Но в страхе ждет раскрытия ошибки,

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

XV

Живу не тем, что вижу я во сне,
А мыслями о мыслях обо мне.

[120]
ИЛ 9/2023

XVI
Что счастье мы не приняли сполна,
Гласят его нетленные останки:
Но не умел и я дойти до дна
Сквозь видимость обличья и осанки.
И все-таки был счастьем давний час.
Как счастье, он припоминался снова,
Он счастьем был и после столько раз
Томил меня бессмертием былого.
Но счастье в том, чтоб наслаждаться им,
А не хранить осколки наслажденья:
Оно уже разбито тем одним,
Что в зеркалах его изображенья,
И, затвердив, что прошлое мертво,
Все дальше мы уходим от него.

XVII
Моей любви она сама милей,
Чем даже ты. И сам я, как жилище,
Ей подхожу: ведь из души моей
Она берет себе запасы пищи.
В стране мостов существенней мосты,
Чем берега, связуемые ими:
Существенней любовь, чем я и ты
С моей тоской, с ответами твоими.
Сомнение дает и свой ответ:
Мы, зрячие, разумные созданья —
Лишь выемки, в которых Бога нет,
Нет Разума и вечного Сознанья.

Юбилей

А если ум такой приемлет строй,
Не может ли и Правда быть такой?

XVIII
С пространством ночь от века сращена:
Две пустоты одною стали тайной,
И звездами протянута она
В небытие, за новый край бескрайний.

[121]
ИЛ 9/2023

Как в лабиринт родной вернемся мы
Из пропасти вселенского обмана,
Бездомные ничтожные умы,
Нить потеряв и не имея плана?
Во времени мы только пузырьки
На пустоте — мгновенные рожденья,
И вижу я вещественность руки
Моей-чужой — глазами разуменья.
Я данности и явности дивлюсь,
Смотрю во мрак — и, может быть, молюсь.

XIX
Нельзя любовь отсечь от красоты:
В единстве их содержит мирозданье,
Дав красоте любовь — предел мечты,
И красоту любви — как содержанье.

В насмешку ли любил бы я, любя,
Такой, как есть — невидный и ничтожный?
Но, красоты ища, а не тебя,
Я маскою не обольщаюсь ложной:
Ведь и в чужой порфире, и с гербом
Презренный раб останется рабом.

XX
Моя душа, перевоплощена,
Узнает ли — и в будущей истоме —
Что ей земля забытая дана,
Чтоб обновить печаль о вечном доме?

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

Для дружества достаточно души,
Но нет любви без помысла о теле:
Влюбленные лишь тем и хороши,
Что красоту сквозь тело рассмотрели.

[122]
ИЛ 9/2023

Сорвав цветок, ужель она тотчас
Поймет, что все — и то же, и не то же
И что она, уже не первый раз,
Того цветка и старше, и моложе?
Она искать не станет ли тогда
И лиц, что мне забыть придется вскоре
И что со мной отчалят в никуда,
В безбрежное, незамкнутое море?
А вдруг и я, смущен чужой толпой,
Твое лицо нащупаю, слепой?

XXI
Наш разум слеп, но зреньем правит он
И, тщательно обмерив очертанья,
Докажет нам, что ценности лишен
Дар узнавать посредством осязанья,
Которое угадывает вид
И увальнем признать себя готово, —
Что будто бы нам истину дарит
Свидетельство чувствилища другого.
Но с виденным смыкается в уме
Что тронуто касаньем торопливым:
В смущении при свете и во тьме
Опознано останется правдивым.
Так, до очей и даже без очей
Мы ощупью вбираем вид вещей.

XXII

Юбилей

Моя душа — людей негибкий ряд,
Построенный по росписи Египта:
Я не пойму, что значил тот обряд
И чьей была разрушенная крипта.
Передо мной веков осколок тех,
Когда жрецы стояли перед Богом
И в знании такой таился грех,
Что вопрошать не смели обо многом.

Но что же в ней? Ведь эта роспись — я!
Гляжусь туда, тотчас же забывая,
Что видел там: душа ли то моя,
Чужая ли. И память неживая,

[123]
ИЛ 9/2023

Вдруг одряхлев, не помнит перемен
За мертвизной тысячелетних стен.

XXIII
Сегодня день тяжел, угрюм и сед,
Свинцовыми задавлен облаками,
Но, говоря: “На небе солнца нет”,
Мы попусту болтаем языками.
Поистине, все то же торжество
Показано в провале единичном,
И даже мысль о том, что нет его,
Оправдана присутствием первичным.
Так о добре — по нарастанью зол
Мы узнаем, о свете — по затменью,
По дьяволу — что Бог от нас ушел
И приобщил противника к правленью.
Последствие к причине я свожу,
Хотя ее подчас не нахожу.

Старее звезд и солнца часть меня:
Рожденная до них, она узнала,
Что местный свет осколочного дня
Дню вечному причастен от начала.
Я эту быль влачу внутри ума —
Шлейф мантии, что даже мне незрима:
Когда-то же вдали редела тьма,
И гибла ночь, светилами теснима.
Тогда и Бог откуда-то возник:
Мир временной — Его рожденья веха,
Не знаю, что шепнул тогда шутник,
Но с той поры звучат раскаты смеха.

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

XXIV

Что повод есть — я вижу по всему,
А все-таки значенья не пойму.

[124]
ИЛ 9/2023

XXV
Душа — мой дом, невидимый себе.
Я тут живу один с моей судьбою,
И, если с ней я иногда в борьбе,
То лишь она меня готовит к бою.
Внутри себя забронирован я
От вызова и собственного взора,
И все-таки уверенность моя —
Плод вымысла и юного задора.
Когда б умом раздвоенным я мог
Со всех сторон свою увидеть клетку,
Я понял бы, что тянет за шнурок
Моя судьба меня — марионетку.
Чужой язык звучит изглубока,
Но я того не знаю языка.

XXVI
Наш мир сплетен из вымысла и сна,
Но истина одна неоспорима:
Что в зеркале ума отражена
Лишь видимость, а суть недостижима.
Ведь зеркало, отобразив предмет,
Сместит его, пригладит и застудит:
Создаст его таким, какого нет,
А к сущности и подступы забудет.
Водимые обманчивым чутьем,
Мы никогда не вырвемся из плена
Слов-терминов, в которых познаем:
“Субстанция, явленье, перемена”.

Юбилей

Сплетенье лжи! Но истину искать
Мы никогда не сможем перестать.

XXVII
Всего вчера — и как уже давно!
Поистине, для данного мгновенья
Последнее и первое равно
Поглощены пучиной отдаленья.

[125]
ИЛ 9/2023

Грядущее в таком же далеке
От своего гадаемого срока:
Ведь не дойдет до устья по реке
Непрочный вал, взгребнившись у истока.
У времени бессмертья не купить:
Оно царит над судьбами, как фатум,
Сгоранью солнц его не утолить,
Тем более — ничтожным нашим датам.
Бесстрастное, влечет оно на казнь
Мою судьбу и сердце, и боязнь.

XXVIII
Сплю — и смотрю, как на берег морской
Взбирается и оседает пена.
Действительность не может быть такой,
Но как и где устроена подмена?

Но, если прав, кто, затвердив свое,
Сон бытия готов признать за бденье,
То к истине ведет меня питье
Волшебное — мое воображенье,
Чтоб растоптать я мог личину бед —
Вселенную, проклятый общий бред.

XXIX
Устал я жить на кромке бытия
Самим собой, все тем же — и не боле:
Чтоб захотеть, нет воли у меня,
Чтоб не хотеть — нет и на это воли.

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

Здесь и вода, и неба яркий цвет,
Жизнь искрится в стремительности бойкой,
А подлинно лишь то, чего в ней нет,
Что спрятано под радужной прослойкой.

[126]
ИЛ 9/2023

И ложь моя дойдет ли до основ?
Сомнамбула, стоит на полдороге,
Из собственных извергнутая снов.
Пусть жизнь и ложь назад бы взяли боги!
Я не могу в пустынях не подпасть
Под действие тоски однообразной,
Что подорвет и творческую власть
Моей мечты — моей работы праздной:
Ведь, волею безвольной клеймена,
Сон даже сном не сделает она.

XXX
Как разыскать правдивое зерно
В бессмыслице — в действительности мнимой:
Ведь, может быть, произрастит оно
Плод подлинный, умом не постижимый.
Так радуга на малой высоте —
Ни здесь, ни там — красуется одеждой,
А истина — на полпути к мечте —
Сменяет боль забвеньем и надеждой.
Нам кажется, что в боли — то же зло,
Надежда же бальзамом лечит раны,
Которые нам Время нанесло,
И вводит нас в несбыточные страны,
Где так легко увечья наши скрыть:
О возрасте и Времени забыть.

XXXI

Юбилей

Я Естества и Времени старей
Вневременным сознаньем беспредельным.
По-взрослому, о родине моей
Давно забыв, я стал ли внеземельным?
Нет: вопреки рассудочности дня
Я о стране младенчества тоскую
И, в памяти ни цвета не храня,
Ни образа, люблю ее — такую,

Которая зарницей в полумрак
Врезается, но стать не может светом,
А где она — не вспомню я никак
В нежизненном, притворном мире этом.

[127]
ИЛ 9/2023

Надеждою я правду познаю,
Но где беру надежду я свою?

XXXII
Лишь чувствами предметная возня
Приводится в мое распоряженье,
Но звуки Слух услышал до меня,
И до меня тела узрело Зренье.
И познавать не только мне дано,
А общности Сознанья мирового,
Которое во мне повреждено
И познает не истину, а слово.
А то во мне, чему не я глава,
Над черепком смеется, над осколком,
Над вестником, что передал слова,
Но объяснить их не умеет толком:
Я тайнопись расшифровал ключом,
Но чужд язык, — о чем же весть, о чем?

Кто движется назад, идет вперед,
Но задний ход до цели не доводит,
А ищущий — то самое берет,
Отсутствие которого находит.
Иметь ничто — не вымысел пустой,
Хоть кажется бессмыслицей сугубой,
А истину — хоть в области не той,
Не в данности, находит ум негрубый.
Ведь, думая предметно ни о чем,
Не попусту мы звуками бряцаем,
Но истину успешно познаем,
Хотя ее как будто отрицаем.

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

XXXIII

Поддельным слыть для мирозданья честь:
Хоть нет его — подделка все же есть.

[128]

XXXIV

ИЛ 9/2023

Блажен хромой, припадочный, слепой
И всякий, кто природой искалечен:
Любой из них, не связанный с толпой,
Не должен ей — и ею не замечен.
Но я судьбой унижен не извне,
Не признаком наглядного изъятья,
А изнутри, и все ж укоры мне
Мои же шлют счастливые собратья.
Судьбе видней невидный недочет,
Влекущий боль и холод всенародный,
Но как она себя не узнает
В моей душе, по имени свободной?
И разве я в безумьи и горбе
Увижу нить не к воле, а к судьбе?

XXXV
Я все сказал. На сердце давит грусть.
Снаружи — день. Он, в синее покрашен,
Как истукан, злорадствует (и пусть),
Что он — не я, что Рок ему не страшен.
Провал во всем. Простительна печаль,
Но я скорей заплачу о печали, —
Ведь жизнь — судьба, и мне судьбу не жаль:
Пусть плачут те, кто счастья ожидали.
Удача ли, беда ли — все одно:
К ним ничего я волей не добавил,
И поступил достаточно умно,
Когда игру я звездам предоставил:

Юбилей

Они меня втолкнули в колыбель
И знать должны и кровь мою, и цель!
Переведены со 2 по 25 августа
1974 года в Рио-де-Жанейро

[129]
ИЛ 9/2023

Фернандо Пессоа. 35 английских сонетов

Послесловие
Тексты Валерия Перелешина (Валерия Францевича Салатко-Петрище, в монашестве Германа; 1913—1992) публикуются по машинописи с авторской
правкой, хранящейся в фонде В. Перелешина в Отделе рукописей ИМЛИ
им. А. М. Горького (ф. 608; оп. 1.2.1; ед.хр. 7). Публикатор благодарит сотрудников Отдела за неизменную помощь и поддержку.
Валерий Перелешин — один из самых примечательных литераторов
Русского рассеянья. С 1920 года он жил в “русском Китае”, со временем
стал незаурядным его поэтом и хроникером. По окончании Второй мировой войны работал переводчиком в корпункте ТАСС в Шанхае, даже получил советский паспорт, но на родину Перелешин и не собирался, наоборот,
после победы китайских коммунистов перебрался в Новый Свет. Из США
его депортировали, как раз из-за советского гражданства, и он с родственниками жил в Бразилии без малого сорок лет, до самой своей смерти.
Перелешин был необычайно плодовитым и работоспособным литератором, его подруга, поэтесса Ларисса Андерсен заметила в переписке: “Он
писал как дышал, наверное, думал в рифму”. Валерий Перелешин выпустил
тринадцать авторских поэтических сборников, автобиографическую “Поэму без предмета”, книгу мемуаров, множество статей и рецензий, работал
на радио.
Переводческое наследие поэта также весьма обширно. Перелешин
подготовил и издал две антологии — китайской и бразильской поэзии.
(Подборка стихов из второй была напечатана в “Иностранной литературе”
(1992, № 8—9) при его жизни.) Перелешин перевел на русский язык поэмы Лао-Цзы и Цюй Юаня, С. Кольриджа, стихотворения Ф. Вийона,
У. Шекспира, Камоэнса, Хуана де ла Круз, Ж. дю Белле, а на португальский — “Александрийские песни” М. Кузмина.
Разумеется, не прошел Перелешин мимо творчества выдающегося поэта-модерниста Фернандо Пессоа, в том числе и его сочинений на английском языке. Перелешин перевел оба английских сборника 1918 года —
поэму “Антиной” (опубликована покойным Е. Витковским, конфидентом
Перелешина и неутомимым издателем его произведений, в “Toronto Slavic
Quarterly”, 2004 (Winter), № 7) и впервые печатающиеся “35 сонетов”
(сборники “Английские стихи” 1921 года остались за пределами его внимания). К сонетам у Перелешина было особенное отношение, он написал
их во множестве и считал “лучшей формой лирико-философских раздумий” (из письма к И. Чиннову). Очевидно, интерес у переводчика-эмигранта вызывал и феномен двуязычного творчества португальца.
Детство и юность Ф. Пессоа прошли в Британской Африке, где отчим
его служил консулом в Дурбане. Собственно, и образование Пессоа получил в тамошних британских заведениях. Однокашник поэта Клиффорд
Э. Гердз вспоминал: “Его считали блестящим и умным мальчиком, поскольку он выучил английский язык так быстро и так хорошо, что выработал великолепный стиль”. Пессоа не только писал на английском оригинальные

[130]
ИЛ 9/2023

произведения, но и переводил с него — Готорна и Генри, Браунинг и Тенниссона, Вордсворта и Эдгара По.
Вряд ли в Рио-де-Жанейро Перелешину были доступны британские издания 1910-х годов, чем и объясняются его слишком категоричные слова о
том, что в английской поэзии сонеты Пессоа не заметили. Известны довольно благожелательные рецензии на сборник в “Glasgow Herald”, “Times
Literary Supplement”, “The Scotsman” и “Athenaeum” (в последнем в 1920
году опубликовали стихи Пессоа). Рецензенты отмечали преемственность
сонетов Пессоа сонетам Шекспира и считали, что “елизаветинским английским” Пессоа владел даже лучше, нежели современным. Вероятно, можно
отметить и определенное сродство сонетов Пессоа с поэтикой умершего на
фронте его ровесника — Руперта Брука: “Его так упорно тревожит не
столько мысль о том, что он найдет там, сколько мысль о том, что он покинет здесь” (В. Набоков, из эссе о Бруке).
Переводческая тактика В. Перелешина исчерпывающе описана им самим во вступительном слове. Стихотворный перевод — это не только история потерь (неизбежных в переложении с одного языка на другие), но и
обретений. Спустя полвека после создания Перелешиным переводов сонетов Пессоа они наконец обретут русскоязычного читателя.
Константин Львов

В малом жанре

Стивен Винсент Бене
[131]
ИЛ 9/2023

Плачущие Девы
Перевод с английского Надежды Казанцевой

В

один прекрасный день из-за перевала показался фургон.
С ним прибыли трое взрослых и семеро мальчишек-погодков: старший, девятилетний, шагал наравне с родителями и наемной работницей, а младшего, грудного, несли на
руках. Поселок по эту сторону перевала едва начал называться
городом, незанятых земель вокруг оставалось полно, ни о каких Плачущих Девах слыхом не слыхивали. Просто однажды
история городка пересеклась с историей Понтипеев.
Они тут надолго не задержались — только купили еды да
подковали коренника. С местными обходились ровно, но всякий сразу же видел: они другие и другими останутся. Румяные,
темноволосые, по деревенским меркам просто загляденье —
собравшись вместе, они казались скорее частью единого племени или народности, нежели обыкновенной семьей. Даже
младенец, с которым местные хозяйки взялись понянчиться,
замечательный здоровый младенец, но им отчего-то мерещилось — под рукой не мягкие детские волосики, а шкурка лесного звереныша.

© Надежда Казанцева. Перевод, 2019

[132]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

Ну вот так все и началось. Понтипеи честь честью расплатились за покупки и направили свой фургон в долину Плачущих Дев — то есть тогда она так еще не называлась, просто
ничейная земля. Очень скоро там запахло жильем, задымили
печные трубы. А потом, конечно, пошли пересуды. Пришлые
никому не навязывались и хотели, чудаки, чтобы и к ним никто не лез. А у местных такое в головах не укладывалось. В маленьких городках, знаете ли, странностей не любят.
Ух, как любопытничали горожане, когда, бывало, Понтипеи приезжали сбыть шкуры и прочее да закупиться в лавке.
Нет, заметного беспокойства от них не было — особенно после
того, как два бездельника в таверне попробовали посмеяться
над меховым картузом папаши Понтипея, а тот уложил их, не
успели даже “мяу” сказать. Но и доброго соседства не получалось — встали они здешним поперек горла. Хозяйки пугали своих ребят ужасными Понтипеями, и мужчины согласно качали
головами. А уж когда Понтипеи приходили в церковь — такое
случалось не чаще раза в год, — среди прихожан возникала суматоха, хотя члены этого семейства всегда занимали заднюю скамью и вели себя подобающе. Но почему-то священник всякий
раз запинался и при них ни одной хорошей воскресной проповеди не произнес, и, конечно, в этом он винил Понтипеев.
В конце концов, они стали своего рода местной присказкой — неотесанные дикари, живущие в долине наверху, как
лесные медведи. А кое-кто поговаривал, что холодной зимой
Понтипеи и сами превращаются в медведей, забывают человеческую речь и только лапами машут. И хотя парни были настоящими крепышами, их считали глухими, немыми и недалекими: местные девицы только с визгом перебегали на
другую сторону улицы, стоило братьям оказаться поблизости.
Никто не задумывался, каково на отшибе жить, а сами они
не больно рассказывали. Бывало, обмолвится один “Хороший денек”, второй кивнет — вот и вся беседа. К тому же они
прочно осели в долине: там и работали, и отдыхали — выбираться в город им было недосуг. И если мамаше Понтипей и
хотелось с кем посудачить, виду она не подавала. Занималась
своими мальчишками, старалась научить их всему, даром, что
в глухомань забрались, и всё.
Но время бежит, и скоро мальчишки выросли и превратились в молодых мужчин. Потом рухнувшее дерево придавило
папашу Понтипея — жена только самую малость его пережила. С похоронами чуть ссоры не вышло: братья позвали священника, но ни в какую не соглашались хоронить родителей
в городе. Сказали: нечего старикам лежать на кладбище среди чужих, пусть покоятся в родной долине. В городке реши-

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

ли, что это совсем уж чудно. Только не худшее это место для
вечного сна: рядом с полями, которые ты сам и распахал.
Все ждали, что теперь-то парни будут почаще спускаться
из долины в город. Думали, что без родителей управляться с
[133]
хозяйством им станет невмоготу, ждали, что не поладят меж ИЛ 9/2023
собой и разругаются. Много чего ждали. Не дождались. Молодые Понтипеи так и жили в доме, построенном отцом; а когда
появлялись в городе, вышагивали точно, как прежде. И в
церкви бросали в чашу для пожертвований ровно столько же,
сколько при стариках. Кое-кто язвил: мол, тупые, даже деньги
пересчитать не умеют. Я так не думаю. Им, поди, гордость не
позволяла справляться хуже, чем при отце с матерью.
Справляться-то они справлялись, только кое-что все равно изменилось. Во-первых, у работницы не выходило так вести дом, как у мамаши Понтипей. Да и старела она на глазах. А
потом и вовсе умерла. Братья устроили ей какие только могли хорошие похороны — давно успели сродниться. И хоть дела на ферме шли, как издавна заведено, в доме становилось
все хуже и хуже.
Они сначала и не замечали, мужской взгляд иначе устроен. Только почему-то все покрывалось пылью, и вещи оказывались не на своем месте. Каждый по недельке кашеварит, а
остальные ругаются и плюются — и тогда решили, что нужно
что-нибудь предпринять. Долго раскладывали, что именно, —
они ведь тугодумы да молчуны, Понтипеи-то. Но уж когда что
решают, за дело берутся основательно.
— В оладьи опять сала переложили, — заметил однажды вечером Гарри Понтипей, самый старший. — Знаете, чего нам
нужно, братцы? Нужна женщина, чтобы за домом смотрела. Я
могу срубить дерево так, чтобы оно упало точь-в-точь, ни на
ладонь в сторону. Я белке в глаз попадаю, заберись она даже
на самый верх. Я знаю всякий мужской труд. Вот чего не
умею — так это вкусно готовить.
— Правильно, братец, — сказал Хоб Понтипей, самый
младший. — Дубленые оленьи шкуры у меня выходят лучше,
чем у индейской скво. Я могу помериться силой с любым
здешним парнем и одолею его. Могу сыграть на скрипочке.
Но вытирать пыль так, чтобы она не оседала обратно, я не
умею. Для этого нужна женщина, вот в чем фокус. Нам надо
добыть женщину.
Остальные братья тоже сказали, что умеют делать то и
это, — о, множество вещей! — но ни готовить, ни вытирать
пыль, ни прибираться в доме не обучены, не мужское это дело. А для женской работы, да, нужна женщина. Только вот где
ее взять?

[134]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

— Нанять работницу? — предложил Оззи Понтипей, средний брат, без особой надежды.
— Нашу-то прежнюю из-за перевала привезли, — сказал
Гарри Понтипей. — Здесь таких не водится.
— Ну, тогда, — решил Хоб Понтипей, самый практичный, — остается только одно. Кому-то из нас нужно жениться.
И я думаю, что это должен быть Гарри — он старший.
Тут они чуть не поругались. Гарри брыкался, как лошадь с
колючкой под седлом, и пытался свалить женитьбу на Холберта, следующего по старшинству, Холберт сваливал на Харви.
Харви заявил, что женщины — пагуба и сети для души человеческой, так он слышал, и что лучше он заведет новый плуг.
Затем очередь дошла до Хоба. Он и обсуждать ничего не
желал, пока в него не полетела пара стульев, а на глазу не расцвел синяк. На этом перепалка прекратилась. Но до братьев
дошло, что, как ни крути, одному из них жениться все-таки
придется. Во имя семейного блага, а то им так и суждено до
конца жизни есть одни лишь горелые оладьи. Осталось выбрать будущего мужа, и спор разгорелся с новой силой.
В конце концов, все сошлись на том, что нужно тянуть
жребий. Хоб сжал в кулаке соломинки, и все тянули, и, конечно, длинная досталась Гарри. Он с отчаянием и надеждой уставился на нее — длинная. Остальные братья с шутками бросились поздравлять его, особенно Хоб.
— Принарядись завтра, — посоветовал младшенький, до
смерти довольный, что выпало не ему. — Подрежь волосы,
вытряхни одежду и веди себя обходительно, как настоящий
жених.
Следующим утром братья постригли Гарри, смазали ему
волосы медвежьим жиром, нарядили в лучшую одежду и отправили в городок искать жену.
Сначала все шло хорошо. Он выехал из дома, направляясь
к спуску из долины. По дороге даже поглядел в ручей и полюбовался собственным отражением. Но чем ближе к городу,
тем запутаннее становились чувства, сильнее дрожь и слабее
решимость выполнить обещание.
Он попытался вспомнить, как Па ухаживал за Ма. Но, само собой, не смог: ведь дело было еще до его рождения. Затем
попробовал представлять по очереди знакомых девушек. Но
чем больше старался, тем сильнее все перемешивалось в голове. В конце концов все слилось окончательно, и только
мельтешили перед глазами лиловые заросли цветущего рододендрона, и каждый цветок вертелся и хихикал.
— О, Господи! Тяжкое это дело, искать жену! — воскликнул
Гарри и утер рукавом лоб.

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

Наконец он привел мысли в порядок.
— Пусть будет первая встречная — красивая или страшная,
неважно.
Пот градом катился у него по лицу, хоть дело происходи[135]
ло в марте. И он пришпорил лошадь.
ИЛ 9/2023
Первой встреченной в городе женщиной оказалась жена
хозяина лавки. Второй — малышка в детском фартучке, а
третьей — дочь священника. Он совсем было решился заговорить с ней, но девушка взвизгнула и перескочила на другую
сторону мостовой, он так и остался стоять со шляпой в руке,
теряя последние остатки решимости.
— Да разрази меня гром! — пробормотал он. — Эта работенка еще тяжелее, чем я думал. Надо пойти в трактир и выпить — может, в голову что и придет.
Именно там ее Гарри и увидел — она кормила цыплят на
птичьем дворе. Звали ее Милли, прислуга за все, как это тогда
называлось. Чуть больше, чем рабыня, разве что из хорошей
семьи и грамотная. Молоденькая, худая, с заостренным задумчивым лицом, одежка в заплатах. Но по двору ходила прямо и
невозмутимо, как индианка. Гарри Понтипей не мог сказать,
хорошенькая она или дурнушка, но, поглядывая в окно трактира, как она кормит цыплят, подумал, что, пожалуй, с ней
ему повезет больше, чем с другими девушками.
Ну вот допил он свою порцию и вышел.
— Здравствуйте, девица, — произнес он тем важным голосом, который в ходу у мужчин, когда они не желают показаться растерянными.
Девушка прямо посмотрела на него.
— Здравствуйте, человек из-за дальнего леса! — ответила
она вполне дружелюбно. Напуганной девушка не казалась, и
это подбодрило его.
— Чудесное утро, — сказал Гарри, пытаясь подвести разговор к нужной теме.
— Для кого как, — девушка отвечала вежливо, но цыплят
кормить не переставала.
Гарри сглотнул.
— Говорят, в такое чудесное утро хорошо жениться, — выдавил он, чувствуя, что опять потеет. Надо было продолжать,
но сдавило горло.
Девушка промолчала, и ему пришлось начинать все заново.
— Меня зовут Гарри Понтипей. У меня отличная ферма
там, в долине.
— Ферма? — сказала девушка.
— Да. Правда, отличная. И кое-кто считает, что я был бы
хорошим мужем.

[136]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

— Мужем? — сказала девушка. Мне кажется, к этому моменту она начала улыбаться. Но Гарри ничего не видел — она
стояла к нему вполоборота.
— Ну да, — голос доведенного до полного отчаяния Гарри
становился все громче и громче. — Что бы вы на это сказали?
— Не знаю, мы слишком мало знакомы, — сказала девушка.
— Так, может, выйдете за меня и узнаете? — взревел Гарри.
— Выйду, если вы не станете так орать, — ответила девушка чопорно. И даже Гарри заметил, что она улыбается.
Ему пришлось выкупить ее у трактирщика за двенадцать
бобровых шкур и охотничий нож. Парочка, надо признать,
вышла чудная, когда священник поставил их перед алтарем:
девушка прямиком от птичьего корыта, другой-то одежки у
нее не было, и Гарри, во всем великолепии лесной моды.
— Все, — с огромным облегчением сказал Гарри, когда церемония закончилась. — Поехали домой.
— Нет, не поехали, — возразила она. — Сначала мы пойдем в
лавку и купим мне приличное платье. У меня нет земли и приданого тоже нет, но теперь я замужем, и то, что годится для девчонки с птичьего двора, не годится для замужней женщины.
В полном ошеломлении он наблюдал, как она набирает
одежды и женских штучек еще на двенадцать бобровых шкур,
а потом торгуется с лавочником.
Он не выдержал, только когда она взяла пару маленьких
легких туфелек. Изящные были туфельки, с вышивкой.
— Я думал, у тебя есть башмаки, — сказал он.
Она повернулась к нему и дерзко посмотрела в лицо.
— Глупый. Разве кто-нибудь заметит, какие миленькие у твоей жены ножки, если я буду в тех башмаках, что на мне сейчас?
Он поразмыслил над сказанным, и скоро от ее слов, от тона, каким они были произнесены, и от задорного выражения
на ее лице в груди потеплело, и он засмеялся. Он никогда
раньше не чувствовал себя свободно рядом с девушками, но
что-то в этом было такое.
А потом они поехали в долину, увязав все ее узлы в седельные вьюки, и она сидела на лошади позади него. И все теребила его и что-то выспрашивала, пытаясь понять, что за человек ей достался в мужья. Отважная маленькая девушка, куда
более образованная, чем решалась показать. Когда-то давно
она вырвалась из-под родительской руки, убежала, особо не
разбирая дороги. И теперь опять — брак с Гарри Понтипеем
стал для нее таким же прыжком в неизвестность. Неотесанный бирюк из медвежьего угла, а уж какие истории ходили по
городу! Рассказывали, что там, в долине, братья живут с медведями. Слабо верилось, конечно, но вдруг?

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

Но чем дольше она расспрашивала Гарри, тем сильнее надеялась, что заключила выгодную сделку, и прыжок не окажется падением.
Наконец они приехали на ферму; в темноте что-то шевели[137]
лось. Медведи, подумала Милли с безысходностью. Сердце ко- ИЛ 9/2023
лотилось как сумасшедшее, но она старалась не подавать виду.
— Что эт-то, Гарри, дорогой? — спросила она, отчаянно
вцепившись в седло.
— О, просто мои братья, — небрежно ответил Гарри, и на
свет вышли шесть оголодавших великанов.
— О! — выдохнула Милли, — Ты не сказал мне, что у тебя
шесть братьев. — Но в ее мягком, тихом голосе не было укоризны.
— С этой свадьбой совсем из головы вылетело, — заметил
Гарри. — Ну вот, знакомься. Все здесь. Еще наглядишься, мы
живем вместе.
— О! — повторила Милли тихонько. — Понимаю. — Братья
подходили один за другим и жали ей руку. Каждый заготовил
шутку на случай, если Гарри все-таки привезет жену. Но както так вышло, что подходили, здоровались и о шутках не
вспоминали.
Они показали ей дом. Это был замечательный дом, и в окна были вставлены настоящие стекла. Но Милли провела по
подоконнику пальцем, и он почернел. А пыль на каминной
доске отлично годилась, чтобы написать на ней “Милли”.
— Красивый дом, — произнесла Милли и закашлялась.
— Может, здесь немного пыльно, — признал Гарри, — но
теперь, когда у меня есть жена...
— Жена, — повторила Милли и прошла на кухню. О, это было зрелище! Но Милли и словечка сердитого не проронила.
— Ого, какая большая кастрюля! — воскликнула она. — Тесто для оладьев? Зачем так много? А солонины сколько!
— Это на сегодняшний вечер, — скромно заметил Гарри. —
Мы с братьями любим поесть. Мы не ели как следует с тех
пор, как готовим сами, но теперь, когда у меня есть жена...
— Жена, — сказала Милли и пошла в умывальню, где было
полна полотняных рубашек — горы рубашек, и все нуждались
в стирке.
— Сколько стирки! — сказала Милли.
— Ну да, — ответил Гарри довольно. — На нас с братьями
одежда горит, на всех семерых. Поэтому ее надо стирать и чинить, стирать и чинить. Но сейчас-то...
— У тебя есть жена, — закончила Милли, сглотнув. — А сейчас,
мужчины, все вон из моей кухни, пока я готовлю ужин. Выметайтесь! — Она улыбнулась им, хотя ей было совсем не до улыбок.

[138]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

Я не знаю, что она сказала, когда осталась одна. Знаю, что
мог бы произнести в такой ситуации мужчина, и полагаю, она
высказалась примерно так же. Уверен, что хотя бы один раз
ей в голову закралась мысль о монетах в чулке и о том, как теперь добраться до города. А потом ее глаза наткнулись на гигантскую кастрюлю с тестом, и, вспомнив все, что произошло с ней в этот бесконечный день, она захохотала так, что аж
слезы выступили.
Затем нашла чистый носовой платок, вытерла нос, пригладила волосы и приступила к работе.
Такого ужина не было у парней в течение всех этих долгих
месяцев, и они оценили его по достоинству. Уплетали так,
что за ушами трещало, но Милли ни словом не обмолвилась
про их манеры. В смысле тогда не обмолвилась; потом-то о-гого сколько говорила. Тем вечером она просто сидела и смотрела на них, и глаза у нее ярко сияли.
Когда все наелись досыта и ужин закончился, Ховард воскликнул: “Миссис Гарри, вы чудо, миссис Гарри!” — и остальные подхватили: “Чудо!” — и даже Хоб. И Милли видела, что
это от всей души.
— Спасибо, — сказала она мягко. — Спасибо всем вам. Ховарду, Оззи и всем моим братьям.
Через три месяца парни готовы были отдать за Милли
жизнь; что же касается Гарри, он обожал даже землю, по которой она ходила. При такой работе, понятно, она все худела
и худела, черты лица у нее совсем заострились, но она не жаловалась. Она знала, чего хочет, знала, как этого добиться, —
и просто ждала своего часа.
В конце концов даже Гарри заметил, как она исхудала.
— Присела бы да отдохнула, Милли, — сказал он, наблюдая, как она носится по кухне, делая шесть дел одновременно.
Но она только засмеялась.
— Я готовлю на тебя и всех твоих братьев, а это, знаешь,
требует времени.
Он поразмыслил, хотя вслух ничего не сказал. Но однажды оказался рядом с ней в умывальне, а потом во время уборки — она словно истаивала с каждым днем — и все спрашивал,
почему она не отдохнет чуток. Последний раз он даже стукнул кулаком по столу.
— Ты крутишься как белка в колесе, кожа да кости остались! Это мы довели тебя. Готовить на всех, обстирывать
всех, убираться за нами — так больше не пойдет!
— Ну, Гарри, — спокойно ответила она, — это и так скоро
прекратится. Я в положении, а женщина в положении не может выполнять работу, которую она обычно делает.

1. Dea Placida — кроткая богиня (лат.). (Прим. перев.)

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

Когда Гарри пришел в себя от такой новости, он собрал
семейный совет и все там выложил. Милли надо разгрузить, с
этим никто не спорил.
Она незаметно подвела разговор к нужной теме, и в конце
[139]
концов братья решили, что теперь должен жениться следую- ИЛ 9/2023
щий по старшинству, Холберт: его жена возьмет на себя часть
работы Милли. И следующим утром принаряженный Холберт отправился в город добывать себе половину. Вернулся
он домой один, расстроенный и подавленный.
— Они не хотят за меня, — произнес он скорбно. — Ни одна не захотела. Ни одна из четырнадцати.
— Почему? — спросила Милли.
— Ну, — сказал Холберт, — похоже, они слышали, что на
нас семерых еды не напасешься, опять же стирка. И они говорят, что только полная дура может выйти замуж в такую семью и что они не понимают, как ты это терпишь.
— Вот как? — произнесла Милли, и ее глаза сверкнули. —
Ну, теперь твоя очередь, Харви.
Харви, Оззи, а потом все остальные попытали удачи и вернулись ни с чем. Милли как следует их отчитала:
— Здоровые лбы! Смелый найдет там, где робкий потеряет. Если они не идут за вас, когда вы просите, то, может, сначала взять их замуж, а спрашивать уже потом?
— Как это? — спросил Харви, самый бестолковый.
— Ну, — сказала Милли. Вот где пригодилось ее образование, замечу я вам. — Я как-то читала в книге по истории. Был
такой народ, римляне. И они однажды оказались в точности
в вашем положении.
И она начала рассказывать про римлян, что соседи враждебно к ним относились — прямо как к Понтипеям, — и что им
нужны были жены — прямо как Понтипеям, и что, когда соседи не отдали за них дочерей по-хорошему, римляне однажды
ночью ворвались в городок, увезли множество девушек и женились на них. И каждый муж почитал жену, словно богиню.
И каждая стала для мужа богиней. Кроткой богиней домашнего очага. Каждая — Dea Placida1, сказала умная Милли. Каждая
дева плакала, ну, это понятно.
— И если вам не по силам то, что сделали древние мертвые
римляне, — закончила она, — вы не братья мне больше! И можете сами варить себе еду до конца жизни!
Они ошарашено смотрели на нее. Потом Хоб прочистил
горло:

[140]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

— Тогда и теперь, — сказал он, — есть разница. Представь — вот мы их похитили, а они ревут и чахнут. Представь.
— Слушайте, — настаивала Милли, — Я знаю, о чем говорю.
Все эти девушки до смерти хотят замуж, а в городе и по соседству и для половины женихов не найдется. Они и вас, парни,
держат на примете, я сколько раз слыхала. Но вы живете в глуши, и они боятся: глухомани боятся, тяжелой работы, и ни одна не решается первой подать пример остальным. Вас обвенчают, и я прослежу, чтобы с ними не случилось беды. Есть в
округе кто-нибудь, кроме священника, кто может обвенчать?
— Вроде странствующий проповедник в город забрел, —
сказал Хоб. — Окрутит ничуть не хуже, чем в церкви.
— Ага, — сказала Милли, — это подходит.
Все произошло в день большого собрания. Раз в год, накануне Дня благодарения, в ратуше устраивался праздник с танцами. Оружие проносить запрещалось — его складывали у порога. Понтипеи никогда раньше на собрания не приходили,
поэтому их появление вызвало в городе переполох: семеро
братьев и Милли посередине. Чисто выбритые, одетые с иголочки парни, а Милли чудо как хороша — в платье, сшитом из
купленной в лавке ткани, и в вышитых туфельках.
Понтипеи вошли в зал. Девушки поглядывали в их сторону, шушукались и хихикали. Но потом заиграл скрипач, начались танцы, игры, прочее веселье, и о братьях забыли. А те
вели себя очень вежливо и обходительно — Милли научила, —
и, думаю, к концу вечера не одна девушка локти кусала, что отвергла таких завидных женихов — ну подумаешь, глухомань, в
глухомани тоже люди живут.
Но времени пожалеть по-настоящему у девушек не оказалось. Потому что, как только всех пригласили за стол, Милли
позвала: “Готовы, парни?” — и голос ее звучал так пронзительно, что перекрыл шум и суету. Все развернулись к ней, и в
этот момент стены вздрогнули от громового “Готовы!”, вылетевшего одновременно из шести глоток. И вот уже у каждого
из холостых Понтипеев в одной руке была вопящая, вырывающаяся девушка, в другой — винтовка, а Гарри и Милли слаженным движением направляют свое оружие на гостей. Все
произошло настолько стремительно, что присутствующие и
понять не успели, в чем дело, а молодые Понтипеи подхватили девушек да выскочили наружу, только дверь захлопнулась,
и ключ повернулся в замке.
Что тут началось! Люди колотили в дверь, пытались вышибить ее, но двери в те времена делали крепкие. Кто-то хотел отстрелить замки, но выяснилось, что Понтипеи побеспокоились заранее, связали сторожа, собрали все оружие да

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

отнесли в сарай. Взломать дверь не могли почти до самого
рассвета, а когда взломали, горожане выскочили наружу, посмотрели вокруг — и взвыли. Валил снег, да такой густой, что
собственную руку не разглядеть, а уж если в наших местах ва[141]
лит снег, скажу я вам, так это снег. Метель продолжалась чет- ИЛ 9/2023
веро суток, а когда прекратилась, проход через горы в долину Понтипеев был намертво перекрыт — до весенней
оттепели.
Между тем повозки уносились вдаль, и в каждой голосили,
всхлипывали и причитали. Милли не мешала девушкам вволю
наплакаться, и, когда украденные невесты добрались до фермы Понтипеев, они были так вымотаны и обессилены, что
почти затихли.
Девушки божились, что и крошки в рот не возьмут, пока
их не вернут страждущим родственникам. Но Милли мигом
приготовила чай, а женщина всегда готова чаевничать, в каком бы настроении ни была. А уж когда они согрелись, устроились поудобнее и дело дошло до второй чашки, она произнесла небольшую речь.
— Леди, — сказала она, — мне ужасно грустно. Такие замечательные девушки похищены неотесанными мужланами. Если б я только знала, что они затевают, я бы ни за что, ни за
что не стала помогать им. Но мы, мы с вами, отплатим им той
же монетой. Пока не кончится буря, вы не можете вернуться
к семьям. Вам придется остаться здесь, но уж я прослежу, чтобы с вами обращались с полным уважением. И чтобы убедить
вас — она достала из кармана связку ключей, — я сейчас закрою дверь изнутри на все замки. И пусть эти грубияны Понтипеи спят в стойле со скотиной и едят, что хотят. Это научит их, что женщин дурачить нельзя!
Эта речь — и чай — подбодрили и успокоили девушек. К тому моменту, когда Милли показала им их комнаты, очень миленькие комнаты, и позволила запереться изнутри, девушки
были убеждены, что Милли на их стороне.
Так прошла неделя. Девушки жили в доме и обихаживали
его на свой вкус; о молодых Понтипеях же не было ни слуху
ни духу.
Поначалу девушки радовались. Они не зависели от мужчин, могли делать все что хотят, и это было даже лучше, чем
дома. И Милли горячо поддерживала их. Она то и дело заводила разговоры о бесполезности мужчин вообще и мужей в
особенности. Разговоры, от которых у любого мужчины волосы встали бы дыбом. Поначалу девушки слушали ее, слаженно кивая. Позже — кивали просто из вежливости. А к концу недели вовсе пропускали ее слова мимо ушей.

[142]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

Когда же Милли заметила, как они, протирая подоконник, украдкой посматривают в окно или выглядывают из-за
штор в надежде хоть одним глазком увидеть этих ужасных
Понтипеев, то поняла: наступило время для следующего шага. Девушки начали скучать; между ними то и дело вспыхивали размолвки. И вот однажды днем она ненавязчиво предложила, просто для разнообразия, пойти и разобрать хлам на
чердаке.
Они разбирали чердак и смеялись, пока, наконец, дочь
священника не открыла длинный ящик и не завопила от восторга.
— Свадебный наряд, красота-то какая! Чье это? — И она извлекла из ящика длинную белую фату и платье, а остальные
стояли вокруг и восхищались.
— Ой, да так, пустяки, не обращайте внимания. Эти дикари заставили меня сшить его, когда думали, что вы за них пойдете, — сказала Милли с отвращением. — Засуньте его обратно! — Но ее не слушали.
— Интересно, мне пойдет? — спросила дочка священника.
— Плохая примета — мерить подвенечное платье, если не
собираешься замуж, — заявила Милли. — Пойдемте-ка лучше
вниз, выпьем чаю. — Но дочь священника уже расстегивала
пуговицы. Другие девушки помогли ей нарядиться; они охали
и ахали, и, скажу я вам, из нее вышла премиленькая невеста.
— У этого Хоба Понтипея кудрявые волосы, — сказала
дочь священника, примеряя фату так и этак. — Я всегда была
без ума от кудрявых волос.
— Ну, что до красоты, Холберт сто очков вперед даст, —
возразила племянница адвоката довольно резко, а еще одна
заметила: “Не тот хорош, кто лицом пригож, а тот, кто на дело гож. Харви, может, и не так красив, но глаза у него добрые”.
— Если человек на все руки мастер, в этом что-то есть, — заметила четвертая. — Не скажу, что так уж хочу замуж, и не скажу, что миссис Понтипей звучит так уж складно, но мне нравится имя Ховард и...
— Девушки, девушки, вы с ума сошли? — в ужасе вскричала
Милли. Но, заслышав ее упреки, они набросились на нее, неблагодарные, и устроили настоящий бунт. В конце концов она
сдалась и призналась, что на чердаке валяются еще пять свадебных нарядов, и если вдруг кто захочет обвенчаться, то под
рукой имеется бродячий проповедник, который по случайности зазимовал с Понтипеями. Но в одном она не уступит.
— Пожалуйста, идите замуж, — сказала она. — Я не буду вас
останавливать. Но я отвечаю за вас перед вашими семьями.

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

Поэтому после завершения церемонии ваши мужья вернутся
в конюшню и останутся там, пока родители вас не благословят. — Вид у нее был такой свирепый, что им пришлось дать
ей обещание. Проповедник обвенчал всех — шесть счастли[143]
вых женихов, шесть невест в шести подвенечных платьях, — ИЛ 9/2023
а затем парни вернулись в конюшню. А вечером, во время
ужина, дочь священника не выдержала.
— Да, я ненавижу мужчин! — причитала она. — Но это же
ужасно: вступить в законный брак и видеть мужа только через
щелочку в окне!
Милли поняла, что пора менять правила. И изменила. Три
раза в неделю, днем, парням разрешалось навещать своих молодых жен, и иногда за хорошее поведение их оставляли на
ужин. Но только в присутствии Милли.
Поначалу супруги ужасно стеснялись, но со временем они
привыкли друг к другу. И вскоре дочь священника уже позволила Хобу держать ее за руку, когда думала, что Милли не видит,
а племянница адвоката попросила дозволения пришить пуговицу на куртку Холберта. В доме Понтипеев расцвела атмосфера такой деликатности, обходительности и взаимного ухаживания, что она могла свалить с ног любого старого холостяка.
Милли смирилась, но по-прежнему разрешала молодым
встречаться только в ее присутствии.
Наступил январь. Однажды утром Милли проснулась, прислушалась к себе — и поняла, что, кажется, началось. Но все
равно, как всегда по утрам, первым делом залезла под подушку проверить ключи — и улыбнулась. Кто-то стянул их, пока
она спала. Она поднялась, подошла в рубашке к окну и увидела, что входная дверь широко раскрыта. Хоб и его жена помогали друг другу счищать снег с порога, Холберт с женой играли в снежки, и Харви со своей половиной тоже, а Ховард
целовался со старшей докторской дочкой у кухонной двери.
“Слава Богу! — прошептала Милли. — Можно рожать и ни о
чем не волноваться”.
Осталось уладить дело с родней. Но это предусмотрительная Милли тоже продумала заранее. Еще когда Понтипеи увозили девушек, она на самом видном месте оставила сочиненное собственноручно и подписанное парнями письмо с
уверениями в совершеннейшем почтении и такой чистоте намерений, какую только можно вообразить. Но все-таки она
опасалась, что письмо не очень-то успокоит жителей городка
и что история не закончилась.
Однажды, когда наступила первая оттепель, а ребенку
Милли исполнилось шесть недель, со своего наблюдательного поста примчался Хоб.

[144]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

— Идут! Милли, они уже близко! — заорал он. — Весь чертов город! У них ружья, косы и веревки. Вид бешеный, выглядят страсть как кровожадно! Что делать-то?
— Делать? — повторила Милли совершенно спокойно. —
Собери братьев и уйдите все с глаз долой. А девушкам передай, чтобы ступали сюда. Это наше дело, женское, спасать и
беречь.
Она собрала девушек и объяснила, что кому делать. Думаю, они слегка побледнели, однако послушались. Затем
Милли выглянула из окошка — действительно по дороге вышагивал весь город, медленно, но неуклонно. Лучше бы они
кричали и плакали, подумала она, но не было ни крика, ни
плача. Впереди шел священник, с плотно сжатыми губами и
огромной винтовкой, и лицо его было, как железная маска.
Милли следила, как они заходят на ферму Понтипеев. Ворота были широко распахнуты; вся толпа втянулась внутрь и
заколыхалась. Никто не пытался им помешать, это удивляло
и настораживало.
Они постояли, подбадривая друг друга, и зашагали к дому — в полной тишине, по-прежнему со священником во главе. Безумие толпы нарастало. Милли чувствовала: они копят
свою ярость, приближаясь к страшному логову насильников с
закупоренными окнами, наглухо запертыми дверями, с амбразурами, готовыми плеваться горячим свинцом.
Но окна были распахнуты; ветерок играл белыми занавесками, на подоконниках стояли горшки с цветами. На пороге
открытой входной двери, прямо на солнышке, спала кошка.
Они немного постояли у крыльца, вертя головами. Было
очень тихо; каждый мог слышать собственное дыхание и стук
своего сердца. Наконец, священник потер лицо, будто смахивая паутину, перехватил винтовку, поднялся по ступенькам и
постучал в незапертую дверь. Он хотел, чтобы шаги его грохотали словно топот конницы, но отчего-то ступал мягко и
аккуратно. И сам не мог понять почему.
Он постучал раз, другой — и дверь открыла Милли с ребенком на руках.
Кто-то в задних рядах отбросил косу, другой кашлянул в
кулак.
— Самая пора окрестить мое дитя, ваше преподобие, —
сказала Милли. — Винтовка нужна вам для крестин?
Священник опустил глаза, помолчал, опустил винтовку
стволом вниз, но она по-прежнему лежала на сгибе его руки.
— Твое дитя? — переспросил он, и голос его был таким же
тихим, как у Милли, только полон ярости. — У меня тоже есть
дитя. Что с ним?

Стивен Винсент Бене. Плачущие Девы

— Слушайте, — сказала Милли, и вся толпа замерла. Где-то
в доме раздавалось жужжание прялки, низкое и ровное, и
женский голос напевал что-то ему в лад.
— Слышите свое дитя, ваше преподобие? — спросила Мил[145]
ли. — Это голос радости или голос беды?
ИЛ 9/2023
Священник помедлил мгновение, и толпа опять замерла.
Они все услышали жужжание прялки и вторившую ему песню
женщины — извечную песню женщины у домашнего очага.
— Это голос радости, и да помогут мне Небеса! — воскликнул священник, его лицо исказилось. И тут заплакали и закричали остальные: “Моя доченька, что с моей доченькой?!” — “А
Мери?” — “А Сьюзи?”
— Слушайте! — снова велела Милли, и они снова замерли.
Откуда-то послышался плюханье маслобойки и голос женщины, уговаривающей масло сбиться и не капризничать; а еще
громыхание сковородок на кухне и другая женская песенка; и
хлопанье одежды в умывальне, и грохот посуды — это еще одна женщина накрывала на стол.
— Ваши девочки там, — сказала Милли. — Слышите? Разве
с ними случилось что-то плохое? И обед будет готов через
полчаса — надеюсь, все останутся?
Тут девушки вышли из дома, и родственники окружили их.
И когда плач и причитания смолкли, а гнев и обида улеглись,
Милли позвала братьев и представила их новой родне.

Франсуаза Саган
[146]
ИЛ 9/2023

Утро как целая жизнь
Перевод с французского Юлии Санниковой

В малом жанре

М

ЕНЯ зовут Николь Монтане, но все зовут меня Дельфин. Имя я выбрала себе сама. Я работаю в крупном
женском издании, выходящем каждую неделю, в отделе новостей. Мне двадцать пять, и у меня, что называется, приятная внешность. А кроме этого, я умею подать себя. С этим никаких проблем. Не закомплексованная, в постели не холодная.
Зарабатываю достаточно, здоровье крепкое, прекрасные родители. Не замужем. Один раз едва не вышла, за Жана-Лу. Он
работал в нашем журнале и глупо погиб. Разбился на идиотском самолете. Мне было хорошо с ним, правда, некоторые
осуждали. Но господи, в наше-то время... В общем, в тот день,
когда он умер, у меня случилась истерика, и я едва не покончила с собой. Я рыдала и была в таком ступоре, что вполне могла
совершить непоправимое. А потом пришли друзья, они боялись, что я “наделаю глупостей”. Выражение, которое всегда
используют в подобных случаях. Два года назад. Когда мне напоминают об этом (ляпнут, не подумавши), я отстраняюсь. Но
его фотографию с тумбочки рядом с кроватью не убираю.
Насчет политики у меня нет четкого мнения. Я придерживаюсь взглядов Марка, а он сочувствует левым. Марк работа-

© Еditions Stock, 2011
© Юлия Санникова. Перевод, 2023

Франсуаза Саган. Утро как целая жизнь

ет со мной в издательстве, он похож на Жеральда Нортона из
“Франс-суар”. Можно сказать, что он мой жених. В смысле,
нам часто говорят: “Вы как пить дать поженитесь”. Марк тоже так говорит, я так говорю. Не хочу его терять.
[147]
Оказывается, о себе рассказывать сложно. Раньше я этого ИЛ 9/2023
не замечала. А вообще-то, мне не на что жаловаться. Работа
не пыльная, есть мужчина, который меня любит, и еще один,
мертвый, который просто боготворил меня, много друзей. Я
нахожу жизнь приятной штукой, и, если со мной заговаривают о политике, могу легко поддержать разговор: родителям
говорю, что сочувствую левым, друзей Марка убеждаю, что
поддерживаю правых, а так обычно разглагольствую о финансовых махинациях, которыми грешат и правые, и левые,
и заключаю, что мужчины не знают цену жизни. А мы, женщины, знаем, потому что рожаем детей, ну и так далее. Подпускаю чуть-чуть феминизма. А еще я никогда не говорю, как
мои ровесники: “Мы женщины, вы мужчины”. Сейчас уже
больше нет разделения полов. И вообще не люблю туманных
и общих выражений. Люблю быть за компанию, и, поскольку
характер у меня легкий и веселый, я схватываю мысль на лету, и люди меня ценят. Слава Богу, не ребенок, взрослая.
А еще я в жизни не буду писать о себе.
Ранним утром меня разбудил телефон. Звонила Глэдис.
Она тоже работает в редакции. Я со вздохом сняла трубку, вопервых, потому что я рассчитывала, что телефон отключили
за неуплату (финансовые сложности и лень дойти до кассы), а
во-вторых, пока тянулась за трубкой, глянула на часы: девять
утра, воскресенье! И потом телефон стоит на тумбочке между
фотографией Жана-Лу и Марка, и каждый раз, когда нужно
ответить, мне становится неприятно. Глупо, но как будто я изменяю, кому же? Жану-Лу, Марку, самой себе? Тут еще я заметила, что подборка одежды № 2, под Шанель, которую я надевала вчера, свалилась со стула. Короче, все шло не так.
Глэдис плакала, вернее рыдала. У меня по спине между лопатками пробежал холодок: страх, ужас. На секунду я подумала, что ничего не хочу знать. Не хочу, и все. А потом сказала:
“Глэдис, успокойся”, — и она мне все выложила: началась война, атомная война. Редакция закрыта, коммуникации оборваны, конец всему. Бесполезно поднимать с пола подборку одежды № 2. Через час прилетит первая баллистическая ракета.
Сан-Франциско стерт с лица земли, на очереди Ленинград.
Она хотела сказать “до свидания”. Я решила, что она сошла с
ума. Потом подумала о Пьере, друге Марка, он поразительно
некрасив и вечно выговаривает нам, какие мы бестолковые. Я
машинально повторяла: “неправда, неправда”, а потом услы-

[148]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

шала на другом конце какой-то глухой звук и щелчок. Телефон
отключили на этот раз окончательно. И это было точно не изза того, что я просрочила оплату... и поэтому я решила, что
так теперь везде. По правде сказать, я в тот момент еще окончательно не проснулась. Попыталась представить, как выглядит баллистическая ракета, но не получилось. Мне казалось,
она должна быть в форме блюдца. Потом накатил страх, и я зарылась в постель. Господи, так дальше нельзя. Нужно навести
справки. Я схватила трубку, потом вспомнила. Все же отключили. Радио я не слушаю. Марк говорит, что от радио тупеют.
Я стояла у окна. Тишина, пустота. Так скоро. Надо сказать, что
окно выходит во двор. Консьержа не видно, жильцов тоже.
Никого. Нужно... нужно одеваться, бежать к матери, спрятаться у нее... Она всегда говорила, что атомные бомбы это как газ
в 1914 году, и что их, конечно, не применят. А я в ответ болтала за столом всякие глупости, прорицала, что... Мать живет в
Исси-ле-Мулино... Сколько до нее пешком, если на метро я добиралась к ней за час... А через час бомба...
Я расплакалась. Сидела в ночной сорочке в полутьме и ревела. Бывало со мной и такое, когда я говорила о смерти так,
походя, словно не боюсь ее, умереть бы в кругу друзей, после
полуночи. Но умереть в девять часов утра... едва проснувшись... Марк жил в Пасси, та же самая проблема. Меня пронзила мысль, что умирать в его объятиях мне совершенно не
хочется. Жить с ним — да, умирать — нет. “Лучше умереть с тобой, чем просто умереть”, нет, не так, “лучше умереть с тобой, чем жить без тебя”. Да, именно так. Правильная фраза
привела меня в чувство, я села на кровати. Мелькнула мысль,
что от меня останется лишь горстка пепла. Я поднесла руку к
губам, прислушалась к биению сердца, мир вокруг казался абсурдом. Гротеском. Шепотом я обругала Кеннеди, которого
всегда считала красивым мужчиной, потом еще и Хрущева.
Марк говорил, что Хрущев — малый с чувством юмора. Я попыталась представить обезлюдевший Сан-Франциско, как в
книге Невила Шюта “На берегу”. Поскольку я никогда не была в Америке, это получилось довольно легко. Или нет. А Париж... мой Париж. Гнев захлестнул меня. Безотчетно я старалась не отпускать этот гнев, длить клокочущую внутри
ярость: иначе забилась бы в истерике. Это не дело. Сесть писать завещание, возвышенными словами... но кто его прочтет... кто? Возможно пастух в Севеннах, я буду лежать вся
скрюченная... а он найдет древние руины Парижа. Я запахнула халат: однажды я посещала Помпеи и была поражена, в каких чудовищно некрасивых позах застыли некоторые жертвы. Обдумав этот факт, я пошла в ванную и зачесала назад

Франсуаза Саган. Утро как целая жизнь

волосы, спокойненько так (я знаю, что самая тяжкая депрессия не устоит против хорошей укладки, звучит нелепо, но это
чистая правда), эффектный жест, не знаю. “Типа, мы все умрем, да? Ну-ну, позвольте, я причешусь”.
[149]
Игривые мысли стайками проносились в голове. Какие-то ИЛ 9/2023
смешные глупости. Что-то внутри удерживало меня от того,
чтобы встать и включиться в жизнь. И одновременно я твердила себе, нужно срочно придумать план действий, это я-то,
которая всегда считала, что обдумывание... это что-то вторичное, ну, скажем так, вещь не обязательная. А сейчас нужно было все обдумать. Я скоро умру. Мои родители умрут, мои
друзья умрут, мои отношения умрут. Вещи крайне серьезные.
А вкрадчивый голосок шептал, что я забыла купить щетку для
волос из жесткой щетины. Ад, короче, разверзся у меня в голове. Одна сплошная путаница. Я заметила, что повторяю эти
слова с удовольствием, потому что это были правильные слова. Соответствующие. Момент, чтобы хвалить себя за хорошо
подобранные слова, был крайне неподходящим, но господи,
я не могла остановиться. Как говорит моя мать: “Моя дочь родилась с пером в руке”. Я подумала о книге, которую хотела
написать однажды, и уже составила план... теперь все насмарку. В один миг все пропало. Невообразимо... И вместе с тем
Ленинград уже уничтожен. Поля, реки, деревянные дома, избы — все улетучилось. Как перед этим Сан-Франциско, а следом Париж. Город, который видел Людовика XIV, Наполеона
и прочих там. Сколько всех... В глазах стояли слезы, я кусала
губы. Я сожалела о мире. И в то же время заметила, что незаметно для себя собрала и повесила на плечики подборку одежды № 4. На секунду я вышла из себя, Боже, какая идиотка.
Который теперь час? Эта мысль внезапно затмила все другие. Который теперь час? Сколько мне осталось? Я потянулась к будильнику, стоящему на тумбочке, и уронила фото
мальчиков — об этом ли сейчас волноваться! 9.20. Двадцать
минут. Я потеряла двадцать минут, пять из которых ушли на
прическу и на развешивание одежды. Я опять расплакалась,
рыдала громко и отчаянно. Что мне теперь и платок пять минут искать? Игра слишком затянулась. Какая игра? Я поймала
себя на том, что шептала: “Господи, спаси нас”, это я-то, которая после отношений с Жаном-Лу сделалась атеисткой. А что
если помолиться... но это было бы нечестно. Так не поступают, надуться и пять лет не разговаривать с человеком, а потом заново с ним сойтись. Эта мысль вернула меня в равновесие. Умирать, не теряя достоинства. Вот так вот. Мать живет
слишком далеко, метро не ходит, телефон отключен, а мой
“рено” в гараже у Марка. Я осталась одна, и умирать придется

[150]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

одной. Рыдания позволили мне взглянуть на себя чуть-чуть со
стороны, я сказала вслух: “Нет, я не хочу, нет, я не хочу”. Короче я едва-едва избежала истерики, вещи мне совершенно
несвойственной. Я высморкалась в простыню и выпрямилась. На секунду я решила пойти к Коринн, она живет совсем
рядом, в квартире с террасой. Я видела себя стоящей на террасе и ждущей, как баллистическая ракета медленно приближается ко мне из-за горизонта. Впечатляющая получалась
картина. А потом я подумала, что Коринн и ее муж, и двое их
детей тоже будут стоять там, и сцена показалась мне ужасной.
Лучше уж остаться дома, в постели. Умереть в собственной
кровати, как там говорится, а вокруг тебя десятки тысяч разрушенных зданий. Я коротко рассмеялась. Да, именно рассмеялась.
На самом деле это была не такая уж плохая идея. Я включила проигрыватель в розетку и прилегла. Что поставить?
Вагнера? Пластинка, естественно, лежала не в своей обложке. Увертюра из “Лоэнгрина”, абсолютно новая. Не помню, у
кого я ее взяла. Надо как-нибудь разобрать все свои пластинки, навести порядок... “Как-нибудь” звучало жестоко, горько,
мучительно... Наречия всегда были моей сильной стороной.
Короче, я послушала кусок из “Лоэнгрина”, лежа на кровати
и не шевелясь. Скоро мне это наскучило. Я разглядывала вены на руках, они пульсировали, пульсировали... В этот момент в дверь постучали. На секунду я представила, что это
Марк, он из тех, кто способен пробежать три километра и не
запыхаться. Нет. Это были Антуанетта и Пьер (тот, который
поразительно некрасив). Они смотрели на меня как-то странно. Я грустно улыбнулась.
— Что с твоим телефоном? — спросила Антуанетта.
— Отключен, конечно, — ответила я. — Два месяца как, за
неуплату.
Она говорила будничным тоном. Было 10.15 утра.
— Я так и знала, — заявила она Пьеру. — Она не купилась,
конечно. Все знают про первое апреля. Не стоило мчаться
сюда как на пожар.
Я посмотрела на нее, потом на Пьера. Я вдруг поняла, как
простые люди становятся убийцами. Поняла, что хотели сказать Шекспир и Вагнер, и еще много чего. Но быстро взяла
себя в руки.
— Шутки у вас плоские, — сказала я.
Я вышла под предлогом, что заварю чай. В кухне я сначала поцеловала чайник. Потом стену.

Уильям Гилберт
[151]
ИЛ 9/2023

Мое первое дело
Перевод с английского Михаила Вострикова

К

АК-ТО на исходе одного майского утра, когда я, Гораций Пендиттон, барристер Иннер-Темпла1, наслаждался скромным завтраком в апартаментах своей адвокатской конторы, которую снимаю с коллегой Феликсом
Полтером в Памп-корт, Темпл, в дверь нашей общей приемной единожды стукнули.
Общей у нас была не только приемная. На двоих мы делили “бутафорского” клерка (этим эпитетом его любезно снабдил Полтер, любитель сочинять фарсы), который не делал ничего, и “удобную” прачку, которая делала все. В сферу общих
интересов также попадали чашки, бритвы, рашперы, подсвечники и другие предметы быта, которыми были мы не богаты,
зато недостающее всегда отыскивалось у соседа. Словом, уживались мы преотлично и считали друг друга неотъемлемым
продолжением себя. Избрав по жизни “высшую стезю” юриспруденции, мы терпеливо ждали, пока юриспруденция отплатит нам ответной любезностью.
Впрочем, сегодняшний стук отозвался в нас тревогой — и
неспроста.
— Уокер! — окликнул я бутафорского клерка.
© Михаил Востриков. Перевод, 2023
1. Иннер-Темпл, Миддл-Темпл, Грейс-Инн, Линкольнс-Инн — адвокатские
коллегии. К любой из них положено принадлежать барристеру. (Здесь и
далее — прим. перев.)

[152]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

— Сэр!
— Если это ко мне, я вышел!
— Разумеется, сэр!
— Уокер! — позвал Полтер.
— Сэр!
— А если ко мне, меня нет!
Полтер всегда был счастлив разыграть диалог в духе Мэддисона Мортона1.
Мистер Уокер открыл дверь.
— Если вы к мистеру Пендиттону, он завтракает с председателем аппеляционного суда. А если нет, мистер Полтер завтракает с главным прокурором.
— Что вы говорите! — воскликнул гость. — Тогда передайте
вот это мистеру Пендиттону, как только его соизволят отпустить.
Он вручил Уокеру пачку бумаг, аккуратно перевязанную
красной тесьмой, и удалился.
“Центральный уголовный суд, майская сессия, 1860. Королева и Энн Блэк против Элизабет Бриггс. Документы для защиты. Мистеру Пендиттону. Вознаграждение: одна гинея.
Подготовлено Поддлом и Шэддери, Бромптон-сквер”.
Наконец-то, первое дело! Да, в Олд-Бейли2, но дело-то настоящее! Как же, спрашивается, с ним быть? Полтер посмотрел
на меня, я посмотрел на него, мы оба посмотрели на документы.
Из них следовало, что судить собирались некую вдовую
Элизабет Бриггс за мелкие кражи в омнибусе — набожную пожилую даму, как мне показалось из поручения. Второго апреля
сего года она села в ислингтонский омнибус, чтобы добраться
на молитвенное собрание и чаепитие в Белл-Корт. Пассажирка слева, не обнаружив кошелька, обозвала миссис Бриггс воровкой. Бедную, потерявшую дар речи старушку вытолкали
вон и обыскали, после чего передали полисмену, ведь в левом
кармане у нее и вправду сыскался кошелек. Полиции она уже
“была знакома”, и магистрат, который ею занимался, в праведном гневе отдал ее под суд.
— Дружище, тебе крупно повезло, — радовался Полтер.
— К чему мне браться за это дело? — ответил я. — Оно безнадежно.
— Безнадежно? Вот еще. Нет-нет, непременно берись, и
выиграешь! Почтенная старая леди, на добром счету в извест-

1. Джон Мэддисон Мортон (1811—1891) — английский драматург, сочинявший фарсы.
2. Традиционное название центрального уголовного суда в Лондонском Сити.

Уильям Гилберт. Мое первое дело

ной религиозной общине. Преподобный за нее наверняка поручится. Да какая из нее воровка!
— Но как быть с кошельком?
— А что с кошельком? Старушка — левша, и карман слева.
[153]
Пострадавшая — правша, карман справа. Первая села справа ИЛ 9/2023
от второй, и вторая засунула кошелек в карман соседки. Юбки в складку, кринолины примялись — сам сообразишь, что
сказать. Вот и защита готова!
— Да ведь за ней не одна кража числится, раз она знакома
полиции.
— А кто полиции не знаком? “Знай все про всех” — вот их
кредо. Полиция что угодно заявит.
Невозмутимость Полтера вселяла надежду, что дело и
вправду мне по силам. Он не просто убедил меня, что доводов
защиты предостаточно, — я искренне стал считать миссис
Бриггс невинной жертвой, которую без труда смогу вызволить из позорного и незаслуженного заключения, разбив в
пух и прах косвенные доказательства.
О конторе Поддла и Шэддери я слышал впервые и не предполагал, по какой причине они решили обратиться ко мне.
Мы с Полтером (злосчастье миссис Бриггс, казалось, глубоко
его тронуло — до такой степени он озаботился этим делом) обстоятельно принялись за работу и для начала решили отыскать Поддла и Шэддери в юридическом справочнике. Увы, в
издании того года не нашлось ни слова о Поддле, равно как не
объявился на его страницах и Шэддери. Это настораживало;
вдобавок ко всему Полтер припомнил слова одного старого
Королевского адвоката. Чем западнее от ворот Темпл-бар, заметил адвокат, тем сомнительнее юристы, и, будь он прав,
фирма с Бромптон-сквер, не указанная в справочнике мистера
Дальбьяка, вызывала опасения не напрасно. Однако же Полтер, всегда чуявший плодотворную почву для фарсовых
сцен — а мой судебный дебют, посчитал он, будет ими богат, —
предположил, что контора открылась уже после выхода свежего справочника, а что же до рассуждения о Темпл-бар и качества юристов, вдруг Поддл и Шэддери окажутся исключением, подтверждающим правило? Словом, стоит отнестись к
ним беспристрастно и взяться за это дело.
Майские слушания по уголовным делам начинались восьмого числа; у меня было еще четыре дня, чтобы изучить материалы и продумать защиту. К тому же суд, скорее всего, разберет прежде убийство и два дерзких грабежа, а потому
защищать доброе имя бедной женщины мне предстояло не
раньше двенадцатого мая. Словом, уйма времени подготовиться к делу — тут мы с Полтером сошлись — с самыми тра-

[154]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

гичными косвенными доказательствами в истории британского суда присяжных. Ручаюсь: к началу майских слушаний в
“Уголовных делах Кокса” и “Стенограммах Баклера” не осталось ни одного разбирательства о карманных кражах, которое я бы не проштудировал.
Вечером одиннадцатого я пригласил к себе на Памп-корт
Боджера из Брасенос-колледжа, Нортона из Грейс-Инн, Кэдбери из уланского полка и еще трех-четырех приятелей, в основном университетских, послушать мою речь на слушаниях
cause cеlfbre1 королевы и Энн Блэк против Элизабет Бриггс.
Собираться стали с девяти и в десять уже все расселись. Гости раскурили трубки, откупорили крепкие напитки, Нортон
из Грейс-Инн тотчас был гордо оделен титулом “Его честь,
сэр Джозеф Нортон, судья Казначейского суда Ее Величества”, Кэдбери, Боджер и другие изображали присяжных, Уилкинсон из Линкольнс-Инн — обвинителя, Полтер стал секретарем, а Уокер, мой клерк, играл пострадавшую.
Репетиция удалась. Уилкинсон сбился посреди обличительной речи, его свидетель юлил и завирался, а мое выступление
отнесли к образчикам самого искусного красноречия, когдалибо предложенным вниманию суда. В конце миссис Бриггс,
не лучшим образом представленная статуэткой греческого раба, была полностью оправдана и, как заключил Нортон — а тот
и вправду сошел бы за судью, не напоминай он церковного старосту под мухой, — покинула зал, ангельски чиста.
Суд объявил перерыв на напитки, и заседание перетекло в
беседу. Справившись о том, как подобает начать: “дозвольте
доложить Вашей чести” или “дозвольте доложить, Ваша
честь” (предпочли второе, как чуть более независимое), я,
помнится, призвал собравшихся выпить до дна в благоговейном молчании за здоровье Элизабет Бриггс и под конец вечера не на шутку взъярился на Кэдбери, посмевшего вынести на
всеобщее осмеяние воображаемую (и крайне непристойную)
фотографию моей несчастной доверительницы.
Утро двенадцатого мая, судьбоносного для Пендиттона и
Бриггс дня, началось обыкновенно. В десять мы с Полтером
отбыли на заседание — сразу в париках и мантиях, коль скоро
хранили эти респектабельные наряды в конторах (их надевают лишь в суд) и хотели пустить пыль в глаза прохожим и бездельникам возле Олд-Бейли: пускай нас считают Вестминстерскими юристами, которые просто-напросто снизошли до
заурядного уголовного дела. Памятуя о том, как располагает к

1. Громкое дело (фр.).

1. Бенчер — председатель адвокатской коллегии.

Уильям Гилберт. Мое первое дело

себе опрятный профессиональный вид, я оделся со всем тщанием. Накануне утром я распрощался с пышными усами и послал Уокера за полдюжиной стоячих воротничков на замену
моим несолидным отложным. Облачившись в пристойное ве[155]
чернее платье и водрузив на нос очки в тонкой золотой опра- ИЛ 9/2023
ве, я, по словам Полтера, стал “вылитым будущим бенчером1!”
Он чуть ли не с отеческой заботой радел о моем лоске, а вот
собою решительно пренебрег: косматая борода и усы под париком, дешевый, драный неряшливый сюртук под мантией —
таким он и отправился в суд.
В зале я скромно сел в последнем ряду адвокатских мест, а
Полтер — в первом, чтобы во время прений под конец шепнуть
главному адвокату по делу Бриггс имя и адрес юного дарования,
произведшего фурор в зале. Здесь и там в здании суда мне попались Кэдбери, Уилкинсон и остальные — вчерашние мои судья,
присяжные, обвинитель. Это Полтер велел им разбрестись
(ему уже случалось набивать зал “подмогой”), чтобы после выступления защитника разразиться рукоплесканиями, которые
приставы всегда тотчас пресекают. Так нельзя, досадовал я, это
неправильно, — а масла в огонь подлили три мои старые незамужние тетушки, сидевшие в ряду для друзей суда и адвокатов,
которым я имел глупость рассказать о процессе двенадцатого
мая, и теперь они вполголоса хвастались всем вокруг, что у меня дебют — защищаю Элизабет Бриггс. Впрочем, нашлась и отдушина: судья, присяжные и обвинитель комментировали подробности дел, предшествующих моему, в столь беспардонной
манере, что старушки хватались за сердце и раз-другой были даже вынуждены бежать из зала.
И вот наконец-то объявили мое дело. Я в полузабытьи от
волнения попытался припомнить вступительные слова, но
затея эта была безнадежна, к тому же появилась моя подзащитная.
Элизабет Бриггс оказалась бледной и полноватой вдовой
в несколько полинявшем трауре. Волосы ниспадали с висков
двумя тугими локонами-валиками. Бедняжка, наверно, сознавала свое положение и, хотя слез не лила, покрасневшие глаза явно указывали на то, что она совсем недавно плакала. Вцепившись в скамью, она качалась взад-вперед, стеная что-то
себе под нос. Душераздирающее зрелище! Полтер устремил
на меня взгляд, в котором четко читалось: “Если и сидели на
скамье подсудимых безвинные, так это Элизабет Бриггс!”
Секретарь изложил присяжным суть обвинения:

[156]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

— Господа присяжные заседатели, подсудимая Элизабет
Бриггс обвиняется в том, что второго апреля сего года она украла у потерпевшей Энн Блэк кошелек с десятью шиллингами, четырьмя пенсами, принадлежащими вышеупомянутой
Энн Блэк. Также она обвиняется в сознательном укрывательстве краденого. Все обвинения подсудимая отвергает. Виновна ли она, судить вам. — Он повернулся в нашу сторону. — Кто
выступит по этому делу?
Сторона короны молчала. Со стороны защиты встал, назвавшись, я.
Тут один адвокат из зала сообщил, что обвинение доверено мистеру Портеру, но тот сейчас выступает на слушании в
Мидлсексе и освободится явно не скоро. Он, мистер Портер,
не ожидал, что дело Бриггс разбирают сегодня.
Судья пошептался с секретарем, и тот громко спросил:
— Есть здесь младший юрисконсульт?
К моему ужасу, с места вскочил Полтер.
— Пожалуй, я вправе назвать себя младшим юрисконсультом. Моя фамилия Полтер, и я в профессии лишь с прошлого
семестра!
По залу пробежал смешок. В ответ Полтер (чем-чем, а робостью он не страдал) лишь добродушно улыбнулся.
Судья и секретарь опять пошептались. Последний протянул Полтеру бумаги.
— Мистер Полтер, его честь просит вас выступить обвинителем.
— Разумеется.
Полтер бегло просмотрел бумаги и обратился лицом к
присяжным.
Прежде всего, начал он, не стоит забывать: дело досталось
ему минуту назад, однако с первого же взгляда на материалы
очевидно, что подсудимая Бриггс запятнала себя одной из самых циничных краж в истории рода человеческого. Полтер
готов исполнить свой долг, хотя едва ли заставит ее ответить
по справедливости, ведь получил он это дело совершенно нежданно. Дальше он виртуозно изложил суть, как бы вычитывая все факты, о которых вообще-то был прекрасно осведомлен, на ходу, держа бумаги в руке. Отметив, что в омнибусах
воруют все чаще, он продолжал:
— Господа, мне не составит труда догадаться, каким образом мой ученый коллега надеется оправдать эту гнусную преступницу. Если вам прежде выпадало несчастье судить уголовные дела, то и вы знаете это ничуть не хуже меня. Краденый
кошелек, наверно скажет он, найден у несчастной в левом
кармане, стало быть, она левша, и потому свой кошелек кла-

Уильям Гилберт. Мое первое дело

дет тоже в левый. Дальше, если я не ошибаюсь, он спросит у
потерпевшей: “Вы правша?” и заверит вас, что та просто перепутала карманы, поскольку сидела слева от подсудимой. Каждый раз одно и то же, господа! Что ни кража в омнибусе, то
[157]
подсудимая-левша, потерпевшая-правша, перепутанные кар- ИЛ 9/2023
маны. Пусть его честь подтвердит мои слова, и вы узнаете,
стоит ли верить такой защите, если мой коллега ее изберет.
Напоследок Полтер призвал присяжных тщательно все
взвесить и заявил, что рассчитывает услышать незамедлительное “виновна!”.
— Пригласите Энн Блэк, — шепнул он приставу, садясь на
место.
Ждавшая за дверью Энн Блэк прошаркала к свидетельской трибуне и, как положено, была приведена к присяге.
Дальше Полтер стал вытягивать из нее показания, без малейших угрызений совести подсовывая ей наводящие вопросы.
Нужно заявить протест, думал я, но события приняли такой
оборот, что я ужаснулся.
Кончив допрос, Полтер предоставил слово мне и торжествующе сел.
— Миссис Блэк, вы правша? (Смех.)
— Правша, сэр!
— Ясно. Вопросов больше нет.
Миссис Блэк сменил на свидетельской трибуне кондуктор
омнибуса. Ничего существенного он не сообщил, да я его и не
допрашивал. Следующим шел полисмен, который вел дело; он
показал, при каких обстоятельствах у Бриггс нашли кошелек.
Его я тоже не допросил, хотя стоило — но вопросов наготове у меня не оказалось. Позже, на свое горе, я додумался и
попросил судью вернуть последнего свидетеля.
— Любезный, вы утверждаете, что нашли у нее в кармане
кошелек?
— Да, сэр.
— А еще что-нибудь нашли?
— Да, сэр.
— Что же?
— Еще два кошелька, часы со сломанным кольцом, три носовых платка, два серебряных пенала и псалтырь. (Взрыв хохота.)
— Можете быть свободны.
— Что и требовалось доказать, Ваша честь, — вставил Полтер.
Настал мой черед выступать — но что говорить? Помню, я
отметил, что нисколько не задет вступительной речью ученого коллеги и защиту избрал ровно такую, как он и предсказал.

[158]

В малом жанре

ИЛ 9/2023

Толку от меня, пожалуй, оказалось мало. Присяжные знали,
что Полтер выступает впервые, а вот меня явно сочли адвокатом бывалым — и на редкость неумелым. Ему прощали все, хотя он в этом и не нуждался, а мне — ничего, хотя я жаждал любого снисхождения. Изначальную тактику я вскоре отверг в
надежде склонить присяжных пылкими заверениями, что
убежден лично: подсудимая — жертва обстоятельств. Полтер
этого не предвидел, посему я распалился и обнаружил изрядное красноречие. Напоследок я вроде бы даже ручался за нее
деловой репутацией и выражал уверенность, что присяжные
очистят облик несчастной старушки в глазах добрых приятелей, ждущих за дверью, чтобы свидетельствовать о ее высоких душевных качествах.
— Позовите свидетелей, которые замолвят за нее слово, —
попросил я.
Чиновник крикнул:
— Свидетели со стороны Бриггс!
Клич раза три-четыре повторился за дверями. Безрезультатно.
— Поручиться за Бриггс некому, ваша честь!
Будто я не знал! Однако для солидности стоило выразить
надежду.
— Что ты будешь делать, — посетовал я. — Как не везет! Повидимому, они перепутали день.
— Я бы не удивился, — холодно съязвил Полтер.
Вообще, даже хорошо, что у меня не нашлось свидетелей:
боюсь, едва ли они выдержали бы допрос Полтера. Тогда бы
и ему позволили представить своих — а уж этим правом он не
преминул бы воспользоваться.
Далее судья Баундерби подвел итоги разбирательства — в
унизительной для Бриггс манере, как показалось тогда, но, в
сущности, беспристрастно, как я уяснил себе позднее. Он тщательно перечислил доказательства и потребовал от присяжных решения: если обвинитель их убедил, пусть признают
Бриггс виновной, а нет — что ж, тогда оправдают. Им отвели
время на раздумья, что оказалось совершенно напрасным, поскольку они тотчас грянули “виновна!”. Ничего, что отсрочило бы удар молотка, подсудимая сообщить не имела, и досточтимый судья перешел к вынесению приговора — но прежде
справился, что еще стоит о ней знать.
Выступивший вперед полисмен сообщил, что она дважды
была осуждена за тяжкие преступления здесь, в Олд-Бейли, и
один раз — в Мидлсексе.
Тогда судья Баундерби объявил подсудимой, что суд над
ней свершен должным образом, что факт ее вины налицо,

что она отъявленная воровка и крайне опасна для общества,
а затем постановил приговорить ее к тюремному заключению и каторжным работам на срок восемнадцати календарных месяцев.
[159]
И едва досточтимый судья кончил, незадачливая вдова ИЛ 9/2023
стянула с ноги тяжелый башмак и в награду за мое красноречие запустила им мне в голову, сдобрив выходку залпом крепкой брани в адрес моих профессиональных навыков и линии
защиты. Каких выражений я только не наслушался! Башмак
миновал меня и угодил в лоб хроникеру — и что уж удивляться нелестной критике, которой наутро подвергли мою речь в
парочке главных ежедневных вестников. Я тотчас бросился
вон и домчался в кэбе до своей конторы, где, нахлобучив парик на бюст лорда Брума и сбив мантией олицетворение миссис Бриггс, собрал вещи и тем же вечером отбыл к западным
берегам Корнуолла. Полтер же остался в городе и за эту и последующие сессии изрядно прославился. Отныне он преуспевает в Олд-Бейли, а вот я по-прежнему не у дел.

Вглубь стихотворения
[160]
ИЛ 9/2023

Джордж
Гордон Байрон
“Она идет в красе, как
ночь...”
Переводы с английского
Составление и вступление Андрея Корчевского

11 июня 1814 года в Лондоне, на дружеском приеме, лорд Джордж Гордон
Байрон впервые встречает Энн Беатрис Уильмот, жену своего кузена, сэра
Роберта Уильмота, депутата парламента и одного из активных деятелей
британской колониальной администрации. Двадцатишестилетний лорд
Байрон (к этому времени уже обретший статус звезды и любимца общества) глубоко впечатлен обликом прекрасной кузины. По воспоминаниям
друзей, Байрон, вернувшись домой поздно вечером, спросил коньяку и
письменных принадлежностей. На следующее утро был готов текст, которому выпало стать одним из самых популярных произведений Байрона,
знакомым большинству сегодняшних англичан. В стихотворении “Она идет
в красе, как ночь...” Энн Уильмот изображена в качестве смуглой красавицы, чья прелесть проистекает из душевной гармонии, высоких мыслей и
добродетели.
Тем же летом Байрон оказывается вовлечен в весьма необычный проект, который вызвал определенное неприятие в обществе, расцениваясь,
как не вполне подабающий статусу молодого лорда. Байрон неоднократно
посещает Айзека Нейтана, талантливого композитора и исполнителя, вознамерившегося познакомить британскую публику с напевами еврейской
старины, которые он сам считал сохранившимися со времен разрушения
Храма. Байрон берется написать тексты к древним мелодиям и немедленно предлагает музыканту несколько готовых работ, в том числе “Она идет в
красе, как ночь...”. Кстати, Нейтан, позднее написавший воспоминания о
сотрудничестве с великим поэтом, был уверен, что Байрон адресовал стихотворение своей сестре Августе, с которой у лорда сложились столь сложные отношения, что он был вынужден покинуть Англию в 1816 году. Ком-

© Андрей Корчевский. Составление, перевод, вступление, 2023

[161]
ИЛ 9/2023

Джордж Гордон Байрон. “Она идет в красе, как ночь…”

позитор нашел подходящую музыкальную основу для байроновского текста — гимн “Адон Олам” (“Вечный Господь”). “Еврейские мелодии” Байрона с музыкой Нейтана были опубликованы в 1815 году, немедленно обретя
популярность (впрочем, благодаря текстам в большей степени, чем экзотической музыке).
Интерес к творчеству Байрона в России был исключительно высок как
при его жизни, так и после трагической гибели поэта в 1824 году. Именно
в год смерти Байрона напечатан первый перевод стихотворения “Она идет
в красе, как ночь...” — эта была весьма вольная интерпретация текста русско-украинским литератором Николаем Маркевичем. Поэт Дмитрий Ознобишин напечатал версию перевода в 1827 году, также существенно отклоняясь от строфики, рифмовки и интонации оригинала. Весьма изящен на
общем фоне перевод известного публициста, социолога и литературоведа,
теоретика народничества Николая Михайловского (издан в 1859 году). Не
слишком яркими кажутся два других варианта — поэта, композитора, известного дуэлянта Павла Козлова (1860) и Всеволода Костомарова, соратника Чернышевского (1862).
Самуил Маршак подарил нам классический вариант перевода, опубликованный в 1953 году, где героиня Байрона неожиданно обещает “подарить счастье” “самой щедрою рукой”; Маршак тем самым замещает меланхолический настрой оригинала бодростью и оптимизмом. Стоит вспомнить
мысль, высказанную Игорем Шайтановым, что в ранние послевоенные годы Маршак был озабочен созданием “лирического нарратива” для советских современников, в чем он опирался на Шекспира, Бернса и, очевидно,
Байрона, — в меньшей степени обращая внимание на авторскую атмосферу и настроение, но стремясь подарить современникам “формулы любви”.
Несомненно удачнее вариант перевода, созданный Георгием Шенгели,
который был напечатан в 2017 году, а создан много раньше, скорее всего,
в двадцатые годы прошлого столетия. Не исключено, что Шенгели вкладывал в свой перевод и личный подтекст: рисуемый женский образ напоминает о поэтессе Нине Гербстман-Грацианской, смуглой красавице, отношения с которой стали одной из существенных страниц биографии
переводчика.
Обаяние байроновского текста не стирается и не иссякает со временем. Так и его героиня словно переходит из эпохи в эпоху, обретая новый
облик, снова и снова задевая струны древних гимнов, иллюстрируя древний тезис, что жизнь кратковременна, а красота вечна. Новые переводы,
несомненно, появятся.

[162]
ИЛ 9/2023

She walks in beauty, like the night
Of cloudless climes and starry skies;
And all that’s best of dark and bright
Meet in her aspect and her eyes;
Thus mellowed to that tender light
Which heaven to gaudy day denies.
One shade the more, one ray the less,
Had half impaired the nameless grace
Which waves in every raven tress,
Or softly lightens o’er her face;
Where thoughts serenely sweet express,
How pure, how dear their dwelling-place.
And on that cheek, and o’er that brow,
So soft, so calm, yet eloquent,
The smiles that win, the tints that glow,
But tell of days in goodness spent,
A mind at peace with all below,
A heart whose love is innocent!
(1814)

Вглубь стихотворения

Мелодия II
Она идет, идет, — блистая красотой,
Как ясный Майский день, пленяющий лучами,
Как свод безоблачный, пространный, голубой,
В полночный, тихий час, усыпанный звездами,
Все, что прелестно в небесах,
Является в ее чертах,
И цвет лица, как блеск денницы,
И черные власы, и длинные ресницы,
И белизна ея, и стан и свет очей, —
Все очаровывает в ней.
Так восхитительно смешенье тени с светом
На западе — струей багряною одетом.
Румянец на лице, улыбка на устах,
Чело спокойное, нрав тихий, молчаливый,
И взор ея красноречивый, —
Вселяя в сердце тайный страх,
Являют Ангела с небесной добротою
И сердце чистое с любовию святою.
Перевод Н. Маркевича (1824)

Она идет, сияя красотою,
Как звездна ночь в безоблачных краях;
Чем свет и тень пленяют нас собою,
Слилося то в лице ея, в очах —
В тот тихий свет, с той томностью живою,
Которых нет в блестящих дня лучах.

[163]
ИЛ 9/2023

Придайте луч, одну лишь тень сильнее —
Волшебная затмится красота
И в локонах крыл ворона чернее,
И на лице, где каждая черта,
Весь блеск души передает живее,
Где помыслов яснеет чернота.
Величествен, спокоен лик прелестной,
Живым огнем пылает цвет ланит,
Улыбка уст, — след радости небесной, —
О бывших днях блаженства говорит,
Ея души боренье неизвестно,
Чистейший огнь в груди ея горит.
Перевод Д. Ознобишина (1827)

И много грации своей
Краса бы эта потеряла,
Когда бы тьмы подбавить к ней,
Когда б луча не доставало
В чертах и ясных и живых,
Под черной тенью кос густых.
И щеки рдеют и горят,
Уста манят улыбкой нежной,
Черты так ясно говорят
О жизни светлой, безмятежной,
О мыслях, зреющих в тиши,
О непорочности души.
Перевод Н. Михайловского (1859)

Джордж Гордон Байрон. “Она идет в красе, как ночь…”

Она идет в красе своей,
Как ночь, горящая звездами,
И в глубине ее очей
Тьма перемешана с лучами,
Преображаясь в нежный свет,
Какого в дне роскошном нет.

Израильтянка
[164]
ИЛ 9/2023

Она идет, полна красой,
Невинной прелестью сияя,
Как ночь безоблачного края,
Где в небе светит звездный рой;
Прелестен блеск ее очей;
И мрак и свет слилися в ней.
Неизъяснимая краса
Ее волшебно оживляет;
Лицо невинностью сияет;
Прекрасна черная коса —
И отражают в ней черты
Ее прелестные мечты...
Все манит к ней; и всем дарят
Очарование и радость, —
Ее улыбки чудной сладость,
Душевный пыл, прелестный взгляд...
И видны в деве молодой
Невинность, счастье и покой.
Перевод П. Козлова (1860)

Еврейская мелодия
I
Она прошла. Лазурь очей
Как небо звездное сверкала;
И яркость дня, и мрак ночей
Чело, сияя, отражало, —
Ту мягкость кроткую лучей,
Которых небо дню не дало.

Вглубь стихотворения

II
Но лишний луч: чернеет цвет
Кудрей, и прелесть исчезает,
С которой мягкий полусвет
Чело так кротко осеняет, —
Чело, где скорби места нет
И вечно радость обитает.

III
Улыбка, блеск ея чела,
Румянец яркий на ланитах —
Вам скажут лучше, чем слова,
О днях в невинности прожитых,
И что в душе ея нет зла
И в сердце нет желаний скрытых.

[165]
ИЛ 9/2023

Перевод В. Костомарова (1862)

I
Идет во всей красе она,
Как ночь на юге в звездном хоре;
Тьма чудно с блеском сплетена
В ее наряде и во взоре, —
Ей мягкость отсветов дана,
Которой нет в дневном уборе.

II
На луч тусклей, на тень светлей, —
И вмиг бы сникла прелесть эта:
Волнуемая смоль кудрей,
Лицо в мерцаньи нежном света, —
Знак, что и мысли чисты в ней,
Что кротостью она согрета.

А ясный лоб и яркий рот,
С улыбкой властной воедино
Слив нежность, уловить дает,
Что служит благу дней стремнина,
Что с миром в мире ум живет,
И что любовь в душе невинна.
Перевод Г. Шенгели (1924?)

Она идет во всей красе —
Светла, как ночь ее страны.
Вся глубь небес и звезды все
В ее очах заключены,
Как солнце в утренней росе,
Но только мраком смягчены.

Джордж Гордон Байрон. “Она идет в красе, как ночь…”

III

[166]
ИЛ 9/2023

Прибавить луч иль тень отнять —
И будет уж совсем не та
Волос агатовая прядь,
Не те глаза, не те уста
И лоб, где помыслов печать
Так безупречна, так чиста.
А этот взгляд, и цвет ланит,
И легкий смех, как всплеск морской,
Все в ней о мире говорит.
Она в душе хранит покой
И если счастье подарит,
То самой щедрою рукой!
Перевод С. Маршака (1953)

Она идет в красе, как ночь
В мерцанье звезд, в безмолвье трав;
Цвет кожи, взор ее — точь-в-точь
Свечения и мрака сплав,
Полутона, что превозмочь
Не в силах солнце, воссияв.
А тень отнять, прибавить блик —
И вдруг ослабнет благодать,
Которой дышит этот лик,
И стан, и воронова прядь,
И мыслей взлет — жилища их
Так высоко, не угадать.
Но чудный облик озарен
Сердечным жаром неспроста:
Тем головы ее наклон
Милей, пленительней уста,
Что с миром разум примирен,
Что на душе любовь чиста.
Перевод А. Корчевского (2023)

Картинная галерея

Паскаль Киньяр
[167]
ИЛ 9/2023

Тьма и безмолвие.
Жорж де Латур
Перевод с французского, вступление и комментарии
Ирины Волевич

Паскаль Киньяр (р. 1948) — один из лучших современных французских
писателей, романист и эссеист, лауреат Гонкуровской премии и многих
других престижных литературных наград и премий, великий знаток живописи, музыки и литературы всех периодов истории, от античных времен до
наших дней, от древней Греции, Японии, Рима или Китая до современной
Европы; все его произведения посвящены Искусству и людям искусства, а
эрудиция поистине безгранична.
Произведения Киньяра можно разделить на три временных периода:
античность, XVII век (так называемый век барокко) и современность.
К “античному” относятся два романа — “Записки на табличках Апронении Авиции” (дневник знатной римлянки IV в., которая запечатлевает на
буксовых табличках все события своей жизни, и мелкие и важные), и “Альбуций” — подробная, красочная биография римского ритора (условно говоря, сочинителя и оратора), жившего на рубеже древней и новой эры, о
котором мало что известно, но которого Киньяр буквально вернул нам из
небытия силой своей богатейшей фантазии и, конечно, всесторонним знанием античной истории. Это жизнеописание автор украшает рассказами о

© Еditions Flohic, 1995
© Ирина Волевич. Перевод, вступление, комментарии, 2023

[168]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

судебных казусах того времени и о так называемых декламациях — юридических диспутах, которые вели два ритора — “обвинитель” и “защитник”. После вынесения “приговора” они менялись ролями, и процедура
разбирательства начиналась сызнова, к великому удовольствию римских
зрителей, обожавших эти публичные судилища.
Сюда можно частично отнести и оба блестящих эссе Киньяра — “Cекс
и страх” и “Ненависть к музыке” (хотя по тематике они охватывают и античность и современность).
“Барочный” период Киньяра (любимый XVII век писателя) отображен в
его романах “Все утра мира” и “Терраса в Риме”. Герой первого из них — г-н
де Сент-Коломб, композитор и мастер игры на виоле-да-гамба (предок современной виолончели) — превыше всего ставит музыку, отринув из-за нее богатство, успех и славу. Герой второго — гравер Моум — фанатично предан
своему искусству, которому отдает все силы, забыв о том, что он несчастлив в
любви. Этот мотив — неудачная личная жизнь героев — пронизывает почти
все произведения Киньяра: страсть к творчеству затмевает и вытесняет любовные страсти его героев, несовместимые с высоким искусством.
“Современные” книги Киньяра, чье действие происходит в ХХ веке, —
“Салон в Вюртемберге” и “Вилла ‘Амалия’” — посвящены, опять-таки, музыке, и это неудивительно: их автор, виртуозный виолончелист, давно известен
во Франции и во многих других странах Европы как организатор и участник
фестивалей музыки барокко. По стилистике это очень разные произведения:
“Салон в Вюртемберге” — большой, подробный, “традиционный” роман о
музыканте — чем-то напоминает книги Пруста. Зато “Вилла ‘Амалия’” — о
женщине-композиторе, одержимой старинной музыкой, которую она обрабатывает и модернизирует, — словно написана совсем другой рукой, хотя и
тут писательское мастерство Киньяра не может не восхищать.
Из этой серии резко выпадает “Американская оккупация”, совсем небольшая “повесть о бедных влюбленных” — мальчике и девочке, чью неокрепшую любовь губит дешевая современная субкультура.
Представленная здесь книга “Тьма и безмолвие” посвящена художнику XVII века Жоржу де Латуру. Киньяр считает Латура гением живописи, он
подробно описывает и истолковывает двадцать шесть его картин, находящихся в лучших музеях Франции, США и других стран.
Все остальные полотна мастера погибли в пожарах нескончаемых войн
того времени. Включенные в книгу цветные репродукции сохранившихся
картин Латура иллюстрируют рассказ о нелегкой жизни их создателя, о
процессе и смысле его творчества, и их персонажи (в большинстве своем
библейские) встают перед нами как живые.
Чтение этой книги (как, впрочем, и некоторых других произведений
Киньяра) — дело нелегкое: автор пишет для эрудированных любителей
изобразительного искусства и знатоков истории, от библейских времен до
наших дней. Этим объясняется большое количество комментариев к тексту.
Впрочем, репродукции некоторых самых интересных картин Латура, украшающие книгу, облегчат читателям эту задачу. А краткая биография этого
замечательного живописца, составленная автором, познакомит их с его нелегкой (как почти у всех творческих личностей) жизнью.

Таллеман де Рео1 сообщает, что господин Дюре — самый знаменитый врач своего времени и придворный медик короля
Генриха IV — воображал, будто огонь приносит ему вред. Он
приказывал заливать водою тлеющие угли в очаге. Дрожал от
страха при виде горящих свечей.
Так начинается XVII век. В 1600 году, в Париже, человек
не выносит пребывания в комнате, где горит огонь очага или
свечи. В 1600 году, в Вике2, семилетний мальчик, стоящий перед печью булочника, еще не знает, что ему суждено посвятить свою жизнь именно этому — встрече художника с самим
собою при посредстве пламени.
В истории нашей было две больших свечи: — “уроки тьмы”3
в музыке барокко и свечи на полотнах де Латура, — и они совпали во времени. Религиозные службы, посвящаемые Тьме на
Страстной неделе, являли собою ритуал, во время которого в
песнопениях “гасились”, одна за другою, древнееврейские буквы, составлявшие имя Господне, — иными словами, поочередно гасились дуновением ребенка в красном облачении и стихаре свечи, символизирующие эти буквы во мраке агонии. Хор
распевал Плач Иеремии и стенания Магдалины. Стихи Плача
перемежались вокализами на еврейские буквы, образующие
акростих:

[169]
ИЛ 9/2023

Томас де Викториа, Томас Таллис, Шарпантье, Ламбер, Делаланд, Куперен, Жан Жиль5 создали самые прекрасные “уроки тьмы”. Первая половина XVII века стала эпохой продолжающегося Ренессанса и мощной религиозной волны. Волна эта
вздымается и растет с конца религиозных войн до кончины
Людовика XIII, то есть с 1594 по 1643 год, а впрочем, и позже,
до самой смерти кардинала Мазарини в 1661 году. Образы Жоржа де Латура невозможно понять, не зная Берюля, не зная СенСирана, не зная Эспри6. Они веровали в идею возрождения истинного, первозданного благочестия — строгого, античного,
чистого, величественного. Во времена Контрреформации7 к
идее реставрации христианства первых веков всегда примешивалась ностальгия по стародавнему, примитивному Риму.
Он сотворил свое царство из тьмы. Это тьма замкнутого
пространства: убогая тесная обитель, где только и есть что че-

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

Алеф. Он повел меня
И ввел во тьму, а не во свет.
Бет. Измождил плоть мою и кожу мою...
Огородил меня и обложил горечью и тяготою;
Посадил меня в темное место,
4
Как давно умерших .

[170]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

ловеческое тело да тусклый огонек, освещающий лишь какуюто его часть. Такова же и сущность Эпифании8: 1) тьма, 2) слабый свет, 3) безмолвие, 4) замкнутое пространство жилища, 5)
человеческое тело. И несколько ярких, мощных цветовых пятен, рядом с которыми краски Ленена9 кажутся холодными,
унылыми и какими-то грязновато-зелеными. Оранжевые и
красные тона Латура рдеют, как раскаленные угли, сквозь разделяющее нас время. Все, что на холстах Ленена выглядит банальным “репортажем”, здесь претворяется в вечную сцену.
Темно-коричневая доминанта, лимонно-желтый огонек свечи,
яркий красный цвет и более приглушенный карминовый — эти
краски создают впечатление скорбного величия. Я вспоминаю
о предисловии Расина к “Беренике”10, написанной в 1670 году:
в нем говорится, что все должно быть проникнуто той “величественной печалью”, которая и придает вкус истинной трагедии. Луи Расин11 рассказывает, что его отец однажды повел Лафонтена на службу и увидел, что тот скучает, слушая
песнопения “тьмы”; тогда он подсунул ему маленькую Библию,
раскрытую на странице с молитвой евреев у Варуха12. В последующие дни Жан де Лафонтен останавливал людей на улице и
спрашивал: “Читали ли вы Варуха? Вот настоящий гений!”
Они были подобны грекам V века и знали это. Французский
гений изыскан и скромен. Пуссен13, Лафонтен, Куперен не
старались возвыситься. Латур был одним из последних гениев
Ренессанса. Он восстал против живописи своего времени —
чувственной, пышной манеры Вуэ14, гуманистического, исполненного душевных терзаний классицизма Пуссена. Для него
созерцание картины все еще таит в себе старый смысл — молитву перед образом страдания. И его полотна являют собой
многочисленные вариации на тему распятия, где Бог пригвожден к кресту во тьме Великой субботы.
Жорж де Латур больше даже, чем Филипп Шампанский, воплощает в себе янсенистское барокко. Он заимствовал у Хонтхорста15 художественный прием, позволявший скрыть источник света за железным экраном, за рукой, за фигурой, за
черепом. Он представляет нам великие готические образы. В
умело выстроенной сцене напряжение сгущено до такой степени, что банальный сюжет преображается в таинственный ребус. Сама композиция, максимально насыщенная, занимает
пространство картины до самых краев, достигая высшей степени воздействия, завораживая, как человеческий взгляд. В результате образ становится ловушкой, в которую зритель попадает так же, как попадает в нее, несомненно, и сам художник.
Созерцая новорожденного младенца, двух беседующих мужчин или женщину, погруженную в грезы, тот, кто это пишет, и

тот, кто это видит, сливаются в единое целое. А потому подобные “совместные” произведения живописи в равной мере являются “уроками тьмы”; Франсуа Куперен тоже пытался добиться этого “прямого общения”, которое стало религией XVII
века. Пьер Николь16 говорил, что благочестивые образы в виде фантазмов должны быть мысленными молитвами, напрямую связывающими человека с Богом.
“Che silenzio!”* — воскликнул Бернини, когда его подвели
к картинам Пуссена. На полотнах Латура само Слово погружено во тьму. Безмолвие стало Распятым безмолвием. Это последняя, смертная тишина.

[171]
ИЛ 9/2023

В один зимний день булочник по имени Жан взял на руки новорожденного сына. Река Сей была скована льдом. Вокруг купели,
14 марта 1593 года, стояли Жан де Латур, его жена Сибилла
Мольян, жена мельника из Вика и галантерейщик. У булочника
было семеро детей. Жорж де Латур — второй из них. Они жили
в маленьком домике на берегу реки Сей, близ церкви. В семье
говорили в основном по-французски и немного по-немецки.
Неизвестно, какие были у него учителя, какие проделал
он путешествия. Его забыли так же быстро, как Франсуа Куперена, как Пьера Николя и Жака Эспри.
Полотна Жоржа де Латура не имеют точных названий.
Только на листке с записью счетов значится: “Образ святого
Алексия”. Это Шарль Стерлинг17 предложил названия для двух
картин Латура — “Магдалина у свечи” и “Магдалина перед зеркалом”**. Поль Жамо18, комментируя “Магдалину перед зеркалом”, особо отметил дерзкий замысел художника, залившего
черной краской всю нижнюю часть картины; свет сконцентрирован исключительно на лице, верхней части груди и несмело
поднятой руке с длинными пальцами, которые едва касаются
символа смерти — черепа, — словно в боязливой попытке постигнуть на ощупь ее суть.
Источник света заслонен от нас черепом. Острый язычок
пламени свечи едва колеблется под дыханием женщины, познавшей искушения семи демонов; она вздыхает, сидя перед
пустым черепом — роковым символом, притягивающим наши
мысли.

* “Какое безмолвие!” (Итал.)
** Репродукции некоторых картин Жоржа де Латура см. на обложках этого
номера.

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

I

[172]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

В своих комментариях к “Магдалине у свечи” Поль Жамо утверждал, что свет не должен падать на ноги Магдалины. “Обнаженные ноги — не слишком удачный объект для изображения”, — писал он. И действительно: в них нет ни чувственности,
ни притягательной красоты, эти ноги угловаты, жалки, как-то
вызывающе безыскусны. “Что такое скромность? — писал Жак
Эспри. — Это всего лишь приукрашенная скупость”. Или “экономная роскошь”. В безмолвии живописи обыденные вещи
стремятся выглядеть впечатляюще обыденными. Жорж де Латур решил отказаться от традиционно пышных белокурых кудрей, заменив их гладкими черными волосами. Да и традиционные слезы раскаяния не катятся по щекам женщины. Перед
нами не раскаявшаяся Венера, а женщина, познавшая плотские
наслаждения, а нынче погруженная в тяжкие раздумья. Эта соблазнительница больше не глядит на нас, на мужчин. Но она и
не смотрит прямо на череп. Она созерцает отражение. Однако
ее отражение не является ее отражением. Всякое лицо таит в
себе смерть. В темной глубине зеркала скрыт иной мир, а его
рамка — словно дверь, распахнутая в этот иной мир.
И там, где Магдалина готовилась увидеть черты собственного лица, перед нею предстает мир мертвых с его безмолвием.
Все персонажи картин Жоржа де Латура неподвижны, статичны, разделены между тьмой, в которую погружены, и тусклым светом, выявляющим их тела лишь частично. Возникая из
тени, они застывают в этом робком освещении, не завершив начатого неверного жеста. Фигуры, как бы увиденные художником сверху, приобретают в этом ракурсе пропорции идолов.
Скудное количество тканей и красок на холсте лишь подчеркивает их внушительность. Композиция этих картин и расположение персонажей, заполняющих пространство, образуют объемную конструкцию — антресоли, пещеру, гробницу, — своевольно
прорывающую плоскую поверхность холста. Пространство разделено на большие однородно-цветовые пятна. Объемные фигуры, окруженные тьмой, их позы, диктуемые неподвижностью,
выглядят жесткими, тяготеют к геометрическим формам. Необычайная монохромия объясняется слабым освещением. Самые неприглядные тела выглядят монументальными и вызывают ощущение, что перед вами боги. Детали умирают: пасть
смерти, тьма смерти поглощает их. Все становится как нельзя
более величавым, и все становится как нельзя более простым.
Тьма упрощает нас. Безмолвие и время зовут к размышлениям.
Единственный источник света все унифицирует.
О свече, которая делает видимым место, где она стоит, нельзя сказать, что она “видит”. Как нельзя и предположить, что люди на картине, освещенные ею, знают, что они видимы. Они не

[173]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

смотрят ни на свет, ни на самих себя, ни на окружающие предметы. У Жоржа де Латура свет выявляет тела персонажей неведомо
для них самих. Он застает их в миг экстаза, в миг изумления, в
миг бессонницы, в миг усталости, в миг старания человека раздавить ногтями блоху или вошь, в миг, когда он дует на огонек свечи, или на табак в трубке, или на горящий факел, зажатый в руке.
Они не обращают взгляд на тех, кто их видит. Не глядят на
свет, который озаряет их неведомо для них самих. Они погружены в размышление. Они не участвуют в нашей жизни. Они и есть
наша жизнь, когда мы обращены к другому, когда мы уже не предаемся созерцанию, когда мы, раздевшись, собираемся лечь в постель, и смутная греза, возвращение в себя останавливают ход наших мыслей.
Это созерцание спящей любимой.
Случается иногда, что мы внезапно различаем зовущие голоса одиночества. Даже в разгар любовной жизни человека неожиданно настигает жадное, паническое стремление к одиночеству. Это желание остаться одному, двигаться как угодно без
свидетелей. Это желание расслабить лицо, снять с него маску.
По правде говоря, иногда это просто-напросто желание принять ванну или остричь себе ногти. Таковы услады отшельника, длящиеся какой-нибудь час или два. Это желание омыть
сердце в воде безмолвия. Поверить шепотом себе самому, в тишине, свою лень, свою опустошенность, бережно намылить себя самого, как старого младенца.
Когда нас мучит бессонница, и мы встаем, чтобы выпить стакан воды, и бродим по темным комнатам, присаживаясь то тут,
то там, закуривая сигарету, мы грезим о царстве сна, куда бессильны попасть, — а иногда о прошедшем дне. Но мы не думаем
о том, что в какой-то миг нас освещает горящий уголек в камине,
зажженная спичка. А когда мы готовимся встать со стула, пойти
и лечь в постель, когда с тоской думаем о грядущем дне, о свете
дня, которому суждено прийти, но который никак не приходит,
никогда не придет, настолько далекой и несбыточной кажется
заря тем, кого бессонница не подпускает к сновидению, не подпускает к рассвету, тут-то и воцаряется в нашей комнате безмолвие тех полотен.
Мы безмолвствуем перед собственной жизнью. Мы ищем
свою историю, и не знаем, какова она, и безмолвствуем перед
ее отсутствием. Вот так же все персонажи на этих картинах
хранят молчание перед своей собственной историей. Младенец Иисус представлен маленьким мальчиком, который ждет
свою историю. Маленькая Мария ждет свою историю и молчит перед нею. Молчит Петр, совершивший предательство.
Магдалина предается раскаянию, перебирает свои воспоми-

[174]
ИЛ 9/2023

нания, прощается с призраками сладострастия, твердит прощальные слова, обращенные к этим призракам, к этим одолевающим ее фантазмам. Она говорит своим коленям:
“Прощайте, колени мои, вам никогда не суждено ощутить
касание ручек ребенка, что цепляется за эти выступающие
косточки, забирается на вас и устраивается поудобнее, чтобы
его убаюкали”.
“Прощайте, ноги мои, вы никогда более не стиснете бедра
мужчины, сотрясаемого наслаждением. Отныне меж вами будет одна пустота”.
“Прощайте, руки мои, вам никогда уже не резать овощи, не
чистить фрукты, не ощипывать листья салата, не варить еду,
не выжимать белье. Никогда больше вы не омоете запыленные
ноги Господа. Никогда не сойдетесь в нежном ночном пожатии с пальцами вздыхающего мужчины. Никогда не обовьетесь
вокруг сильного тела мужчины, который поворачивается и тянется к вам для поцелуя”.
“Прощай, мое чрево, ты больше не познаешь грубого
вторжения мужских членов. Ты никогда не познаешь родовой боли”.
“Прощайте, груди мои, никогда беззубый младенческий
ротик не прильнет к вашим сосцам. И жаркие, жесткие губы
мужчин никогда больше не заставят вас напрячься и затрепетать от наслаждения”.

Картинная галерея

II
Янсенизм, барочная Контрреформация явились еще более
универсальными свершениями, нежели сама вера и войны,
выпустившие их на волю. И судьба произведений искусства,
порожденных этими историческими периодами в Италии,
Англии, Испании и Франции, вышла за рамки своего времени или хотя бы классической доктрины. Ибо их сущность заключена в страхе перед смертью, которую они изображают
ради нее самой, а не в образе Бога-искупителя. Ибо время, отказ от мирских благ, сексуальность и смерть образуют святое
семейство, беспощадно и неусыпно правящее людьми.
Жак Эспри родился 23 октября 1611 года в Безье. Его проза — одна из самых прекрасных в XVII веке, и она никому не известна точно так же, как сам Латур, творивший в начале того же
века. Эспри всю свою жизнь был приживалом подле канцлера
Сегье19 и мадам де Лаваль. Во времена Фронды он принял сторону герцогини де Лонгвиль20. В 1649 году последовал за нею в
Мюнстер. Он был подвержен мигреням, столь жестоким, что
они доводили его до безумия. Пытался исцелиться от них в ора-

21

* Неточность: Жак Эспри умер 11 июня 1677 г.

[175]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

тории , где встретил герцога де Конти. Затем он вступил в
брак с женщиной, которую трижды обрюхатил, на что она
горько жаловалась. Скончался он в Безье 6 июля 1678 года*, как
раз в то время, когда приступил наконец к публикации своего
двухтомного труда о фальши добродетелей.
Он разоблачил всё. Выдвинутый им тезис столь же прост,
сколь и радикален. И Ларошфуко, и янсенисты превозносили
его, вдохновлялись им. Все люди представляют собою загадки,
весьма сложные для понимания. Суждения о них, как правило,
неверны. Самые лестные оценки, какие можно высказать, оказываются самыми несправедливыми. Добродетели человеческие куда более фальшивы и противоестественны, нежели присущие людям пороки. Ни разум, ни доброта, ни справедливость,
ни любовь, ни набожность, ни великодушие не служат благородными источниками мысли, как принято считать. Никто из нас
не обладает врожденной добротой. Дух человеческий извечно
отличается куда большей грубостью, чем тело в самых низменных его отправлениях. Нас подстерегает адское томление.
Страсть первородного греха безвозвратно погубила нас. Из-за
этого проступка, из-за этой первозданной, окутавшей нас тьмы
натуру человека поразила гибельная двойственность. Сквозь завесу помышлений человек различает лишь смутную тень своего
подлинного желания и стремится в темную, бесплотную мглу,
которую солнце или пламя оставляют позади предметов и тел.
Отсюда вывод: будучи врагами Господа, его неблагодарными и
строптивыми детьми, мы можем уповать только на его милость,
если Он вообще когда-нибудь удостоит нас Своего взора. Но ничто не обещает нам, что Всевышний будет милосерден, ибо он
воздает по справедливости, так что приходится нам самим заботиться о себе, во имя жалкого утешения, во тьме, где мы блуждаем наугад, прокладывая путь между двумя безднами небытия.
Полотна Латура суть образы, представляющие собой загадки.
Загадка — это то, что нам дано слышать без слов. Этот мир двойствен. Иоанн Креста верил в учение “nadas”22: “Восхождение на
гору Кармель” состоит из последовательных отрицаний, и именно через него можно постепенно проникнуть в смысл “Ночи
тьмы”. Святая Тереза23 утверждала, что Магдалина отнюдь не
умерла для мира после того, как встретила Господа. И что она испытывала сожаления, за коими следовали другие сожаления. Иоанн Креста твердил братьям по вере: “Кромешная тьма темной
ночи — вот единственная заря, которую может познать душа”.

[176]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

Хуан де Йепес, называемый иначе Иоанном Креста, скончался в Убеде, в провинции Хаэн, 14 декабря 1591 года, в самый
мрачный ночной миг — полночь — в возрасте сорока девяти лет.
Первое издание его книг, за исключением “Духовного гимна”,
появилось в Алкале в 1618 году. “Гимн” впервые увидел свет в
Париже, в 1662 году, во французском переводе Рене Голтье.
Первое полное собрание произведений Иоанна было опубликовано в Мадриде в 1630 году. Иоанн Креста был причислен к лику блаженных в 1675 году и канонизирован в 1726 году.
Жорж де Латур избрал сюжетом своего творчества самую
простую повседневную жизнь, вдобавок погрузив ее во тьму и
тем самым еще более опростив, чтобы затем украсить “отблеском величия”, иными словами, мерцанием, флером света.
Который являет собою подлинный источник ореолов и нимбов, венчающих головы святых. Он последовал урокам Караваджо. Все ореолы, окружающие головы богов и святых, он
принес в жертву тусклым сполохам пламени свечи.
Ничто Хуана де ла Крус предписывает следующее правило
достижения высшей простоты: “Проявляйте ко всем людям
одинаковую любовь и одинаковое равнодушие, будь они вам
родители или чужие; более того, если вы связаны с ними узами родства, отрешитесь от них сердцем еще тверже — из страха, что плоть и кровь оживят родственную привязанность.
Считайте их всех посторонними. Не любите кого-либо из них
больше, нежели другого. Эти образы обманчивы”. Родители
Хуана де ла Крус были ткачами, они выделывали сукно для
шапок, и заработки их были весьма скромны. Старший брат
Хуана, Франсиско де Йепес, тоже изготавливал ткани, но
шелковые, для головных уборов; он рассказывал, что в семье
чаще ели ячменный хлеб, чем пшеничный, да и того было в
обрез. А когда умер отец, детям пришлось даже просить милостыню. Франсиско де Йепес говорил, что в доме не бывало
разом двух свечей, и Хуан, укрывшись по ночам в сарае, читал
при свете одного-единственного огарка. Подростком он испробовал ремёсла гравера и живописца, но в ученики его не
взяли. От того времени остались рисунки Хуана де ла Крус с
изображениями мертвого Христа и горы Кармель:
Дабы прийти к тому, чего ты не знаешь,
Ты должен пройти через то, чего не знаешь.

Когда он надел темно-коричневую рясу и длинный белый
плащ кармелита, он еще писал героические стихи в пасторальном духе. Но затем устроил себе ложе в жестком ларе, куда не
клал даже тюфяка. Подушкой ему служило полено. Потом он

жил в келье коллегии Святого Андрея, и братья-монахи видели, что он в течение целого семестра спал, как святой Алексий,
на доске под лестницей, в одних лишь исподних штанах, сплетенных из соломы наподобие тех подстилок, что стелют в курятниках; сквозь узлы плетения сочилась кровь.
В этой келье стоял крест, собственноручно сделанный им из
двух дубовых плашек и увенчанный черепом. А в темнице толедской тюрьмы он создал четыре свои великие книги — “Восхождение”, “Ночь”, “Гимн” и “Пламя”, написав их на клочках бумаги, которую приносил ему брат Иоанн Святой Марии.

[177]
ИЛ 9/2023

Босоногие братья распевали стихи из “Темной ночи” во время рекреаций, следующих после полуденных трапез. Он же
столь ревностно молился в своей келье, что нередко впадал в
транс, и брат Маврикий сидел подле него, дожидаясь, когда он
придет в себя, ибо когда он вновь обретал сознание, то был
слаб и беспомощен, как малое дитя. Сам же он во время рекреаций, если не находился в беспамятстве, занимался плетением
ивовых корзиночек или вырезал перочинным ножом фигурки
из дерева.
Поскольку все холсты, написанные Жоржем де Латуром,
были предельно просты и лишены названий, они так и остались “темными”. Картина из музея города Монса сначала носила название “Молящийся монах подле умирающего монаха”.
Затем ее переименовали и стали называть “Два монаха в келье”. По мне же, это босоногий святой из Гренады, кармелит,
приблизившийся к Богу, тогда как у его ложа бодрствует брат
Маврикий.
Шарль Стерлинг толкует это полотно так: заслонка скрывает пламя свечи. Монах, чье лицо уже конвульсивно искажено сознанием близости иного мира, держит в руках череп, а
за его агонией следит другой молящийся монах, принадлежащий к тому же ордену.
Поль Жамо толковал его так: экран заслоняет пламя. Святой Франциск, размышляющий о смерти, впадает в экстаз.
Транс преображает его лицо и схватывает судорогой тело.
Один из братьев-монахов присутствует при этом экстазе; он откладывает священную книгу, которую читал Франциску, и воздевает сложенные руки в знак благодарности Господу, пославшему святому ангельское видение. При такой интерпретации
название могло бы быть иным — “Прерванное чтение”.

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

Где скрываешься ты
Во тьме ночи?
Мне хорошо ведом источник, что струится...

24

[178]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

Франсуа-Жорж Паризе говорил, что произведения Латура начисто лишены непосредственности. Он прибег даже к выражению “надуманность Латура”. Святой Франциск держит
глаза опущенными. Это raptus25 святого. Это внезапное и властное вторжение Бога. Немой персонаж вслушивается в то,
что мистик называл “ангельским хором”. Жорж де Латур читал
произведения святого Франциска и святого Иоанна. И название картины могло бы звучать так: “Святой Франциск и ангелы” или “Святой Иоанн, принимающий себя за щегла”.
Картина под названием “Сон святого Иосифа” еще более
таинственна.
Ребенка и старика разделяет стол. На этот стол поставлен
канделябр из красной меди. Слева изображен ребенок; его левая рука поднята, правая простерта вперед. Старик, который
сидит справа, облокотившись на стол, дремлет над книгой, лежащей у него на коленях.
Ребенок, одетый в темно-коричневое платье, очень бледен;
его пол трудно определим. Ворот отделан розовым галуном, талия стянута желтым поясом. Эта фигура, возникающая из
тьмы, может быть, всего лишь призрак, видение. Протянутая
рука не дотягивается до запястья старика. Любопытная деталь:
детская рука не отбрасывает тени на грудь спящего. Призраков
можно узнать именно по этой особенности: их бесплотные тела бессильны отбрасывать тени на окружающие предметы.
Старый человек читал книгу и погрузился то ли в медитацию,
то ли в грезы, то ли в беспамятство, то ли в сон. Призрак, или ангел, или ребенок глядит как бы сквозь старика. Его рот приоткрыт: возможно, он говорит что-то. Поль Жамо считал, что на
картине изображен ангел, облегчающий терзания святого Петра.
Нужно подчиняться своим сонным грезам, заставлять себя
находить в них мотивы решений, которые мы принимаем. В
противном случае мы рискуем пережить их снова при дневном
свете, когда нас одолевает нетерпение. В Евангелии от Матфея
мы находим три ночи, имеющие отношение к Иосифу. Ангел
приказывает спящему Иосифу взять в жены Марию и назвать
ребенка, которого она носит, Иисусом. Ангел приказывает спящему Иосифу встать, взять Иисуса, Марию, осла, фонарь и бежать той же ночью в Египет. Ангел сообщает спящему Иосифу о
смерти Ирода и о том, что теперь он может вернуться вместе со
своим семейством на родину, в Израиль. Вполне вероятно, что
одно из этих вещих сновидений изображено на картине. Но откуда мы знаем, что Иосиф читал?!
А может быть, это и есть сам Матфей: он слушает ангела,
нашептывающего ему божественные откровения, которые
тот запишет в своем Евангелии. Он держит книгу на коленях.

III

[179]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

Это мастер ночной тьмы. Мастер взглядов, обращенных вовнутрь. Мастер опущенных глаз. Он становится богачом. Герцог де ла Ферте любил его: купил у художника шесть его “мраков”. Людовик XIII восхищался им. Дом Кальме26 сообщает,
что в тот день, когда Жорж де Латур представил королю “картину, написанную в его обычной манере и изображавшую святого Себастьяна во тьме, король пришел в такое восхищение,
что тотчас приказал убрать из своей спальни все прочие картины, чтобы оставить одну только эту”. Его полотна коллекционировали Ленотр, Рамбервилье, Лувуа27. Альфонс де Рамбервилье родился в Туле в 1560 году, учился в Тулузе вместе с
Гийомом дю Вер, братом хранителя печатей Людовика XIII.
Он был королевским наместником судебного округа Вика. Это
был человек Возрождения — гуманист, любитель древностей,
коллекционер. Он создал одно из богатейших собраний произведений искусства в Лотарингии. Более всего на свете он ценил в поэзии — стансы, в живописи — тьму, в камнях — античные камеи. Обменивался некоторыми экземплярами из своей
коллекции с Пейреском28. Через посредство Себастьена Крамуази Пейреск покупал гравюры Калло29. Альфонс де Рамбервилье говорил, что он отличается “наивной склонностью к живописи”, и предпочитал покупать холсты Латура. Поскольку
Людовик XIII не спешил с обещанной компенсацией, Рамбервилье до конца жизни писал пространные жалобы, посвященные королевской неблагодарности: “Я вновь обращу помыслы
к самому себе, оплакивая злосчастья просвещенных людей,
возделывающих прискорбно бесплодное поле”. Это письмо датировано 27 марта 1621 года и написано в Вике. В перерывах
между стансами он писал благочестивые книги. В своем труде
“Святой Ливье”30 он сетует на “плачевный вид всех вещей”, освещенных пламенем, и на чувство скорби, вызванное зрелищем пожаров. Слово “плачевный” следует понимать в том же
смысле, что и у пророка Иеремии в “плачах” “уроков тьмы”. К
этому он добавляет: “Ибо я совершенно уверен, что нет ничего более угнетающего душу, нежели примеры из нашей повседневной жизни”. Господин де Рамбервилье стал свояком господина де Латура, и 2 июля 1617 года он был свидетелем на его
свадьбе с Дианой Ленер. Живопись Латура посвящена именно
этому “плачевному виду вещей”, в их домашней наготе.
Он стал богатым и знаменитым. Его полотна покупали капуцины. Все монахи-францисканцы и кармелиты святого
Иоанна Креста, наводнившие Мец, Ренн, Вик и Люневиль,
непременно желали приобрести его картины. В Люневиле

[180]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

на него смотрели почти как на знатного вельможу. В возрасте пятидесяти двух лет он завел псарню и ездил на псовую
охоту. В 1646 году жители Люневиля подали жалобу герцогу
Лотарингскому на художника, владеющего “третьей частью
всей живности, какая есть в Люневиле”: “Господин Жорж де
Латур, живописец, наносит бессчетные обиды людям, содержа у себя такое количество псов, что борзых, что спаниелей,
словно он знатный сеньор и владелец этих мест; он травит
зайцев на наших полях, безжалостно вытаптывая и губя посевы”.
Святой Иосиф в своей мастерской, она напоминает душный, тесный погреб. Это первая большая монохромная картина Латура. Оба персонажа не знают, что на них смотрят.
Жорж де Латур неизменно достигает этого впечатления отстраненности, навечно затянувшейся паузы. Святой Иосиф
худ, и вся его внешность, тело, написанное с потрясающим
реализмом, свидетельствует о перенесенных лишениях; видно, что они и доселе мучат этого человека. Ребенок, принесший свечу, обут в монашеские сандалии, его колени ярко освещены, туника подпоясана под грудью; он похож на
видение. Пальцы руки, держащей шандал, необычайно длинны. Лицо с пухлыми детскими губами источает свет, взгляд
широко открытых глаз устремлен не на то, что находится перед ним, а на нечто большее, отдаленное.
Мужчина — само воплощение физической силы: фартук,
стянутый на поясе, вздувшиеся вены на лбу, напряженные
мускулы рук, огромные кисти, широкие ступни. Взгляд ребенка исполнен мягкости, в нем нет страха — одно лишь созерцательное спокойствие. Предметы на полотне, коричневые и
синеватые, видны как бы сверху: два деревянных бруса, кувалда, сверло, долото. Вид сверла и мускулов наводит на мысль о
воздвигаемом кресте. И становится понятно, о чем так печально грезит юный Бог. В ребенке рождается ощущение своей божественности — как рождается крест под руками его отца. Можно было бы подыскать название для этой сцены,
прибегнув к игре слов, какая возникает иногда во снах: “La
croix cro{t”31. В детстве таится жизнь, предвещающая ребенку
то, что ему суждено претерпеть на своем веку: этим предвестием пронизано все его существо. Сын плотника может окончить свои дни только пригвожденным к дереву. Сын булочника может окончить свои дни только в багряных сполохах
углей, тлеющих в печи на исходе ночи. Ребенок пока еще хранит в тайне свое неизреченное царство: нетерпеливое течение детства оставляет загадку, которую лишь последний
вздох раскроет людям.

IV
32

[181]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

Широко известна фраза Гонса , вновь открывшего для нас Латура в 1900 году: “Как наш бравый Лафонтен спрашивал у первого встречного: ‘Читали ли вы Варуха?’, так и мне не терпится
огласить окрестности вопросом: ‘Видели ли вы странную и очаровательную картину с изображением новорожденного младенца, висящую в музее Ренна?’” На полотне “Новорожденный”
горящая свеча скрыта за поднятой рукой. Эта рука, с ее нерешительным жестом, не то благословляет ребенка, не то оберегает
огонь свечи, но, так или иначе, концентрирует внимание на
крошечном спеленатом человечке, которому в один роковой
день суждено умереть. Младенец сам становится источником
света, который окрашивает материнской заботой лица обеих
склонившихся над ним молодых женщин. У Латура боги лишены нимбов, ангелы бескрылы, призраки не отбрасывают тени.
Никто не может сказать с уверенностью, обыкновенный ли это
ребенок или маленький Иисус. Любая женщина, что склоняется над новорожденным — Мария, бодрствующая над сыном, который умрет. Латур создавал не картины, он создавал образы. В
древнем Риме образами называли восковые маски, снятые с
лиц умерших родственников; эти маски несли в похоронной
процессии, а затем хранили в особом шкафчике в атрии. Такие
“образы” разрешалось иметь только знатным римлянам. Предков называли ларами. Подобия ликов умерших оборачиваются
в наших сонных кошмарах богами.
Живописные произведения не рассказывают то, о чем говорят: они хранят молчание, оставаясь приманчивой загадкой. Они сводят жизнь к короткому обобщению жизни. Они
превращают тайну в самую что ни на есть обыденную вещь и в
то же время неожиданно придают торжественную возвышенность обыденным частицам человеческого существования —
рождению, разлуке, сексуальности, отрешению, молчанию,
тоске, смерти.
Жак Эспри говорил об “экономной роскоши” смирения.
Можно было бы выразиться иначе: священная обыденность.
Почитание святого Иосифа, распространявшееся в течение
всего XVII века, перевело божественное таинство в разряд
повседневных, привычных явлений. Иоанн Креста сделал из
Иосифа святого босоногих братьев. Мерцание свечи, безмолвие и тьма освящают любое заурядное существо, делая его героем вечного мифа, возвеличивая его с помощью простоты и
ночной монохромии. Это величие тем монументальнее, чем
более оно упрощено, и тем упрощеннее, чем гуще оно окутано тьмой.

[182]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

Здесь все уникально — и все двойственно. Любая женщина
подобна Марии — но умирает каждый человек. Мужчину и женщину всегда соединяет извечно одинаковое объятие, если они
любят друг друга, но в тот миг, как они расстаются, их рухнувшее счастье никогда не сравнится с тем, что постигло при разрыве других влюбленных. Ни одна скатившаяся слеза никогда
не похожа на другую, даже если ее вызвало извечно одинаковое
горе извечно одинаковой измены. И умирающий человек — не
просто один из умирающих, даже если смерть, что лишает нас
радости дышать воздухом и видеть свет, всегда, от века неизменна. “Новорожденный” — прямой антипод “Поклонения”. В 1640
году в Париже преподобный отец капуцин Себастьен де Санлис
опубликовал книгу под названием “Светоч Праведника”. На
странице 272 первого тома можно прочесть такой пассаж: “Когда вы смотрите на этих Малюток, что лежат, завернутые в свои
маленькие Пелены, на руках Кормилиц, не кажется ли вам, что
это попросту Пленники, связанные таким образом, по рукам и
ногам, за самые страшные преступления? Но нет, это всего
лишь малолетние рабы, коих грехи их Отцов держат недвижными в сих Путах”. Анна — если это Анна, — изображена в профиль.
Мария — если это Мария, — анфас. Можно различить рыжие волосики, выбивающиеся из-под чепчика младенца. У него еще
нет бровей, глазки закрыты, носик вздернут, пухлые губки приоткрыты — он то ли дышит, то ли испускает дух. Старинное название картины гласило “Женщины, бодрствующие над умершим” или “Мертвый ребенок”. Его тельце туго стянуто
лотарингскими свивальниками. Трудно сказать, кто перед нами, — маленький мертвец или Бог. Если одна из женщин — Анна,
то горькая складка ее губ говорит о том, что она провидит его
трагическую судьбу. Мать опустила глаза, но смотрит не на младенца; ее взгляд устремлен на нечто более далекое, чем тельце,
лежащее у нее на руках. Если это Мария, значит, она видит там,
вдали, Распятие. Как ни удивительно, на ее губах смутно угадывается улыбка — улыбка боли, юности, скорби, гордости.
Спеленатый младенец подобен хлебу в пылающей печи.
Огонь в печи пекаря — неизгладимый отпечаток детства. В 1600
году мальчик заглядывает в узкое жерло топки и ждет, когда же
в этом почти белом пламени поднимутся и зарумянятся хлебы.
Событие, заставившее Жоржа де Латура стать мастером “тьмы”,
совпало, вероятно, с пожаром в Люневиле. Началась Тридцатилетняя война33, Лотарингию разорили французские войска: они
жгли замки, оскверняли церкви, грабили монастыри, уничтожали картины. Его мастерская и все “дневные” картины сгинули в
огне. Вот свидетельство от сентября 1638 года: “Когда пламя охватило и город и замок, то свет его разогнал кромешную ночную

* Другое название картины — “Жена порицает Иова”.

[183]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

тьму и был так ярок, что при нем можно было свободно читать
на узкой дороге, ведущей от Люневиля в Энвиль”. Итак, зарево
пожара, устроенного французами, позволяло читать среди ночи. Безнадежное отчаяние овладело жителями края. Сорняки и
дикие звери заполонили обезлюдевшие деревни. Волки и собаки вытаскивали из могил мертвецов. Жан де Люневиль перечисляет случаи людоедства. Возможно, трагическое всепожирающее пламя, сгубившее Люневиль, смешалось в представлениях
Латура с благодетельным огнем хлебной печи его детства. Нам
неизвестно, что он делал, куда бежал. На город обрушилась чума. Есть сведения о том, что в его люневильском доме от чумы
умерли ливрейный лакей и один из учеников.
Прошение от 1646 года характеризует человека сколь бешеного, столь и гордого нрава. Лишенного всякой жалости. В 1648
году он вступает в драку с городским стражником. Затем избивает палкой крестьянина Флёрана Луи, оставив его в самом плачевном состоянии. Здесь уместно вновь обратиться к Жаку Эспри: “Если бы иметь верное представление о нраве человека,
если бы знать, что он обуян слепой и бурной любовью к самому
себе, каковое чувство делает его яростным, свирепым и безжалостным в отношении других, то это знание избавило бы нас от
труда доказывать, что доброта не является добродетелью”. Всякий творец — жесток. Вспомните Баха или Рамо: сто лет спустя
этим двоим запрещено было носить шпагу; и того и другого обуревало внезапное и неодолимое желание убивать.
В 1648 году умирает Мари. Теперь из десяти детей у Латура
остаются трое — две дочери, Кристина и Клод, и сын Этьен.
Есть двойник Мари. Есть призрак Мари. Но о какой Мари идет
речь? Если верить сказкам, богословам и феям, можно распознать умерших, что возвращаются в мир живых и бродят средь
нас, по отсутствию красок, отражений, теней и прочих следов,
которые люди оставляют обычно на стенах домов и на песке
дорог.
В “Игроках” освещение нельзя назвать дневным, каким
его считают некоторые: источник света расположен слева,
вверху, снаружи, но он необычайно близок и интенсивен.
Почти как слепящие неоновые лампы. Это не дневной свет.
Это безжалостно яркий свет. Безжалостный, словно удары
палки, которыми Латур осыпал крестьянина.
В Эпинале34 можно увидеть картину, саму по себе довольно
“темную”; она называется “Иов” или “Иов, ссорящийся с женой”*. Название это далеко не достоверно. Речь идет, вне вся-

[184]
ИЛ 9/2023

кого сомнения, совсем о другой сцене. Иов из Ура был благочестив и счастлив. Но сатана начал смущать Предвечного. “Если бы этот человек, любящий тебя, пострадал, — сказал сатана
Богу, — он стал бы почитать тебя куда более бескорыстно”35.
Тогда Яхве предал Иова сатане. И его стада были украдены, дети погибли, богатство растаяло, как воск над огнем, но Иов перенес все это с величайшей кротостью. Его жена не могла смириться с тем, что Иов выказывает такое терпение; она денно и
нощно донимала его попреками, говоря: “Довольно с тебя
страданий! Прокляни Бога и умри!”
Всякая женщина — Мария. И всякая женщина — супруга Иова. Эта высокая согбенная фигура возникает из густого мрака,
точно галлюцинация. Может быть, это Сирена, или фиванский
Сфинкс. Или сама Философия, стоящая над ложем уснувшего
Боэция36: она испугала его, а теперь утешает. На ней красное
платье, накрахмаленный, жесткий, словно только что выглаженный фартук сурового полотна, белые манжеты и белый воротничок, на голове белый тюрбан. Просторное одеяние, голова, уткнувшаяся в край картины и склоненная вниз, придают
этой фигуре почти сверхчеловеческий облик великанши. Ее
ноздри и губы презрительно сжаты, согнутые пальцы левой руки напряжены в энергичном жесте, словно подчеркивающем
произносимые доводы. Взгляды мужчины и женщины враждебно скрестились в перепалке. Это нескончаемая ссора между властной богиней и больным, раздавленным человеком.

Картинная галерея

V
Название другой картины — “Женщина с блохой” — также недостоверно. Полуобнаженная женщина давит пальцами блоху. Давит целый мир. Мне кажется, Жорж де Латур, как и все верующие, что посещали “уроки тьмы”, дабы послушать Плач Иеремии
и “гасящие” песнопения, вспоминал при создании этой картины
один из стихов пророка Иеремии: “Смотрю на землю — и вот,
она разорена и пуста, — на небеса, и нет на них света”37.
Это полотно всегда считалось светским. Известны три его
толкования: предродовые боли, кающаяся служанка и женщина, которая давит между ногтями блоху или вошь. Человек изображает на холсте себе подобного. И с детской наивностью
спрашивает, что у него перед глазами. Эта наивность, свойственная детям, близка также к недоумению. Он зачарован человечностью человека, телом, в котором она воплощена, страхом, который его пронизывает, смертью, которой он боится,
светом, который его озаряет. В XVII веке “застывшими картинами” называли то, что мы сегодня зовем натюрмортом. Это за-

VI
В начале 1652 года, 15 января, умирает его жена. 22-го числа
того же месяца умирает его слуга. 30-го числа умирает он сам.
Евфимиан был богатейшим гражданином и префектом Рима.
Он был женат на Аглаиде. У них родился сын, которого нарекли
Алексием. В день свадьбы Алексия, когда его молодая супруга
расстегнула поясную пряжку своей туники, он прикрыл обнаженную грудь ее, посоветовал хранить непорочность и отдал ей обручальное кольцо и пояс, прося жену хранить эти вещи.
Затем он отплыл на корабле в Лаодикию. Оттуда добрался он
до Эдессы, сирийского города, где жители благоговейно храни-

[185]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

стывшие сценки: бабочка или жук, опалившие крылышки над
огнем свечи, женщина, обирающая с себя блох. В тишине
слышно потрескивание тишины; необъяснимое внимание завладевает тем, кто видит; и хочется молиться.
Напряжение — вот что такое барокко, и это же напряжение
есть форма загадки. Классическими кажутся простота изложения, четкость построения фигур, чистота тонов — но только
не антитеза, которая их несет, и не ирреальность, к которой
ведет этот реализм, достигающий крайней степени обнаженности. Паскаль с неистовством фанатика ставит противоположности в один ряд. Латур фиксирует их в недвижном, багряном спокойствии, в говорящем безмолвии. На каждой из
картин, точно в “Фальши человеческих добродетелей” Жака
Эспри, мирские пристрастия и вожделения, порочащие нравы, обнажены и приносят себя в жертву иному миру.
Он никогда не писал пейзажей с небесами, водами, облаками. Не нужно быть Богом, чтобы стать великим. Не нужно желать золота, красоты, богатых уборов, чтобы стать любимым:
достаточно малейшего желания на фоне смерти. Фон полотен
Жоржа де Латура — не черный и не коричневый, не жемчужносерый; его фон говорит: “Мы умрем”.
Мне так и не удалось постичь, почему в этой женщине совершенно не чувствуется эротика, а ведь она и женственна, и
молода, и красива. Сюжет этой сценки, максимально интимной, максимально вульгарной, — почти из жизни шимпанзе
или уистити в зоопарке! — мог бы быть подхвачен Фрагонаром38. Но она бесконечно далека от Фрагонара. Облик этой
охотницы за вшами или блохами дышит необъяснимой серьезностью, необъяснимой скорбью. Ее нагота, чем бы она ни
объяснялась, религиозна. Чтение, молитва, присутствие на
“уроке тьмы” — вот единственные духовные занятия. Это полотно, с его нераскрытым сюжетом, хранит свою загадку.

[186]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

ли отпечаток лика Господня на платке. Алексий раздал всю свою
одежду вместе с исподним и, оставшись голым, стал просить милостыню у ворот церкви Святой Марии Эдесской.
По истечении семнадцати лет он покинул Эдессу, сел на
судно в Остию, пришел во дворец отца своего в Риме. Никто
его там не узнал. Отец велел приютить его. И еще семнадцать
лет он прожил неузнанным в доме отца своего и матери.
Питался он остатками трапез. Жил под лестницей. Почуяв приближение смерти, попросил дать ему стилос и записал
рассказ о своей жизни39.
Императорам Аркадию и Гонорию, а также папе Иннокентию было Божье знамение о том, что во дворце Евфимиана живет Божий человек. Они послали туда людей, дабы те расспросили слуг этого дома. Поскольку выбирать было не из кого,
поиски не заняли много времени: этим человеком мог быть
только нищий, который жил под лестницей. Юный слуга, с факелом в одной руке и письмом папы Иннокентия в другой, склоняется над мертвым, уже окоченевшим святым. Таково общепринятое толкование картины.
Мне кажется, что мальчик-слуга протягивает клочок бумаги, чтобы проверить, не колыхнется ли он от дыхания лежащего: таков был старинный ритуал, принятый у римлян, которые
прикладывали медное зеркало к устам мертвеца и трижды окликали его по имени. Если зеркало не запотевало, тело разрешалось предать огню после того, как с него снимали посмертную маску из разогретого воска.
Итак, я заканчиваю эту барочную череду “образов” с неопределенными сюжетами единственной картиной, чей смысл
не вызывает сомнений: “Образ святого Алексия, написанный
в 1648 году для господина де Ла Ферте”.
Перед нами святой, держащий в руке свиток с повествованием о своей жизни. Слуга, с помощью накрахмаленного лоскутка, удостоверяется, что он испустил дух. Эта картина — сама
по себе винтовая лестница. Святой — истинное воплощение
целомудрия: его туника стянута на шее темно-синим воротом,
тугой кожаный пояс с массивной медной пряжкой не дает приоткрыться одежде, облекающей непорочное тело.
Юный слуга с факелом одет в сиреневый камзол, украшенный синими лентами, и в куртку с ярко-красными рукавами.
На нем иссиня-черные штаны. Колет отделан желтым галуном с оранжевыми выпушками. На голове у него серая шапка — вполне возможно, вытканная руками святого Иоанна
Креста или его брата Франсиско Йепеса. Когда Евфимиан и
его супруга спустились под лестницу, дабы воздать почести
своему сыну, они уже не застали его в живых. Префект Евфи-

[187]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

миан протянул было руку, чтобы вынуть свиток из пальцев
сына, но это ему не удалось. Мать и отец плакали. Папа и оба
императора повелели принести носилки, чтобы доставить
тело в церковь Святого Бонифация в Риме. Это случилось в
16Qе календы месяца августа 398 года.
Мальчик словно играет этим лоскутком в игру “жизнь или
смерть”. Ему неведомо, что он стоит перед первым нищенствующим монахом античного патрицианского Рима. Неведомо, что здесь лежит тот, кто впоследствии прославится как
“человек, решившийся жить неузнанным в доме отца своего”.
Чудится, будто этот безмолвствующий подросток, обнаруживший мертвеца, вот-вот разразится слезами.
Сын Жоржа де Латура не пошел по пути Алексия в Риме. Он
бросил живопись. Стал знатным человеком. Не пожертвовал
своей знатностью ради темного закута под лестницей. Этьен де
Латур — это Алексий, ставший префектом Евфимианом. Он получил должность наместника в Люневильском округе. Не заказал гравюры с картин отца. Не составил его жизнеописания.
Стер все следы незнатного происхождения и красочные воспоминания своей ремесленной юности.
Пожар и французские солдаты успели уничтожить более половины написанных картин. Этьен де Латур подлил в этот
огонь великосветского масла. Из всего наследия его отца, насчитывающего четыреста или пятьсот холстов, осталось двадцать три оригинала, три гравюры и два письма. Да и то пришлось ждать, пока их разыщут Стендаль и его ученик Тэн40.
Вспоминаются слова Эспри: “Никогда я не смирюсь с мыслью о смерти”. В мире, где все идет к смерти, смерть является
фоном нашей жизни. Именно на этом фоне сидят одинокие,
бодрствующие в ночи женщины, глядят на усопших дети, истаивают восковые свечи. Красота взглядов и рук, тел и играющих на них отблесков огня, цветовых пятен на фигурах, на камзолах и сандалиях, на виеллах41 и игральных картах, на кубках
и книгах, на вытянутых, напряженных пальцах — все это сотворено из смерти. Красота — это огонек свечи в грусти, в серебре,
в презрении, в одиночестве. В ночной тьме. Детское дыхание
колеблет его, дуновение угрожает ему, последний порыв ветра
задувает.
Вероятно, именно это и хочет сказать виеллонист: “Вы,
созерцающие полотно, что находится перед вами, видите на
нем единственного свидетеля вашего видения — слепого.
Этот человек, не видящий вас, вопит от боли, но вы его не
слышите”.
На одном из своих первых полотен Латур, по примеру учеников Апеллеса42, изобразил муху. Его последняя картина — это

43

[188]
ИЛ 9/2023

блоха . У слепого, поющего свою безмолвную песнь, странный
облик — полубезумное лицо нищего калеки. Этот холст — живописное воплощение “silentium loquens”44 — немого крика. Источник света находится слева, за пределами картины. На человеке серый плащ, белые, пожелтевшие и рваные, чулки,
коричневые башмаки с розовой шнуровкой. На его виеллу уселась большая синяя муха.
Это мотылек, обжигающий крылышки над свечой. Новорожденные младенцы ведут себя так же: неодолимая тяга к
свету пересиливает страх ожога, а потом они визжат от боли.
Для языческого Рима Алексий, сын Евфимиона, вовсе не
был образцом наивысшей добродетели. Муций Сцевола45 — вот
кто явился, в глазах Отцов, символом мужества: он держал руку
в огне, стойко перенося боль и сжигая собственные пальцы,
как чужие. Чем ближе подходим мы к огню, тем яснее становится, что он живет лишь количеством топлива, потребного для
его горения. Чем скорее оно сделает пламя более жгучим, угли
более багряными, блеск более ослепительным, тем скорее само
обратится в “ничто”. То, что стремится в жерло раскаленной
печи, чтобы стать “больше ничем”, корчится и исчезает, точно
иллюзия, в дрожащем, прозрачном ее жаре. Это оно, то самое
“дальше — ничто”, кричит сквозь треск огня. Это оно, “дальше — ничто”, раскаляется добела в языках пламени, которому
нельзя подставить лицо, не вскрикнув от боли. Это — Бог.

Картинная галерея

Биография Жоржа де Латура
1593. Рождение Жоржа де Латура в Вик-сюр-Сей, небольшом лотарингском городе, находящемся под эгидой епископства Меца. Он — второй сын булочника Жана де Латура и его жены Сибиллы Мольян.
1593—1605. Детство Жоржа де Латура проходит в Вике, но
об этом периоде не осталось никаких документальных свидетельств, за исключением актов о крещении пятерых братьев и
сестер.
1605—1610. Неизвестно также, где Латур обучался живописи; возможно, он осваивал это искусство в Лотарингии, в частности в Нанси, где жили в то время многие художники, например Белланж и Клод Израэль.
1610—1616. Есть вероятность того, что Латур побывал в Италии, где завершил художественное образование и открыл для
себя Караваджо. Но и об этом путешествии нам ничего не известно.
1616. Возвращение в Вик.

[189]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

1617. Жорж де Латур женится на Диане Ленер, дочери казначея герцога Лотарингского. Этот брак вводит его в круги местной знати.
1618—1619. Кончина отца и тестя Латура.
1619. Рождение его старшего сына Филиппа.
1620. Жорж де Латур поселяется в Люневиле, где для герцога строят замок. Генрих II Лотарингский жалует ему грамоты,
дающие привилегии, близкие к дворянским. В том же году он
берет себе в ученики Клода Баккара из Люневиля.
1621. Рождение Этьена, второго сына Латура и единственного из его детей, известного как живописец.
1623—1624. Генрих II Лотарингский приобретает две картины Латура.
1625—1631. Латур ведет жизнь мелкопоместного дворянина.
Нет никаких документальных свидетельств о его творчестве этого периода, но известно, что он получал множество заказов. В
1626 году Латур берет второго ученика, Клода Руане из Ремирмона. Упоминания его имени в нотариальных актах встречаются все
чаще и чаще, что говорит об уважении, которым он пользовался.
1631—1635. Период войны между Францией и Лотарингией.
Эпидемия чумы. Люневиль разграблен и сожжен, что объясняет
исчезновение большей части картин Латура, созданных к тому
моменту. Имя Латура больше не встречается в течение долгого
времени, и это наводит на мысль, что он переехал в Антверпен.
1636. Жорж де Латур берет нового ученика, своего племянника Франсуа Нардуайена, но тот довольно скоро умирает от чумы.
1638. Возобновление военных действий между Францией и
Лотарингией. Люневиль снова разграблен и подожжен.
1639. Латур едет в Париж, где, видимо, намерен обосноваться, судя по тому, что берет там в ученики Гийома Рюэ. В декабре того же года он приезжает в Нанси, где впервые упоминается как штатный художник короля Людовика XIII.
1641—1642. Он затевает судебную процедуру, имеющую целью подтвердить привилегии, дарованные ему герцогскими
грамотами в 1620 году.
1643. Он берет еще одного ученика, Крестьена Жоржа.
1644. Латур получает серию заказов от города Люневиля, для
ежегодного подношения губернатору Лотарингии, маршалу де
Ла Ферте-Сенектеру; первый из холстов называется “Рождество”.
1645. Латур подписывает и датирует “Слезы святого Петра”,
первое произведение, авторство которого не вызывает сомнений.
1646. Его сын Этьен впервые упоминается как художник; отныне он, по всей видимости, должен будет помогать отцу в его
творчестве.

[190]
ИЛ 9/2023

1647. Этьен де Латур женится на дочери богатого торговца
из Вика.
1648. Смерть Мари, дочери Жоржа де Латура. Из десяти детей у него остаются лишь трое — дочери Кристина и Клод и сын
Этьен. Жорж де Латур берет нового ученика, Жан-Никола Дидло; из записи в их договоре следует, что тому придется также позировать своему учителю. Произведения художника продаются
по очень высоким ценам (700 и более франков за картину).
Жорж де Латур богат; теперь он держит у себя псарню и увлекается псовой охотой. Он пишет “Образ святого Алексия” для господина де Ла Ферте.
1650. Рождение внука, Жан-Ясента. Он подписывает и датирует “Отречение святого Петра”.
1652. Жорж де Латур умирает 30 января, через несколько
дней после смерти жены и слуги; всех троих уносит чума.
1654. Его сын Этьен, в свою очередь, получает должность
штатного художника короля. Он бросает живопись и добивается должности наместника Гийяжа.
1670. Этьен де Латур получает дворянскую грамоту.

Картинная галерея

Комментарии
1. Таллеман де Рео Жедеон (1619—1692) — французский писатель, автор “Занимательных историй”, описывающих нравы
французских придворных во времена Генриха IV, Людовика
XIII и Фронды.
2. Вик-сюр-Сей — городок на севере Франции, в Лотарингии.
3. “Уроки тьмы” (от фр. “Le»ons de Tеnfbres”) — особый
жанр церковной музыки французского барокко.
4. Плач Иеремии, 3:2, 4—6.
5. Томас Луис де Викториа (1549—1611) — испанский композитор. Томас Таллис (1505—1585) — английский композитор.
Марк-Антуан Шарпантье (1635—1704), Мишель Ламбер (1610—
1696), Мишель Ришар Делаланд (1657—1726), Франсуа Куперен
(1668—1733), Жан Жиль (1668—1705) — французские композиторы.
6. Пьер де Берюль (1575—1629) — французский кардинал, основавший во Франции орден кармелитов и оказавший большое
влияние на религиозную жизнь страны. Жан Дювержье де
Оранн, аббат Сен-Сиран (1581—1643) — французский теолог,
янсенист. Жак Эспри (1611—1677) — политический и религиозный деятель, оратор и писатель, автор двухтомного произведения “Фальшь человеческих добродетелей”.

[191]
ИЛ 9/2023

Паскаль Киньяр. Тьма и безмолвие. Жорж де Латур

7. Контрреформация — религиозное движение середины
XVI — середины XVII вв., боровшееся против распространения
протестантизма в странах Западной Европы.
8. Эпифания (Богоявление) — религиозный праздник, отмечаемый 6 января.
9. Ленен — имеется в виду один из троих братьев Ленен,
французских живописцев XVII в., Антуан (ок. 1588—1648), Луи
(ок. 1593—1648) или (более вероятно) Матьё (1607—1677).
10. Жан Расин (1639—1699) — французский поэт и драматург.
11. Луи Расин (1692—1763) — французский писатель, младший сын Жана Расина.
12. Книга пророка Варуха (ок. II в. до н. э.) — ветхозаветные
покаянные молитвы и тексты.
13. Никола Пуссен (1594—1665) — французский живописец и
график.
14. Симон Вуэ (1590—1649) — французский живописец и график.
15. Геррит ван Хонтхорст (1590—1656) — голландский живописец, рисовальщик и гравер.
16. Пьер Николь (1625—1695) — французский богослов и писатель.
17. Шарль Стерлинг (1901—1991) — польский искусствовед,
художественный критик, многие годы работавший во Франции.
18. Поль Жамо (1863—1939) — французский художник и художественный критик.
19. Пьер Сегье (1588—1672) — канцлер в правление королей
Людовика XIII и Людовика XIV.
20. Анна-Женевьева де Бурбон-Конде, герцогиня де Лонгвиль (1619—1679) — активная участница Фронды.
21. Здесь: ораторий — французская конгрегация священников, носившая имена Иисуса и Непорочной Девы Марии. Основан в 1611 г. кардиналом Берюлем (см. комм. 6) по принципу
римского оратория.
22. Имеется в виду Хуан де ла Крус (в миру Хуан де Йепес-иАльварес, 1542—1591) — испанский католический мистик и поэт. В результате разногласий “босоногих кармелитов”, к которым он примкнул, и “умеренных” был заключен в толедскую
тюрьму, где и создал четыре основных своих произведения —
“Восхождение на гору Кармель”, “Ночь тьмы”, “Духовный гимн”
и “Пламя живой любви”. Принцип “nadas” (в переводе с исп. —
ничто) диктовал полный отказ от мирских благ и чувств с целью
достижения смирения и единения души с Богом.
23. Имеется в виду Тереза Авильская (1515—1582) — испанская монахиня, создавшая в Испании орден босоногих карме-

[192]

Картинная галерея

ИЛ 9/2023

литок и в 1526 г. возведенная папой Пием XI в сан Учителя
Церкви.
24. Франсуа-Жорж Паризе (1904—1980) — французский искусствовед и художественный критик.
25. Raptus – раптус (лат.), приступ неистового возбуждения,
импульсивный порыв.
26. Дом (Огюстен) Кальме (1672—1757) — известный французский богослов, евангелист, автор, в частности, таких трудов
как “История Ветхого и Нового заветов и евреев” (1718) и “Исторического, критического, хронологического, географического и литературного словаря Библии” (1720).
27. Андре Ленотр (1613—1700) — французский архитектор и
ландшафтный дизайнер. Франсуа-Мишель Летелье, маркиз де
Лувуа (1659—1691) — французский политический деятель.
28. Никола-Клод Фабри де Пейреск (1580—1637) — французский ученый-астроном и коллекционер живописи, в частности,
обладатель большой коллекции холстов Рубенса.
29. Себастьен Крамуази (1584—1669) — французский книгопечатник. Жак Калло (1592—1635) — французский рисовальщик
и гравер.
30. Святой Ливье (Ливарий, V в.) родился во Франции, близ
Меца, сражался в Италии с гуннами, попал в плен и был обезглавлен за отказ изменить веру.
31. «Крест растет» (фр.) — каламбур: оба слова звучат пофранцузски одинаково.
32. Луи Гонс (1846—1921) — французский искусствовед и художественный критик.
33. Тридцатилетняя война (1618—1648) началась в Германии с религиозного конфликта между католиками и протестантами и захватила почти все государства Западной Европы.
34. Эпиналь — французский город на реке Мозель (департамент Вогезы), где есть знаменитая фабрика по печатанию цветных “лубочных” картинок на религиозную и мирскую тематику.
В этом же городе находится так называемый Ведомственный
музей древнего и современного искусства.
35. Ср.: Книга Иова, 1:9—11: “И отвечал сатана Господу, и
сказал: разве даром богобоязнен Иов?.. Дело рук его Ты благословил... но простри руку Твою, и коснись всего, что у него, —
благословит ли он Тебя?”
36. Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (480—524) —
христианский философ и римский государственный деятель,
автор труда “Утешение философией”, написанного в тюрьме,
где Боэций ожидал казни после обвинения в заговоре против
императора Теодориха.
37. Книга пророка Иеремии, 4:23.

38. Жан-Оноре Фрагонар (1732—1806) — французский художник и график, в один из периодов своего творчества изображавший семейные и сентиментальные сценки.
39. Святой Алексий, человек Божий, умер в 417 г.
40. Ипполит Тэн (1828—1893) — французский литературный
критик, философ и историк.
41. Виелла — старинный музыкальный струнный инструмент, род лиры.
42. Апеллес (IV в. до н. э.) — самый знаменитый греческий
художник.
43. Эту фразу можно толковать двояко: французское слово
“la puce” переводится и как “блоха” (которая незримо присутствует на картине “Женщина с блохой”), и как “загадка, не дающая покоя”, о которой Киньяр говорит, имея в виду картину
“Виеллонист”.
44. Silentium loquens — красноречивое молчание (букв.,
лат.).
45. Кай Муций Кордус Сцевола, прозванный “левшой” (VI в.
до н.э.) — легендарный римский воин. Во время войны с этрусками проник в лагерь врагов, чтобы убить их вождя, был взят
в плен и сжег над огнем правую руку — в доказательство того,
что не боится пыток.

[193]
ИЛ 9/2023

“Смеяться, право, не грешно...”
[194]

Поуп и другие

ИЛ 9/2023

Составление, перевод с английского и вступление Ильи Кутика

Данная подборка составлена по рукописи книги “Весь Поуп и ценимые им
поэты” в моем переводе. К сожалению, по соображениям места, в нее смогли войти лишь короткие стихотворения, а в XVII-XVIII веках поэты писали
длинно: самыми важными у них считались поэмы и пространные посланияэпистолы. Тем не менее стихи покороче у них тоже были.
Александр Поуп (1688—1744), самый крупный английский поэт XVIII
века, представлен здесь своими относительно ранними стихами (он начал
писать вполне “взрослые” стихи в тринадцать лет и напечатал их все в уже
зрелом возрасте; обычно они открывают собрание его сочинений). Поуп
был католиком в протестантской стране, что было весьма непопулярно: за
католицизм преследовали, особенно (если говорить о временах, близких
Поупу) в царствование Вильгельма III Оранского (1650—1702), свергнувшего с трона Якова II в 1688 году за его скрытый католицизм. Поуп ненавидел Вильгельма, но у него были и предшественники, например, великий
Джон Драйден (1631—1700), тоже католик, без которого путь Поупа в поэзии был бы гораздо труднее. Вслед за Драйденом (1697) Поуп написал
свою “Оду к Музыке” (1708), представленную в этой подборке. Начинал же
Поуп как переводчик античной поэзии, которым он и оставался до конца
жизни, позднее переведя на английский “Илиаду” (1715—1720) и “Одиссею” (1726). Оба перевода, как и его ранние опыты, были осуществлены
“героическим куплетом”, то есть пятистопным ямбом с парной рифмой,
ставшим английским аналогом гекзаметра. (Некоторые свободные версии
представлены в этой подборке, считаясь не переводами, а вполне оригинальными стихами “по мотивам”.)
Важно отметить и то, что этот самый популярный метр английской поэзии XVI—XVIII веков, вершиной которого считаются произведения Поупа,
активно разрабатывался разными поэтами — Поуп подхватил их эстафету
и довел его до совершенства и логического завершения. Но не только
Драйдену обязан Поуп. Без Мэтью Прайора (1664—1721), практически неизвестного русскоязычному читателю, совершенно непредставимо одно из
знаменитейших его сочинений, поэма “Элоиза — Абеляру” (1716). Прайор
известен был во всем мире своими длинными поэмами, самой прославленной из которых были “Генри и Эмма” (1708). Поэма эта, достаточно возвышенная по слогу, была тоже посвящена Хлое, лирической героине боль-

© Илья Кутик. Составление, перевод, вступление, 2023

[195]
ИЛ 9/2023

Поуп и другие

шинства стихотворений Прайора. Здесь представлены некоторые из них.
Большинство коротких стихов “к Хлое” существуют внутри жанра “фривольной поэзии”, которая была чрезвычайно популярна в Англии XVII—
XVIII веков. Ее родоначальник Джон Уилмот, граф Рочестер (1647—1735),
был гораздо менее целомудрен в словесном плане, чем Прайор, которого
тем не менее некоторые критики тоже обвиняли в непристойности, чему
возражал позднее великий критик Сэмюэль Джонсон (1709—1784), не находивший в них ничего скандального. Другими словами, Прайор легко переходил от “высокого штиля” к “низкому”, что тоже в немалой степени способствовало его популярности.
Другие два автора в данной подборке принадлежат не к предшественникам Поупа, а к его последователям, хотя и настроенным не столько апологетически к своему мэтру, сколько диалогически или прямо критически.
На русский их до меня не переводили. Бывшая близкая подруга Поупа, Леди Мэри Уортли Монтегю (1689—1762), стала его главным литературным и
светским врагом, а тот, в свой черед, регулярно пинал ее в своих сатирах
или под именем “Леди Мэри”, или под именем “Сафо”. Несмотря на эту вражду, феминистка Леди Мэри была очень незаурядной поэтессой. Ее баллада “Любовник”, представленная здесь, пользовалась колоссальным успехом, о ней, спустя десятилетия, с восторгом упоминал Лорд Байрон. В
отличие от многих других поэтов, Леди Мэри, хотя большинство ее стихов
тоже написаны пятистопным ямбом, любила экспериментировать. Читатель найдет в подборке как четырехстопный анапест в “Любовнике”, так и
пятистопный ямб в стихотворении, адресованном ее неудавшемуся самоубийству от любви.
Джордж Литтелтон (1709—1773), тоже абсолютно неизвестный нашему читателю, был очень заметной литературной и политической фигурой в
свое время. Как политик он был в оппозиции к правительству вигов в парламенте, а также долгое время слыл самым близким человеком к Принцу
Уэльскому Фредерику, будущему королю Георгу III (1707—1751), служа
его секретарем. Как поэт он был известен своей “гражданственностью”
(подобно нашему Рылееву) и пытался наставить Поупа на этот путь (как тот
же Рылеев пытался заразить своей “гражданственностью” Пушкина). Этим
попыткам посвящено одно из двух стихотворений Литтелтона в этой подборке, адресованное Поупу. Помимо стихов, Литтелтон был автором самого прославленного эссе о творчестве Поупа, которое часто воспроизводилось в качестве предисловия к его стихам. Его стихи, более “фривольные”,
чем “гражданские”, пользовались успехом и в XIX веке, повлияв на
“легкие стихи” романтиков. К ним принадлежит первое стихотворение
Литтелтона, представленное в подборке.

Александр Поуп
[196]

“Смеяться, право, не грешно…”

ИЛ 9/2023

Псалом 911
Я существую под крылом Твоим,
Меня Твой просвещает серафим,
Тебе я плачусь горько, как белуга, —
Позволь мне почитать Тебя за друга!
От нечестивых, Господи, спаси,
Коль слышишь вопль Ты мой на небеси!
От молнии, когда яреет туча
И гром гремит, свои глазищи пуча,
А в чаще возрастает буревал,
Меня Ты беспрестанно охранял.
Я праведен, живу спокойно день я,
И ночью мне не снятся привиденья.
Я знаю, что в бою меня хранит
Твой, надо мною распростертый, щит:
Свистят все стрелы мимо, а лодыгам
Не страшен огнь, что прогорает мигом,
Хоть тысячи сгорают в нем дотла;
Вокруг меня в бою — куча мала,
Однако в ней и грешников немало;
На павших я смотрю, подняв забрало!
Ты — в небесах, и Ты недостижим,
Недвижен Ты, но вечный пилигрим,
Вокруг тебя народ ангелолицый,
И воздух густ от тамошних милиций:
Они своих не пожалеют крыл,
Чтоб защитить Тебя, где б Ты ни был.
Они приказы свыше чтут, а снизу
Путь расчищают смертным к парадизу.
Дави, Господь, асписовых гадюк
И василисков, чтоб им был каюк,
Буди драконов в темных их пещерах
И львов гони Ты взашей желто-серых!
“Се Я — Господь! И в бедах Я с тобой,
Пусть не страшат тебя ни громобой,
Ни грешники, чей гнев жив и поныне, —
Я вижу всё и полон благостыни!

1. Написано в 1710 г., опубликовано в 1717 г. (Здесь и далее — прим. перев.)

Как злоумышленники ни вреди,
Не бойся их — прижмись к Моей груди!
Осыплю я тебя дарами всеми
И дам прожить в сем мире, как в Эдеме;
Когда ж придет пора уйти за край,
Тебя введу Я в настоящий Рай!”

[197]
ИЛ 9/2023

Две адаптации [автоэпитафии] Императора
1
Адриана
I. adriani morientis ad animam, или
Умирающий язычник к своему уходящему
2
духу
Дух! огонек блуждающий!3 Ужели,
Согрев меня, ты именно теперь
Решил уйти? Ты гость был в этом теле.
Любимый гость! И вот спешишь за дверь.

1. Оба стихотворения (их часто называют “два Адриана”) были написаны,
скорее всего, “параллельно”, между 1712 и 1713 гг. (датированию обоих
посвящено несколько монографий), и опубликованы только посмертно, в
1730 г. Прилагая “Оду” к своему письму издателю журнала “Спектейтор”
(“The Spectator”, 1711—1714; рус. “Зритель” или “Наблюдатель”) Ричарду
Стилу (1672—1729), Поуп писал: “Вот тебе моя ‘Ода’; как говорил Каули,
‘совсем еще тепленькая, прямехонько из башки’. Она сложилась у меня сегодня именно что в голове, в самом начале утренней прогулки. Но ты сам увидишь, что она плод не исключительно вдохновения, а что, сочиняя ее, я держал в голове как стихи Адриана, так и прелестный фрагмент Сапфо”. О
каком точно фрагменте говорит Поуп, неизвестно; можно только предположить, что это фр. 49: “Смерть есть зло. Самими это установлено богами: /
Умирали бы и боги, если б благом смерть была” (перевод В. Вересаева).
2. Английских и русских переводов “Animula, vagula, blandula”, не считая
вариаций, очень много. Для сравнения с адаптацией Поупа (буквально
“упрощенной версией” стихотворения Адриана), приведем перевод
Г. Дашевского: Душа моя, шаткая, ласковая, / тела и гостья и спутница, /
в какие места отправляешься, / застылая, бледная, голая, / и не пошутишь,
как любишь?
3. “Огонек блуждающий” (перевод А. Штейнберга); свое определение для
Духа/Души, англ. “wand’ring Fire”, Поуп позаимствовал у Джона Мильтона
(см. “Потерянный Рай”, кн. IX, ст. 634—642).

Поуп и другие

Куда ж теперь ты? под какие кровы?
В какие мраки ты идешь, мой дух?
Ты был шутник почище записного!
Дрожишь, мигаешь, движешься, потух.

II. Умирающий христианин к своей душе,
Ода
[198]
ИЛ 9/2023

Искра Божья, ну же! смело
Вверх лети! лети из тела!
Смерть — дорога к благодати,
Там — за страхом и за болью.
Мать-Природа, из объятий
Отпусти ее на волю!
Шепчет ангел тонко-тонко:
“Улетай, душа-сестренка!”
Чувства всасывает бездна,
Слух и зренье умыкая.
О Душа, ответь мне честно:
Это — Смерть? Она — такая?
Мир потух; исчез; но выше
Вижу свет я! звуки слышу!
Ну же, вверх, смелее! Стало
Звуков больше! больше Света!
Смерть! так где же твое жало?
Ад! где же твоя победа?1

Ода к Музыке в День св. Цецилии2

“Смеяться, право, не грешно…”

I
О Девять, сойдите с Парнаса, сойдите
И пойте! — Чтоб музыка горнего мира
Напружила сонные струнные нити,
Пением реанимируйте лиру!
Хоть сердце легко разжалобить лютней,
Нету печали больней и уютней;
Фанфара горластая хоть и грозится
Стены обрушить и черепицу,

1. Слова Апостола Павла: “Смерть! где твое жало? Ад! где твоя победа?” (1
Кор. 15:55.)
2. Написано в 1708 г., опубликовано в 1713 г. Поуп сочинил свою версию оды
в ответ на знаменитую оду Джона Драйдена (1631—1700) на День св. Цецилии, известную как “Пир Александра” (1697).

Ей с Иерихонской трубой не сравниться.
Но медленна поступь и лавровенчанна
Торжественных нот духового органа:
Вот уже гулы его неземные
Раковины наполняют ушные,
Делаясь громче и громче по ходу
Перемещения вглубь небосвода.
Мелодия зреет, как облако — громом,
Сияющим, яростным, многопудовым,
Но голос ее очистительной вести,
Столь царственно взреяв
До эмпиреев,
Рушится и умирает на месте.

[199]
ИЛ 9/2023

II
Без Музыки будет наш ум или слишком
Развязным умом, или низким умишком,
А чувства не смогут в груди удержаться
Без Музыки выверенных интонаций.
Если же душу заботы стеснили,
То Музыка даст ей свежие крылья.
Она распаляет солдат перед сечей
И пестует мазь для сердечных увечий.
С ней Грусть-Тоска поднимает ресницы,
Морфею не спится и не лежится,
Лень-Матушка вдруг не выглядит соней,
А Зависть роняет змей из ладоней;
А Страсти внутри нас кончают интриги
Плести, как в Парламенте — Тори и Виги

Когда же мы взяться должны за оружье,
То Песнь пробуждает действие в муже!
Так с лирой Фракийца семиголосной
Арго плыл быстрее, помня, что сосны
На звуки ее с Пелиона сходили,
Став после хребтом его острого киля;
Гребцы ж превращались, плечи расправя,
В полубогов, слыша песни о Славе,
Звучащую лиру взяв в полукружье,
И каждый щитом потрясал семислойным
И меч обнажал, скучавший по войнам,
А волны ей вторили молотобойным
Раскатом: “К оружью! К оружью!”

Поуп и другие

III

IV

[200]
ИЛ 9/2023

Когда ж сквозь Аид, под надрывные стоны
С объятых огнем берегов Флегетона,
Любовь, что, как Смерть, безотменна,
Вела к селениям тлена
Певца своего, то какие
Ему, творцу Мусикии,
Пришлось выслушивать звуки?
Огня трещанье,
Лопанье тканей,
Вопли за гранью
Воображенья
От вечного жженья,
И вой из селений,
Где бледные тени
От вечной корчатся муки!
Но чу! Чуть он лиры своей позлащенной
Коснулся, как смолкли все вопли и стоны!
И камень вдруг замер Сизифов,
И колесо Иксиона застыло,
И вновь ощутили древнюю силу
Герои великие мифов,
А Фурий обмякшие волосы-змеи
Заслушались лиры, подняться не смея!

“Смеяться, право, не грешно…”

V
Во имя всех вод пятиструйных; во имя
Полей Элизийских и бриза над ними
Со смежного берега Леты;
Во имя счастливцев, бредущих без целей
По желтоцветущим лугам Асфоделей;
Во имя бессмертного лета
В тени Амарантов с густым ароматом;
И теней героев в доспехе помятом,
Их смолкшего зычного клика;
Во имя любовников, что и вне круга
Земного, находят в Аиде друг друга,
Верни мне, верни Эвридику! —
Так пел он, и Гадес с душою как стужа,
И жестокосердая Персефона
Растрогались лиры мольбой многозвонной,
Жену возвратив ее мужу.
Так Песня своим семиструнным разрядом
Восторжествовала над Смертью и Адом!

Любви не удержит ни Фатум,
Ни девятикратным обхватом
Стикс, как не могут стихии
Сдержать Мусикии!

[201]
ИЛ 9/2023

VI
Ах, он обернулся, от света моргая,
И вновь умирает жена дорогая!
Не убивал ты жену! Не саму же
Любовь тогда ставить в вину ее мужу!
Но в горы бежит он — только б подальше
От слух изнуряющей фальши
Фонтанов — к широкой стремнине
Гебра; и там он,
Отныне
Певец неизвестный,
Один в Поднебесной,
Блуждает и горькие пени
Возносит к исчезнувшей тени,
Моля ее лишь о прощенье!
Но гневные Фурии скопом
Гонят Поэта по тропам
Гема к снежным Родопам.
Он же, как вырвавшийся из укрытья
Эвр, к Эвридике мчится по склонам
Под бубны Менад с их треском и звоном:
“Он умирает, смотрите!”
Но вместо предсмертного крика
Дрожит на губах Эвридика,
A горы глухо и дико
Разносят от пика до пика
Эхо “О Эвридика... дика... дика...”

Смягчает телесные Музыка муки,
Волшбой может Року связывать руки;
Утихомиривать душу и даже
Раж музыкальные могут пассажи.
Святая Цецилья сделала целью
Музыки стать благочестья моделью,
Дольние радости опередивши
Теми из них, что даруются свыше.
Когда же, звучаньем идучи в гору,

Поуп и другие

VII

[202]
ИЛ 9/2023

Орган присоединяется к хору,
Ангелы в небе, привыкшие к чуду,
Свой слух преклоняют долу, откуда
По звукам растущим — ступень за ступенью —
Мелодия движется в их направленье.
Барды забыли Орфееву лиру,
Нынче Цецилия — Музыки жрица:
Та сдернула мрак с Подземного Мира,
Эта ж к Небесному учит стремиться

Мэтью Прайор
Голубка

1

Неужель небожителей гнев так
упорен?

Вергилий2

Стихи Вергилия священны,
И в них описывалось, как
Устраивали боги сцены.
Чей пыл с ним спорить не иссяк?
Что у богов терпенье хрупко,
Я докажу без лишних мук.
Итак: любимая голубка
Венеры испарилась вдруг.

“Смеяться, право, не грешно…”

Под руководством Купидона
Голубки поиск начался.
Пообещал он разъяренно
Перевернуть здесь всё и вся.
“Я знаю, — он сказал, — кто лику
Бессмертных бросил вызов, но

1. Опубликовано в 1718 г. Мэтью Прайор является одним из родоначальников “фривольного стиха”, который считался современниками либо слишком вульгарным, либо “вполне естественным”, как это полагал, в частности, Сэмюэль Джонсон. Это стихотворение — один из примеров того, как
Прайор умел переходить от “высокого” стиха к более “низкому”.
2. “Энеида”, кн. I, ст. 11. Перевод С. Ошерова.

Мне надо отыскать улику,
Чтоб за звеном раскрыть звено.”
Похожую на жезл констебля,
Стрелу потолще он вострит,
Вид полицейского приемля, —
Тут прыснул бы и Гераклит1.

[203]
ИЛ 9/2023

Его отряд малюток-путти
Сопровождал с огнем, а матьВенера в маске на маршруте
Успела сзади к ним пристать.
Все вместе в некотором раже
Спешат туда, где Хлоя спит.
(То, что ее винили в краже
Голубки, нет, не знал пиит.)
Уж колокол на Сент-Дунстане
Час ночи пробил, — Хлоя ведь
Живет в той части, где дворяне
Спят по ночам, не слыша медь2.
Пинком ей вышибают двери.
“Что? люди? и в такой-то час!
Так громко?” — Кто бы от потери
Престижа нынче Хлою спас?
Все мчат наверх, к ней прямо в спальню,
Но Сьюзан тут как завелась:
“Спасите! воры!” Нет скандальней
Служанки воплей: “Мерзость! Грязь!”

1. Гераклит Эфесский (ок. 544 — ок. 483 до н. э.) — древнегреческий мыслитель, основоположник диалектики, которого современники называли “темным” и “плачущим” философом. Сюжет плачущего Гераклита и смеющегося Демокрита Абдерского (ок. 460 — ок. 370 до н. э.) был очень популярен в
европейской культуре и запечатлен, в частности, на фреске Донато
Браманте (1477).
2. Восточная церковь Святого Дунстана располагалась в центре Лондона, в
Сити. Названа так в честь бывшего епископа Кентерберийского (959—988)
Дунстана (909—988). Ее строили с 1100 по 1391 г. Церковь сильно пострадала от Великого пожара 1666 г., но ее отремонтировали в 1695—1701 гг.
Была разрушена в ходе немецких бомбардировок Лондона во время Второй
мировой войны, сейчас среди ее руин разбит сквер с фонтаном.

Поуп и другие

Уж три часа, как нимфа наша
Спала, обычно к десяти

Ложась в постель, но эта каша
Ее ошпарила почти.

[204]
ИЛ 9/2023

Она проснулась в изумленье
И так рекла: “О Купидон,
Зачем своей гигантской тенью
Ты мирный мой смущаешь сон?
Ты видел зайца, что, прижамши
К спине два уха, смотрит в лес,
Где гончие за цвета замши
Косулей гонятся? А стресс
У куропатки, что боится
Взлететь и стелется во ржи,
Когда над нею сокол-птица
Выделывает виражи?
Тогда ты знаешь ужас девы,
Кто, от подушки оторвав
Головку, зрит то место, где вы
Толпитесь худшей из орав.”
Венера встала за задирой
Неузнанной, но дом запах
Так сильно амброю и миррой,
Что Сьюзан ах, — вскричала, — ах!

“Смеяться, право, не грешно…”

Не будет более в Венере
Нуждаться данный эпизод.
И к Хлое, закрывая двери,
Так обратился бог Эрот:
“Повестка вот на имя Хлои,
Где ей предъявлена вина,
Прочти, за похищенье злое
Голубки в роли скакуна
У матери моей, богини.
Каким ты этого путем
Добилась, мы узнаем ныне,
Пока же мы осмотрим дом.”
Внезапно Хлоя вся зарделась,
Как будто куст аж целый роз

На простыни обледенелость
Рассыпал тот, кто их принес.
“Ты разве не девиц зараза,
Не вдов кумир? Не Купидон?”
“Я — он!” — “Так почему экстаза
Не вызываешь ты у жен,

[205]
ИЛ 9/2023

А ломишься в мои покои?
Учти, что, встретив мать твою,
Я ей в сердцах задам такое,
Чего от всех не утаю!
Диана с Гебой, две богини,
Меня хранят! Хоть сто пугай
Меня ты раз, здесь нет в помине
Голубки, но есть попугай.
Обыскивай мою квартиру
Хоть вдоль и поперек в ночи,
Голубки не найдешь, задира,
На столике вон том — ключи.”
Во все коробки, в каждый ящик,
Во все оборки и меха
Залез Эрот, чему рассказчик
И посвятил аж два стиха,
Ан нет нигде голубки, снова
Идет он к Хлое. Сьюзан тут
Рассвирепела и готова
Все высказать ему: “Ты — плут!

“Не стоит, право, так яриться,
Ведь знают все: дабы уснуть,
Нет лучшего гнезда для птицы,
Чем девичья тугая грудь.”
“Что ж, обыщи меня! — вскричала
Тут Хлоя. — Кинфия пусть мне

Поуп и другие

Зачем ты трогал Хлои тряпки?
А, может быть, голубка в том
Вон до смерти угрелась тапке
Или в заварке с кипятком?”

Поможет скинуть одеяло,
Представ в рубашки белизне!”

[206]
ИЛ 9/2023

Раздвинув кружевные брыжи,
На грудь он руку ей кладет
И тут же продвигает ниже
Пупка ее шутник-Эрот.
“Нашлась голубка!” — “Что такое,
Мальчишка? Ну-ка прекрати!” —
“Нашлась она меж ног у Хлои,
И я ее держу в горсти!”

Хлоя охотится1

“Смеяться, право, не грешно…”

Вот Хлоя мчится, волосы узлом
Стянувши на затылке, босиком
По лесу, и колчан дрожит за правым
Ее плечом2. Блуждая по дубравам,
Ее увидел Феб и принял за
Свою сестру-близняшку, кто леса
Обычно бороздит об эту пору:
“Я знаю, где кабан залег матерый”, —
Он ей сказал. Тут Купидон, который
Был там же, засмеялся и так рёк:
“Ты обознался чуть, всесильный бог!
Твоя сестра на Латма пике ныне
Охотится, в Меандровой долине3.
А эта нимфа мой сгибает лук
И стрелы подает из нежных рук.
Вдоль Темзы вместе с малышами-путти
Она резвится здесь в душистой руте.
Иди же к Кинфии, охоться с ней
На диких разъярившихся свиней,
А мне дай с Хлоей продолжать охоту
На те сердца, что ждут стрелы прилета”.

1. Опубликовано в 1718 г.
2. Описание совпадает со статуей так называемой Дианы Версальской, найденной в 1556 г. в Италии, копию которой в 1620 г. французский король
Людовик XIII отослал в подарок английскому монарху Якову I в его
Виндзорский замок. На ней Артемида (Диана-охотница), у которой волосы
уложены узлом на затылке, держит за рога оленя левой рукой, доставая другой рукой стрелу из колчана за правым плечом.
3. Латм (современное название — Бешпармак) — гора на юго-западе Турции,
в бывшей области Кария в Малой Азии, в долине реки Меандр (в настоящее
время — Большой Мендерес).

Эрот и Ганимед 1
Однажды Ганимед Эрота
Позвал сыграть на выкрик счета,
Да, в кости, — знал троянец от
Гермеса, как играть на счет,
Игра хазардом называлась,
И в ней не допускалась жалость2.

[207]
ИЛ 9/2023

1. Опубликовано в 1718 г. Согласно греческой мифологии, прекрасный
юноша Ганимед, сын троянского царя Троса, был похищен влюбившимся в
него Зевсом, превратившимся в орла, на Олимп, где он даровал ему бессмертие; Ганимед разносил богам амброзию и нектар.
2. Хазард — старейшая игра в двойные кости (от исп. azar — неудачный бросок
костей, которое происходит, в свою очередь, от араб. “аз-зар” — игральные
кости), упоминавшаяся еще у Чосера в XIV в., но ставшая особенно популярной в XVII-XVIII вв. (Современное значение англ. hazard, “опасность”, идет от
этой игры в кости.) Счет в игре составляют числа от 5 до 9; прежде чем бросить кости, игрок объявляет вслух число, на которое он ставит. Все числа до
5 сразу проигрывают, а если на костях выпадает, скажем, названное число 7,
как в этом стихотворении, “счет” мгновенно возрастает до 11. Если бы выпало не названное число 7, а 6, то “счет” был бы 12, и игрок проиграл бы.
3. Чтобы соблазнить Данаю, дочь царя Аргоса, которому было предсказано,
что его свергнет внук, Зевс проник в ее подземный медный дом в виде золотого дождя, после чего Даная родила Персея.
4. Эрот, согласно мифологии, родился от Афродиты (Венеры) на горе Ида,
что на Крите. На этой же горе происходил суд Париса, который в это время
спал недалеко от Трои; во сне к нему явились обнаженными три богини —
Гера, Афина и Афродита, — потребовав решить, кто из них наикрасивейшая.

Поуп и другие

Характером был наш Эрот
Ужасно вспыльчив, поворот
Игры он не взлюбил, но в кости
Все проиграл, давясь от злости, —
Все, что скопил он, счет ведя
С времен Данаина дождя 3:
Рубины в виде тех сердечек,
Что он пронзил, за боль ответчик;
Все девять гребней из коры
На Иде росшей камфары4;
Плюс, яблоко, что Афродите
Вручил Парис во сне на Крите;
Плюс, рукописи тех стихов,
Что адресованы в альков,
И уймы лентами повитых
Любовных писем, жар в ланитах
Рождающих, и реки слез
Над прядями чужих волос.

[208]
ИЛ 9/2023

Но пыл разжегся в мальчугане!
Он ставит стрелы все в колчане
На шесть, тут Ганимед кричит:
“Семь! Ты одиннадцатью бит!”
Мгновенно слух пополз, что стрелы
Эрот продул. Белее мела,
Мчит Афродита, чтоб узнать,
В чем же грешна она как мать.
“Ответь-ка мне, сын-непоседа,
Ты нынче кореш Ганимеда?
Как сей смазливый паренек
Так обобрать плутишку смог?
Он Трои стыд, он принц-повеса,
Мухлевщик, по вине Гермеса,
Который разорить готов
Всех своих сверстников-богов;
С тех пор, как он достиг Олимпа,
Здесь стал обман царить и липа;
Не чтит он Геру и ко мне
Почтителен он не вполне;
А Зевс, как сообщила Фама
(Хоть я ей и не верю прямо),
Неравнодушен к сопляку,
Мы все должны быть начеку!

“Смеяться, право, не грешно…”

А ты, мой бедный мальчик, в сети
К нему попался! За столетья
Скопили уйму мы добра,
А ты спустил все на ура!
Куда без стрел прикажешь деться
Мне и тебе же, сердцеведцу?
Не будут люди ладан жечь
На алтарях моих, коль речь
О том, что нечем их увлечь!”
Эрот с заплаканной мордашкой
Тут рёк: “Да, это грех мой тяжкий!
Заряженными Ганимед
Играл костями, стрел же нет!
Но катастрофы я не вижу:
Утрата стрел — лишь в их престиже.
Глазищи Хлои — вот колчан,
Что полон стрел для новых ран:
Ее ресницы, как и взоры,

Разят всех смертных без разбора.
И даже громовержец сам
Вновь может превратиться, мам,
В дождь или в лебедя, как было
То раньше, — такова их сила!”

[209]
ИЛ 9/2023

1

Ошибка Эрота

Однажды летним днем Венера
Купалась в речке нагишом.
Эрот, чьего мы глазомера
Все жертвы, видит на большом
Ее, нагую, расстоянье,
Стрелу берет и в сердце ей
Стреляет, не узнав заране,
В кого он целился, злодей!
“Мерзавец! Матереубийца!
Второй Нерон2! Ответствен ты,
Что сердце перестанет биться
В груди богини красоты!”
Эрот расплакался: “Мам, это
Моя ошибка! Думал я,
Что так купается — раздетой —
Лишь Хлоя в середине дня!”

Гнев любовника 3

1. Опубликовано в 1718 г. Стихотворение оказалась резонансным: им возмутился Сэмюэль Джонсон, обычно благожелательный к Прайору, и даже
его приятель Свифт, написавший в 1720 г. свой “ответ”, где говорилось,
что “Эрот никогда не обознаётся”.
2. Император Нерон (37—68), согласно римскому историку Светонию,
несколько раз пытался убить свою мать Юлию Агриппину Младшую (15—
59), вдову императора Клавдия, приведшую его к власти: он травил ее ядом,
устраивал кораблекрушение, но она принимала противоядие и прекрасно
плавала. В конце концов ее умертвили военные моряки после спасения с
потонувшего корабля. Она, зная, что идут ее убивать, попросила ударить ее
мечом в чрево, породившее Нерона.
3. Опубликовано в 1718 г.

Поуп и другие

Вернулась Хлоя с улицы вечор
Довольно поздно; был у нас с ней спор:
“Ты обещала мне не куролесить
И в два прийти, сейчас же ровно десять!

[210]
ИЛ 9/2023

Где ты была? Иль, может, отстают
Твои часы аж на пятьсот минут?
Мне трудно с поведением мириться
Таким: должна ведь где-то быть граница!”
“Позволь мне оправдаться! Я к тебе
Шла вовремя, как тут, грозя судьбе,
Мне в декольте вдруг роза угодила
Из клумбы, за балконные перила
Крепящейся, — ты можешь видеть сам
Оставленный сей розой свежий шрам!”
Тут Хлоя обнажила грудь, и тотчас
Прошел мой гнев, на ней сосредоточась!

Леди Мэри Уортли Монтегю
Любовник: Баллада1
I
Этот Ч 2 — нестерпим, он вовнутрь декольте
Норовит заглянуть, но манеры не те.
Пояс верности я никогда не носила,
Как те жены, что верность уносят в могилу,
Ни воскресная проповедь мне не урок,
Ни природа, ни страх, ни стыдливость, ни рок,
Но я знаю, что юность невосстановима,
Что чем дальше, тем больше волнений и грима.

“Смеяться, право, не грешно…”

II
Я неверность чужую не переношу,
Не позволю мне на уши вешать лапшу.

1. Стихотворением восхищался лорд Байрон за “смакование жизни”. Он
писал в письме другу: “Что скажешь ты о таком ужине с такой женщиной?..
Не правда ли, что ее шампанское с курицей стоят леса или даже двух? — Разве
это не поэзия?” Байрон позаимствовал, по собственному признанию,
настроение баллады для английских глав “Дон Жуана”.
2. Ричард Чандлер (ок. 1703—1769) — один из любовников поэтессы, сын
епископа Дюрема; Гораций Уолпол опубликовал стихотворение в 1733 г. с
посвящением Чандлеру, хотя и не раскрывающим его имя полностью.

Где мужчина тот, в ком бы ум и обаянье
Мне явили свои совмещенные грани?
Я бы холила нашу совместную страсть,
Не давая ни капли из счастья пропасть,
Хоть я за сохранение собственной власти,
Боль я не причиняла бы даже отчасти.

[211]
ИЛ 9/2023

III
Ни педант, ни ученый сухарь, ни пижон,
Ни остряк, что безмозгл, потому и смешон,
Мне не нравятся, и мой обязан избранник
На меня лишь смотреть, как на лакомый пряник,
Он на публике должен декорум блюсти,
Но в глазах должна зреть я покорность почти,
Он мне кланяться должен, как будто мы еле
И знакомы, свой пыл придержав до постели.

IV
Мы шампанским и курицей вечер вдвоем
Завершим, уж мы там поедим и попьем,
А потом нырнем в негу мы — так, что все тайны
Пооткроются наши, как будто случайно!
Он не будет притворен, я ж гордость свою
Вмиг утрачу, и ухнемся мы в полынью,
Будь он чуточку груб, я и это позволю,
Лишь бы мне ощутить безнадзорную волю.

V

VI
Ни с кокетками образ я не разделю,
Ни, тем паче, не вверюсь я ввек кобелю,
Пусть стараются все ухажеры на свете,

Поуп и другие

Мой любовник мне должен быть другом — чтоб я
Убедилась, что мы еще оба друзья,
Он мне должен позволить поплакать в жилетку
И меня наставлять, не пространно, но метко.
От такого любовника за миллион
Вы не купите душу мою и резон,
Но пока не появится он, буду верность
Образу я хранить, несмотря на чрезмерность.

[212]
ИЛ 9/2023

Свое сердце держу я в строжайшем секрете,
Ненавижу я всех похотливых хлыщей,
Нимфы от таковых бегут ветра быстрей
И становятся, по показаньям Назона,
Холодны, как вода, и суровы, как кроны.
1

Стихи на самоубийство, адресованные...

“Смеяться, право, не грешно…”

Я трудными шагами в жизни шла,
Живой портрет груженого осла,
И если путь мой завтра прекратится,
В какую я перемещусь столицу?
Там климат будет лучше ли, чем тут,
Синей ли небо без телесных пут?
Иль стану я обычным прахом, глиной
Для утвари какой-нибудь рутинной?
Иль я в телесной форме воскрешусь
Когда-нибудь в постылой жизни гнусь,
Чтоб заново узнать свои пороки
И слабости, чтоб вновь учить уроки
Надежды, чтоб мне пережить опять
Юность и зрелость, и опять страдать?
Я много раз читала Цицерона
Про суть божественного и законы2,
Но до сих пор они мне неясны
Никак — ни с той, ни с этой стороны.
Один лишь миг — и станет вам предельно
Все ясно: тьма там или богадельня
Для избранных, где берега кисельны.
Так почему же не ускорить миг

1. Стихотворение адресовано Франческо Альгаротти (1712—1764), выдающемуся итальянскому путешественнику, оставившему замечательную книгу
о России, коллекционеру картин, составивших ядро Дрезденской галереи,
который пробыл некоторое время в Лондоне, где, по рекомендации
Вольтера, вступил в ведущее научное собрание Англии, Лондонское королевское общество. Его роман с леди Мэри был скандальным в свете (ее муж
был бисексуален, на что у Поупа в стихах много намеков), и она, перед отъездом Альгаротти из Англии в 1736 г., грозилась в не отосланном ему письме самоубийством, сравнивая себя с Дидоной у Вергилия, оставленной
Энеем: “Я достойна сожаления гораздо больше, чем Дидона, и у меня в
тысячу раз больше причин, чем у нее, чтобы покончить с собой. Если до
сих пор я не сделала то, что совершила она, это значит, я думаю, что мне
предназначено выжить или из трусости, или благодаря силе характера”.
2. Имеются в виду трактаты Цицерона “О природе богов” и “О религиозных предсказаниях”, где дается обзор разных точек зрения, от эпикурейской и стоической до академической, на загробную жизнь.

Прозрения, который глубже книг,
Который весь в моей природной власти,
Вместо того, чтоб длить свои напасти?
Что за мистическое существо
Обязывает нас тянуть его?
Что нудит дорожить своей тюрьмою,
Ключ от которой я ношу с собою?

[213]
ИЛ 9/2023

Джордж Литтелтон,
первый барон Литтелтон
1

Монолог деревенской барышни-красотки

Написано в Итоне

1. Опубликованы посмертно в 1763 г.

Поуп и другие

Уж вечер, Флавия к себе идет,
Устав от заобеденных острот.
Там, меланхолии поддавшись вволю,
Она свою осмысливает долю.
Головкой опершись на локоток,
Она свой начинает монолог:
“Что толку быть красоткой в деревеньке?
Чтоб одеваться, экономя деньги?
Кто мой природный шарм заметит тут,
В такой дыре, где дни едва бегут?
Как превзойти себя, коль ухажеры
Отсутствуют как вид средь здешней флоры?
Ведь красота должна быть на виду,
Как ум, а здесь я сцены не найду.
Помещики — народ сплошь апатичный,
Им наплевать совсем на шарм ваш личный,
Как ни выпендривайся, ни крутись,
Они не в состоянье взвиться ввысь.
Город и двор — вот место для красоток,
Там рай для нас, там коготок не кроток.
Британский двор открыт любым страстям,
И все амуры обитают там.
Я там свечусь от собственных успехов,

[214]

“Смеяться, право, не грешно…”

ИЛ 9/2023

Лишь на неделю-две туда заехав,
На деньрожденческом одном балу
Мне вся империя поет хвалу!
Там каждый взгляд на мне сосредоточен,
И сам король глядит на вас с обочин,
Министры же не упускают шанс
Подраться лишний раз за контрданс 1.
В деревне ж вас как орхидею, в климат
Попавшую холодный, все воспримут.
И где вся радость доставлять тем боль,
Кто из-за вас готов на карамболь 2?
Здесь дни я провожу в кровати лежа
Или за чтением, что праздность тоже.
Здесь грежу я, и вообще б дела,
Когда б не горничная, проспала.
Лишь выход в церковь да созыв к обеду
Здесь шанс начать и завершить беседу.
Играю в вист я со своей мама
Иль пресный чай пью, и схожу с ума!
Иль воздухом в саду дышу я свежим,
Куда нет лаза никаким приезжим.
Здесь я от книг перехожу к шитью,
На невесть что транжиря жизнь свою!
Неужто лишь для чтенья эти глазки
И созданы, а не для полумаски?
Неужто эти пальцы лишь иглы
Достойны, а не высшей похвалы?
Природа вряд ли только груди эти
Придумывала, чтоб кормились дети!
О Афродита, снизойди же к той,
Кто обладает явной красотой,
Дай в город мне попасть опять, чтоб ею
Всех к юбке прикрепить, подобно клею!
Всего же остального я сама
Добьюсь, сведя полгорода с ума!”

Эпистола г-ну Поупу из Рима, 1730
Бессмертный бард! чей аонийский лавр
Ничей не может умалить кадавр,
Лишь в Вас английское начало живо,

1. В конце XVIII в. контрданс стал кадрилью.
2. Здесь: стычка, ссора.

1. Вар — река в нынешней Франции, начинается в Альпах и впадает в
Средиземное море возле Ниццы; Минчо — река на севере Италии, приток
реки По; Байи — знаменитый древнеримский курорт возле Неаполя.

[215]
ИЛ 9/2023

Поуп и другие

Когда нет Аддисона и Конгрива,
Вы тот единственный, кто льет свой свет,
Когда столь многих звезд уж с нами нет!
Я Вам пишу из Лация, где сила
Античности много веков бурлила,
Теперь она совсем на нет сошла,
А с ней и добродетелей хвала.
Музы чуждаются одних монахов
Да деспотов, удел их нынче ахов,
Ни Вар, ни Минчо с Байями приют
Им, просвещенным, больше не дают1,
На Темзу нонича переместилась
Девятка их, про римский помня стилос.
Как коноплянки тенькают, пока
В тени деревьев нежится река
И не опали листья, сообщая,
Что вновь зима наступит непростая,
Так здесь совсем не слышно пенья Муз
И к литераторству утрачен вкус.
Несчастная Италия! Бывало
Ей, впрочем, хуже от страны обвала:
Не ликторские сломаны пучки
Ее сейчас, а руки коротки,
Не города ее пусты и сёла,
А то, что дух царит в них невеселый,
То, что античный стиль сиих пенат
Стал слишком уж от старости щербат,
То, что разнообразные науки,
Царившие здесь, нынче только звуки.
Какие имена! Был Лаций свят
Ими столетьями, а результат?
Вожди его весь мир завоевали,
Певцы их пели, кто ж на пьедестале?
Я часто здесь хожу почтить их прах
От места к месту, что не все в цветах,
Порою натыкаюсь я на плиты
Великие, что вовсе позабыты,
Они все ж лучше, чем вся помпа дней
Сегодняшних, где правит дуралей.
Вергилия я посетил могилу,
Почувствовав, что Муза там бродила,

[216]
ИЛ 9/2023

И вдруг передо мною дух его
Предстал, мистическое существо!
Он, поблагодарив меня за розы,
Сказал, чтоб я не ощущал угрозы,
Чтоб Поупу я передал привет
От тени, чей тот чтит авторитет:
“Поэт он грандиозный! сам я, впрочем,
Его и наделил сим полномочьем1.
Гомер и я завидуем тому,
Кто равен нам по силе и уму!
Пусть он сатиры бросит! ибо дико
Божественная в них звучит музыка,
Пусть этот жанр, колючек полный, он
Оставит тем, чей гений не врожден.
Как это Музе самой низкой смог он
Талант свой посвятить, а как же Локон 2?
Пусть портик хоть один между колонн
Делам страны им будет посвящен,
Чтоб Англии воспеть-таки свободу,
Не снившуюся римскому народу;
Где мир царит во славу всех наук
И где к дубам привит оливы сук;
Ведь такова была моя задача,
Когда я славил Рим в года удачи,
Где были все эстеты смельчаки,
Служа там Марсу с Фебом мастерски,
Кто были в оппозиции режиму,
Но Августа все чтили нерушимо.
Коль Поуп примет то, что я сказал,
Похвал ему лишь укрепится вал,
А Зависть схлынет к берегам Коцита,
Где фурии беснуются открыто;
Пусть он отечество лишь воспоет,
Всем указав, кто истый патриот!”

1. Автор подразумевает то, что слава пришла к Поупу после его “Пасторалей”, навеянных “Буколиками” Вергилия.
2. По всей видимости, имеется в виду Талия, муза комедии (для сатиры
отдельной музы у греков не существовало), а также, уже прямо, ироикомическая поэма Поупа “Похищение локона”.

Писатель путешествует

Маркиз де Сад
Рим
Из книги “Путешествие по Италии”
Перевод с французского и вступление Елены Морозовой

Донасьен Альфонс Франсуа маркиз де Сад (1740—1814) всегда стремился
добиться признания своего писательского таланта. “Путешествие по Италии” (1776) должно было стать первой публикацией маркиза, но увидело
свет лишь во второй половине века ХХ. Возможно, если бы оно вышло в начале литературной карьеры маркиза и принесло бы ему славу, творческая,
да и личная, судьба де Сада сложилась бы иначе...
Маркиз посещал, а точнее, скрывался в Италии трижды, и каждый раз
его манили туда красота и легкость бытия. Первый раз он нашел там убежище в 1772 году, когда французское правосудие заочно приговорило его
к смерти за попытку отравления девиц для утех; второй раз — в 1774 году, спасаясь от кредиторов, и в третий раз — в 1775 году, когда ему грозил
очередной арест. В Италии де Сад чувствовал себя свободным как от семейных, так и от общественных обязательств.
Путешественник де Сад спрятался под именем графа де Мазан, однако
французская полиция через своих шпионов следила за каждым его шагом.
Впрочем, есть мнение, что де Саду все же удалось скрыть кое-какие свои
похождения, впоследствии нашедшие отражение в странствиях по Италии
Жюльетты, любимой героини автора из романа “История Жюльетты, или
Преуспеяния порока” (1797).
Как и положено любознательному путешественнику, де Сад прочел
множество путеводителей по Италии, но ни один не соответствовал его
собственным представлениям об этой стране. Ему казалось, что предшественники уделяли слишком много внимания произведениям искусства, и
слишком мало — нравам. Но несмотря на заявление, что целью его травелога “является описание обычаев, нравов, законодательства и т. д., как
древних, так и нынешних”, маркиз в результате также сосредоточился на
архитектурно-художественных достопримечательностях Италии. И если
поначалу, желая придать своим запискам частный характер, он намеревал-

© Елена Морозова. Перевод, вступление, 2023
Полностью книга “Путешествие по Италии” выйдет в издательстве
“Красный пароход” в 2023 г.

[217]
ИЛ 9/2023

[218]
ИЛ 9/2023

ся взять за основу эпистолярную форму, обращаясь к некой графине, скорее всего, являющейся персонажем вымышленным, то постепенно главным
эмоциональным компонентом стали едкие критические замечания в адрес
предшественников.
Главными оппонентами маркиз считал аббата Жерома Ришара с его многотомным “Историческим и критическим описанием Италии” (1766)
(“Description historique et critique de l’Italie”) и Жерома де Лаланда, знаменитого астронома и математика, перу которого принадлежит также многотомное “Путешествие француза по Италии в 1765—1766 годах” (1769). И в
результате спора с ними де Сад, по сути, создал еще один путеводитель, хотя
и расцвеченный блестками — увы, не слишком частыми! — кратких этюдов
о нравах.
Но “Путешествие по Италии” не является завершенным произведением. Известный литературовед Мишель Делон (р. 1947), комментатор французского издания “Путешествия” называет его “большой литературной
стройкой”, к которой де Сад был привязан на протяжении всей жизни.
Маркиз не только всюду возил с собой пухлую пачку листов своих итальянских записок, но и постоянно дополнял рукопись как собственными воспоминаниями, так и учеными описаниями, почерпнутыми из справочников,
желая создать “исследование подробное и доскональное, выполненное в
духе, в коем до сих пор никто оные материи не описывал”. И нам остается
только согласиться с автором, задумавшим, но не успевшим завершить
свою монументальную конструкцию, и не судить его строго.

Писатель путешествует

Собор Святого Петра
Первое, что я увидел, был собор Святого Петра. Фасад показался мне, скорее, театральным, нежели величественным, и
не произвел на меня ожидаемого впечатления. Невозможно
даже представить, сколь огромно это здание, но благодаря
идеальным пропорциям его чрезмерная величина не подавляет зрителя.
Портик удивительной красоты. В нем три двери, в центре — большой портал, выполненный из бронзы флорентинским мастером, и две малые двери, из которых та, что справа,
именуется “Святыми вратами”, и открывают ее только в юбилейные годы.
В глубине портика, справа, высится статуя Константина Великого, изображающая его в момент явленного ему на небе видения креста, крест сей размещен напротив, под аркадой, где
начинается лестница Ватикана. Скульптура поражает своим

величием. Чувствуется, что и человек, и лошадь испуганы и испытывают смятение; лучше передать сей миг изумления невозможно. Конная статуя, развернутая влево, изображает Карла
Великого в лавровом венке. Однако она изрядно отличается от
статуи Константина работы Бернини, ибо неизмеримо ниже
ее по исполнению. Рассказанная господином Ришаром история швейцарца, который, увидев портик Святого Петра, так и
не зашел в собор, а отправился домой, ибо решил, что уже все
посмотрел, кажется мне вполне справедливой1. Совершенно
ясно, что когда все три двери закрыты, надо понимать, что
церковь находится за ними, внутри. Хотя ничто не указывает
на вход в храм — скорее, это двери, ведущие в театральный зал,
и, разумеется, архитектор, сделавший подобные двери в Лионе2, вспоминал портик собора Святого Петра. Но да не обвинят меня в том, что я усматриваю между ними сходство, — до
этого, разумеется, далеко, тем более что, по-моему, сей портик
невиданного ранее великолепия вообще нельзя ни с чем сравнивать; однако зачастую в малых строениях проглядывают
идеи, воплощенные в сооружениях гораздо больших, так что,
собственно, это все, что я имею в виду.
Не стану повторять размеры сего великолепного здания,
ибо они уже приведены всюду. Скажу лишь, что оно может
вместить восемьдесят тысяч человек, что в длину оно сто туазов, а в высоту сорок три фута, считая от пола и до верхушки
креста, высящегося над шаром; а если в этом шаре людей поставить друг на друга, понадобится тридцать шесть человек.
Эти заметки должны помочь составить представление о величине собора, хотя, если смотреть на него с площади, он кажется легким и маленьким. В основе плана собора Святого
Петра лежит крест.

[219]
ИЛ 9/2023

Святая Тереза Бернини

1. “Портик этот столь роскошен и исполнен такого величия, что, как говорят, некий швейцарец, специально приехавший из своей страны в Рим
посмотреть собор Святого Петра, внимательно оглядев портик, настолько
поразился его красотой, что отправился домой, так и не зайдя в собор;
когда же ему пытались сказать, что он видел только портик, он не желал
никого слушать!” (аббат Ришар). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, —
прим. Мишеля Делона.)
2. Речь идет о Жак-Жермене Суффло (1713—1780), французском архитекторе, построившем в Лионе Оперный театр. (Прим. перев.)

Маркиз де Сад. Рим

Возвращаясь в город, рядом с фонтаном Феличе замечаешь маленькую церковь кармелитов, именуемую Санта-Мария делла

[220]

Писатель путешествует

ИЛ 9/2023

Виттория. Это одна из богатейших и наироскошнейших церквей Рима. В ней всюду лишь мрамор и золото. В левом приделе,
принадлежащем семье Корнаро, уроженцам Венеции, находится знаменитая статуя охваченной томлением святой Терезы,
которую Ангел готов пронзить копьем. Подлинный шедевр
Бернини. Скульптура выполнена с удивительной достоверностью, однако при виде ее следует убедить себя, что пред тобой
святая, ибо истомленный вид Терезы, охваченной благочестивым огнем, озаряющим ее лицо, вполне может ввести в заблуждение. Ангела легко принять за Амура, а Терезу — или за его
мать, или же за прекрасную жертву хитроумного Купидона. Но
как бы там ни было, скульптура бесподобна. Можно только с сожалением указать на обилие ткани в одеждах святой и излишне
жеманную позу ангела, держащего копье. Впрочем, известно,
что избыток самомнения относился к врожденным недостаткам Бернини. Желательно также получше разместить эту
скульптуру: она находится слишком высоко и в чересчур глубокой нише, а потому трудно как следует рассмотреть ее всю. На
барельефах из белого мрамора, следующих справа налево, изображены члены семьи Корнаро. Напротив расположена часовня святого Иосифа. Алтарная статуя, симметричная статуе святой Терезы, изображает святого Иосифа в момент, когда ангел
явился предупредить его, что пора бежать. Произведение Доменико Гвиди хотя и не лишено красоты, однако не создано для
сопоставления с творением Бернини. Барельефы справа и слева, бесконечно более выразительные, принадлежат другому автору. На них изображено бегство в Египет. Слева представлен
добрейший святой Иосиф, созерцающий младенца Иисуса на
коленях у Марии. Он смотрит на него очень ласково, однако
сквозь нежность в его глазах читается обращение к Святой Деве: “Согласитесь, дорогая супруга, это не моя работа”.
Все картины, что окружают алтари в этой церкви, сработаны превосходными мастерами. Привезенное из Германии
живописное изображение Святой Девы над главным алтарем
пробуждает у народа благоговейные чувства. Эта икона называется “Победоносная”, так как христиане верят, что она помогла им одержать победу над еретиками; несколько трофеев
времен тех войн можно видеть на фризе. Тело самой святой
Виттории находится под алтарем часовни святого Иосифа.
Оно сохранилось полностью. В богатом облачении святая лежит, вытянувшись во весь рост и положив голову на подушки,
кои поддерживает левой рукой. Голова и шея ее полностью
избегли тления. Кожа в основном потемнела, рот плотно
сомкнут, прямой нос по-прежнему красив, вот только глаза
отсутствуют. Мощи сии являются объектом поклонения.

Реликвии и предрассудки
[221]
ИЛ 9/2023

Маркиз де Сад. Рим

Церковь Святого Креста в Иерусалиме имеет некоторое отношение к предметам, о коих мы сейчас говорили. Церковь эта
была бы весьма приятна с виду, если бы не глупость архитектора, которому папа Бенедикт XIV поручил ее отреставрировать.
Для придания постройке прочности он превратил восхитительные гранитные колонны в грузные и массивные пилястры,
которые сужают и загромождают внутреннее пространство здания; вдобавок оказалось, что новые пилястры и прежние сохранившиеся колонны никак не могут составить единый ансамбль.
За исключением сего недостатка церковь вполне может считаться привлекательной. Алтарная сень поддерживается четырьмя колоннами из прекрасного мрамора с опорными основаниями и капителями из позолоченной бронзы. Под главным
престолом располагается старинная рака, вырезанная из цельного базальта и украшенная современным бронзовым орнаментом. Говорят, в ней хранятся бесценные мощи святых Кесария
и Анастасия. Но разве запрятанное под престол великолепное,
без изъянов, произведение искусства не смотрелось бы в тысячу раз лучше в одном из прекрасных здешних дворцов? Однако
нынешние суеверные римляне ежедневно лишают любознательных путешественников тысяч предметов искусства с яростью, подобной той, что заставляла варваров крушить их в
Древнем Риме. Надпись, удостоверяющая подлинность останков или увековечивающая вздор, тянется по заднему фризу
главного алтаря.
На галерее представлена Елена на Голгофе, нашедшая
Крест Спасителя. Для определения, который из трех извлеченных из земли крестов следует признать настоящим, проводят
опыт с тремя недужными. Торжествующая Елена держит Животворящий Крест. Далее роспись излагает историю счастливого обретения сего Креста, и, восхищаясь прекрасной фреской, где пейзаж в точности отражает ландшафт Святой земли,
остается лишь пожалеть, что искусство исчерпало себя, стремясь возвеличить ложь. Галерея расписана Пьетро Перуджино,
учителем Рафаэля. Впрочем, свежесть красок говорит о том,
что ее реставрировали одновременно с церковью.
Справа и слева находятся еще две довольно посредственные фрески. В крипте расположены две капеллы, соединенные друг с другом широким проходом, где стоит заурядно исполненная гробница кардинала Безоцци. Справа от гробницы
расположена капелла Святой Елены. В алтарной нише стоит
ее статуя, также с Крестом. Утверждают, что в основании часовни лежит земля, привезенная с Голгофы. Слева и напротив

[222]

Писатель путешествует

ИЛ 9/2023

капеллы Святой Елены — еще одна часовня, о которой я упоминаю исключительно из добросовестности, поскольку о ней, похоже, совершенно нечего сказать. Святая Елена является одной из семи открытых на протяжении всего года церквей
Рима, католики называют их святыми церквями. Но не будем
останавливаться здесь на истории святой и прибыльном лицемерии Римской курии, а продолжим наше описание. Каменный пол церкви выполнен в технике мозаики: собран из кусочков разноцветного мрамора. Внешнее убранство, равно как и
убранство внутреннего дворика и помещения самой церкви,
весьма привлекательно. Говорят, в этом храме хранятся бесценные реликвии: часть дощечки с надписью, взятой с истинного креста, гвоздь из того же самого креста и ветвь с шипами
из венца Галилеянина. Не пытаясь принизить значимость святых пустячков, двигаемся дальше и докажем, пусть даже ценой
отступления от темы повествования, что можно держать пари
сто к одному: крест, найденный святой Еленой, вовсе не является подлинным, а следовательно, и предположение, что все
частицы креста, коими торгуют в Риме, взяты именно от этого
креста, также весьма сомнительно; нам кажется, что эти обломки имеют к кресту Иисуса такое же отношение, как и к крестам сотен тысяч других мошенников, казненных за время существования Иудейского царства, где, как известно,
преступников казнили именно на кресте. Разве великий интерес, проявленный христианами к матери императора, принадлежавшей к их секте, с самого начала не пробуждает определенных подозрений относительно ее так называемой находки?
Мать Константина нашла истинный крест. Крест явился Константину накануне того дня, когда ему предстояло сразиться с
тираном Максенцием. Сколь огромное влияние оказал крест,
и как успешно, на наш взгляд, политики его задействовали! Однако рассмотрим, каким образом он нашелся. Посещая святые
места, Елена обнаружила на дне глубокой ямы три креста. Откуда известно, что это кресты Иисуса и двух его товарищей по
несчастью? Надписи не сохранились, ибо, если бы их нашли,
определить, который крест настоящий, труда бы не составило.
Итак, я не без основания склонен думать, что три найденных
креста вполне могли быть крестами других злодеев, а не Иисуса и его сотоварищей. Мне кажется, не было сделано ничего,
чтобы доказать сей факт, не проведено никаких проверок, к
которым прибегли потом, дабы отделить настоящий крест от
остальных, поскольку изначально исходили из постулата, что
все три креста и есть те самые кресты. Оставалось только выбрать. Но на них нет надписей. Как определить подлинный?
Для этого имелся великолепный способ, к тому же вызываю-

щий доверие: привести больного, на него поочередно возложить кресты; тот, который исцелит недужного, и есть подлинный. Вот так человек заставляет Господа сотворить чудо, и на
основании этого маловразумительного чуда хочет, чтобы все
поверили в другое чудо, еще менее правдоподобное! Но раз повелителем чуда был человек, почему он не сделал выбор, вследствие которого никто и никогда не усомнился бы в чуде? Почему чудом обретенный крест не преобразился на глазах у трех
или четырех тысяч зрителей? Почему выбрано исцеление, являющееся наиболее сомнительным из всех чудес по причине
той легкости, с которой можно подкупить мнимого больного и
велеть ему сыграть роль? Другими словами, зачем нагромождать одно чудо на другое и все время вынуждать природу уличать разум во лжи?
Впрочем, госпожа графиня, не будем долее задерживаться
на подобных пошлостях: они сверх меры позорят человечество. Оставим эти пустяки и нелепости народу, чьим утешением они являются, и не станем выражать ему сочувствие. Детям нужны погремушки.

[223]
ИЛ 9/2023

Церковь Людовика Французского, где службу ведут французские священники, являет собой довольно изящную постройку, хотя и приземистую. Роскошное внутреннее убранство,
всюду позолота. Господин Ришар подробно описал все живописные полотна этой церкви, тем самым избавив меня от необходимости о них рассказывать.
Впрочем, одна живописная работа, о которой он умалчивает, заслуживает упоминания. Эта маленькая картина Караваджо, заботливо хранимая под стеклом, изображает Святую
Деву с младенцем на руках. Произведение исключительной
красоты и деликатности; особенно ценно оно еще и потому,
что в Риме не сыскать других работ этого знаменитого художника. Также я полагаю слишком легковесной похвалу, с коей
господин Ришар отозвался о прекрасном алтаре в ризнице,
расписанной фламандцем Милем, изобразившем святого
Дионисия (а не безвестного епископа, как без затей пишет
господин Ришар), возвращающего зрение слепому. Композиция, полная величия, естественности и искренности, должна
была, как мне кажется, вызвать у него хвалебный отклик. Если из расчетливости господин Ришар приберегает свои вос-

Маркиз де Сад. Рим

Церковь Людовика Французского
и вилла Медичи

[224]

Писатель путешествует

ИЛ 9/2023

торги для авторов, чья слава сомнений не вызывает, то внимание! как бы сей пример благоразумия, если о нем узнают,
не навредил его репутации! Очаровательная живопись господина Миля доставила мне огромное удовольствие. Я нашел у
него свежий колорит, правильный рисунок и восхитительную естественность в передаче образов. В этой картине есть
что-то от Гверчино, что лишь усиливает мое восхищение. Однако пусть не покажется, что, говоря так, я занижаю похвалу
и утверждаю, что удовольствие рождается во мне исключительно благодаря чьему-то влиянию на сие произведение. Заслуга в создании впечатления полностью принадлежат автору, и я не знаю, как лучше объяснить, что при виде работы
одного особенно охотно вспоминаешь работы другого.
Господин Натуар, директор Французской академии в Риме,
возжелал принести себя в жертву родине, разместив на плафоне
собственноручно выполненную картину — коленопреклоненную Францию, возносящую мольбы к святому Людовику в славе,
который протягивает Господу, пребывающему на небесах, чашу
(без сомнения, наших горестей). Независимо от дурно выбранного сюжета, дающего итальянцам повод к насмешкам, работа
создана вовсе не для того, чтобы ее разместили рядом с шедеврами, коими изобилует Рим. Драпировки слишком тяжелые,
пропорции неправильные, так что французы хотели бы, чтобы
сей честный смертный, чьи общественные добродетели во много раз превосходят способности художника, не выставлял бы
столь неприкрыто свою порядочность.
Вилла Медичи, принадлежащая великому герцогу Тосканскому1, раскинувшаяся на холме Пинчо, прежде именовавшемся Collis Ortulorum, Холмом садов, в той части, где холм соприкасался с Марсовым полем, находится в лучшем месте Рима.
Вдоль городской стены, все той же древней стены Аврелиана,
протянулся сад. Он доступен для публики, а так как расположен
он весьма уединенно, то обычно служит местом свиданий влюбленных. Там договариваются; там завязываются знакомства и
происходят ссоры; не знаю точно, но, возможно, иногда там заключаются и браки. И, на мой взгляд, в этом саду, бесспорно,
можно делать все и в совершеннейшей безопасности.
Хотя этот сад и очень удачно размещен, в нем нет ничего примечательного, да и размеры его не велики. На небольшой возвышенности есть еще один сад, обычно запертый на замок; его густые аллеи, вечно зеленые по причине высаженных там пород

1. В 1803 г. Наполеон приобрел виллу Медичи, чтобы разместить там Французскую академию в Риме.

деревьев, образуют укромное и очень приятное место для прогулок. В самой высокой части Пинчо сделали узенькую дорожку,
огибающую холм и бегущую к его вершине, где находится круглая беседка, откуда на все стороны открывается очаровательнейший и всеохватный вид на Рим. Этому уединенному уголку дали
название Парнас; в самом деле, в нем просто невозможно не испытывать тех чувств, что некогда пробуждались в обители муз,
но как бы ни хотелось обрести вдохновение, его там не обретают никогда, а потому спускаются, жалуясь на то, что их обманули.

[225]
ИЛ 9/2023

Доминиканская церковь Святой Марии над Минервой построена на фундаменте бывшего античного храма, о котором
пишет Плиний и который Помпей после своего триумфа посвятил богине Мудрости.
Внутри мы видим работу Микеланджело — статую Христа,
опирающегося на крест, которая резко контрастирует с образом Христа на картине Нальдини в церкви Святой Троицы на
Горах. Если Нальдини представил своего героя излишне юным
и прекрасным, то Микеланджело впал в другую крайность, придав ему чрезмерно мощи и силы, — сделал из него грузчика.
Прихожанам, а особенно благочестивым женщинам, разумеется, милее атлетическое сложение, нежели женственная физиономия, и они так истово поклоняются этой статуе, что ее мраморная ступня полностью истерлась от поцелуев, поэтому
пришлось облечь ее в бронзу, которую бедные кумушки все равно приходят целовать и вскоре наверняка зацелуют до дыр.
В этой церкви находятся пять прекрасных папских усыпальниц: Урбана VII, Павла IV, Климента VII, Льва X и Бенедикта ХIII. Самым посредственным является саркофаг Урбана VII. Самый роскошный саркофаг у Бенедикта XIII; он
выполнен по эскизам Маркионни. Величественная и прекрасная статуя папы размещена над погребальной урной, окруженной символическими фигурами Религии и Кротости.
На барельефе урны изображено заседание консистории. Он
выполнен тем же мастером, что и статуя понтифика, и оба
произведения сделаны неизмеримо выразительнее приникших к саркофагу фигур.
Гробница Павла IV 1 отличается четким рисунком, простотой и отсутствием символики. Ее украшают четыре колонны

1. Джанпьетро Карафа — с 1555 по 1559 г. папа, взявший имя Павел IV.

Маркиз де Сад. Рим

Преступления Павла IV

[226]
ИЛ 9/2023

из дивного египетского мрамора и узнаваемая статуя папы,
бездушного создания, пренебрегшего узами крови и начавшего тяжбу со всей семьей. Это он приказал удавить в тюрьме
своего племянника кардинала Карафу, обезглавить на мосту
Сант-Анджело брата кардинала герцога Монторио и двух его
родственников, графа д’Алиффе, свояка Монторио, а также
Леонардо Кардини, чье доброе имя было восстановлено Пием V, преемником Пия IV. Павла IV так сильно ненавидели,
что не успел он еще скончаться, как народ на Капитолии уже
разбил его статую и бросил голову на сбегавшую с холма лестницу возле монастырской церкви Арачели.
На хорах находятся гробницы Климента VII и Льва X из
белого мрамора, но настолько почерневшие, что сегодня они
кажутся изготовленными из потемневшего дерева. Статуи
выполнил Бандинелли, соперник Микеланджело, и, возможно, из всего его творчества эти две статуи наиболее подходят
для столь горделивого соперничества. Странная вещь, но ни
один из саркофагов не подписан. Долгое время считали, что
они находятся где-то на задворках, но когда случай позволил
мне подвергнуть их проверке, я непосредственно, собственными глазами убедился, что никакой деревянной резьбы на
них нет, как и деревянных элементов.

Писатель путешествует

Пантеон
Здесь, госпожа графиня, именно здесь, при виде знаменитого
храма, посвященного всем богам, сердце разрывается, и слезы
льются сами собой, ибо сей восхитительный Пантеон, шедевр
золотого века Августа, храм, где стояли самые прекрасные в мире статуи, сегодня превращен в жалкую церковь, обшарпанную
и ограбленную. И стоит честно признать, нынешнее суеверное
убожество нисколько не восполняет исчезнувшего великолепия храма прежнего. Господин Агриппа, заказавший постройку
этого роскошного здания в 729 году от основания Рима, хотел
посвятить его своему тестю Августу, но сей скромный император воспротивился, и Марк посвятил его Юпитеру Карающему,
чтобы сохранить память о битве при Акциуме. В глубине большой ниши, где теперь находится главный алтарь, он поставил
статую Кибелы, матери всех богов. Портик, предположительно
добавленный позднее, поддерживают шестнадцать красивых
гранитных колон, которые, по мнению Микеланджело, недопустимо возводить так близко друг к другу, ибо каждую из них с
трудом могут обхватить три человека. Рядом с главным входом,
на высоких постаментах, Агриппа поместил справа статую Ав-

1. Здесь покоится великий Рафаэль: при его жизни природа боялась быть
побежденной; сегодня, когда он скончался, она боится умереть (лат.).

[227]
ИЛ 9/2023

Маркиз де Сад. Рим

густа, а слева собственную статую, обе гигантских размеров.
Статую Юлия Цезаря как отца Империи поставили в храме.
Здание Пантеона имеет круглую форму, высота равна диаметру, а завершается оно очень легким сводом или куполом, который пропускает внутрь дневной свет через большое круглое окно, сделанное специально, чтобы наслаждаться внутренним
видом храма, этой счастливой обителью, где обитали все боги,
коих там почитали. В стенах храма расположены семь ниш, обрамленных по бокам двумя пилястрами, и двумя колоннами посредине пилястр; и пилястры, и колонны имеют коринфский ордер и выточены из старинного желтого мрамора, красота коего
не претерпела ни малейшего повреждения, и они предстают перед нами такими же, какими были в античные времена. В семи
нишах и на пьедесталах размещались статуи небесных божеств.
Земные божества занимали места среди колонн, по три на каждую нишу, а под массивным строением разместились боги ада.
Современный вид купола полностью соответствует его античным рисункам, за исключением бронзовых украшений, воспроизведенных на этих рисунках; они, равно как и бронзовая черепица, покрывавшая купол, были сняты частично готами,
частично остготом Урбаном VIII, который, будучи еще большим
варваром, чем сами варвары, содрал остатки бронзы в таком количестве, что сумел покрыть ею колонны и крышу собора Святого Петра в Ватикане, а также соорудить из нее так называемую
кафедру святого Петра, однако бронзы оставалось еще столько,
что из нее отлили большую часть пушек замка Святого Ангела.
В 610 году папа Бонифаций IV получил от императора Фоки
разрешение превратить храм всех богов в храм Девы Марии и
Мучеников. Так что после поклонения всем богам в нем стали поклоняться всем святым, ибо, без сомнения, церковь в Пантеоне
была учреждена именно в это время.
В храме есть несколько памятных саркофагов знаменитых
художников, напоминающих о его изначальном предназначении. Там похоронены Перино дель Вага, Аннибале Карраччи и
великий Рафаэль. Гробницы двух последних воздвиг на собственные средства Карло Маратта, и по мне, столь великодушным
поступком он заслужил, чтобы храм посвятили ему. Под надписью, сообщавшей, что здесь покоится Рафаэль, знаменитый гуманист кардинал Бембо поместил следующее изречение: ILLE
HIC EST RAPHAEL TIMUIT QUO SOSPITE VINCI RERUM
MAGNA PARENS ET MORIENTE MORI1.

[228]
ИЛ 9/2023

Осматривая Пантеон, следует быть внимательным, дабы
не впасть в заблуждение, в кое ввергают вас несколько римских дураков, показывая вам различные окошки и окна, расположенные над фризом, и уверяя, что они служили богам,
коим поклонялись в храме. Подобное утверждение заведомо
ложно, ибо окна эти современного происхождения. С точностью же можно сказать, что со времен античности сохранились и являются ровесниками храма круглые шлифованные
куски порфира, выстилающие часть пола. Совершенно очевидно, что ступая по нему, можно сказать: “Императоры вышагивали по нему так же, как и я!”.
Несколько других невежд того же пошиба введут вас в иное
заблуждение, когда укажут на огромные, сделанные из бронзы
входные двери, и станут уверять, что это те самые двери, которые поставил здесь зять Августа. Опять ложь. Во-первых, нынешние двери сделаны не из бронзы, а лишь покрыты бронзой.
Первые двери, полностью бронзовые и украшенные роскошными барельефами, похитил Гензерих, король готов, и они затерялись на дне морском, ибо корабль, на котором он перевозил их к себе на родину, затонул. Сегодняшние двери также
привезли из храма, но неизвестно из какого. Их заключили в
наличник, сделанный из цельного куска африканского мрамора, столь же древнего, как и сам храм.
Перед этой церковью — ибо какое еще название можно дать
Пантеону сегодня? — раскинулась площадь, где торгуют зеленью, а посреди нее расположен фонтан, куда в качестве украшения поместили маленький обелиск, найденный во время понтификата Климента XI, и тот велел поставить сию находку здесь.

Писатель путешествует

Весталки
Неподалеку отсюда, возле Порта Салария, в садах, принадлежащих семье Мендози, а в далеком прошлом семье Лукулла,
находятся развалины храма, куда приводили весталок, приговоренных к погребению заживо в подземной части храма,
своды которого видны и по сей день. Не стану здесь повторять рассказ об этом ужасном погребальном обряде. Скажу
лишь, что после того, как их в закрытых носилках проносили
по всему городу, в храме носилки опускали, и главный жрец,
сотворив несколько молитв, откидывал занавеску и заставлял
жертвы спускаться по лестнице в склеп, в их последнее пристанище; затем склеп старательно засыпали землей. Сегодня
проникнуть в подвалы очень сложно. Вход в них закрывают
разросшиеся колючие кустарники; внизу царит кромешная

тьма, и мне кажется, риск быть укушенным аспидами или гадюками здесь весьма высок. Однако сохранившийся почти
полностью храм вполне удовлетворяет печальное любопытство, внушенное языческой жестокостью. Это большая круглая постройка с шестью нишами, где когда-то, без сомнения,
стояли статуи. С открытой круглой площадки можно пройти
в маленькое прямоугольное помещение, похоже, служившее
святилищем храма. В глубине находится большая ниша, где,
скорее всего, стояла статуя Весты.
Долина эта называлась “Злодейское поле”. С одной стороны от города ее отделяла стена Аврелиана, и вполне возможно,
что именно здесь император уступил городскую территорию
сельской, лишь бы не включать сей памятник в число римских
построек.
Если у древних и были свои прекрасные институты, вам
следует признать, госпожа графиня, что этот к ним не относится и не делает им чести, ибо отвратительно наказывать смертью тех, чья вина лишь в том, что они потрудились ради дарования жизни. Пример подобного варварства отчасти дают
наши монастыри. Но суеверный человек, испокон веков пребывающий в ослеплении, никогда не перестанет верить, что
божеству нужны жертвы, и, поверяя этому лживому божеству
свои мысли и капризы, будет убежден, что оказывает ему еще
большее почтение, в то время как на деле он лишь унижает его.

[229]
ИЛ 9/2023

Святая Цецилия Мадерно

1. Церковь находится в районе Трастевере.

Маркиз де Сад. Рим

1

Церковь Святой Цецилии . Самым прекрасным произведением искусства в этой церкви, бесспорно, является статуя святой
скульптора Стефано Мадерно, расположенная у подножия
главного алтаря. Цецилия напоминает прекрасный цветок, сорванный прежде, чем он успел распуститься. Ее выдали замуж
совсем юной, и в самом начале супружеской жизни убили в ее
собственной ванной. На ее прекрасной открытой шее заметны
следы от меча. Мы видим, что ее сразили тремя ударами, из
ран вытекла кровь, и художник сумел передать, как она, несомненно, бездыханная, упала и умерла жестокой смертью. По
крайней мере, очевидно, что он запечатлел святую в той позе,
в какой ее нашли в катакомбах Сан-Себастьяно. Ее тело облачено в рубашку, какая была на ней в ванной; тонкость драпировки, образованной складками рубашки, и искусство мастера, по-

[230]

Писатель путешествует

ИЛ 9/2023

зволяющее различить контуры тела, поистине, непревзойденные. Цецилия была маленького роста, но изящного сложения, — готовая модель для художника. Скульптор передал изящество своей модели, а смерть, превратившая ее тело в лед,
сделала ее еще более привлекательной, если, конечно, такое
возможно. Голова ее, окутанная простым платком, в неестественной позе повернута к земле, однако в ней угадывается напряжение, вызванное предсмертным страданием. Ее точеные
руки вытянуты, а несколько пальцев скрючены под действием
внезапной краткой агонии. Покинутый всеми труп... Но мы все
еще любуемся изяществом и хрупкостью юной красавицы семнадцати или восемнадцати лет. Удивительно, как реалистична
эта божественная статуя, на нее невозможно смотреть без волнения. Тот, кто проникся живым интересом к несчастной модели, кому, возможно, грозила столь же горькая участь, подметил, насколько изображение последних минут мученической
смерти производит более сильное впечатление, нежели вид застывшего в смертной позе тела. Воздействие сего произведения может оказаться опасным. Полагаю, мне простят, что я
столько времени уделил этой статуе. Мои вкус и восприятие являются всего лишь вкусом и восприятием второразрядного любителя, на большее не претендую. Но признаюсь, что современный Рим доставил мне большое удовольствие и вызвал во
мне самые живые чувства.
Сень над главным алтарем церкви опирается на четыре великолепные ребристые колонны из редкого черно-белого
мрамора. Они старинные и, возможно, остались от дома юной
римлянки, стоявшего на том месте, где сейчас располагается
ее церковь. В глубине церкви, на стене апсиды находится картина, приписываемая Гвидо Рени и изображающая мученичество святой. Однако это полотно показалось мне холодным. К
тому же в нем практически невозможно распознать манеру
живописца, а потому я уверен, что не Рени является автором.
На главном алтаре готической формы, согласно древнему
обычаю развернутом к двери, находится малый двусторонний
медальон. Со стороны двери изображена прекрасная дева работы Аннибале Карраччи, а с другой стороны — распятие посредственной работы. Под алтарем покоится тело святой. В
целом престол оставляет очень приятное впечатление. Нефы
поддерживаются красивыми колоннами под мрамор. Церковь
принадлежит монахиням-бенедиктинкам; в ней находится несколько гробниц кардиналов, сделанных вполне достойно, однако не пробуждающих ни эмоций, ни интереса.
Часть дома святой сохранилась практически в первозданном виде. Это та самая комната, где находилась баня и где

деву били. Здесь видны следы от двух ванн, остались медные
пластинки, к которым они крепились, сеть воздуховодов, трубы, резервуары для горячей воды, и все необходимое, что относится к данному помещению. После восхитительной статуи Мадерно эта комната пробуждает особый интерес, и,
осматривая ее, невозможно сдержать волнение.
Из комнаты сделали капеллу, где в алтаре изображено мученичество святой, копия полотна, приписываемого Гвидо Рени,
о котором я вам только что рассказал. Напротив двери, на стене ризницы находится еще одна, плохо сохранившаяся, картина Гвидо: юной мученице является ангел. В ризнице также находится маленькое изображение девы, но не Рафаэля, как
утверждают ризничие, а кого-то из его учеников. Рядом висят
два полотна Ванни, пострадавшие за время нахождения в подземелье; на одном представлено погребение святой, а на другом
сюжет прямо противоположный — без сомнения, это ее бракосочетание, совершаемое папой Урбаном I. В подземелье, кое,
ввиду основательной приподнятости всех современных зданий
Рима, должно было соответствовать одноэтажному дому Цецилии, расположены четыре маленьких алтаря, образованных четырьмя прекрасными античными урнами с мощами разных мучеников. На одном из алтарей есть надпись, сделанная папой
Григорием VII, понтификом конца XI века, свидетельствующая
о том, что он освятил этот алтарь. Нельзя покинуть церковь, не
осмотрев великолепную потолочную фреску, написанную Конкой и изображающую Торжество святой.

[231]
ИЛ 9/2023

Церковь Сан-Франческо а Рипа находится в знаменитом районе Трастевере. Слева, в алтаре трансепта, расположено выдающееся творение Бернини — статуя святой Луизы Альбертони, римлянки из благородного семейства. Лежащая на
роскошном матрасе из белого мрамора, закутанная в симарру, складки которой я считаю слишком плотными1, она запечатлена в состоянии предсмертной муки. На лице выражение
полной отрешенности. Почему же художник во всем остальном не следовал столь же строго природе? Валик и подушка,
где покоится голова, на удивление реалистичны, однако по-

1. А вот критическое замечание Лаланда: “Драпировки ее облачения излишне затейливы: поскольку она одета в платье монахини, то сшито оно должно
быть из шерсти, а здесь материал гораздо больше напоминает шелк”.

Маркиз де Сад. Рим

Святая Луиза Альбертони Бернини

[232]
ИЛ 9/2023

ложение рук излишне манерное. Испуская последний вздох,
невозможно с таким изяществом расположить руки. А ведь в
этом образе должно быть такое же ужасающее правдоподобие, какое мы находим в статуе святой Цецилии Мадерно! Завышенное самомнение всегда являлось недостатком Бернини, и этот недостаток особенно пагубен для искусства,
совершенство коего тем больше, чем ближе оно к природе. А
природа, всегда правдивая, всегда великая, никогда не бывает манерной. Изящество украшает природу, однако это не
она сама, поэтому изящество изначально идет в ущерб копируемому предмету. Но появляется искусство, и истина отходит в сторону, уступив место привлекательности. Таков нынче подводный камень, которого очень редко избегают
молодые художники, и который, под роковым названием
утонченности, единственной привлекательной сегодня добродетели, вскоре уничтожит все искусства.
В этой же церкви, в третье капелле слева, мы видим мертвого Иисуса на коленях у Матери. Невозможно удержаться от
смеха, обнаружив грубую лесть художника, поместившего на
картину вопреки разуму и здравому смыслу даму из дома Маттеи, которому принадлежит капелла, и святого Франциска,
основавшего монашеский орден, члены коего обслуживают
церковь; родившись более чем тысячу четыреста лет спустя,
святой Франциск никак не мог присутствовать при смерти
Христа. Однако в Риме можно каждый день сталкиваться с
подобными глупостями, а с такими мелкими провинциальными взглядами никогда не станешь великим человеком, и даже
проработав всю жизнь в поте лица, продолжишь топтаться на
месте. В остальном же полотно внушительное, слегка сероватое по тону, однако рисунок очень правильный и ясный. Авторство его приписывают Аннибале Карраччи. Мне трудно
поверить, что сей великий художник допустил бы столь грубые ошибки.

Писатель путешествует

Церковь Святой Агнессы и площадь Навона
Красивая церковь, построенная по образцу зала философов
на вилле Адриана в Тиволи. Она приятной округлой формы,
обнесенная восемью прекрасными мраморными колоннами с
каннелюрами и коринфским ордером. В главном алтаре и в
боковых алтарях трансепта вместо картин установлены три
прекрасных барельефа разных художников, среди которых
особенно привлекает взор работа создателя Святого семейства, что в главном алтаре. В капеллах справа и слева стоят ста-

1. Когда Агнесса вошла в место стыда, то встретила ангела Господня, ждущего ее (лат.).

[233]
ИЛ 9/2023

Маркиз де Сад. Рим

туи святой Агнессы и святого Себастьяна, очень удачно размещенные Борромини, создавшим иллюзию перспективы.
Статуя святого Себастьяна, выполненная в подражание античности, весьма посредственна; статуя святой Агнессы получше. Купол и подвески расписаны Бачиччо, но там царит такая неразбериха, что совершенно невозможно вычленить
сюжеты. Полагаю, одного этого вполне достаточно для критики сих нелепых и смехотворных росписей. Над главным
входом помещен саркофаг понтифика Иннокентия Х из рода
Памфили, основателя этой церкви. При входе в крипту, кою
непременно надобно осмотреть как по причине находящегося здесь великолепного барельефа Альгарди, так и античных
свидетельств, отраженных в надписи: INGRESSA AGNES
HUNC TURPITIDINIS LOCUM ANGELUM DOMINI PREPARATUM INVENIT1.
Эти подземелья некогда располагались на уровне городских
улиц. О глубине оседания почвы можно судить по лестнице, ведущей в крипту. Раньше там находились лупанарии, или общественные дома разврата, окружавшие цирк, где проходили состязания; на его месте теперь раскинулась площадь Навона.
Церковь целиком стоит на старинном греховном месте. Именно сюда юную Агнессу отправил на поругание префект Рима.
Юные девы-христианки были настолько стыдливы, а безнравственные римляне столь разнузданны, что, казалось, варварское стремление похитить у юных жертв то, что те почитали самым ценным, только распаляло их грубое сладострастие.
Солдаты преторианской гвардии привели Агнессу в гнездилище порока и приказали ей без сопротивления отдаться первому, кто ее возжелает. Племянник префекта, недавно узревший
эту юную и очаровательную деву, мчится туда, куда ее только
что втолкнули, чтобы бесцеремонно потребовать от нее милостей, в коих, как ему известно, она не вправе ему отказать... Но,
о чудо! — разве не повод провозгласить сей случай чудом, когда
речь идет о сохранении девства? — молодой человек находит
возле двери ангела, который останавливает его, и тот мгновенно умирает. Тем не менее дева, всегда участливо относившаяся
к предприимчивым молодым людям и имевшая для этого веские основания, воскрешает его. Но Агнессу не отпускают, преступление все равно свершится. На мой взгляд, такую легенду
гораздо легче объяснить, если просто признать, что молодой
человек, обессилев от наслаждений, вкушенных с юной краса-

[234]

Писатель путешествует

ИЛ 9/2023

вицей святой, едва вышедшей из детского возраста, выскользнув из ее объятий, потерял сознание от слабости, и только через несколько часов в тревоге вернулся к жизни. Как бы там ни
было, ризничий церкви святой Агнессы, сопровождая вас в
подвал, не преминет показать то место, где ангел остановил молодого человека. Что касается помещения, куда заточили святую, то сей факт, упоминающийся в легенде, выглядит весьма
правдоподобно, и комнату осматриваешь с большим интересом. Это одна из каморок, где куртизанкам приходилось ютиться в те дни, когда в цирке давали представления. Их содержали
там обнаженными; светильник, закрепленный на потолке, освещал их прелести, чтобы в нужное время их могли оценить.
Комнатушки, почти все одинаковые, имели площадь от двенадцати до пятнадцати квадратных футов. Есть основания полагать, что в глубине каморок располагался маленький альков или
эркер, где и находилось ложе наслаждений. В некоторых клетушках стояли колонны, поддерживавшие свод. В помещении,
где прекрасная Агнесса утратила честь, возведены две колонны; сейчас эта комната превращена в капеллу, там время от времени служат мессы за упокой ее девственности. Полагаю, госпожа графиня, только такой благочестивый повод способен
спасти от критики столь странную метаморфозу.
На алтаре в первой подземной комнате, куда попадаешь
прежде, чем двинуться дальше, находится барельеф работы
Альгарди, где изображена юная святая, которую солдаты ведут
в пристанище разврата. Святая — девочка четырнадцати, самое большее пятнадцати лет с премилым личиком. Стыдливость, убедительно переданная резцом художника, красит ее и
делает еще прекраснее. Она обнажена, однако нагота ее скрыта под роскошными волосами, которые, как гласит легенда,
выросли мгновенно, чтобы спасти ее нежные и скромные прелести от осквернения праздными взорами. Вся эта чудесная
композиция исполнена исключительного очарования, и остается лишь жалеть, что судить о ее красоте можно только при
свете факела. Сие великолепное произведение искусства должно освещаться дневным светом, поэтому считаю, что, размещенное так, как сейчас, перед глазами священника, служащего
на алтаре мессу, оно мало способствует прославлению святой
и тех принципов, кои подвигли ее на сакральную жертву, а если они и вовсе потом забудутся, это будет преступление перед
Господом, ради которого и принесена жертва.
Утратив из виду священные предметы, расположенные
здесь вперемешку с вещами мирскими, и остановившись ненадолго на последних, вспомним разнузданные оргии Мессалины, наверняка приходившую в эти комнаты, где, согласно

1. “Так, утомленная лаской мужчин, уходила несытой” (Перевод
Д. С. Недовича.) Этот стих Ювенала (Сатиры, VI, 130) критикует нрав
Мессалины, посещавшей злачные кварталы Рима, чтобы отдаваться первым встречным. Выражение “Lassata sed non satiatа” станет заглавием стихотворения Бодлера.
2. Имеется в виду залив Ла-Плата (в переводе с исп. “серебряная река”) у
берегов Аргентины и Уругвая. (Прим. перев.)
3. Изуродованная статуя возле площади Навона, на которую наклеивали
афишки и памфлеты — пасквинаты.

[235]
ИЛ 9/2023

Маркиз де Сад. Рим

Ювеналу, неутомимо пресыщалась, не насыщаясь: “Et lassata
viris nondum satiatа regesit”1. Не иначе, это отсюда она выгоняла куртизанку Лициску и, заняв ее место, противостояла
целому городу в Венериных сражениях. Однако, госпожа графиня, ограничимся этими рассуждениями, непомерно дерзкими для вашей добродетели, но, признаюсь, довольно холодными для моего пылкого воображения.
Фасад церкви святой Агнессы, роскошный и привлекательный, а также купол и ризница выполнены по чертежам
Борромини.
Площадь Навона, одна из самых красивых в Риме как по
своему расположению, так и по прекрасным фонтанам, ее обрамляющим, раскинулась, как я уже сказал выше, непосредственно на месте построенного Александром Севером цирка, где
происходили состязания. Площадь сохранила ту же форму. Ее
украшают три фонтана, из которых срединный, тот, что напротив церкви Святой Агнессы, создан кавалером Бернини.
На четырех углах огромного камня, служащего основанием
для обелиска, доставленного из цирка Каракаллы и установленного здесь папой Иннокентием Х, расположились четыре
огромные фигуры, символизирующие Дунай, Ганг, Нил и Аргентину2, исторгающие воду в большую чашу фонтана, по краям которой разместились различные животные. Здесь следует
напомнить о справедливой критике, которой Бернини подверг купол Святой Агнессы, сооруженный столь близко к краю
фасада, что кажется, будто он угрожает самому фонтану. Чтобы оценить столь тонкое замечание, следует внимательнейшим образом рассмотреть, как архитектор расположил руки
гения Нила. Создается впечатление, что гений выставил их
вперед, чтобы предотвратить угрозу падения на него церковного купола или хотя бы оттолкнуть его. Я посчитал сие наблюдение примечательным и с огромным удовольствием вспоминаю его здесь, ибо мне кажется, что похожая мысль посещала
многих путешественников.
Посредине второго фонтана, того, что рядом со статуей
Пасквино3, стоит прекрасная статуя работы кавалера Берни-

[236]
ИЛ 9/2023

ни. Прочие украшения создал уже не Бернини, и, на мой
взгляд, они не заслуживают детального рассмотрения, равно
как и еще один фонтан, создателя коего я не знаю.
Преимущество этой просторной площади заключается в
том, что во время сильной жары ее можно залить водой, и тогда экипажи, что с трудом передвигаются в других кварталах
города, прибывают сюда, чтобы освежиться; лошади бредут
по воде по самые бабки1. В стране, где три месяца в году стоит страшная жара, подобная предусмотрительность весьма
разумна.

Писатель путешествует

Замок Святого Ангела
Когда я прибыл в эту крепость, то из-за содержавшихся там под
стражей иезуитов ее охраняли с такой строгостью, что я не
смог проникнуть во внутренние помещения, где, как мне сказали, сохранилось несколько фресок работы учеников Рафаэля.
Арсенал, единственная комната, куда мне позволили заглянуть, показалась жалкой и заурядной. Говорят, там хранятся
две тысячи ружей. В Арсенале я увидел довольно красивые доспехи, принадлежавшие, как мне сказали, какому-то папе времен смуты в Ферраре. Уверен, нашим современным понтификам военное снаряжение совершенно ни к чему. В шкафу
напротив двери выставлено некоторое количество запрещенного оружия, в том числе кинжалы, раны от которых считаются смертельными. В нем же я увидел очень маленький лук необычной формы, принадлежавший какому-то испанцу, чье
единственное удовольствие состояло в том, чтобы с его помощью пускать сразу несколько отравленных булавок (с исключительно бескорыстным намерением убить) на улице или в толпе, где он находился, в общественном месте или возле выхода
из церкви. Сия странная мания вершить зло единственно ради
удовольствия совершать его является одной из наименее понятных страстей человека, и, как следствие, наименее исследованной, кою, смею думать, можно снова вернуть в общий класс
преступлений человеческого воображения. К счастью, такого
рода преступления встречаются редко, что позволяет мне избежать сожалений.
Говорят, все это оружие принадлежало негодяям, коих
меч правосудия отправил к душам тех, кого они лишили жиз-

1. Суставная кость, расположенная между нижней частью ноги и копытом
лошади.

ни. Здесь же все еще можно видеть ружье и пистолет, сделанные в те давние времена, когда это хитроумное и смертоносное оружие только изобрели.
Пистолет Бурбона, убитого в Риме. Вы знаете, госпожа графиня, что ссоры этого герцога с Франциском I вынудили его
перейти на службу к Карлу Пятому. Он командовал армией императора в Италии и осадил Рим, когда Климент VII отказался
впустить его войско в город. Плодами победы он насладиться
не сумел, поскольку был убит ружейной пулей. Принц Оранский, находившийся под его командованием, занял город и
разграбил его. Однако в связи с этой историей в памяти всплывает довольно странный случай, который, возможно, вам неизвестен. Лютеране, подвергшие город разорению, нацепили на
себя кардинальские одежды, ворвались в помещение конклава
и объявили Лютера главой церкви. Неужели Святой Дух наслал на них озарение, как наслал его на тех, кто избрал беднягу Климента VII, бежавшего в замок Святого Ангела? Но так
как я не знаю, склонялся ли Святой Дух на чью-либо сторону,
то почему бы Лютеру не стать папой, как и Климент?
Оружие, которым убили несчастного Бурбона, показывают с таким же волнением, как и его доспехи в Ватикане. На
них, в левом набедреннике, видно отверстие от ружейной пули. Но раз римляне хранят эти доспехи, историю коих я считаю вымышленной, а победители и вовсе ею пренебрегают,
неужели нельзя по справедливости потребовать от римлян в
качестве трофея включить портрет Лютера в число портретов понтификов?

[237]
ИЛ 9/2023

Церковь святого Лаврентия стоит за Тибуртинскими воротами, примерно в одной миле от городских стен. Ее строительство, как и строительство всех древних римских церквей,
приписывается Константину. Вероятнее всего, неф целиком
пристроили к древнему языческому храму, название коего забылось. Двойной ряд колонн в части старинного храма доказывает, что они стояли здесь всегда, а руины соседнего или
же этого самого здания наполовину засыпали их, и такими
они предстали сегодня. Судя по массивности колонн хора,
храм был далеко не маленьким. Капители колонн очень сложного коринфского стиля украшены приятным рисунком, и художники их премного ценят. С каждой стороны имеется по

Маркиз де Сад. Рим

Церковь Святого Лаврентия за городскими
стенами и катакомбы

[238]
ИЛ 9/2023

пять колонн. Колонны хора, общим числом двадцать две, явно представляют собой то, что осталось от какого-то соседнего храма; они также весьма громоздки. Под алтарем расположена подземная часовня, где хранятся части тела св. Стефана
и целое тело св. Лаврентия. В этой церкви есть две кафедры,
или два амвона, использующиеся, как мне кажется, для тех же
самых нужд, как и те, что стоят во всех старинных церквях,
таких как церковь святого Климента и т. п.
Справа от входа виден саркофаг в обрамлении барельефов, сюжетом которых является жертвоприношение, в нем,
как гласит надпись, похоронен племянник папы Иннокентия
IV. Вокруг главного, в готическом стиле, алтаря разместились
четыре красивейших колонны из порфира. В церкви показывают камень, запятнанный кровью, — на него, как полагают,
положили тело святого Лаврентия, погибшего мученической
смертью. Но нигде не видно решетки, о которой уверенно пишет господин Ришар. Ризничий даже утверждает, что никогда
не слышал, чтобы эта решетка хранилась здесь.
Подземелья, или катакомбы, куда из церкви спускаются по
маленькой лестнице перед престолом, не менее любопытны,
чем катакомбы Сан-Себастьяно, и служили они для тех же целей. Своды мне показались более тесными и неровными; проводник, сопровождавший нас на расстоянии двух или трех сотен шагов, заверил, что здешние подземелья сообщаются с
катакомбами Сан-Себастьяно, и, по слухам, тянутся вплоть до
самого моря. Но всем известно, что мало кого любопытство
побуждает пройти их до конца, тем самым совершив предприятие, на мой взгляд, весьма небезопасное. Если бы монахи из
построенной над катакомбами церкви пожелали совершать
злодеяния, эти непроходимые подземелья надежно скрыли
бы их преступления, и хотя я полагаю их людьми честными,
признаюсь, мое чувство безопасности не позволит мне оставаться среди них, если я почувствую, что содержимое моих
карманов может привлечь их внимание.

Писатель путешествует

Колизей
Построен Веспасианом после завоевания Иудеи. По таким памятникам легко судить о могуществе народа и величии его правителей. То, что осталось нам от этой постройки, вряд ли поможет представить, как она выглядела изначально. Вокруг
огромной арены устремлялись в вышину четыре яруса скамей
амфитеатра, на последнем ярусе располагалась галерея, опоясывавшая всю окружность здания. Нижний ряд, от которого мало

1. Известковая горная порода, извлекаемая из карьеров Тибура.

[239]
ИЛ 9/2023

Маркиз де Сад. Рим

что осталось, скорее всего, выдавался вперед, нависая над нынешней ареной, отчего размеры ее были несколько меньше,
чем их видят сейчас. Внутрь попадали через две большие арки,
помимо них в амфитеатр вело множество проходов, и полагают, что сие огромное сооружение можно было заполнить и покинуть за очень короткое время. На втором превосходно сохранившемся ярусе отлично видна большая часть опоясывающей
по периметру галереи, где прогуливались в ожидании зрелища и
откуда открывался доступ к местам второго яруса, а посредством
лестничных пролетов, одни из которых вели наверх, а другие
вниз, — к местам ярусом выше или ярусом ниже; лестничные
площадки сохранились до сих пор. Конструкция четырех ярусов, сбегающих под уклон и размещенных друг над другом, придавала невыразимое изящество внутреннему устройству здания
и позволяла отовсюду хорошо видеть арену. Амфитеатр насчитывает восемьдесят аркад, поддерживаемых пилястрами дорического ордера. В этих пилястрах видны дыры от бронзовых
скоб, вырванных разрушителями сего прекрасного монумента,
как современными, так и прошлыми; скобы эти скрепляли огромные блоки из травертинового камня1; помимо скоб для сцепления использовали также известковую штукатурку, покрывая
ею стыки примыкающих друг к другу блоков. Существование
бронзовой стяжки, вызывавшей сомнение у многих архитекторов, подтвердили несколько бронзовых скоб, найденных среди
обломков рухнувшего куска стены после землетрясения, случившегося во время понтификата Климента XI, когда на землю обрушилась целая арка фасада, обращенного к Латеранской церкви. На внешней, лучше всего сохранившейся его стороне можно
различить три ордера: тосканский, ионический и коринфский — все три размещены так, как я описал. Не знаю, где там
господин Ришар увидел композитный ордер, который в то время еще не применялся, а, скорее всего, не существовал вовсе.
Последний ордер представлен рядом пилястр, над ними видны
отверстия для мачт, с помощью которых над ложами и ареной
натягивали пурпурный тент. Снаружи гигантская конструкция
круглая, а внутри овальная, и это одна из ее особенностей. Считают, что двенадцать тысяч иудеев соорудили ее всего за год под
руководством какого-то несчастного, который собственной казнью добровольно расцветил одно из первых зрелищ на этой арене. Еще сегодня в ложе императора можно видеть остатки барельефов из стукко и орнаментов. Но в целом весь монумент
пришел в глубокое расстройство, так что трудно составить себе

[240]
ИЛ 9/2023

четкое представление о его величии. Утверждают, что строительство Колизея обошлось дороже, чем постройка целого города. С папы Павла III началось постепенное разрушение памятника, а племянник папы, Рануччо Фарнезе использовал камень
из Колизея для завершения строительства палаццо Фарнезе.
Сейчас в Колизее находятся склады селитры. Также здесь держат большие кучи навоза. Долгое время здание стояло совсем заброшенное; забвение и запустение превратили его в царство
преступления и разврата. Бенедикт XIV пожелал освятить это
светское сооружение; он поселил там отшельника, сделав его ответственным за Колизей, но несколько лет назад отшельника
убили, и папа велел поставить посреди арены крест в окружении маленьких часовенок, что окончательно испортило вид
арены и мешает составить о ней верное суждение.
Какая разница между нашими спектаклями и теми, что разыгрывали здесь, где разом более ста тысяч зрителей могли наслаждаться одним и тем же зрелищем! Признаю, кровавые сцены на этой арене свидетельствовали о варварстве зрителей.
Но, по крайней мере, эти игрища не притупляли мужества, как
наши нынешние пьесы, когда простейшая пантомима актера,
совершающего самоубийство, заставляет нас проливать слезы.
Нравы более суровые, более воинственные приучали тогдашних героев хладнокровно встречать смерть. Они были свирепы, говорите вы. Допускаю. Но они были великие; а мы, и я с
этим согласен, мы очень гуманны — но весьма ничтожны.

Писатель путешествует

Вилла д’ Эсте
Сады сего прекрасного загородного владения украшены
большим количеством каскадов и самых разных фонтанов,
приводимых в действие гидравлическими машинами. Среди
фонтанов преобладает жирандоль, чьи мощные струи взлетают высоко ввысь с невероятным шумом, подобным раскату
грома, но никак не канонаде, как пишет господин Ришар, который, скорее всего, услышал выстрелы пушки Дома инвалидов, а после, толком не разобравшись, сделал заключение и
описал впечатление от ее грохота.
В здешних садах приведен в исполнение очень странный
замысел. На одной террасе построили несколько маленьких
старинных зданий, храмов, дворцов и других сооружений, как
греческих, так и римских, скопированных с хорошо сохранившихся медалей. Остается пожелать, чтобы архитектор делал
свои творения чуть повыше, предоставив, таким образом, возможность зайти внутрь, дабы оценить строения изнутри.

Террасы в саду поддерживаются массивными стенками, и,
вполне вероятно, эти опорные сооружения и иные украшательства сего пригорода наверняка стоили непомерно дорого.
Спустившись вниз с холма, где раскинулись сады, упираешься в живописные развалины зданий, известных как руины Мецената, богатого римлянина, друга Августа (и которые Шопи1,
посмотрите у него, называет всего лишь руинами дома, расположенного на землях виллы; его мнение вполне правдоподобно).
Умирая, Меценат оставил свои сельские владения Августу, часто живавшему в этом доме, когда он приезжал в Тиволи вершить
правосудие под портиком знаменитого храма Юпитера. Это
мнение основано на двух следующих доводах. Первый — тесная
дружба Августа со своим фаворитом; второй — уверенность, что
император не имел владений в Тиволи (см. Шопи).
Оставшиеся от дома большие подвалы и подземные сооружения, похоже, предназначенные для удержания сползающей
земли, использовались для выравнивания впадины у подножия
холма, где был построен дом, от которого остались лишь стена
и колонна со стороны больший дороги, ведущей в Рим. Это все,
что можно увидеть сегодня.
Подземелья, находящиеся в стороне от города, превратились нынче в пристанища преступления и разврата. Рукав реки
Анио образует там своеобразный ручей с очень быстрым течением. Ручей этот искусственного, а не естественного происхождения. Он служит водосливом в реку, которая выше — также
искусственным образом — направлена к различным фабрикам,
производящим бумагу, железо и масло, составляющие богатство края.
Господин де Лаланд ошибочно утверждает, что упомянутые подземные помещения служили конюшнями в доме Мецената (смотрите сами, правда ли это), и отстаивает свое
мнение, опираясь на протекающий там ручей, водой из которого, по его словам, поили коней. Надо было бы уделить время не конюшне, а стойлу, впрочем, люди достаточно бестолковы и всегда готовы легкомысленно писать подобные
глупости, даже если их ложь легко разоблачить, поскольку в
краю любой может подтвердить, что сей водоток направили
под эти своды совсем недавно.

1. Аббат Бертран Камартен де Шопи опубликовал трехтомный труд
“Обнаружение сельского домика Горация. Сочинение, свидетельствующее
о проницательности сего автора и предоставляющее повод рассказать о
множестве мест, хранящих руины древности” (Рим, 1767—1769).

[241]
ИЛ 9/2023

Статьи, эссе
[242]
ИЛ 9/2023

Недавно в “ИЛ” появилась рубрика “Молодые таланты”, и в этом номере в
нашей традиционной рубрике “Статьи, эссе” мы решили “дать слово” молодым талантам, начинающим переводчикам Надежде Крупченко, Марии Регнард и Софье Некрасовой. Мы даже отступили от нашего правила — печатать только то, что переводится впервые. Одно из трех эссе — “Сон и
пробуждение” Ф. С. Фицджеральда — в 2019 году переводила Елена Калявина. Теперь появилась на свет новая версия перевода. Вспомним давний,
еще советский девиз: дорогу молодым!

Генри Луис Менкен
Размышления о журналистике
Воспоминания
Перевод с английского Надежды Крупченко

I
Оглядываясь на свою жизнь,
состоящую из серых будней, я
выделяю три ярких и незабываемых года. Это были мои
первые три года на должности
журналиста газеты в Балтиморе. Издательство закрылось,
когда мне не было и двадцати
двух лет. Чем старше я становлюсь, тем ярче вспоминаю эти
годы, и тем большее удовольствие получаю от воспоминаний
о них. Возможно, воображение
человека, который разваливается от старости, приукрасило
их. Но приукрашенные или

Copyright © 1997 by Joseph Epstein
© Надежда Крупченко.
Перевод, 2023

нет, они все еще великолепны.
Я не могу представить, что нечто похожее повторится в моей жизни. Я думаю, что человеку судьбой предначертано
быть абсолютно счастливым
лишь однажды. И это был мой
черед. В то время я был полон
сил и радовался от души.
Мне кажется, нынешние
журналисты очень мало знают
о настоящих приключениях репортеров моего времени, почти тридцать лет назад. Журналистика той эпохи все еще носила несколько дикий характер: всевозможные газеты появлялись, словно грибы после
дождя; любой человек с несколькими тысячами долларов
в кармане мог основать издательство и печатать второсорт-

II
Я подозреваю, что повальная
бедность тяжело сказывалась
на некоторых моих современниках, особенно на тех, кто постарше. Что же касается меня,
то я никогда не бедствовал: мне
никого не нужно было содержать, и я всегда мог подзаработать, написав ужасную прозу
или еще более ужасные стихи.
Летом у меня накапливалось

достаточно денег, чтобы уйти в
отпуск. Зимой я мог бесплатно
посещать концерты и театры.
Обедал ли я в ресторане? Я
знал, что общество осуждает
счет, превышающий пятьдесят
центов. Я до сих пор с содроганием вспоминаю Фрэнка Кента, предложившего мне не оплачивать счет в ресторане,
обед в котором стоил один доллар. Чувствуя угрызения совести, я согласился. Да и у Фрэнка
подкашивались ноги, когда мы
пустились наутек.
Прелесть жизни в те далекие дни заключалась в свободе
журналиста. Сегодня он должен быть постоянно на связи,
в любой момент ему может позвонить редактор и вывести
из себя за десять минут.
В 1899 году телефонов было очень мало и использовали
их редко. Когда журналист выезжал на место событий, репортаж целиком зависел от него. Предполагалось, что он
справится с поставленной задачей без всяких указаний. Если у него получалось, то в редакциях его награждали аплодисментами. Если журналист
терпел неудачу, то сталкивался с обвинениями в некомпетентности или еще чего похуже. Перекладывать ответственность было не на кого.
Журналист полностью отвечал за рабочий процесс.
Эта ответственность не тяготила энергичного молодого
парня — она льстила ему. Ничто не ограничивало его свободу, и он чувствовал себя причастным к важнейшим событиям.
Тысячи людей могли увидеть
все происходящее в этом завораживающем мире его глазами.
Если журналист преуспевал, то

[243]
ИЛ 9/2023

Генри Луис Менкен. Размышления о журналистике. Воспоминания

ные новости. Поэтому репортеры постоянно переходили из
газеты в газету. Этот процесс
распространялся даже на сотрудников серьезных изданий.
Зарплаты были низкими, но
это никого не волновало. Журналист, у которого были замечены хоть какие-то признаки
благосостояния, был своего рода чудом и вызывал подозрение. Считалось, что журналистика — это творческая деятельность, а для творческих людей
деньги — это нечто оскорбительное.
Теперь все это в прошлом.
Зарплата хорошего журналиста, как правило, такая же, как у
бармена, полицейского, врача
или юриста, а возможно, и намного больше. Поэтому взгляд
на окружающий его мир изменился. Журналист больше не
высмеивает высокопоставленных лиц; ему отведено отдельное безопасное место в общественных слоях, а его жена, если
таковая имеется, может реализовывать себя в социуме. Самым низменным стремлением
журналистов в мое время считалось желание иметь два костюма. Сегодня у них есть смокинги, а у некоторых — даже
цилиндры.

[244]
ИЛ 9/2023

начальство отмечало его мастерство. Если же журналист
терпел фиаско, то это же начальство без колебаний также
отмечало данное обстоятельство в нецензурной форме. В любом случае репортер оставался
почти полностью предоставлен сам себе. На другом конце
телефонного провода не было
редактора, который искажал
бы факты и портил блестящие
идеи. Журналист не слышал
его недовольное рычание, пока
не возвращался с уже написанной историей. И даже после
возвращения рычание это было едва уловимо и длилось до
тех пор, покуда репортер доблестно не излагал все свои наблюдения на бумаге. Конечно,
существовала такая вещь, как
запугивание журналиста, но
это считалось дурным тоном. А
вот сейчас сбить репортера с
толку — целое дело.

Статьи, эссе

III
Я считаю, что молодой свободный журналист, в большом городе, четверть века назад имел
больше денег, чем любой другой молодой человек. То розовое десятилетие 1890-х годов,
известное социальным и культурным процветанием, только
заканчивалось, а новая эра стандартизации и производительности еще не наступила. Жизнь
здесь, в Балтиморе, имела свою
необъяснимую прелесть. Город
по-прежнему состоял из отдельных кварталов, многие из которых были старинными и жили
своей собственной жизнью. Рынок “Марш-маркет” находился в
районе, который являлся таким
же самостоятельным образованием, как Каир или Самарканд.

Очень романтичной была и набережная. Весь центр города
кишел зловещими переулками,
в каждом имелись таинственные салуны. Кому-то из репортеров доводилось ездить с копами в их неуклюжих фургончиках на пожары, убийства и кражи со взломом. Журналист моложе двадцати пяти, не слишком увлекавшийся алкоголем,
фору мог дать любому.
Преступность в те дни, насколько я помню, не была
обычным явлением в Балтиморе. Да и полиция в городе не
была такой строгой, как сегодня. Сейчас копы мгновенно
реагируют на любое, даже самое незначительное отклонение от принципов приличия
YMCA (Христианская ассоциация молодых людей), но в тот
период они были очень терпимы к эксцентричности. Танцевальные залы вдоль гавани шокировали бы современную полицию, приводили их в ужас от
салунов тех времен. В таких
местах потасовки были привычным делом. А туда, где проходила потасовка, прибывали
копы, а за копами следовали
молодые репортеры. Так и начинался скандал — неисчерпаемый источник удовольствия.
Сотни диковинных рыб выбросились на берег. “Диковинные
чудеса” случались постоянно и
размножались, потому что газеты еще не были переполнены комиксами и спортивными
сводками. То, что было в полицейской рубрике происшествий, составляло только половину произошедшего. Энергичный молодой репортер должен был поехать и увидеть все
сам. В частности, предполагалось, что он заметит то, что не

IV
Журналистика привлекательна
для многих возможностью наработать связи в известных и
влиятельных кругах. Они с удовольствием общаются с богатыми людьми, высокопоставленными государственными чиновниками и другими сливками
общества. Это большое преимущество, которое не стоит недооценивать. Однако в те дни, когда моя журналистская деятельность разворачивалась на улицах, я получал гораздо больше
удовольствия от общения с персонажами второго плана, которые и представляли яркую
жизнь города. Мэр раз или два
выступал с взволнованной речью, но потом превращался в
зануду, монотонно излагающего банальности. Бармен же каждый раз менялся, как и полицейский, как и молодые врачи
в больнице, приставы в суде,
бедняки, проходящие мимо железного ограждения полицейского участка.
В этой бесконечной мелодраме у исполнителей вторых
ролей не было никакого притворства. Они не стремились
произвести впечатление даже
на репортеров; как писали газеты Гринвич Виллидж, они просто хотели жить своей жизнью.
Я припоминаю некоторые поразительные проявления этого
стремления. Мне вспоминается

дама, которая отметила свой
сотый арест за пьянство тем,
что сорвала с себя всю одежду и
запустила ею в оформляющего
документы лейтенанта полиции. Помню полицейского, который на спор съел пятьдесят
жареных крабов. Еще был охранник в морге, который заперся там, напился и выл, и
пришлось его вытаскивать спасателям. Или детектив, который по воскресеньям читал
проповеди в протестантских
церквях. Был там и молодой ирландец, который занимался
контрабандой пива для заключенных в старом здании Центральной тюрьмы. Был и хозяин салуна, он так трепетно относился к журналистам, что
продавал им три напитка по цене двух. Особенно мне вспоминается буйство большинства
жителей, их распущенность,
общая атмосфера безумной свободы, неисчерпаемая экстравагантность повседневной и особенно ночной жизни города.
Все закончилось после пожара 1904 года. К тому времени
я был редактором городской газеты, и красочные зрелища начали терять свою привлекательность. Но мне эти зрелища
все еще нравились, и я не сожалел о происходящих переменах. Старый Балтимор, колоритный и дерзкий, имел свою
индивидуальность; он не был
похож ни на один американский город. Новый Балтимор,
появившийся на пепелище,
был просто виртуозным произведением Бэббита. Он вобрал в
себя все новшества, особенно — плохие. Полицейские, переместившись из переулков в
старые бары, начали цепляться
к порядочным людям на глав-

[245]
ИЛ 9/2023

Генри Луис Менкен. Размышления о журналистике. Воспоминания

заметили репортеры постаревшие и недальновидные. Если
из этого можно было сделать
новость — что ж, прекрасно.
Но если из этого сделать новость было невозможно, то
ведь это все равно лучше, чем
распространение слухов.

[246]

ных улицах. Я начал терять интерес к журналистике в 1905 году. С 1906 года, за исключением
некоторых сентиментальных

статей, которые я позволил себе от нечего делать, я никогда
больше не писал новостей и не
вел газетных рубрик.

ИЛ 9/2023

Фрэнсис
Скотт Фицджеральд
Сон и пробуждение
Перевод с английского Марии Регнард

Статьи, эссе

Несколько лет назад, прочтя
рассказ Эрнеста Хемингуэя
“На сон грядущий”, я подумал,
что лучше о бессоннице и не
напишешь. Но теперь понимаю, что решил так лишь потому, что у меня ее никогда
толком и не было; оказалось,
что твоя бессонница от бессонницы соседа отличается
так же, как ваши дневные устремления и надежды.
Итак, если бессонница начнет сопровождать вас, то это
случится ближе к сорока годам. Драгоценные семь часов
сна внезапно сломаются пополам. Если повезет, то сначала
придет “первый сладкий ночной сон”, а затем — “глубокий
утренний сон”, но между ними
появится зловещая, постоянно растущая пропасть. Это то
самое время, о котором написано в Псалтире: “Его истина
будет тебе щитом и броней.

Copyright © 1997 by Joseph Epstein
© Мария Регнард. Перевод,
2023

Не убоишься ни ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем,
ни язвы, ходящей во мраке”.
Я знал человека, чьи проблемы со сном начались из-за
мыши; для меня “спусковым
крючком” стал комар.
Мой друг в одиночку обустраивал свой загородный дом.
После тяжелого дня он обнаружил, что единственная удобная
кровать в доме — детская: она
была достаточно длинной, но
шириной с колыбель. Он плюхнулся в нее и погрузился в крепкий сон, свесив от усталости одну руку. Через несколько часов
он проснулся будто от укола булавкой в палец. Мой друг сонно
отодвинул руку и снова задремал, чтобы вновь проснуться от
укуса.
Тогда он включил ночник: к
кровоточащему концу его пальца прицепилась маленькая,
жадная мышка. Мой друг, по
его собственным словам, “воскликнул”, но, скорее всего, он
не воскликнул, а закричал.
Мышь отцепилась. Она наверняка хотела полностью по-

го отеля и была совсем не к месту — казалось, в комнату забежал какой-то броненосец. Наша встреча состоялась из-за сокращения бюджета Нью-Джерси на осушение болот, из-за чего комар и его младшие сородичи в поисках еды отправились в
соседние штаты.
Ночь была теплая, но после
нашей встречи, рассеянных
хлопков по воздуху, тщетных
поисков, оглушающего комариного писка, ставшего наказанием за мою медлительность, я
последовал народной мудрости
и натянул на голову простыню.
Но комар не останавливался: кусал меня через ткань, целился в незащищенную кожу
рук, держащих простыню; я натягивал одеяло на голову — дышать было нечем — и потихоньку просыпался сначала от дикого бессилия, потом — гнева и,
наконец, решимости все-таки
поймать комара.
Это ознаменовало начало
маниакальной фазы: я залезал
под кровать с торшером вместо факела, обходил комнаты
и в конце концов обнаружил
насекомое на потолке, попытался атаковать его завязанным в узел полотенцем, но ударил им себя же — да Господи!
После этого нужно было
зализать раны, о чем мой противник, казалось, догадался,
потому что нагло примостился у моей головы, — но я снова
промазал.
Наконец спустя полчаса,
истрепавших мне нервы до
предела, случилась пиррова победа: на изголовье кровати красовалось расплывшееся пятнышко крови. Моей крови.
Как я уже сказал, думаю,
что в ту ночь, два года назад, и

[247]
ИЛ 9/2023

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Сон и пробуждение

жрать свою жертву, как будто та
уже уснула вечным сном. Но теперь сна не было вовсе. Мой
друг, очень, очень уставший, сидел и дрожал. Он размышлял о
том, как бы сделать клетку, поместить в нее кровать и спать
так всю оставшуюся жизнь. Но
мастерить клетку было уже
поздно, и мой друг наконец задремал, периодически просыпаясь в ужасе от снов, где он
стал Крысоловом, преследуемым своими крысами.
С тех пор он не мог спать без
кошки или собаки в комнате.
Мой собственный опыт
борьбы с ночными вредителями случился, когда я был полностью изможден неподъемными объемами работы, обстоятельствами, усложняющими ее вдвое, своими и чужими
болячками — как и обычно, беда ведь не приходит одна. Ах,
как же я уповал на тот сон, который должен был увенчать
конец тягот, как я предвкушал
расслабление в постели, мягкой, словно облако, и умиротворенной, словно могила. Тогда я бы не променял свою
кровать даже на приглашение
отобедать с Гретой Гарбо.
Если бы я вправду получил
такое приглашение, лучше бы
я его принял, ведь в итоге я
обедал один, точнее, стал обедом для одного-единственного
комара.
Поразительно, насколько
один комар может быть хуже
целого роя. Ко встрече с роем
можно приготовиться, а вот комар-одиночка обретает личность, становится объектом ненависти, с которым готовишься биться насмерть. Эта личность появилась в сентябре на
двадцатом этаже нью-йоркско-

[248]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2023

началась моя бессонница.
Именно тогда у меня появилось ощущение, что сон может быть испорчен одним ничтожным, незначительным
обстоятельством. Это, выражаясь высоким стилем, “пробудило во мне” размышления
о сне. Я начал волноваться:
смогу ли я уснуть? Тогда я выпивал, не постоянно, но много, и в трезвые ночи такие вопросы начинали преследовать меня задолго до отхода
ко сну.
Обычно (как я мечтаю,
чтобы это “обычно” осталось
в прошлом!) ночь наступает
после дня, проведенного за работой и за курением сигарет.
Сразу после рабочего дня я ложусь в кровать, не делая перерыва на развлечения и досуг.
Все готово: книги, стакан воды, запасная пижама (вдруг
проснусь весь в поту), таблетки люминола в маленьком
круглом пузырьке, записная
книжка и карандаш — вдруг
придет мысль, достойная записи. (Достойные приходили
редко — обычно они редеют с
восходом солнца, но это не
умаляет их ночной силы и настойчивости.)
Я ложусь, иногда со стаканом ночной выпивки; днем я
работаю с академичной литературой, поэтому сейчас выбираю книгу полегче и читаю, пока не задремлю, выкурив последнюю сигарету. Как только
меня начинает клонить в сон, я
хлопаю книгой, тушу сигарету
о камин и выключаю свет. Сначала поворачиваюсь на левый
бок — слышал, так замедляется
пульс, — а потом — кома.
Пока все хорошо. С полуночи до половины третьего в

комнате спокойно. Затем я неожиданно просыпаюсь от боли или позывов собственного
тела, слишком яркого сна, холода или духоты в комнате.
Я пытаюсь поскорее уснуть, тщетно надеясь на беспрерывный сон, но нет. И тогда я со вздохом включаю свет,
пью таблетку люминола и снова открываю книгу. Самая настоящая ночь, самый темный
час начались. Я слишком устал, чтобы читать без выпивки, но если выпью, то утром
мне будет нехорошо, поэтому
приходится вставать. Я иду из
спальни через холл в кабинет,
потом обратно, а летом выхожу на заднее крыльцо. Над
Балтимором туман; не видно
ни одной колокольни. Снова
иду в кабинет, где в глаза бросается ворох незаконченных
дел: письма, корректура, заметки и т. д. Я направляюсь к
ним, но — нет! Это окончательно убьет сон. Теперь люминол немного действует, и я
снова пытаюсь лечь, на этот
раз подминая край подушки
под шею.
“Когда-то давно, — убаюкиваю я себя, — в Принстоне понадобился нападающий, но его
не было, и команда совсем отчаялась. Старший тренер заметил, как я на краю поля веду
мяч и пасую, и крикнул: ‘Кто
знает этого парня, почему мы
раньше его не замечали?’
Младший тренер сказал: ‘Мы
не видели его на поле’, и ему
ответили: ‘Приведите его ко
мне’.
...Мы едем в Йельский университет на игру. Я вешу всего
сто тридцать пять, поэтому меня приберегают до третьей
четверти, когда счет...”

И ломать себя вопреки самому себе.
Ужас накрыл, точно буря, — что, если эта ночь лишь
прообраз ночи после смерти,
что, если в будущем нам уготован лишь вечный трепет на
краю бездны, и все низменное
и порочное в человеке толкает его вперед, к низости и порочности мира. Нет выбора,
нет развилки, нет надежды —
лишь бесконечное повторение омерзительного и трагикомического. Или, может,
смерть — это вечно стоять на
пороге жизни, не в силах перешагнуть его и вернуться назад.
Я призрак, когда часы бьют четыре.
Я кладу голову на руки на
краю кровати. Потом тишина,
тишина — и вдруг (или так кажется утром?), вдруг я засыпаю.
Сон — настоящий сон, блаженный, заветный, точно детский. Такие глубокие и теплые
кровать и подушка, окутывающие меня и позволяющие погрузиться в покой, небытие, —
теперь, после умиротворенных
ночных часов, я мечтаю о юных
и прекрасных людях, занятых
юными и прекрасными делами,
о девушках, которых я когда-то
знал, с огромными карими глазами и золотистыми волосами.
Той осенью шестнадцатого года
был вечер ледяной
Я встретил Каролину, стоявшую
под белою луной,
И там оркестр — Бинго-Банго —
Играл для нас, чтоб танцевали
танго,
И мы плясали под толпы
аплодисменты,
Ее лицу, моей одежде
комплименты...

[249]
ИЛ 9/2023

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Сон и пробуждение

Но это бесполезно, ведь я
мечтал об этой победе, чтобы
уснуть, почти двадцать лет, и
теперь эта греза исчерпала себя. Я уже не могу на нее рассчитывать — хотя даже сейчас,
в более спокойные ночи, это
может помочь...
Тогда пофантазирую о войне: японцы побеждают на всех
фронтах, а моя разгромленная
дивизия обороняется в той
части Миннесоты, где я знаю
каждый клочок земли. Члены
штаба и командиры батальонов убиты во время совещания прямым попаданием. Командование перешло к капитану Фицджеральду. С превосходящими силами...
Но довольно; и эта фантазия износилась. Персонаж с
моим именем стал размытым.
Глубокой ночью я всего лишь
одна из миллионов теней, мчащихся в черных автобусах навстречу неизвестности.
Я возвращаюсь на заднее
крыльцо и, под влиянием спутанного сознания и извращенной бдительности нервной
системы — будто играю сломанным смычком на расстроенной скрипке, — вижу, как настоящий ужас разверзается в
небе над крышами домов, и
резко гудит такси, и раздается
пронзительная монодия гуляк,
проезжающих по дороге. Ужас
и пустота...
Пустота и ужас — кем я мог
бы стать и что сделать, что невозвратно потеряно, упущено,
рассеяно. Я мог бы поступить
так, удержаться от этого, быть
смелым, а не робким, быть осторожным, а не безрассудным.
Мне не стоило причинять
ей такую боль.
И говорить ему это.

[250]

В конце концов, это и есть
жизнь: мой дух парит, забывшись; потом ныряет вниз, глубоко в подушку...

— ...Да, Эсси, да. О боже мой,
хорошо, я сам возьму трубку.
Неотразимая, радужная, вот
и Аврора, вот и наступило утро.

ИЛ 9/2023

Джордж Оруэлл
Луна под водой
Перевод с английского Софьи Некрасовой

Статьи, эссе

Мой любимый паб “Луна под
водой” находится всего в паре
минут ходьбы от автобусной
остановки, но он затерялся в
переулке, поэтому пьяниц и
дебоширов здесь никогда не
встретишь, даже в субботние
вечера.
Посетителей здесь много,
но в основном это “завсегдатаи”, которые вечерами занимают каждый свое место и
приходят общения ради, не
только выпить пива.
Когда вас спрашивают, почему вам нравится тот или
иной паб, кажется вполне естественным на первое место
поставить пиво, но “Луна под
водой” прежде всего привлекает меня, что называется,
своей “атмосферой”.
Начнем с того, что его архитектура и внутренняя обстановка выдержаны в викторианском
стиле. Вы не найдете стеклянных столиков или других современных убожеств, но, с другой

Copyright © 1997 by Joseph Epstein
© Софья Некрасова. Перевод,
2023

стороны, здесь нет и бутафорских балок, каминных закутков
или пластиковых барельефов,
задекорированных под дуб. Резное дерево, фигурные зеркала
за барной стойкой, чугунные камины, богато украшенные потолки в темно-желтых пятнах
от табачного дыма, бычья голова над камином — во всем основательное, практичное уродство девятнадцатого века.
Зимой, как правило, хотя
бы в двух барах горит добрый
огонь, а благодаря викторианской планировке в них достаточно личного пространства.
Бары бывают разные: общественные, тематические, бары
для женщин, бары с напитками на вынос для тех, кто на людях стесняется купить себе пиво на ужин, а наверху в таких
барах обычно находится обеденный зал.
Игры допускаются только
в общественных барах, поэтому в других можно ходить по
залу спокойно, не уворачиваясь то и дело от пролетающих
мимо дротиков.
В “Луне под водой” ничего
не мешает общению. Здесь нет

че напитков — например, здесь
вам никогда не принесут пинту
пива в бокале без ручки. Кроме
стеклянных и оловянных, есть
в этом пабе и фарфоровые
кружки приятного клубничнорозового цвета, которые теперь редко можно встретить в
Лондоне. Фарфоровые кружки
уже тридцать лет как вышли из
моды, потому что большинство
предпочитает видеть свой напиток насквозь, но, по-моему,
пиво из фарфора вкуснее.
У “Луны под водой” есть
приятный сюрприз — собственный сад. Узкий проход из
салона ведет в довольно большой сад с платанами, под которыми расположены зеленые
столики и железные стулья.
На краю сада — качели и горка
для детей.
Летними вечерами здесь
устраиваются семейные посиделки, а ты сидишь под платанами, пьешь пиво или разливной сидр под восторженные
крики детей, скатывающихся
с горки. Коляски с детьми поменьше стоят у ворот.
Много хорошего в “Луне
под водой”, но, я думаю, сад —
лучшее, что у него есть. Благодаря ему в паб можно прийти
всей семьей, вместо того чтобы матери сидеть дома с ребенком, а отцу уходить одному.
Вообще детям разрешено
находиться только в саду, но
они часто пробираются в паб
и даже приносят родителям
выпивку. Вроде бы как это
противоречит закону, но закон этот стоит нарушать, ведь
именно пуританская чушь насчет выдворения детей из пабов — а, как следствие, и женщин — превратила эти заведения из мест для семейного от-

[251]
ИЛ 9/2023

Джордж Оруэлл. Луна под водой

ни радио, ни пианино, и даже
в канун Рождества и в другие
праздники песни поются вполне приличные.
Барменши знают почти всех
посетителей по имени и каждому отдельно оказывают должное внимание. Все они в возрасте — у двоих волосы выкрашены
в довольно странные тона, — ко
всем они обращаются “дорогуша” независимо от пола и возраста. (“Дорогуша”, а не “душка”: в пабах, где барменша называет всех “душкой”, царит удручающе вульгарная атмосфера.)
В отличие от большинства
пабов в “Луне под водой” продаются не только сигареты, но и
табак, здесь могут предложить
аспирин и марки, а также разрешат воспользоваться телефоном.
В “Луне под водой” нельзя
пообедать, но здесь есть витрина с закусками, где всегда можно купить бутерброды с ливерной колбасой, мидий (их фирменное блюдо), сыр, маринованные огурцы и большие крекеры с тмином, которые, кажется, встречаются только в
пабах.
На втором этаже шесть
дней в неделю примерно за
три шиллинга можно плотно
пообедать — например, куском
мяса, овощами и рулетом с вареньем.
Особенно радует в этом
обеде то, что к нему можно
взять разливного стаута; вряд
ли даже десять процентов лондонских пабов подают разливной стаут, но “Луна под водой” — один из них. Мягкий,
сливочный стаут вкуснее в
оловянной кружке.
В “Луне под водой” очень
внимательно относятся к пода-

[252]
ИЛ 9/2023

дыха, чем они и должны быть,
в простые питейные.
“Луна под водой” — мое идеальное представление о том,
каким должен быть паб, во всяком случае в Лондоне. (Ожидания от деревенского паба все
же немного отличаются.)
Но пришло время открыть
кое-что, о чем проницательный и осторожный читатель,
вероятно, уже догадался. Такого места, как “Луна под водой”,
попросту нет.
Конечно, где-то, может, и
существует паб с таким названием, но я о нем не знаю, как и
не знаю ни одного паба, который бы обладал всеми перечисленными выше качествами. Я знаю пабы, где подают
хорошее пиво, но где нельзя
перекусить, знаю и такие, где
можно перекусить, но в них
слишком шумно и негде при-

сесть, знаю пабы, где тихо, но
пиво у них обычно кислое.
Что же касается садов, могу
вспомнить только три лондонских паба, где они есть.
Но, справедливости ради,
знаю я несколько пабов, которые практически не уступают
“Луне под водой”. Выше я упомянул десять качеств, которыми должен обладать идеальный
паб, и я знаю один такой — он
обладает восемью из них. Но
даже там нет ни разливного
стаута, ни фарфоровых кружек.
И если кто-нибудь знает
паб, в котором есть разливной
стаут, открытый огонь в камине, дешевая еда, сад, заботливые барменши и нет радио, буду рад услышать о нем, даже если название у него будет совсем уж прозаичным, вроде
“Красного льва” или “Герба железной дороги”.

Переперевод

Адам Мицкевич
Лозаннские стихи
Перевод с польского и вступление Павла Алешина

“Лозаннские стихи” — небольшой цикл из шести лирических миниатюр
великого польского поэта Адама Мицкевича (1798—1855), написанных им
в 1839—1840 годах в Лозанне, куда он был приглашен на должность пре1
подавателя латинской литературы в лозаннском университете . Стихи были опубликованы уже после смерти Мицкевича. По сути, это его последние
лирические произведения. Оставшиеся годы своей жизни он посвятил политической, публицистической и преподавательской деятельности и практически не занимался поэзией: начиная с 1840 года он создал только ряд
2
стихов на случай, а также незаконченную сказку “Королевна Лала” .
3
Мицкевич — родоначальник польского романтизма — был не только
великим поэтом, чье творчество имеет мировое значение, но и крупнейшей
фигурой польского национального движения. Уже в своих ранних стихах
(“Ода к Молодости”, 1820) он отстаивал свободолюбивые патриотические
стремления молодых поляков, мечтавших вернуть независимость своей ро4
дины . За принадлежность к тайным обществам филоматов (“любящих науки”) и филаретов (“любящих добродетель”) в 1823 году Мицкевич был арестован царскими властями, сидел несколько месяцев в тюрьме, а в апреле
1824 года был выслан из Литвы в Россию. С этого времени началась его

© Павел Алешин. Перевод, вступление, 2023
1. Четыре из шести стихотворений переводили: “Nad wod“ wielk“ i czyst”…”
есть в переводах И. Северянина и В. Короленко; замечательный перевод
“Gdy tu mоj trup w poёrodku was zasiada…” выполнил А. Гелескул, “Polaѓy sik ѓzy
me czyste, rzksiste…” есть в нескольких переводах, в частности, в переводе
В. Звягинцевой; “Snuс miѓoёс, jak jedwabnik niс wnktrzem swym snuje…” переводили В. Ходасевич и Д. Самойлов. См.: А. Мицкевич. Гражина.
Стихотворения и поэмы / Составление Ю. Живовой, предисловие и примечания Б. Стахеева. — М., 1990. — С. 103—104; А. Мицкевич. Избранная поэзия / Составление, предисловие и комментарии В. Хорева. — М., 2000. —
С. 170—172. Две другие лирические миниатюры — “Ach, juμ i w rodzicielskim
domu…” и “Uciec z dusz“ na listek i jak motyl…” — прежде не переводили.
2. См.: Pisma Adama Mickiewicza / Wydaѓ objaёniѓ i wstepami poprzedziѓ Josef
Kallenbach. Tom III. — Warszawa, 1921. — P. 324—334.
3. Первые две изданные его книги (1822, 1823), в которые вошли цикл
“Баллады и романсы”, II и IV часть лирико-драматической поэмы “Дзяды” и
поэма “Гражина”, совершили настоящую революцию в польской литературе.
4. Речь Посполитая, частью которой было Королевство Польское, прекратила свое существование как суверенное государство после Третьего раздела Польши в 1795 г.

[253]
ИЛ 9/2023

[254]

Переперевод

ИЛ 9/2023

жизнь вечного странника, которому больше не суждено было увидеть родные края. Пребывание в России, несмотря на тяжесть положения ссыльного поэта, оказалось плодотворным для Мицкевича: здесь он написал два
знаменитых цикла сонетов — “Любовных” и “Крымских”, поэмы “Конрад
Валленрод” и “Фарис”, тесно общался с выдающимися представителями
1
русской литературы, в том числе подружился с А. С. Пушкиным . В 1829 году поэт навсегда покинул пределы Российской империи, путешествовал по
Европе. Он безуспешно пытался примкнуть к Польскому восстанию 1830—
1831 годов. С 1832 года жил в Париже, куда вновь вернулся после недолгого пребывания в Лозанне, став в 1840 году профессором славянской словесности в Коллеж де Франс. В 1832—1834 годах Мицкевич написал свое
крупнейшее произведение — эпическую поэму “Пан Тадеуш”. Умер поэт от
холеры в Константинополе, куда он направился собирать польские вооруженные отряды, которые должны были бы воевать против России в Крымской войне.
“Лозаннские стихи” сильно отличаются от всего, написанного Мицкевичем ранее. Чеслав Милош говорил, что это “непереводимые шедевры метафизической медитации” и что “в польской литературе они являются об2
разцами чистой поэзии, граничащей с тишиной” . В самом деле, эти
миниатюры отличаются непосредственностью и глубиной чувств, в них выражены сокровенные мысли поэта. Интересно было бы сравнить цикл “Лозаннских стихов” Мицкевича с так называемым каменноостровским циклом Пушкина — чего, кажется, прежде никто не делал. Эти поздние
шедевры открывали какие-то прежде невиданные грани и возможности в
поэзии обоих.
В “Лозаннских стихах” Мицкевич размышляет о своей горькой доле изгнанника. Причем тема “изгнанничества” осмысляется не в романтическом
ключе, но, скорее, экзистенциально: в стихах ничего не говорится о внутреннем бунте или же о внешних обстоятельствах и силах, довлеющих над
поэтом. В них выражено мужественное приятие собственной судьбы такой,
какой она есть, — воспринятой, словно неумолимое природное явление
(“Над чистой, большой водою...”). При этом Мицкевич с какой-то беспощадной честностью пишет о себе, называя себя — продолжающего жить в

1. Польская исследовательница А. Витковская писала: “Русские совершили
открытие, последствия которого трудно переоценить: они открыли
Мицкевича для себя, но также и для нас, и для него самого. В Польше
Мицкевич еще долго считался бы самозваным претендентом на литературный Парнас” (цит. по: А. Мицкевич. Избранная поэзия / Составление, предисловие и комментарии В. Хорева. — М., 2000. — С. 12).
Есть много исследований, посвященных взаимоотношениям Пушкина и
Мицкевича, затрагивающих различные аспекты этой проблемы. См. относительно недавнюю монографию, в которой можно найти и подробную
библиографию по теме: Д. П. Ивинский. Пушкин и Мицкевич. История
литературных отношений. — М., 2003.
2. C. Miѓosz. The History of Polish Literature. — University of California Press,
1983. — P. 30.

эмиграции — трупом (“Когда мой труп сидит тут, между вами...”). Еще
один мотив “Лозаннских стихов” — воспоминания о былом (“Полились
мои слезы — неистово, чисто...”). С одной стороны, поэт находит в них источник, пусть печальной, радости. С другой, он не идеализирует прошлое
(“Ах, и под родительским кровом...”). Стихотворение “Словно шелкопряд
нити, прясть любовь благую...” — выстраданное кредо жизни, как будто
это завет поэта самому себе и всем, кто готов его услышать. И, наконец,
удивительно последнее двустишие — возможно, фрагмент стихотворения,
но обладающий абсолютной цельностью и напоминающий японское хайку
тем, что в столь немногих словах сказано столь многое.

[255]
ИЛ 9/2023

***
Над чистой, большой водою
Вознесся ряд скал могучий,
И глубь ее чистотою
Темные лица явила.
Над чистой, большой водою
Проплыли темные тучи,
И глубь ее чистотою
Их очертанья явила.
Над чистой, большой водою
Блеск молний, грома рычанье,
И глубь ее чистотою
Сверкнула. И вновь — молчанье.

В воду гляжу — неизменна,
И верно все отражаю.
А скалы, что так надменны,
И молнии — отпускаю.
Пусть скалы таят угрозы,
Пусть тучи рождают грозы,
Пусть молнии гибнут вечно,
Мне — плыть и плыть бесконечно...

Адам Мицкевич. Лозаннские стихи

Вода же с ее глубиною
Прежней манит чистотою.

***

[256]
ИЛ 9/2023

Когда мой труп сидит тут, между вами,
В глаза глядит вам, шевелит устами,
Душа в тот час далёко, ах, далёко,
Блуждает, ах, блуждает одиноко.
Мысль связана навек с землей родною,
Там — те, чей образ сердцу всех роднее;
Тот край милей страны, что предо мною,
И той семьи нет для меня важнее.
Туда стремлюсь я посреди веселья
Или трудов. Там на траве лежу я
Душистой, средь могучих древних елей,
За воробьями взором там слежу я.
Там вижу, как с крыльца она сбегает
И в лес — скорее к нам — лугами мчится,
И, словно в водах, в злаках утопает,
Чтоб на холме зарею нам явиться.

***
Полились мои слезы — неистово, чисто
На небесное сельское детство,
На бурную глупую юность,
На зрелые годы с невзгодами;
Полились мои слезы — неистово, чисто...

***

Переперевод

Ах, и под родительским кровом
Было во мне плохое,
Хоть сам не хотел беспокоить и словом
Никого я.
Ни родным, ни челяди я не был отрадой,
А только — преградой.
И ни днем ни ночью, хоть всех любил я,
Ни в ком утешения не находил я.

***
Словно шелкопряд нити, прясть любовь благую,
Струить ее из сердца, как родник льет воду,

Ковать ее, из слитка словно золотую
Пластину; вглубь ее направить — так живую
Землю ключ поит; веять ее, как свободу —
Ветер, тем плодов новых помогая всходу,
Людей ею лелеять, как мать — дочь родную.

[257]
ИЛ 9/2023

И твоя станет сила, как сила движенья,
После станет, как сила основ мирозданья,
После же станет, как сила цветенья,
Сила людей, сила ангельского пыланья,
И в конце концов — как сила Творца творенья.

***

Адам Мицкевич. Лозаннские стихи

Сбежать душой на листок и, как бабочка,
Найти там дом и гнездовье.

[258]

Георг Гейм
Стихи

ИЛ 9/2023

Переперевод

Перевод с немецкого и вступление Николая Третьякова

Десятые годы ХХ века — недолгий период торжества экспрессионизма в
немецкой литературе, зародившегося в творчестве трех рано погибших поэтов, почти ровесников — Георга Гейма, Георга Тракля и Эрнста Штадлера.
Наибольшей знаменитостью из них стал поэт, писатель и драматург Георг
Гейм (1887—1912).
Заметное влияние на формирование стиля Г. Гейма первоначально
оказали Ницше, Новалис, Мережковский. Позднее — Ван Гог, Бодлер, Рембо. Особенное воздействие на творчество Гейма оказал Гёльдерлин. 6 июля 1910 года Гейм выступает в Берлине в “Неопатетическом кабаре” при
“Новом клубе” и быстро приобретает известность в литературных кругах. В
январе 1912-го поэт, катаясь на коньках на реке Хафель, утонул, пытаясь
спасти тонущего друга.
Наиболее известные произведения Гейма собраны в трех сборниках
стихов — “Вечный день”, “Тень жизни” и “Трагедия небес”. Они состоят из
стихотворений, написанных в 1910—1912 годах, лишь одно стихотворение
написано в 1904-м. Только первый из сборников вышел при жизни поэта — в 1911 году. Остальные два и цикл “Марафон” были опубликованы
уже его друзьями. Слава Гейма возросла после включения его стихов в легендарную антологию экспрессионистов “Сумерки человечества” (1919),
которая выдержала за последние девяносто лет сорок три переиздания и
стала в Германии эталонной для этого направления.
При нацистах экспрессионизм был объявлен “дегенеративным искусством”, и творчество Гейма оказалось под запретом. Обработкой его архива уже после Второй мировой войны занялся литературовед Карл Людвиг
Шнайдер. А в 1960-х годах было издано полное собрание сочинений поэта
в 4-х томах (стихи, проза, драмы, письма, дневники), оно по сей день остается наиболее фундаментальным собранием его трудов.
Гейм, как и другие экспрессионисты, считал, что технический прогресс — это чудовище, пожирающее душу человека, чудовище, которое
сначала уничтожит природу, а затем и человечество. Поэта ужасали гигантские города, в его восприятии они олицетворяли все, что противоречило “жизненному порыву”. Молодой человек (под давлением отца) был вынужден изучать юриспруденцию, стажировался в судах, посещал тюрьмы,
госпитали, психиатрические больницы. Знакомство с неприглядной сторо-

© Николай Третьяков. Перевод, вступление, 2023

ной действительности не могло не отразиться на взглядах и творчестве поэта. Апокалиптические стихи Гейма, доведенные до натуралистического
абсурда, поражавшие экспрессией и пластической выразительностью, резко контрастировали с безраздельно властвовавшими тогда пейзажными и
любовными виршами.
Георга Гейма на русский язык переводили, уже начиная с 1919 года.
Среди переводчиков — увлеченные “чужой лирой”, “певцы человеческого” С. Спасский, В. Нейштадт, С. Тартаковер, Б. Лапин. В 1926 году в Харькове вышла антология “Молодая Германия”, представившая российским
читателям творчество молодых немецких поэтов “экспрессионистского десятилетия”. В эту антологию были включены и шесть стихотворений Георга Гейма в переводе Г. Петникова, Б. Пастернака и Ф. Сологуба.
Единственный полный перевод на русском языке всех трех уже упомянутых сборников Георга Гейма был выполнен М. Гаспаровым — под общим
названием “Небесная трагедия (“Азбука-классика”, 2005). Как указывает
сам переводчик, осуществлен этот перевод был “не размером подлинника,
а свободным стихом”.
В разное время стихи Гейма переводили А. Попов, И. Городинский,
А. Николаев, В. Топоров, Ю. Куимов, А. Прокопьев и другие. Один из наиболее активных современных переводчиков поэта — А. Черный.
После знакомства с книгой “Небесная трагедия”, выпущенной М. Гаспаровым, возник замысел выполнить новый перевод главных стихов
Г. Гейма на русский с учетом рифмы и размера подлинника.

[259]
ИЛ 9/2023

Берлин III
Одна труба внушительней другой
Торчит во мрак. Не город, а завод.
Их ноша — черный терем-небосвод,
Чей край сияет золотой дугой.

Погост могилы вздыбил, как горбы,
Покойники взирают на закат
Под цвет вина. Оставлены гробы.
Стуча костьми, они вдоль стен сидят,
Из сажи вяжут колпаки на лбы
Под Марсельезу, песню баррикад.

Георг Гейм. Стихи

Вдали, меж рощиц, кипенных в мороз,
Домишек, где слабеет труб дурман,
Где тянет, тужась, с воем караван
Товарняка по рельсам паровоз,

Слепой
[260]
ИЛ 9/2023

Он за ограду около куртин
Посажен. “Не мешайся, егоза.
Смотри на небо!” Он сидит один,
Таращит рьяно мертвые глаза.
Бормочет: “Что за небо? Где оно?
А синева? Сказали, это цвет.
Я знаю жесткость, мягкость... сто примет.
А этот, цвет, постичь мне не дано.
Что есть багрец зари, залившей плес?
Что в поле — золото разгара дня?
Игра кристалла? Ореол огня?
Сиянье гребнем пройденных волос?
Весна и розы? Лес? Сиянье звезд?
Сквозь гробовую ночь и рдяный мрак
Меня влечет — и вечно будет так,
Мой жребий: воздержание и пост.
Как цвет на стебле, голова дрожит
На шее тощей. А кадык, как ком,
Катается то вверх, то вниз рывком.
Глаза распухли, лезут из орбит,
Две белых пуговицы. Луч упал
На них. Им, мертвым, горя нет.
И отражает то, как гаснет свет
Небесных нив, свинцовый их опал.

Сумасшедшие I

Переперевод

У них в руках, как скипетры, поленья,
Бумажные венцы на головах.
Как горностай, знак истого правленья,
Объемлет чрева белый холст рубах.
Они, христосики, как мотыльков
Огромных рой, то вдруг придут в движенье,
То прутья обовьют, стеснив братков,
Как лилии, от стали чуя жженье.
Потом сидят, как в детстве, сбившись в стаи,
На корточках, в углах, таясь впотьмах.

Вот, бородой, как парой свеч, блистая,
К ним вечер входит в красных башмаках,
Все кельи, все углы наполнив светом.
Они в ответ с соломенных тюков
Ему улыбки шлют, явив при этом
Соцветья красных жирных языков.

[261]
ИЛ 9/2023

Потом, как мыши, сблизившись боками,
Под песню тихую витают в снах.
Зари далекой розовое пламя
Слабеет нежно на больных висках.
Кружит неспешно синий диск луны
По снам счастливым, в недрах тихой мглы.
Улыбками уста удлинены
И в темноте, как лотосы, белы.
Пока во мгле звук песни, эликсира
Для их сердец пурпурных, не затих,
Сны, монстры краснокрылые эфира,
Процеживают кровь больную их.

Зима
Все громче в трубах вой, то буря злится,
И все темней и все багровей ночи,
Вытягиваются у зданий лица.
Так и живем мы, меж громад зажаты,
Скудны и тьмой, и светом наши норы,
Мы дни влачим, как бурлаки канаты.
Дни заползают в низкие каморы,
Где жар в печах рокочет из-за створок.
А мы сквозь стекла стылых окон взоры
Вперяем вкось, на пустоту задворок.

Солнце поблекло в горней пустыне.
Тоны света теперь чисты.
А в радостном блеске грезящей сини
Мы торчим, как отцветшие срок свой цветы.

Георг Гейм. Стихи

Сумасшедшие

[262]
ИЛ 9/2023

Встарь ютились мы в недрах, в затхлых норах,
Жизнь летела над нами мутью больной,
Мы внимали с трепетом в наших каморах
Небу в мрачных тучах над сонной землей.
Кто-то позвал нас, мы и помедлить не смели,
Долго мы шли, и все сквозь седую муть.
От невзгод мы брели на пределе,
Но стремились скорее пройти свой путь.
Вслед нам летит еще шум и глухие плески,
Как от вод, почивших на сумрачном дне.
Мы, обернувшись, порой слышим резкий
Крик, как камень, летящий на нас в тишине.
Все же нам радостно, наши одежды прекрасны,
Вблизи села оглашаем мы бор.
Не вольется в наш круг чужак, и он напрасно
Лезет, срываясь, на прочный забор.
Лишь еще чуть-чуть, и мы, как в лета оны,
В жизни прошлой, деревьями станем опять,
Родственны грезам на темной земле и спокойны,
И никто наши нервы не будет трепать.

Ничего смешного

Хосе Антонио Кампос
[263]
ИЛ 9/2023

Две поездки на побережье
Перевод с испанского Ольги Лагутенко

Рассказы

Поездка на побережье с семьей

В

Гуаякиле существует традиция уезжать с семьей на берег океана, как только вступает в силу сезон дождей,
чтобы спастись от безжалостного климата и подышать
свежим морским воздухом.
Казалось бы, чего проще: собраться, обнять друзей, сесть
на пароход, который уже гудит на пристани, и отчалить по
высокой воде в пасмурное зимнее утро, прощаясь с берегами,
которые омывает спокойная и многоводная река Гуаяс.
Но oй-ё-ёй, говорят мне, все на самом деле обстоит по-другому: это трудно, невыносимо, тяжело и убийственно, раздражает и подавляет; мне рассказывают, что есть уверенные в себе, спокойные отцы семейства, у которых перед отъездом
волосы становятся дыбом, как у ошпаренных котов, убегающих от холодной воды.
Но из-за чего так? — спросите вы. А из-за ничего. Один
умудренный опытом знакомый говорил, что поездка с семьей

© Ольга Лагутенко. Перевод, 2023

[264]

Ничего смешного

ИЛ 9/2023

хуже, чем ложная военная тревога! “Вы уж мне поверьте, —
добавлял он, энергично прижимая руку к сердцу, — за одно
только произнесение слова ‘поездка’ в своем собственном доме уже надо расплачиваться”. Не знаю почему, друг мой, но с
этого страшного слова для того, кто его сказал, начинается
нескончаемый поток трат.
— Почему?
— Потому что вначале траты подобны тонкой струйке, вытекающей из источника. Потом струя становится все сильнее
и сильнее и вырастает до такой степени, что приходится спасаться, хватаясь за доску, чтобы не утонуть.
— И нельзя прикрутить кран, когда струя становится сильнее?
— Это невозможно, друг мой, потому что затраты на семейную поездку подобны удаву Пифону, у которого на месте
каждой отрубленной головы вырастают сто новых.
— Ах, черт побери!
— Но затраты — это еще ничего, это мелочи в сравнении...
До головной боли доводят другие вещи.
— Какие?
— Посудите сами. В день, намеченный для отъезда, когда
увязаны постельные вещи и кухонные принадлежности уложены в мешки, поставщики предупреждены, дом перевернут
вверх ногами и голова начинает гудеть, приходит жена и приводит за руку сына:
— Бонифацио, потрогай ему лоб.
— Что случилось? — встревоженно спрашивает муж.
— По-моему, он заболел.
— Что с тобой, сынок?
— Темпелатула.
— Это правда, он весь горит. Что будем делать?
— Что же делать, останемся, пока не выздоровеет! — отвечает жена.
— Но ведь уже куплены билеты и много чего еще!
— Ну пропадут! Не ехать же с больным ребенком! Что у тебя болит, моя радость?
— Меня таснит.
— Тошнит, Бонифацио. В любом случае, надо спросить у
доктора, можно ли его везти на море в таком состоянии...
Отец в отчаянии убегает и возвращается через пару часов;
на лице его написано раздражение, мокрые волосы прилипли к вискам.
— Что сказал врач?
— Врач говорит, морской воздух может быть ему полезен,
но только если это сухой воздух. Если же он влажный, то может сильно навредить.
— Что же делать в таком случае?

[265]
ИЛ 9/2023

Хосе Антонио Кампос. Поездка на побережье с семьей

— Чет возьми, ну откуда мне знать?
— Не раздражайся, Бонифацио. Такие вещи случаются...
Скажи капитану парохода, что мы сегодня не поедем. Проще
простого.
— Сеньора! — зовет служанка. — Носильщики с порта уже
тут!
— Отпусти их, скажи, что мы не поедем, и сразу же возвращайся: развяжи постельные вещи, верни их на место, разведи
огонь в печке, вытащи кастрюли и начинай готовить обед.
— Кастрюли, сеньора, уже отнесли на пароход, и терку, и
ступку, и ручную мельницу тож.
— Как это отнесли, кто их туда отправил?
— Так я ж.
— В таком случае, пусть пойдут и принесут всё обратно.
Что за невезение, Боже мой! Больной ребенок именно в этот
момент! Кстати, где он, мой сладкий? Моя радость, где ты?
— Я купаюсь.
— Дева Мария, это создание купается! Сейчас он умрет! Я
сойду с ума! Сыночек, как ты там купаешься?
— С поливайкой.
— Он сам, сеньора, — вмешивается служанка, — сам забрал
поливалку и стал с ней купаться.
— Но как ты допустила, бестолочь! Иди сюда, моя радость!
А вдруг с тобой что-то случится, мой дорогой? Но что это? Ты
прохладный. Температуры уже нет! Как ты себя чувствуешь,
малыш?
— Холосо.
Сеньор Бонифацио входит расстроенный.
— Ну как он?
— Милый, ребенок уже выздоровел. Смотри, какой он довольный. Чего тебе хочется, ангелочек?
— Хоцю покусать.
— Хочет покушать, ты слышал? Думаю, мы можем ехать!
— Но я ведь уже сказал капитану, что мы не едем.
— Пошли кого-нибудь сказать, что едем. Проще простого!
— Но я и в кассе сказал, что мы не едем.
— Так заскочи туда и скажи, что едем.
— Устал я уже скакать три дня подряд! Что за проклятая
моя судьба!
— Да, и заодно купи то, что мы забыли: черные ботинки
для Марикиты, шляпы от солнца и редисочный сироп с йодом.
— БОЛЬШЕ НИЧЕГО?
— Да, милый, еще зонтик от солнца для меня, два фунта семян для канарейки, пять пар шлепанцев для детей и большую
корзинку для одежды. Но вы только посмотрите, он ушел, не
дослушав! Какие же мужчины нетерпеливые!

[266]

Ничего смешного

ИЛ 9/2023

— Сеньора, тут два носильщика принесли обратно кастрюли и кухонные принадлежности.
— Скажи им, чтобы снова отнесли на пароход и чтобы вернулись за остальным. А кто это развязал постельные вещи и
коробки?
— Я, как вы мне сказали.
— Так свяжи снова все как было. И позови кухарку, где
она?
— Кухарка не пришла, но передала, что не поедет.
— Но она же сама мне обещала, что поедет! Что за женщина!
И как это можно в последний момент говорить, что не поедет?
— Она сказала, что ночью муж ее побил, и обещал побить
еще раз, если она не останется.
— И что же мы будем делать без кухарки?
Входит сеньор Бонифацио.
— Уф, запарился! Пароход отплывает через пятнадцать
минут. Нельзя терять время!
— A семена?
— К черту семена, Казимира. Выходим скорее!
— Что же будет есть канарейка?
— Не знаю! Дети готовы?
— Еще нет.
— А, черт! Пусть же их оденут немедленно. Где посыльный?
— Бегает по городу в поисках молока.
— Час от часу не легче! Где кухарка?
— Сказала, что не поедет.
— Тысяча чертей! Встречу — убью! Где служанка?
— Вышла купить расческу.
— Все, хватит! Никуда мы не едем, так будет лучше! Черт
знает что!
— Но Бонифацио, вот человек с парохода, он говорит, что
пароход сейчас отходит, так что нас ждать... или нет?
— Скажи, если не хочет ждать, пусть уходит.
— Но ведь все кухонные принадлежности уже там.
— Пусть их выгрузят и уплывают, если не хотят ждать, что
же делать!..
— Нет. Скажите капитану, что мы сейчас придем, пусть
нас подождет пару минут.
— Служанка уже здесь! Иди сюда скорее, милая моя.
— Сеньора, при погрузке вещей один носильщик оступился и разбил кувшин вашей матери, несколько тарелок и зеркало сеньора Бонифацио.
— Тихо, смотри, чтобы он тебя не услышал, видишь, как
взбешен. Ничего ему не говори.
— Ага, сеньора.
— Так, посыльный уже возвращается. Беги сюда, Паскуаль! Принес молоко?

[267]
ИЛ 9/2023

Хосе Антонио Кампос. Поездка на побережье с семьей

— Какое молоко?
— Я передала в записке, чтобы ты купил для детей.
— Мне никто ничего не передавал. Я ходил домой помыться и потом относил вашей матери тапочки. Она просит, чтобы сеньор немедленно к ней пришел.
— О-о-о-ой, да разве он сейчас пойдет? Но попробую.
— Бонифацио?
— Что там?
— Моя мама спрашивает, можешь ли ты на минутку к ней
зайти.
— Пусть провалится ко всем чертям!
— Ну что за выражение!
— Я закипаю! Где рубашки? Моя вся мокрая, хоть выжимай.
— Рубашки? Они уже на борту, в коробке с камфорой.
— Третий звонок, ты слышишь? Третий звонок! Едем или
не едем?
— Сеньора, кухарка говорит, что поедет, чтобы ее подождали.
— Подождем?
— Нет! Пусть ее в аду подождут!
— Передай, пусть приходит поскорее. Ради Бога, Бонифацио, не выходи из себя! Николаса, что ты ищешь?
— Где-то потерялась одна туфелька Перлиты.
— О Господи, так ее унесли! Во что же теперь обуть ребенка?
— Сеньора, сеньора, сюда идет донья Дионисия!
— Ай, мама!
— Вот я вас и застала! Где этот упрямец, твой муж? Еду с вами! Утром я все решила. Пошлите кого-нибудь за моими вещами. Как ты там, Бонифацио?
— Да вот, уже выходим.
— Бери тогда мою собаку, поручаю ее тебе. Неси очень осторожно! А тебе, дочка, клетку с попугаем. Горшок у вас под
рукой?
— Да, мама.
— Но что случилось с твоим мужем, почему он смотрит как
сыч?
— Да он всегда такой.
— Ну все, двигаемся!
Семья спускается по лестнице и выходит из дома, двери
запираются, и на крыльце кто-то замечает, что наверху осталась коробка с лекарствами, корзинка с хлебом, бутылка молока, туфельки ребенка и собачка доньи Дионисии.
Приходится снова отпирать замки. Двери открываются, дети мгновенно просачиваются внутрь и разбегаются по всему
дому. Снизу кричат, сверху отвечают, пароход отчаянно гудит,
пес лает, сеньор Бонифацио спорит с носильщиками, которые
пользуются спешкой, чтобы содрать с него побольше.

[268]
ИЛ 9/2023

Наконец — о счастье! — все уже на борту. Можно отдохнуть; но, когда пароход разворачивается, обнаруживается,
что на берегу остались повариха и посыльный, клетка с попугаем, мелкие деньги, постель свекрови и коробка с ее вещами.
Но делать нечего! Корабль уже на полном ходу, и никакая
сила его не повернет назад. Теперь вы понимаете, что путь к
здоровью требует немалых жертв; и тот, кто путешествует со
всем семейством, мог бы воскликнуть, как тот рыцарский оруженосец: “Хорошая должность стоит мне хороших плетей!”.
Когда мой собеседник закончил описание красочных эпизодов своей поездки, я спросил у него:
— Но все же, в конце концов, вы достигаете того, что искали? Здоровья, благополучия, покоя и счастья?
— Хм, — ответил он, — через восемь дней посылают за доктором и в аптеку.
— Трам-тарарам!

Поездка на побережье без семьи

Ничего смешного

—Я

снова здесь, дорогой Джек! Только что из Плайяс.
Я пожал руку моему другу Энрике, который не казался особенно довольным своей поездкой, и

спросил:
— Надеюсь, ты хорошо отдохнул?
— Ох! — вздохнул он.
— Почему ты жалуешься?
— Если у кого что-то болит... Хочешь послушать мою одиссею?
— С превеликим удовольствием.
— Так знай же, друг мой, что в прошлую субботу, в злополучный час, меня попутал бес, и я задумал совершить увеселительную поездку на пляжи в Плайяс-дель-Морро, вдохновленный примером многих людей, которые туда едут, купаются в
море, развлекаются, наслаждаются жизнью и возвращаются
довольные.
— Так и есть! И что дальше?
— С тех пор, как решение было принято, душа у меня запела от радости, и я говорил сам себе: “Какой ты молодец, Энрике! Наконец-то развлечешься как следует!” Надо сказать,
что я всегда был большим любителем путешествовать, но так
как средства мои ограничены, то я обычно следую примеру
графа Ксавье де Местра: путешествую вокруг своей комнаты,
ты меня понимаешь?
— Вполне.
— И кто же, как ты считаешь, вдохновил меня на это первое и последнее путешествие в Плайяс, из которого я только
что вернулся?

[269]
ИЛ 9/2023

Хосе Антонио Кампос. Поездка на побережье без семьи

— Э... бес?
— Нет, мой друг! То был Ламартин и его чудная повесть
“Грациелла”! Ты же знаешь, какое буйное у меня воображение.
Когда я прочитал об этой идиллической любви на пляжах
Прoчиды, то стал мечтать о том, чтобы со мной произошло
нечто подобное, чтобы я нашел свою Грациеллу в рыбацком поселке Плайяс-дель-Морро. Я даже увидел ее во сне, накануне поездки; она была очень красивая, в своей короткой юбке и узкой
жилетке, и танцевала со мной тарантеллу на берегу моря между
корзинами со свежей рыбой. Мне ничего не оставалось, как отправиться на ее поиски, черт возьми!
— Вот и славно! Я бы сделал то же самое.
— О друг мой! Море с его зелеными волнами, увенчанными белой пеной!.. валы, которые подкатывают к песчаному
берегу и нежно его целуют, в то время как белая чайка проносится над ними, пронзительно вскрикивая от наслаждения, а
белый парусник медленно проплывает вдали!..
— Ближе к делу, ближе к делу, приятель, сейчас не время
рисовать по памяти маринистические пейзажи.
— Итак, я взошел на борт речного парохода, который идет
в Пуэрто-дель-Морро, и собрался было улечься в один из гамаков под навесом, чтобы снова погрузиться в свои сладкие
мечты... Но черт бы побрал этих китайцев!
— Что они тебе сделали?
— А то, что, когда китайцы путешествуют, они имеют дурацкую привычку захватывать все гамаки, которые только
есть на пароходе. Заходят на борт первыми, устраиваются в
гамаках, и оттуда их уже сам черт не вытащит до самого конца плаванья. Это злоупотребление, совершаемое азиатской
расой в ущерб коренному населению. Почему это китайцы укладываются в гамаки нашей страны?
— Наверное, потому, что они заплатили за билеты?
— А хоть бы и заплатили! Гамак — это исключительно национальная штуковина, сделанная для нашего удобства, и если они хотят на чем-нибудь раскачиваться, то пусть раскачиваются на своих косичках!
— Успокойся и продолжай.
— Таким образом, все мое развлечение во время плаванья
составляло в наблюдении потных желтых лиц спящих китайцев, которые покачивались в гамаках. Признаюсь, что мысль
о нападении на них не раз приходила мне в голову; но в конце концов я смирился с обстоятельствами, тем более что наше плаванье быстро завершилось.
— И ты ступил наконец на землю обетованную?
— Сейчас увидишь. Дальнейшее путешествие должно было
продолжаться уже по земле: пешком, или на лошади, или на
автомобиле, или на любом транспорте, который довез бы ме-

[270]
ИЛ 9/2023

ня до берега моря; но, к моему несчастью, никакого транспортного средства в поле зрения замечено не было.
Я подозвал местного парнишку, который бродил невдалеке
с ведром креветок, и спросил у него: “Скажи-ка мне, любезный,
можно ли здесь у кого-нибудь взять лошадь напрокат?” — “Неа!” — был ответ. “А повозку?” — “Не-а!” — “А автомобиль?” — “Неа!” — “Аэроплан?” — “Не-а!”
— Яснее не скажешь, друг мой Джек! Когда жители наших
прибрежных деревень говорят “Не-а”, они говорят свое последнее слово! Это отрицание абсолютное и бесповоротное.
Настаивать — бесполезно, договориться — невозможно. Я перевел взгляд к горизонту и оценил расстояние на глаз. Оно
было внушительным. Что же делать? Тащиться пешком через
степи, илистые отмели, овраги, пригорки и лагуны? Это не
входило в мою программу! Нет, ради всех святых!
— Тебе надо было бы вспомнить стихи нашего прекрасного поэта Ольмедо:

Ничего смешного

Решительный будет победой всегда награжден,
А тот, кто не верит в победу, — уже побежден.

— Не перебивай. Продолжаю. Kо мне подошел старый развозчик дров и предложил мне малое транспортное животное.
“Малое транспортное животное! — воскликнул я. — Что бы это
значило?” И тогда я узнал, что транспортные животные делятся на две группы: к большим принадлежат лошади и мулы, а к
малым исключительно ослы. Итак, для продолжения путешествия мне предлагался осел. Осел в полном смысле слова. Клянусь, по всему моему телу пробежала дрожь.
— От радости?
— Да нет, от ужаса и от стыда. Я бы предпочел, в отсутствие коня, тяжеловесного слона, горбатого верблюда, даже, на
худой конец, страуса, такое пернатое транспортное средство;
но приехать в Плайяс верхом на каком-то осле! Что вообразят обо мне туристы! Может быть, примут меня за кого-нибудь из ослиного семейства.
— Не исключено.
— Тогда я задумался и пришел к выводу, что, в сущности,
осел не такое уж и неблагородное животное, как может показаться на первый взгляд. Оно даже уважаемое, если можно
так выразиться. Я вспомнил, что Иисус, а он все-таки важнее
меня, въехал в Иерусалим на осле в Вербное воскресенье. А
Валаамов осел даже заговорил, согласно Святому Писанию...
— Но это была ослица.
— Род не имеет значения, я цитирую исторический факт!
А другой осел, согласно греческим поэтам, спас девственницу
Диану от похотливого Силена, который застал ее спящей в

[271]
ИЛ 9/2023

Хосе Антонио Кампос. Поездка на побережье без семьи

садах Геликона. И знаешь, как он ее спас? Громким ревом, вовремя испущенным. Богиня в испуге проснулась, осознала, в
каком опасном положении она находится, и Силену пришлось убраться восвояси! Еще один осел, согласно басне
Ириарте, умел играть на флейте; а еще один...
— Xватит уже об ослах, давай о путешествии.
— Я примирился с ослом, тысяча чертей! И даже облагородил его. В конце концов, лучше путешествовать на четырех
ногах, чем на своих двоих. После этих рассуждений я решился его оседлать.
Три раза пытался я это сделать, и столько же раз соскальзывал, и чувствительно прикладывался к матери-земле. Мой энтузиазм насчет ослов заметно ослаб. Наконец несколько местных жителей заметили мои затруднения, приблизились, подняли меня в
воздух и усадили на спину животному. Сидя вверху, я вдруг представил, на кого я сейчас похож, и краска бросилась мне в лицо:
два карикатурных образа, Санчо Пансы и Бертольдо, несомненно, придут в голову любому и сделают меня всеобщим посмешищем! Мне тут же захотелось отказаться от экскурсии. Вдруг почудилось, что я слышу голос моего ангела-хранителя, который
говорит мне в правое ухо: “Не будь ослом, сын мой, спустись поскорее”. Но в то же время ангел-искуситель говорил мне в левое
ухо: “Сын мой, раз уж ты оседлал его, что тебе стоит перетерпеть
некоторые неудобства? Вспомни о девушках, которых ты увидишь на пляже в Плайяс, проказник!”
— Кого же из них ты послушался?
— Искусителя, как это всегда случается; и оставленный Богом, верхом на осле, я отправился в путь, болтая ногами по
причине отсутствия стремян.
С самого начала мне очень не понравилось несовпадение
наших намерений. Ослу явно хотелось избавиться от лишнего груза и послать меня куда подальше. Я же, как ты понимаешь, хотел бы сохранить свою командную роль.
— Принимая энергичные меры, как это говорится в административной практике.
— Именно так. Но надо сказать, что этот упрямец совершенно игнорировал поводья и поступал мне наперекор. Если я направлял его налево, он бросался направо, и наоборот. Подобно
некоторым личностям, он не проявлял ни малейшей благодарности за заботу, потому что, когда я хотел свернуть с тропинки,
чтобы объехать трясину, он прилагал все усилия, чтобы туда
ступить, исключительно из чувства противоречия.
Да что говорить, он даже пытался кусать меня за ногу,
пользуясь отсутствием стремян, но я успевал защититься, пиная его в морду носком ботинка.
Тем не менее мы продвигались вперед, когда кусты вдруг
раздвинулись, вышел тип довольно мрачного вида и встал на

[272]
ИЛ 9/2023

пути, вынуждая остановиться и нас. “Сейчас скажет:
’Кошелек, или жизнь!’” — подумал я и приготовился защищаться, мысленно вручая свою судьбу даме моего сердца. Но
ты будешь смеяться, когда узнаешь, кто это был.
— Священник?
— Нет, друг мой; это был местный поэт, по имени Какао —
неиссякаемый источник стихов, как я узнал впоследствии.
И думая, что сейчас получу пулю в лоб, я получил в лоб следующее стихотворение:
Меня родила моя мама
С овечьим хвостиком, и вот:
Хоть и стараюсь быть хорошим,
Овечий хвостик не дает.

Как бы то ни было, эта мирная встреча показалась мне забавной, и я кивнул ему, чтобы он продолжал.
Моя подружка, моя любовь,
Красавица и совершенство,
Ее я в Рим возьму с собой,
Пусть поцелует Его Святейшество.
Если вдруг я министром стану
В день, когда с ума сойду,
Я поднимусь наверх, как пальма,
И, как кокос, я упаду.

Ничего смешного

Женщины, коты и кошки
Могут в мненьях совпадать:
Все тарелки перебьют,
Лишь бы мышь одну поймать.

Он бы продолжал декламировать, но солнце палило нещадно, и я поехал дальше, предварительно пожертвовав крестьянскому служителю муз одну монету.
Но не прошли мы и ста шагов, как опять застряли.
Мой осломобиль не хотел двигаться с места, в то время
как я истекал потом и обгорал на солнце, пытаясь разнообразными способами заставить его слушаться. Но тщетно! Он
притворялся непонимающим. Своими склоненными ушами и
опущенной мордой он, казалось, хотел сказать: я отсюда ни
ногой, даже если меня проткнут!
Это была именно та ситуация, которую дипломаты называют конфликтом.
Если бы вокруг стояли какие-нибудь дома, я бы устроил “опрос” среди жителей, как это теперь принято, чтобы выяснить,
по какой причине остановился осел; но таковых не было.

Тогда я попробовал прибегнуть к увещевательным мерам,
вспомнив один рассказ из “Праздничных историй” Переса
Суниги, в котором осла, остановившегося в пустыне Сахара,
сдвинули с места такими словами: “Что тебе стоит продолжить свой путь, дорогой мой Серый! Не хочешь сделать это
ради меня, сделай ради той, что выносила тебя в своем животе, и вспомни об ослином молоке, тебя питавшем!”
Но ни эти слова, ни многие другие не смогли растрогать упрямое животное. Вдруг в голову мне пришла коварная мысль.
Спрыгнув на землю, я отправился за крепкой палкой, которую ранее заметил на дороге. Затем вернулся, держа палку
за спиной. Осел не обращал на меня ни малейшего внимания,
ничего не подозревал и дал на себя влезть. Очевидно, он считал меня безобидным; я же представил, что сейчас произойдет, и мной овладел такой приступ смеха, что ремень на моих
брюках не выдержал и лопнул.
Последний раз я призвал его продолжать путь по-хорошему. Никакой реакции. Тогда я сжал палку покрепче, раскрутил ее над головой и влупил в сердцах изо всех своих сил по
ослиному боку.
Что за удар! Даже Плайяс от него вздрогнул! Эффект не замедлил сказаться.
...осел бежал во весь опор,
Вернее, не бежал — летел, как птица...

Боже мой, ну и скачка! Мне казалось, что я лечу на гиппогрифе, и приходилось прибегать к чудесам балансировки, чтобы удержаться у него на спине.
Эти бега меня доконали. Я чувствовал, как трясется мозг,
как пляшут внутренности, как толстая и тонкая кишка связываются в узел с печенью и трахеей. Примчавшись в Плайяс и
едва успев ступить на землю, я тут же свалился без сознания
на руки продавщицы крабов.
Осел в тот же день испустил дух, не перенеся такой гонки с
препятствиями, поэтому возвращаться мне пришлось пешком.
Когда на следующее утро молочники, ранние птицы, вышли из
своих домов, они увидели какой-то белый узелок, пропадающий вдали в поворотах дороги. Это был я, с перевязанной головой и с болью во всех суставах, идущий по направлению к речному порту в поселок.
— Как же ты настрадался, бедный Энрике!
— Что ты, друг мой, это было самое увлекательное приключение в мире. Да здравствует Плайяс!

[273]
ИЛ 9/2023

Болгарская эпиграмма
[274]

Перевод с болгарского Наума Гребнева

ИЛ 9/2023

Радой Ралин
Лучшие из наших эпиграмм
Шепчем по секрету мы друзьям,
Те же, что некстати сочиняем,
Для печати мы предназначаем.

Ода науке
Наука в мире — победитель мрака.
Нашла б она и средства против рака,
Когда бы эти средства для войны
Быть бы могли применены.

Оправдание некой жены
Мой муж чиновный обладает властью,
Великой силой в ведомстве своем.
Но не единым хлебом мы живем.
И я верна была бы, но, к несчастью,
Он силен по ночам не так, как днем.

Техника безопасности
Писатель и мастит, и сердоболен.
Он затирает авторов других
Не просто по своей недоброй воле,
А чтоб не знали мы как можно доле,
Что сам он — подражатель их.

Ничего смешного

Незаменимая личность
Всегдашний этот председатель
Демократизма почитатель.
Лишь бы под ним начальственного стула
Свободомыслие не пошатнуло.

© Наум Гребнев, наследники. Перевод, 1988

Успокоение человечества
В литературе приутихли страсти.
В ней утвердился секс, как слово “здрасьте”.

Полосы судьбы

[275]
ИЛ 9/2023

Хотя мы все едины и равны,
Не равно к нам нисходят гнев и милость,
На тех, что б ни случилось, нет вины,
Виновны эти, что бы ни случилось.

Смелое деяние
Храбрец кричал: “Я смелого смелей!”
Он шоры снял, но со слепых коней.

Перемены
Зло искоренимо, говорят.
Хоть не стал Сальери добрым малым,
Моцарту он не подносит яд.
Для чего? Ведь много лет подряд
У Сальери Моцарт под началом.

Эскимосский авангард
Смельчак, он рад идти вперед
По льдине, что назад плывет.

Трудное искусство
Комедия, что не смешна, плоха
Тем, что сходна с любовью без греха.

Право на выбор
Чтоб ни случилось, не пойду за Мишо я,
Пусть люди говорят все что хотят.
У Мишо хоть образованье высшее,
Но средний у него оклад.

Болгарская эпиграмма

Димитр Стойчев

Судьба
[276]
ИЛ 9/2023

Судьба одаривает слепо нас,
Она нет-нет да и допустит промах:
Живут в лачугах гении подчас,
Живут подчас бездарности в хоромах.

Георгий Ивчев
Азбучная истина
Начальник скажет “а”, мы “б” сказать спешим
Не потому, что всяк — отпетый подхалим.
Причина просто в том сокрыта,
Что шеф не знает алфавита.
И знанием его своим
Мы удивить хотим.

Жизнь
Жизнь — борьба. Все прочее случайно
Или государственная тайна.

Трудность для клеветников
Клеветникам ушаты брани
В мой адрес выливать не лень.
Подводит их того незнанье,
Что я меняю адрес через день.

***
Смех — здоровью не помеха,
Хоть ты и умрешь от смеха.

Ничего смешного

Марко Ганчев
Чувство собственного превосходства
Известно: я в поэзии не бог.
Но все ж я свысока смотрю на многих,
Поскольку те — я убедиться мог —
Гораздо в большей степени не боги.

Борьба с шумом
На диспуты, что сходны с полем боя,
Меня отныне заманят навряд:
Уж лучше мне наедине с собою
Молчать о том, о чем и там молчат.

[277]
ИЛ 9/2023

По белому полю Паскаля
И к изречению того, кто мудростью велик,
Добавить можем мы подчас мысль и свою свободно.
Сказал мудрец, что человек —
есть мыслящий тростник,
Добавим: “Из него плетут все что угодно”.

Расшифровка допотопной надписи
При нас
Все и не может быть иначе.
При нас
Осуществимы все задачи.
При нас
Нет на земле непроходимых троп.
А после нас?
Там хоть потоп.

Истина о среде
Нет в мире сущих “неизвестно где”.
Один в одной вращается среде,
Другой — в другой среде, а не в пустыне.
Лишь истина с былых времен поныне
Живет себе, бедняжка, посредине,
Избавиться не в силах от беды:
Ведь посредине вовсе нет среды.

Нам нечего терять кроме своих цепей!
Но в силу беззаботности своей
Я цепи где-то забывал бывало.
А кто-то из услужливых людей
Кричал мне: “Чтоб добро не пропадало,
Не оставляйте здесь своих вещей!”

Болгарская эпиграмма

Услужливые люди

Андрей Германов
[278]
ИЛ 9/2023

Собственная теория относительности
Кто с усмешкой тайной, кто сердито
Просит, чтобы внятно объяснил,
То, что тайною для всех покрыто:
Как, мол, молодость я сохранил?
Объясняю всем по мере сил:
Люди старятся от дней прожитых.
Я же боле заседал, чем жил.

Духовная высота
В высях он витает где-то
На границе тьмы и света.
И его все эти лета
Лишь таким и знаем мы.
Все же справедливы будем:
Он порой нисходит к людям,
Чтобы попросить взаймы.

***
Как в стену кирпичи кладут,
случалось видеть мне, бывало.
Я видел: гнулся мелкий люд,
чтоб зданье в небеса взмывало.
Велико то, что велико, но все ж оно великим стало,
Когда иное, что мало, потратило труда немало.

Константин Павлов

Ничего смешного

Иезуитство
Не прям ко всякой цели путъ.
Даже посланница вражды и смерти —
Стрела — пред тем, как впиться в грудь
Или врага насквозь проткнуть,
Параболу полетом чертит.

Око за око
“За око око, зуб за зуб” —
Вот мудрость тех, кто и силен и груб,
Но, как ни странно, этой же морали
Верны и те, что силою не взяли:
Кто или слеп, или беззуб.

Александр Миланов
Писатель
Он, выпускающий за томом том,
Вот-вот Бальзаком станет, как ни странно,
Свой умножая собственный объем
В согласьи с весом нового романа.

[279]
ИЛ 9/2023

Авторы номера
Афра Бен

[280]
ИЛ 9/2023

Aphra Behn
[1640—1689]. Английская романистка, поэт
и драматург.

Артем
Серебренников
[р. 1985]. Поэт, переводчик с английского, французского и испанского
языков, кандидат филологических наук, доктор
философии Оксфордского университета, преподаватель НИУ ВШЭ.

Ваге Армен
[Ваге Хачатрян]
Vahe Armen
[р. 1960]. Иранский поэт и переводчик армянского происхождения.
Лауреат 14Qго международного поэтического
фестиваля Фаджр [Гранпри, 2019], победитель
37Qго Международного
фестиваля поэзии в Тегеране в номинации Лучшая книга года [2019],
премии Союза писателей Армении Кантех
[Лампада] за переводы и
пропаганду современной армянской поэзии в
Иране [2011].

Гурген Баренц
[Гурген Сергеевич
Карапетян]
[р.1952]. Поэт, прозаик, переводчик, журналист, литературовед.
Кандидат филологических наук. Член СП Армении. Член Междуна-

Автор романа Любовная переписка дворянина и его
сестры [Love Letters Between a Nobleman and His
Sister, 1684—1687], сборника Истории и новеллы
[Histories and Novels, 1696], поэтического сборника Стихи по случаю [Poems upon Several Occasions,
1684], пьес Голландский любовник [The Dutch
Lover, 1673], Молодой король [The Young King,
1679], Император луны [The Emperor of the Moon,
1687], Странник [The Rover, 1677] и др.
Перевод романа Оруноко, или История царственного раба выполнен по изданию Oroonoko, or the
Royal Slave [London, 1688].
В ИЛ опубликовано его вступление к переводам
стихов в рубрике Молодые таланты [2022,
№ 10].

Автор стихотворных сборников Навстречу началу [1992], Крик [1999], Оставил крылья моему
стихотворению и удалился [2005], Вслед улетающим журавлям [2009], Избранные стихотворения
[2010], Мне нравится порой не быть поэтом
[2012], Пойдем, когда начнется дождь [2012], Кони во сне сажают на спины поэтов [2016], Очарованные души [2017], Красками Дуная [2019].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Автор более 2000 публикаций, нескольких десятков переводных книг. Стихи и переводы печатались во многих антологиях современной армянской и славянской поэзии. Его произведения переведены на английский, армянский, болгарский,
немецкий, украинский, словацкий, сербский,
польский, персидский и другие языки. В ИЛ в его
переводе опубликованы стихи Ш. Лангеруди
[2023, № 1] и Т. Тонояна [2023, № 5].

родной академии литературы и искусства.
Лауреат нескольких международных литературных премий.

Уильям Катберт
Фолкнер
William Cuthbert
Faulkner
[1897—1962]. Американский прозаик. Лауреат
премий О. Генри [1939],
Нобелевской [1949],
Пулитцеровской [1955,
1963], Национальной
книжной премии за лучшее фантастическое произведение [1955] и др.

Дмитрий
Афонин
[р. 1982]. Филолог, прозаик.

Фернандо
Антониу
Нугейра Пессоа
Fernando Antоnio
Nogueira Pessoa
[1988-1935]. Португальский поэт, прозаик, эссеист, литературный критик, переводчик, лидер
и неоспоримый авторитет лиссабонского авангарда. Лауреат премии
Антеру де Кентала.

Валерий
Перелешин
[наст. имя Валерий
Францевич СалаткоПетрище]
[1913—1992]. Русский
эмигрантский поэт, переводчик, журналист.
Жил в Китае и Бразилии.

[281]
Автор романов Сарторис [Sartoris (Flags in the
Dust), 1929], Шум и ярость [The Sound and the
Fury, 1929], Святилище [Sanctuary, 1931], Непобежденные [The Unvanquished, 1938], Деревушка [The
Hamlet, 1940], Осквернитель праха [Intruder in the
Dust, 1948], Притча [A Fable, 1954], Городок [The
Town, 1957], Особняк [The Mansion, 1959], Похитители [The Reivers, 1962] и др., сборников рассказов
Доктор Мартино и другие рассказы [Doctor Martino
and Other Stories, 1934], Королевский гамбит
[Knight’s Gambit, 1949], Новоорлеанские очерки
[New Orleans Sketches, 1958] и др. На русском языке
издано Собрание сочинений в 6-ти тт. [1985—
1987]. В ИЛ опубликованы его повесть Когда я
умирала [1990, № 8] и рассказ Поджигатель [1958,
№ 8].
Публикуемый рассказ Действуйте осторожно и
быстро [With Caution and Dispatch] взят из сборника Неизданные рассказы Уильяма Фолкнера [Uncollected Stories of William Faulkner. New
York: Random House, 1997].
Автор повестей Красная [Кольцо А, № 81], С Днем
рожденья, Бирюк! [Урал, 2015, № 12], Уцелевший
[Север, 2020, № 9—10]. В ИЛ публикуется впервые.
При жизни опубликованы одна поэтическая книга Послание [1934] на португальском языке и три
книги стихов на английском. После его смерти
напечатаны сборники стихов и эссе его гетеронимов Алберту Каэйру, Рикарду Рейша и Алвару
де Кампуша, книга философской прозы его полугетеронима — Бернарду Суареша Книга неуспокоенности. В ИЛ опубликованы его стихи и фрагменты Книги неуспокоенности [2015, № 7].

Автор 13-ти поэтических сборников, автобиографической Поэмы без предмета [1989], книги воспоминаний Два полустанка [2011; посмертно].
Переводил поэзию с английского, китайского,
португальского, русского, французского языков.
В его переводах публиковались Сказание старого
моряка С. Т. Кольриджа, Стихи на веере: Антология китайской классической поэзии, Ли Сао Цюй
Юань, Южный Крест: Антология бразильской поэзии, Дао дэ цзин Лао-Цзы.

ИЛ 9/2023

Публикуемые переводы хранятся в фонде В. Перелешина в Отделе рукописей ИМЛИ РАН.

[282]
ИЛ 9/2023

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук, сотрудник ИМЛИ им. А. М.
Горького.

Стивен
Винсент Бене
Stephen Vincent
Benеt
[1898—1943]. Американский прозаик, поэт, сценарист. Член Американской академии искусств
и наук. Лауреат Пулитцеровской премии [1929,
1944], премии О. Генри
[1932] и др.

Франсуаза
Саган
Fran»oise Sagan
[1935—2004]. Французская писательница и драматург. Лауреат премий
французской критики
[1954], Бригадье [1960],
князя Монако [1985].

Уильям Швенк
Гилберт
William Schwenck
Gilbert
[1836—1911]. Английский писатель, драматург, либреттист, поэт
и иллюстратор, участник знаменитого дуэта
Гилберта и Салливана.
Произведен в рыцари
[1907].

Автор материалов о культуре на радио Свобода. В
ИЛ опубликовано его эссе Голоса непонятных печалей: неизвестные и неоконченные рассказы Пруста [2021, № 7] и рецензии на книги П. Надаша,
Ф. Ожьераса, Ж. Грина [2022, № 9] и Дж. Джойса [2023, № 1] в рубрике Среди книг.

Автор нескольких десятков рассказов, среди них
Кошачий король [The King of the Cats, 1929], На реках Вавилонских [By the Waters of Babylon, 1937],
Док Меллорн и Жемчужные врата [Doc Mellhorn
and the Pearly Gates, 1939].
Публикуемый рассказ Плачущие Девы [The Sobbin’
Women] взят из сборника Тринадцатый час: истории нескольких миров [Thirteen O’Clock: Stories of
Several Worlds. New York, Toronto: Farrar
& Rinehart, 1937].

Автор романов Здравствуй, грусть! [Bonjour
tristesse, 1954], Любите ли Вы Брамса? [Aimez-vous
Brahms?, 1959], Немного солнца в холодной воде
[Un peu de soleil dans l’eau froide, 1969], И переполнилась чаша [De guerre lasse, 1985] и др., пьес В
терновнике [L’Еcharde, 1970], Пианино в траве
[Un piano dans l’herbe, 1970], Другая крайность
[L’Excfs contraire, 1987] и др.
Перевод рассказа Утро как целая жизнь [Un
matin pour la vie] выполнен по изданию Утро как
целая жизнь и другая музыка к сценам [Un matin
pour la vie et autres musiques de scfne. Paris:
Еditions Stock, 2011].
Автор оперетт Пираты Пензанса, или Раб долга
[The Pirates of Penzance; or, The Slave of Duty, 1879;
совместно с Салливаном], Микадо, или город Титипу [The Mikado; or, The Town of Titipu, 1885], Корабль Ее Величества “Пинафор”, или Возлюбленная
матроса [H.M.S. Pinafore; or, The Lass That Loved a
Sailor, 1878] и др., пьес Розенкранц и Гильденстерн
[Rosencrantz and Guildenstern, A Tragic Episode, in
Three Tabloids, 1875], Жестокий мир [The Wicked
World, 1873] и др., рассказов Любовный эликсир
[An Elixir of Love, 1876], Триумф порока [The
Triumph of Vice, 1876] и др., поэтического сборника со своими иллюстрациями Баллады Баба [The
Bab Ballads, 1868].
Публикуемый рассказ Мое первое дело [My Maiden
Brief] взят из сборника Фея Фоггерти и другие рассказы [Foggerty’s Fairy and Other Tales. London:
George Routledge and Sons, 1890].

Джордж Гордон
Байрон
George Gordon
Byron
[1788—1824]. Английский поэт-романтик.

Андрей
Корчевский
[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физико-математических и доктор биологических наук, сертифицированный гигиенист и
токсиколог. Победитель
конкурса поэтического
перевода Пушкин в Британии — 2014, лауреат премии Инолиттл [2021].
Живет в Денвере [Колорадо].

Паскаль
Киньяр
Pascal Quignard
[р. 1948]. Французский
романист и эссеист.
Лауреат Гонкуровской
премии [2002].

Ирина
Яковлевна
Волевич
Переводчик с французского. Член Союза писателей. Лауреат премии

Автор сборника Часы досуга [Hours of Idleness,
1807], поэм Английские барды и шотландские обозреватели [English Bards and Scotch Reviewers,1809],
Паломничество Чайльд Гарольда [Childe Harold’s
Pilgrimage, 1912—1818], Гяур [The Giaour 1813], Корсар [The Corsair 1815], Шильонский узник [The
Prisoner of Chillon 1816] и др., стихотворного романа Дон Жуан [Don Juan, 1819—1824], трагедий Марино Фальеро, дож Венеции [Marino Faliero, Doge of
Venice, 1921], Двое Фоскари [The Two Foscari, 1821],
драмы Вернер [Werner, 1821] и др.
Перевод публикуемого стихотворения выполнен по
изданию Избранные стихи [Selected Poems. Penguin
Classics, 2006].
Автор многочисленных научных работ, пяти
сборников стихов и переводов. Перевел Гамлета
и Ромео и Джульетту Шекспира в версии Первого кварто, Двойное вероломство Шекспира и
Флетчера в версии Льюиса Теобальда, Хронику
Перкина Уорбека Д. Форда, комедии Д. Довалоса
Виттенберг и Кто-то и компания, или Темнопад,
стихи Джона Донна, Дилана Томаса, Э. Ситвелл
и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор романов Карус [Carus, 1979; рус. перев.
2012], Записки на табличках Апронении Авиции
[Les Tablettes de buis d’Apronenia Avitia, 1984; рус. перев. 2004], Салон в Вюртемберге [Le Salon du
Wurtemberg, 1986; рус. перев. 2008], Лестницы Шамбора [Les Escaliers de Chambord, 1989; рус. перев.
2004], Альбуций [Albucius, 1990; рус. перев. 2005],
Все утра мира [Tous les matins du monde, 1991; рус. перев. 2007], Американская оккупация [L’Occupation
amеricaine, 1994; рус. перев. 2010], Терраса в Риме
[Terrasse ` Rome, 2000; рус. перев. 2005], Вилла “Амалия” [Villa Amalia, 2006; рус. перев. 2007], Ладья Харона [La barque silencieuse, 2009; рус. перев. 2012] и
др., эссе Cекс и страх [Le Sexe et l’effroi, 1994; рус. перев. 2000], Ненависть к музыке [La Haine de la
musique, 1996; рус. перев. 2021] и др.
Перевод публикуемого эссе выполнен по изданию
Тьма и безмолвие. Жорж де Латур [La nuit et le silence.
Georges de la Tour. Paris: Еditions Flohic, 1995].
В ее переводе вышли романы А. д’Обинье, Ж. Верна, А. Моруа, Э. Золя, Ж. Жироду, Р. Кено, Ж. Эшноза, Веркора, М. Леви, П. де Мандьярга, Ж. Шессе, К. Барош, А. Гавальды, Д. Ван Ковеларта, Ф. Саган, М. Турнье, Ф. Бегбедера, Д. Фонкиноса,
Ф. Шандернагор, Ж.-М. Г. Леклезио, Э.-Э. Шмит-

[283]
ИЛ 9/2023

Инолит [1997], конкурса Книга года [2006] и
премии имени М. Ваксмахера [2008].

та, П. Киньяра и др. трактаты Ж.-Ж. Руссо, Д. Дидро, П. де Брантома, поэмы С. Малларме, пьесы
Ж. Жироду и М. де Гельдероде и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы произведения Ф. Саган
[1991, № 2], Н. де Труа, М. Турнье [1997, № 2],
П. Киньяра [1997, № 11], Я. Муакса [1997, № 7],
К. Бий [1998, № 9], Э. Каррера [1999, № 4], П. Модиано [2001, № 7], Ф. Бегбедера [2002, № 2; 2002,
№ 4], А. Нотомб [2004, № 12; 2010, № 6], Ж. Эшноза [2012, № 11; 2023, № 1], П. Жоано [2018, № 7],
В. Гюго [2020, № 3] и др.

Илья
Витальевич
Кутик

Автор поэтических сборников Пятиборье чувств
[1990], Лук Одиссея [1993], Ода на посещение Белосарайской косы, что на Азовском море [1995],
Смерть трагедии в 2-х тт. [2003], Эпос [2011] и др.
Составитель сетевой двуязычной [русско-американской] антологии русской поэзии Русская поэзия: От веток до корней. Его стихи переведены
на 19 иностранных языков. Переводил Т. Транстрёмера, А. Поупа, Честертона, Э. Паунда,
Ц. Норвида. В ИЛ печатались его переводы
стихов Т. Транстрёмера [1995, № 9] и Х. Бьёркегрена [1991, № 12].

[284]
ИЛ 9/2023

[р. 1961]. Поэт, эссеист,
переводчик поэзии со
шведского, английского
и
польского
языков. Доктор философии
Стокгольмского университета, профессор Северо-Западного университета [Чикаго], член
Шведского ПЕН-клуба и
Шведского Союза писателей. Лауреат премии
журнала Золотой век
[1994]. Один из основателей школы метареализма. Живет в Чикаго.

Донасьен
Альфонс
Франсуа де Сад
Donatien
Alphonse Fran»ois
de Sade
[1740—1814]. Французский писатель, философ.

Елена
Вячеславовна
Морозова
Переводчик с французского, кандидат филологических наук, член
Союза писателей. Лау-

Автор романов 120 дней Содома, или Школа разврата [Les 120 journеes de Sodome ou l’Еcole du
libertinage, 1785], Жюстина, или Несчастная судьба добродетели [Justine ou les Malheurs de la vertu,
1787], История Жюльетты, или Преуспеяния порока [Histoire de Juliette ou les Prospеritеs du vice,
1797] и др., сборника новелл Преступления любви, или Безумства страстей [Les crimes de l’amour
ou le Dеlire des passions, v. 1—4,1800], эссе Философия в будуаре [La philosophie dans le boudoir, v. 1—2,
1795] и др. В ИЛ опубликованы его новеллы из
книги Преступления любви [1992, № 1].
Публикуемый фрагмент взят из книги Путешествие по Италии [Voyage d’Italie. Paris: Flammarion, 2019].
Автор семи романизированных биографий из серии ЖЗЛ: Казанова [2005], Маркиз де Сад [2007],
Шарлотта Корде [2009], Калиостро [2011], Мария Антуанетта [2014], Робеспьер [2016], Людовик XVI [2018], статей по французской литературе и истории. В ее переводе выходили новеллы
маркиза де Сада и Ш. А. Сангрия, романы

реат премии Леруа-Болье [2014].

С. Бромли, М. Магра, О. де Бальзака, Ж. Ф. Паро, Ф. Вобманн и др., исторические работы
Ж. Ле Гоффа, М. Левера, А. Фарж и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Генри Луис
Менкен

Автор пародийного сборника Бурлески [A Book of
Burlesques, 1916], книг Пьесы Джорджа Бернарда
Шоу. [George Bernard Shaw: His Plays, 1905], Философия Фридриха Ницше [The Philosophy of Friedrich
Nietzsche, 1907], Книга предисловий [A Book of Prefaces,
1917], Американский язык [The American Language,
1919], Предрассудки [Prejudices, 1919—1927], Заметки
о демократии [Notes on Democracy, 1926] и др.
Публикуемый перевод эссе выполнен по изданию A Book of Burlesques [New York: Alfred A.
Knopf, 1916].

Henry Louis
Mencken
[1880—1955]. Американский публицист, лингвист, журналист и издатель журналов Смарт сет
и Америкен Меркьюри.

Фрэнсис Скотт
Фицджеральд
Francis Scott
Fitzgeald
[1896—1940]. Американский писатель.

Джордж Оруэлл
George Orwell
[1903—1950]. Английский писатель и журналист.

Адам Бернард
Мицкевич
Adam Bernard
Mickiewicz
[1798—1855]. Польский
поэт, переводчик, публицист, деятель национального движения.

Павел
Алексеевич
Алешин
[р. 1990]. Поэт, переводчик с испанского и

Автор романов По ту сторону рая [This Side of
Paradise, 1920], Прекрасные и проклятые [The
Beautiful and the Damned, 1922; рус. перев. 2008],
Великий Гетсби [The Great Gatsby, 1925; рус. перев.
1965], Ночь нежна [Tender is the Night, 1934; рус.
перев. 1971]. В ИЛ опубликован его роман Последний магнат [1977, № 1, 2], рассказы [1978,
№ 7; 1980, № 2; 1993, № 1], стихи [2014, № 6].
Публикуемое эссе Сон и пробуждение [Sleeping and
Waking] взято из сборника Личные эссе [The
Norton Book of Personal Essays. New YorkLondon: W. W. Norton & Company, 1997].
Автор романов, повестей, критических статей.
Наиболее известен благодаря роману-антиутопии 1984 [1949] и повести Скотный двор [Animal
Farm: A Fairy Story, 1945]. В ИЛ опубликованы его
эссе [2012, № 12; 2016, № 4].
Публикуемое эссе Луна под водой [The Moon under
Water] взято из сборника Личные эссе [The Norton
Book of Personal Essays. New York-London: W.
W. Norton & Company, 1997].
Автор Баллад и романсов [Ballady i Romanse,
1822], поэм Гражина [Graμyna, 1823] и Конрад
Валленрод [Konrad Wallenrod, 1828], книги Сонеты [Sonety, 1826], включающей цикл Крымские
сонеты [Sonety krymskie], драматической поэмы
Дзяды [Dziady, 1823—1832], эпической поэмы
Пан Тадеуш [Pan Tadeusz, 1832—1834].
Перевод публикуемых стихов выполнен по изданию Произведения Адама Мицкевича. Том III
[Pisma Adama Mickiewicza. Tom III. Warszawa,
1921].
Автор сборников стихов Танцы Атиктеи [2016],
Ветер [2018], книг переводов Лудовико Ариосто:
лирика [2017], Неизвестный Лорка: “Впечатления
и пейзажи” и другие произведения [2018], Альфонсина Сторни: потерянная нежность [2018], а так-

[285]
ИЛ 9/2023

[286]

итальянского языков,
кандидат искусствоведения, научный сотрудник музеев Московского Кремля.

же книги Россыпи звезд: стихи и переводы [2017].
Переводил произведения Ф. Петрарки, Л. Ариосто, Микеланджело, А. Бронзино, Ф. Гарсиа Лорки, Х. Л. Борхеса, А. Сторни и др. Публиковался
в журналах Наше наследие, Носорог, Слово, Вестник РХД, Новый берег, Prosodia, Искусство кино,
Вестник Европы. В ИЛ в его переводе опубликованы стихи Р. Гуиральдеса [2020, № 5] и итальянские хайку [2023, № 7].

Георг Гейм
Georg Heym
[1887—1912]. Немецкий поэт, прозаик, драматург.

Автор сборников стихов Вечный день [Der ewige
Tag, 1911], Тень жизни [Umbra Vitae, 1912] и Небесная трагедия [Der Himmeltrauerspiel, 1913].
Публикуемые стихи взяты из полного собрания
сочинений в 4-х тт. [Dichtungen und Schriften.
Band 1: Lyrik. Hamburg: Ellermann, 1960—
1968].

Николай
Васильевич
Третьяков

Его переводы печатались в журнале Арион [2016,
№1].
В ИЛ публикуется впервые.

ИЛ 9/2023

[р. 1953]. Переводчик с
немецкого.

Хосе Антонио
Кампос
Josе Antonio
Campos
[1868—1939]. Эквадорский писатель, преподаватель и журналист, инспектор народного образования в Гуаякиле, историограф. Публиковал
литературные произведения под своим именем, а в газетах — под
псевдонимом Jack the
Ripper.

Автор романов Две любви [Dos amores, 1899], Свободная Америка [Amеrica libre, 1920], исторических исследований Галапагосские преступления
[Los crymenes de Galаpagos, 1904] и Хроника великого пожара в Гуаякиле [1904], сборника газетных
статей и юмористических рассказов Катодные
лучи и блуждающие огни [Rayos catоdicos y fuegos
fatuos, 1907] и др.
Публикуемые рассказы взяты из сборника У нас
на побережье. Юмористические рассказы из городской и деревенской жизни [Cosas de mi tierra
(Humoradas de la vida cyvica y de la vida rwstica).
Guayaquil: Editorial Ariel, 1966].

Пе ре во дчи ки

Ев ге ний
Ве ниа ми но вич
Ар жев ский

В его переводе опубликована пьеса М. Харта Лошади в
грозу [Современная драматургия, 2017, № 1].
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1980]. Переводчик с иврита и английского языков.

На де ж да Се ме нов на
Ка зан це ва
Член Союза переводчиков
РФ, участник Школы переводов Владимира Баканова.

В ее переводе изданы произведения Ч. Диккенса, К. Воннегута, К. Саймака и др. В ИЛ публикуется впервые.

Лауреат премии Норы Галь
[2013, 2017]. Живет в Италии.

Юлия Ва лерь ев на
Сан ни ко ва

Автор Самоучителя литературного мастерства [2023].
В ИЛ публикуется впервые.

Писатель, публицист, переводчик с французского,
блогер, редактор журнала
Историк [с 2006].

Ми ха ил Вик то ро вич
Вос три ков

В ИЛ в его переводе [совместно с А. Макеевой] опубликован рассказ Э. Уортон Керфол [2022, № 1].

[р. 1998]. Переводчик с
английского, участник школы перевода Баканова.

На де ж да Круп чен ко

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.
Выпускница Литературного
института им. А. М. Горького.

Ма рия Рег нард
Переводчик с английского
и итальянского языков. Выпускница отделения художественного перевода Литературного института им.
А. М. Горького.

Со фья Не кра со ва

Переводчик книги Анны Черазоли Великолепная десятка.
Приключения в мире математики [в соавторстве; 2020].
В ИЛ публикуется впервые.

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.
Студентка Литературного
института им. А. М. Горького.

Оль га Ла гу тен ко
Художник, преподаватель,
переводчик с испанского.
Живет в Эквадоре.

На ум Греб нев
[1921—1988]. Переводчик
классической и современной поэзии Востока, фольклора Кавказа и Средней
Азии.

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ А. Х. Кампоса
Поединок куплетистов [2023, № 8].

В его переводе опубликованы Поэма о скрытом смысле
Д. Руми, поэзия Насими, Наука быть счастливым Ю. ХасХаджиба Баласагунского, Книга скорбных песнопений
[стихи из III главы Концерт для хора А. Шнитке] Г. Нарекаци, Книга псалмов в стихотворном переложении, Песни
былого. Из еврейской народной поэзии, стихи К. Кулиева,
А. Кешокова, Р. Гамзатова, в том числе песня Журавли.

[287]
ИЛ 9/2023

[10] 2023
СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЙ ТРИЛЛЕР

Журнал выходит
один раз в месяц.

В оформлении обложки
использованы фрагменты
картин французского
живописца
Жоржа де Латура
[1593—1652].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьQреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
28.08.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 12944/23.
Тираж 1700 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный в Акционерном обществе
просп., д. 57);
“Можайский
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 9 , 1 – 2 8 8