-о5;  '
 ПРИКАМЬЕ
 ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ  альмана
 8-
 п  7S3
 о
 1°^
 огиз
 МОЛОТОВСКОЕ  ОБЛАСТНОЕ  ИЗДАТЕЛЬСТВО
 1945
 ОС)  к

В.  ПАНОВА
 СЕМЬЯ  ПИРОЖКОВЫХ
 На  удице  Кирова,  бывшей  Пермской,  стоит  двухэтажный
бревенчатый  дом  Евдокима  Пирожкова,  кузнеца.  Евдоким
воздвигал  его  двадцать  ле*г.  Сначала  была  изба  на  две  комнаты,
в  три  окна,  потом  пристроили  угловую  светлую  комнату,  ту,  где
переночевал  последнюю  ночь  Андрей,  а  до  отъезда  в  училище
жил  Саша,  и  где  на  стене  висит  модель  линейного  корабля,
дотом  ставили  второй  этаж—это  уже  когда  семья  разрослась,
стало  тесно,  а  Павел  и  Наталья  стали  зарабатывать  хорошие
деньги.
 На  окнах  белые  занавески,  шитые  прорезью,  —Натальина
работа;  гераци,  фуксии,  китайские  розы—их  растила  Катя.
Уезжая  на  фронт,  Катя  долго  наставляла  Евдокию,  как  ходить
за  цветами.  Евдокия  до  цветоводства  —не  охотница,  но  ради  Кати
берется  за  ножницы  и  лейку  и  холит,  и  охорашивает  оконный
девичий  сад...
 В  доме—теплота  натопленной  русской  печи,  запах  вымытого
пола  и  горячих  шанег,  смешанный  с  запахом  машинного  масла
от  рабочего  платья,  висящего  в  сенях.  Чисто  в  невысоких
горницах  с  потертыми  половичками,  простеленными  от  угла
к  углу.  Много  портретов  в  узких  рамках  по  сте;нам.  И  маленькая
Лека  спрашивает  Евдокию:
 — 	Бабушка,  это  все  твои  дети?
 — 	Ну,  да,  —отвечает  Евдокия.
 — 	Столько  много  детей?
 — 	Где  ж  много?  Всего  четверо,  Андрюша  пятый  был.  *
 — 	Где  ж  четверо?  Тут  одних  девочек  десятеро  или
двадцатеро.
 — 	Ан,  две  девочки:  тетя  Катя  да  мама*  твоя.
 — 	А  вон  та,  с  косичками?
 — 	Мама.
 — 	А  стриженая,  с  долгой  шеей?
 — 	Мама.
 — 	А  красивая,  в  бусах?
 1*
 3

— 	Мама.
 — 	И  на  пушке—тоже  мама?  —недоверчиво  спрашивает  Лене.
 Евдокия  вздыхает.
 — 	Нет.  На  пушке  —тетя  Катя.
 Лена  закрывает  глаза,  ложится  животом  на  лавку  и  говорит:
 — 	Столько  разных  детей,  что  я  устала  на  них  смотреть,
 ★
 ★  ★
 В-  тысяча  девятьсот  девятнадцатом  году  Евдоким  Пирожков
решил  жениться.
 Мать  давно  писал-ас  «Сколь  долго  еще  будешь  скитаться
неженатым  сиротою?  Время,  сынок1.»  Но  ему  все  было  некогда.
Жизнь  метала  его:  из  тесной  отцовской  кузницы  в  деревне
Блинах  —в  визг,  грохот  и  лязг  огромного  цеха  на  Пермском
заводе,  с  завода—на  войну...  Война  была  долгая,  она  пронесла
Евдокима  через  всю  страну,  от  Питера  до  Владивостока,  через
тысячи  километров  железнодорожных  путей,  сквозь  сотни
площадей,  деревень  и  вокзалов,  сквозь  госпитали  и  пустыни.
Бродя  с  товарищами,  партизанами  среди  болот,  он  заболел
лихорадкой;  одежда,  пропитанная  потом,  высыхала  на  нем;  сыпь,
которая  сливается  в  гнойные  корки,  обметала  ему  рот.  И  вот
по  ночам,  на  бездомном  привале,  глядя  на  звезды  и  дыша  со
свистом  сквозь  зудящие,  изуродованные  губы*  он  стал  мечтать
о  своём  доме,  о  семейном  рае.  Именно  раем  представлялась  ему
семейная  жизнь:  светлое  гнездо,  где  человек  снимает  тяжелые
сапоги  1  и  отдыхаем  ■  от  труда  и  битвы;  светлая,  спокойная,
разумная  жена—помощница  и  советчица,  светлые,  ласковые
дети...
 У  его  матери  детей  было  одиннадцать  душ.  Чтобы  за  стол
не  садилось  тринадцать  человек,  мать  выписала  из  Кукуштана
бабушку.  Бабушке  не  хотелось  уезжать  из  Кукуштана,  но  она
пожалела  дочку—тринадцать  душ  за  столом  каждодневно,  ни  на
что  не  похожей  —  и  переехала  в  Блины.  Было  хлопотливо  и
весело.*.  Когда  лепили  пельмени,  от  них  некуда  было  деваться
в  доме,—пельмени  были  на  столах  и  на  лавках,  и  на  кроватях,  и
на  подоконниках,  огромные  мешки  с  пельменями  висели  в  сенях
на  морозе*  Молоко  к  столу  подавалфь  в  ведре,  шаньги  —на
блюде  величиною  с  колесо.  Вот  такой  дом  и  представлялся
Евдокиму!  Он  строил  его  ,и  украшал.  Он  нес  в  этот  дом  зарабо¬
танный  хлеб  и  гостинцы.  Светлые  детские  головки  окружали
большой  стол,  светлая  женщина  господствовала  у  большой  печи...
И  они  жили  долго,  и  им  было  очень  хорошо!..
 Когда  война  кончилась,  Евдоким  вернулся  в  Пермь  на  завод,
на  прежнее  свое  мест  С  удивлением  он  отметил,  что  у-  него
в  усах  седина,  а  вокруг  глаз  морщины,-^рановато.  Он  -стал
 4

задумчив,  работал  молчаливо,  с  усердием.  Раненая  нога  ныла?
перед  дождем.  Болезнь  его  прошла,  но  мечта  осталась...  Он  при¬
сматривался  к  девушкам,  но  ни  одна  не  казалась  ему  достойною'
счастья,  которое  он  готовил  для  своей  жены.
 — 	Скучаешь,  Пирожков,  —сказал  ему  однажды  старик  Веде¬
неев.—  Приходи  ко  мне  ужо  вечерком,  выпьем...
 Веденеев  был  из  лучших  рабочих,  важный,  жил  особняком.
Евдоким  надел  праздничную  рубаху  и  пошел.
 Веденеев  был  вдовый,  подавала  на  стол  его  дочь  Евдокия.
У  нее  было  большое  белое  лицо  и  большой  улыбающийся  рот,  и
чем-то  это  лицо  с  постоянной  улыбкой,  широкими  скулами  и  тон¬
кими  высокими  бровями  напомнило  Евдокиму  прекрасный  и  не¬
понятный  лик  Будды,  который  он  видел  во  Владивостоке.
 Она  молчала  весь  вечер,  все  вставала,  уходила  и  опять  прихо¬
дила,  и  над  столом  двигались  ее  полные  белые  руки.  Евдоким
разговаривал  с  Веденеевым  и  старался  не  смотреть  на  Евдокию.
Его  поразило  имя:  он  —Евдоким,  она—Евдокия.  Судьба?  Покуда
он  •  обучался  в  отцовой  кузнице,  вживался  в  завод,  стрелял  немцев
и  колчаковцев,  валялся  в  жару  по  болотам,-  для  него  безвестно,
скрытно,  как  лесной  цвет  под  листком,  подрастала  эта  тонко¬
бровая  Евдокия.  И  негаданно,  нежданно,  будто  за  поворотом
дороги,  она  открылась  ему...  Судьба!
 С  того  вечера  он  все  думал  о  ней.
 Целую  зиму  он  ходил  к  Ведёнееву  и  не  разговаривал  с  нею,
и  не  смотрел  на  нее,  а  все  думал  о  ней  и  думал...  И  ночью  она
была  в  его  снах  —белая  и  горячая,  с  улыбкой  на  добрых  губах.
 В  доме  не  было  другой  женщины,  Евдокия  все  делала  сама;
всё  было  в  большом  порядке,  Евдокия  всегда  была  чистая,  словно
только  что  из  баци.  За  это  Евдоким  еще  больше  ее  любил  и  ува¬
жал.  Как  раз  такая  жена  ему  нужна!..  Только  с  такою  и  жить...'
Но  он  боялся,  что  Веденеев  не  отдаст  за  него  единственную  дочь.
Он  приучал  их  к  себе  и  выжидал  подходящую  минуту  для  сва¬
товства.
 На  благовещенье  Евдоким  пришел  по  зову  Веденеева,  а  Веде¬
неева  не  было  дома.
 — 	Придет  скоро,  велел  обождать,—улыбаясь,  сказала  Евдокия.
Он  вошел  в  парадную  горницу.  и  сел  сп,иной  к  двери,  положив
шапку  на  колено.  Перед  ним  в  простенке  висела  картина,  изобра¬
жавшая  крещенье  в  Иордане.  Он  смотрел  на  Крестителя,  очень
худого,  с  печальным  лицом,  и  слушал,  как  Евдокия  ходит  в  кухне.
Потом  она  вошла  в  горницу  ,и  стала-:  прямо  за  его  стулом.  Он  не
повернул  головы  и  все  смотрел  на  Крестителя.  Было  очень  тихо,
только  и  слышно  было,  как  жиденько  тикают  часы  и  как  дыНгит
Евдокия.  Вдруг  Евдокия  прерывисто  вздохнула,  тронула  ладонью
его  затылок  и  сказала:
 е

— 	Ах,  ты-ы.
 Он  повернулся  и  обнял  ее,  шапка  упала  ему  под  ноги,  дверь
отворилась  и  вошел  старик  Веденеев,
 — 	Очень  прекрасно,—сказал  он,  —за  родительской  спиной...
Ну,  что  ж,  по  крайней  мере,  не  мот*,  не  франт.  Не  пьющий.
Пускай,  как  она  хочет...
 Он  снял  с  божницы  образ  в  фольговой  ризе,  надел  очки  и
благословил  дочь  и  Евдокима.
 Сидели  и  ужинали.  Веденеев  наливал  водку  и  говорил:
 — 	Все  бывает  в  жизни.;.  Ты  это  запомни,  Евдоким,  в  жизни
бывает  все,  и  обижаться  не  надо.  Деньгами  дам  тридцать  миллио¬
нов,  дел  бы  больше,  да  сейчас  не  могу.
 Евдокия  пояснила:
 — 	Папаша  сами  жениться  хотят.
 Евдоким  сказал:
 — 	Прежде  чем  играть  свадьбу,  хочу  дом  поставить.
 Веденеев  спросил,  щурясь  на  лампу  сквозь  полную  рюмку:
 — 	Собственный  дом?  Это  из  каких  же  средств,  из  Дунькиных?
 — 	Половина  моя,  а  половина  пусть  ее,  —отвечал  Евдоким.
 Веденеев  бережно  поставил  рюмку  на  стол,  поглядел  в  нее  и
 сказал:
 — 	Пускай.  Оно  вернее...  Будем  здоровье!
 И  залпом  выпил  рюмку.
 i
 ★  ★
 Горсовет  разрешил  Евдокиму  построиться  на  пустопорожнем
участке  на  Пермской  улице.  Завод  дал  лес,  а  Веденеев  —пятнадцать
миллионов  в  счет  приданого.
 Евдоким  написал  письмо  в  деревню  Блины,  и  после  Фоминой
четыре  брата  приехали  в  Пермь  строить  Евдокиму  дом.  Веденееву
хотелось  поскорее  выдать  дочь,  чтобы  самому  жениться.  Он  тоже
помогал:  выхлопотал  кровельное  железо  по  дешевке  и  приладил
шпингалеты  и  дверные  ручки.  Денег  было  мало,  приходилось
рассчитывать  каждую  копейку.  Евдоким  торопил  братьев  и  даже
поссорился  с  младщим,  Сергеем,  который  повадился  отлучаться
с  постройки  и  шляться  по  городу.
 Евдокия  братьям  понравилась.
 — 	Добрая,  говорили  они,  хозяйка  будет.  Она  приносила  им
обед  и  разговаривала  с  ними  ласково,  по-родственному.
 Прошел  май,  кончался  июнь.  Постройка  подходила  к  концу.
Днем  Евдоким  работал  к-а<  заводе,  а  вечером  и  длинными  белыми
ночами  строил  свой  дом.  Он  сам  ставил  печь,  оковывал  кадушку,
делал  крышки  для  чугунов,  ковши,  жаровни,  ковал  крючья  для
вешалки  и  отделывал  в  подарок  Евдокии  дубовый  комод.  Всякая
работа  удавалась  ему.  Он  мог  бы  стать,  если  бы  захотел,  и  жестя¬
 6

ником,  и  печником,  и  столяром,  мог  работать  двадцать  часов  под¬
ряд,  не  уставая.  Особенно  весело  было  делать  что-нибудь,  когда
Евдокия  стояла  рядом  и  смотрела  на  него.
 Каждый  день  он  видел  ее,  и  она  становилась  ему  все  милее
и  ближе.  Движения  ее  были  круглы,  неторопливы  и  точны,  и,  как
у  него,  всякое  дело?:  спорилось  в  ее  небольших  крепких  руках.  Всё
в  ней  было  желанно,  сердце  горело,  когда  она  подходила
близко!..
 Иногда  они  на  минуту  оставались  вдвоем,  и  он  обнимал  ее,  но
сейчас  же  она  отстранялась,  пугливо  раскрыв  губы,  а  он  думал
гордо  и  умиленно:
 —  Лебедь  моя  чистая!..
 Наконец,  дом  был  построен.
 В  доме  были  расставлены  новые  белые  столы,  полки,  лавки.
На  кровать  уложили  Евдокиину  перину  и  восемь  подушек;  верх¬
няя  подушка  почти  касалась  потолка.  Рядом  поставили  Евдокиин
кованный  сундук  со  звоночком.  Позвали  священника,  освятили  дом.
 Настал  день  свадьбы.  Евдоцим  стоял  в  церкви  возле  Евдокии.
На  голове  у  нее  была  красная  лента,  за  ними  стояли  его  братья
в  новых  рубахах.  Горели  свечи,  пел  хор.  Веденеев  не  поскупился
на  свадьбу.  Потом  в  доме  Веденеева  играла  гармонь,  пили,  кри¬
чали,  танцовали.  Лицо  Евдокии  пылало,  конец  красной  ленты
щекотал  ей  шею,  и  она,  опьяневшая,  слабо  отмахивалась  от  него,
как  от  мухи.  Приходил  фотограф,  снимал  жениха  и  невесту.
Худая  женщина  в  зеленом  платье  распоряжалась  и  угощала.  Это
была  будущая  жена  Веденеева.  «Старая  полюбовница  папашина»,
сказала  Евдокия.
 Пировали  весь  день  и  всю  долгую  ночь.  В  окна  заглядывали
с  улицы  чужие  лица.  Евдоким  сидел,  держал  Евдокию  за  руку
и,  когда  кричали:  «горько!»,  целовал  ее  в  мягкие  губы.  Его  —Евдо¬
кия?  ..  Сейчас  они,  рука  в  руку,  пойдут  в  свой  дом,  и  это  будет
начало  пути,  длинного,  счастливого,  правильного  пути,  который
закончится  только  с  их  смертью...
 Вот  уже  они  встают.  Кто-то  что-то  говорит.  Они  идут  по
улице,  потемневшей  перед  рассветом,  гости  и  зеваки  провожают
их,  играет  гармонь  то  будто  очень  далеко,  то  над  самым  ухом,
женщина  в  зеленом  платье  пляшет  перед  ними.  Вот  их  дом.  Их
окружают,  хохочут  и  шутят.  Евдоким  не  понимает  слов,  вино  и
кровь  шумят  у  него  в  ушах...  Они  одни  входят  в  дом,  он  запи¬
рает  дверь.  Сразу  становится  тихо.  Весь  мир  остался  за  запертой
дверью,  в  прохладные  комнаты  бледно  глядит  рассвет,  пахнет
свежим  деревом,  пихтой.  Они  одни,  Евдоким  и  Евдокия,  присуж¬
денные  друг  другу  судьбой...
 Через  полчаса  она  крепко  спала,  а  он  лежал  неподвижно,
лицом  вверх,  чувствуя  себя  поруганным  pi  одиноким...
 7

★
 ★  ★
 Было  два  исхода.
 Можно  было  осрамить,  ославить  на  весь  завод,  на  весь  город:
отвести  обратно  к  отцу  —мол,  получай  свое  сокровище,  думаешь  —
иконкой  раз-два  махнул,  так  и  буду  на  нее,  обманщицу,  век  рабо¬
тать,  как  дурак!  Не  на  таковского  напали,  советская  власть  никого
силком  не  понуждает  жить.
 Можно  оставить  при  себе,  скрыть  ото  всех,  что  его  надули,
как  последнего  мокрогубого  мальчишку,  —оставить  при  себе  удер¬
жать  в  унынии,  в  молчании,  в  страхе,  источить  попреками:
«Что?..  Да  ты  кто  такова,  чтобы  мне  отвечать?  Ты  —порченая,
ты  —нечестная,  ты  обманом  меня  взяла,  чтобы  скверность  свою
покрыть...  А  полюбовник-то,  поди,  сбежал?  Что  ж  так?  Женить¬
бой,  вишь,  не  прельстился?»  Вот.  так  точить  и  точить,  чтобы  стала
тоньше  спички...
 Да,  а  как  же  он  будет  со  своим  прекрасным  домом,  который
заложен  еще  там,  на»  гнилых  болотах,  в  партизанском  неустрой¬
стве?  С  домом,  над  которым  вот  уже  возведена  крыша?
 С  кем  сладить  жизнь,  которую  он  выдумал,  обдумал  и  навеки
полюбил  в  мечтах?  Где  она,  его  светлая  жена?..
 Видно,  не  будет  ему  жены,  кроме  Евдокии.  Сказано  —судьба!..
Ведь  вот  и  порченая,  и  улыбка  у  нее  бабья,  лукавая,  блажная,  и
ума,  как  приглядишься,  не  палата,  ai  все  тянется  к  ней  душа  и
не  хочет  никакой  другой.
 Она  будто  и  не  понимает,  почему  он  тоскует  и  хмурится;  она
смотрит  спокойно,  улыбаясь...  Эх,  кулаком  припечатать  по  лицу,
чтоб  не  стало  этой  улыбки  —да  жалко!!..
 Марьюшка,  соседка,  повстречалась  ранним  утром  Hai  пустой
улице.  Лицо  у  Марьюшки  было  длинное,  смуглое,  глазки  чернень¬
кие,  беспокойные.  Славилась  она  своим  степенством  и  совершен¬
ством  манер,  а  также  многими  знаниями:  знала  все  приметы,
заговаривала  зубы  и  толковала  сны.  Остановив  Евдокима,  Марь¬
юшка  сказала:
 — 	Что,  сосед,  хочу  спросить,  тебе-то,  верно;  ведомо  —Ахметка-
то  совсем  уехал,  что  ль?
 — 	ХСакой  Ахметка?  —  спросил  Евдоким.  Не  задай  он  этого
вопроса,  так  бы  и  не  заглянуть  ему  никогда  в  Евдок^ино  прошлое,
и,  может  быть,  скорее  прошла  бы  тупая  боль  в  сердце,  которая
даже  во  сне  не  оставляла  его...
 — 	Нешто  не  знаешь  Ахметки?  —непомерно  изумилась  Марь¬
юшка».
 — 	Не  знаю  я  никакого  Ахметки...
 Марьюшка  прикрыла  глаз  уголком  платка  и  застонала  от  сму¬
щения.  Потом  поспешно,  чтобы  он  не  ушел,  изложила  все.
 8

Татарин  Ахмет,  приказчик  из  бакалейной  лавки,  был  Евдокии-
ным  полюбовником.  Она  сошлась  с  ним,  когда  ей  было  шестнад¬
цать  лет.  И  отец  знал  и  допускал..  1  Да  об  нем  что  говорить!  Друг
дружке  не  мешали.  Ихняя  Веденеевскдя  порода  вся  бесноватая...
Как  же,  погуляла  всласть,  мои  матушки...  Ребеночек  был,  ски¬
нула  ребеночка...  Да  неужто  он  не  знает  ничего?  Марьюшка
была  в  уверенности,  что  его  предварили.  Такого  человека  хоро¬
шего  и  не  предварили,  совести  у  людей  нет...  Да,  скинула,  года
три  назад,  а  с  тех  пор  ничего  боле  не  нагуливала,  хоть  и  гуляла
попрежнему.  Как  лавку-ту  закрыли,  Ахмет  уехал,  после,  значит,
в  скором  времени  опять  приехал  и  давай  за  старое;  уезжает—
приезжает  и  прямо  к  ней,  ужасти  подобно...
 — 	Что  ж  не  поженились?  —глухо  спросил  ЕВдоким.  Непонятно
все  это  ему  было.
 — 	Дак—татарин!  Ему  закон  не  велит.  Он  с  самого  начала  ее
предварил,  мол,  моя  вера  не  допущает.  Отец  у  него,  вишь,  шибко
за  веру  держится...  Легко  у  них  все  было,  легко...
 — 	Его  нет?  —спросил  Евдоким  каменными  губами.
 — 	Нету,  сейчас  нету...  Еще  до  того  времени,  как  ты  стал
к  ней  ходить,  пропал,  совсем  пропал  куда-то...
 Евдоким  кивнул  головой  и  пошел.  Он  шел  широким,  грузным
шагом,  слегка  приседая,  как  человек,  несущий  на  плече
тяжелый  мешок.  Вот  оно  как!..  Вот,  значит,  как...
 Прежде  он  думал,  как,  поженившись,  они  будут  коротать
вечера:  будут  сидеть  рядышком  и  обо  всем  друг  другу  рассказы¬
вать  и  советоваться.  Ничего  этого  не  было  —ему  не  хотелось
с  нею  говорить,  он  сидел  молча,  много  курил,  прочитывал  газету
и  шел  спать.  Советоваться!  Что  с  нею  советоваться?  Она  пошла
за  него,  любя  другого'...
 И  все-таки  он  любил  eei...  Она  была  такая  же,  как  до  венца:
ясная,  красивая,  опрятная.  В.  доме  было  чисто,  еда  вкусная,  сама  —
как  из  бани.  Все  она  что-то  делала,  никогда  не  сидела  без  работы.
Куря,  он  слушал,  как  она  ходит  и  дышит.  И  ему  нужно  было,
чтобы  она  ходила  и  дышала,..
 Чтоб  не  так  было  тоскливо,  он  стал  приводить  своего  това¬
рища*  Шестеркина.  Шестеркин  на  работе  оглох  и  в  разговоре  кри¬
чал  без  надобности,  но  был  человек  чистый,  простого  сердца.  Оя
думал,  что  Евдоким  должен  быть  очень  счастлив,  имея  такую  жену,
и  кричал  на  весь  дом:
 — 	Страдал  ты?  Верно!  Ну,  да  без  страданья  нет  награды.  -За
страданье  тебе  награда  —она!
 Евдокия  любила,  когда  приходил  Шестеркиш  Без  него  очень
уж  тихо  было  в  доме.  Евдокия  думала,  что  Евдоким,  конечно,
ничего  себе  человек,  но  больно  скучно  с  ним.  Молчит  да  молчит.
Приласкает  когда  —и  слова  не  скажет,  а  без  слов  что  за»  любовь?
 9

Tax  api  любил  ее  Ахмет:  он  ей  сказки  сказывал,  на  коленях  ее
качал,  как  дитя,  учил  нежные  слова  по-татарски  говорить:  И  все-
то  смеется  —белые  зубы,  черные  брови,  рука  узкая,  ласка  вкрадчи¬
вая.  ..  Хорош  Ахмет!
 Так  прошло  года  полтора.  Постепенно  привыкали  друг  к  другу,
сживались.  Детей  не  было.  Евдоким,  хоть  помнил  смутный  Марь-
юшдин  рассказ,  однако  все  надеялся,  что  будут  дети.  Евдокия
мрлчдла,  но  про  себя  давно  знала,  что  матерью  ей  не  быть
никогда...
 ★
 ★  ★
 У  отца  Евдокия  бывала  редко.
 На  именины  —в  день  Петра  и  Павла—и  на  пасху  полагалось
поздравить  родителя,  в  прощеный  день—попросить  прощенья.
Евдокия  шла  вместе  с  мужем,  их  принимали  с  почетом,  угощали,
но  она  чувствовала  себя  стесненно,  как  у  чужих.  Мачеха  была
слащавая,  неискренняя,  с  завистливыми  глазами;  отец  держался
так,  словно  боялся,  что  Евдокия  чего-нибудь  попросит  у  него.
А  больше  всего  Евдокию  удручала  Наталья.
 Этой  Наталье,  мачехиной  дочери  от  первого  мужа,  было  лет
десять.  Глазастая,  стриженая  под  гребенку,  с  длинной  тощей
шеей,  она  угрюмым  и  злым  лицом  была  похожа  на  старуху.  Когда
преходили  гости,  она  стояла  у  дверей,  водила  глазами,  и,  обора¬
чиваясь,  Евдокия  встречала  ее  недобрый  взгляд.
 В  доме  Наталью  не  любили.  Мачеха  говорила  приторным
своим  голосом:
 — 	У  людей  дети,  как  дети,  а  моя  —бог  с  нею!.,  неслухмяна,
•.неласкова*  Читать  научилась:—от  кого  научилась,  так  ведь  ни  за
что  не  скажет,  хоть  убей  ее,  не  скажет.  А  кошку  почто  ты  —  спра¬
шивала  она  у  дочери,—почто  кошку-ту  прибила?  ну,  говори!
 У  Натальи  покривились  губы,  на  лицо  нашла  тень.  Глухо,
ненавистно  она  ответила:
 — 	А  почто-  она  мышку  мучила?
 Мачеха  притворно  засмеялась:
 — 	Глупая.  Нетто  она  мучает?  Она  с  нею  играет,  забав¬
ляется.  ..
 Евдоким  жалел  Наталью.  Идя  с  Евдокией  домой,  он  говорил:
 — 	До  чего  довели  девчонку!..  К  матери  не  смеет  подойти,  из
•угла  глядит.  Сунул  ей  пряника  —она  за  него  взяться  не  умеет,  не
умеет  спасибо  сказать,  ровно  бирюк...
 И  прибавлял  с  обидой:
 — 	Другие  ждут  не  дождутся  детей...  А  этим,  видно,  ничего
не  надо,  кроме  своей  утробы...
 Раза  два  Веденеевы  приводили  Наталью  к  Пирожковым,  и  тут
Наталья  держалась  так  же  дико  и  неприязненно  и,  как  видно,  не
 to

получала  никакой  радости  от  того,  что  ее  сажают  и  угощают
вместе  со  взрослыми.
 В  начале  зимы  старик  Веденеев  заболел  тифом.  Мачеха  отдала
его  в  больницу.  Евдокия  ходила  проведать  отца,  но  ее  не  пустили
к  нему.  Было  раннее  утро,  Евдоким  только  что  ушел  на  работу.
Еще  не  развиднелось  как  следует,  в  кухне  горела  лампа.  Евдокия
позевывая,  щипала  лучину,  чтобы  разжечь  печь.  Вдруг  отвори¬
лась  дверь,  и  вошла  Наталья.
 На  ней  была  материна  кофта  с  длинными  рукавами  и  большие
валенки.  Она  прихлопнула  за  собою  дверь  и  остановилась  у
порога,  кофта  распахнулась,  открылись  голые  коленки.  Евдокргя
испугалась:
 — 	Ты  что?  Случилось  чего?..
 Держась  за  дверную  ручку,  словно  готовясь  убежать,  Наталья
спросила  топотом:
 — 	Дяденька  Евдоким  дома?
 — 	Нету.  Тебе  зачем  его?
 — 	Так,—  прошептала  Наталья.  Глаза  у  нее  закатились,  помут¬
нели.  Она  выпустила  дверь,  сползла,  опустилась  на  пол,  ноги
в  валенках  разошлись...  Евдокия  подумала:
 «Припадочная?..»
 Она  стала  на  колени,  приподняла  Наталье  голову  и  услышала
хлопот  девочки:
 — 	Маму  в  больницу  увезли...  Папа  помер  нынче  ночью.  ш
Дров  наколотых  нет,  истопить  нечем.  ..Як  дяденьке  Евдокиму
пришла...
 От  ее  худого  тельца  дышало  жаром.  Ока  завела  глаза  и  забы¬
лась.  ..
 Евдокия  раздела  ее  и  перенесла  на  сундук,  подстелив  овечью
кошму.  На  тонкой  руке  Натальи  выше  локтя,  были  два  синяка,
острые  ключицы  торчали..:  С  болезненным  чувством  жалости
Евдокия  подумала:
 «Сиротка!»
 Потом  она  вспомнила,  что  она  теперь  тоже  круглая  сиро'та,  и
заплакала.  С  отцом  у  нее  никогда  не  было  нежностей,  он  ничему
ее  не  научил  —ему  было  бы  прибрано  в  доме  да  состряпано
кушанье,  —но  все-таки  он  ее  не  бил,  кормил,  одевал,  и,  когда  она
запуталась  в  своих  сердечных  делах,  пристроил  ее  за  хорошего
человека.  Ей  казалось  теперь,  что  со  смертью  отца  ушла1  ее  глав¬
ная  опора,  и,  всхлипывая,  она  причитала  вполголоса:
 — 	И  на  кого  ж  ты  меня  спокинул?..  И  стою  же  я  одна,  ровно
былиночка  на  ветру...
 Наталья  открыла  большие,  очень  блестящие  глаза  и  спросила:
 — 	Мама  уже  померла?
 Тот  же  вопрос  она  задавала  и  вечером,  и  на  другой  день.
 11

Евдокия  спросила:.
 — 	Да  ты,  что  ль,  хочешь,  чтобы  она  померла?
 — 	Хочу,  —сейчас  же  ответила  Наталья,  слабо  кивнув  головой.
 Ее  мать  умерла  на  девятый  день.  Наталья,  промаявшись  пол¬
тора  месяца  на  Евдокиином  сундуке,  поднялась,  длинная,  тощая,
как  скелет,  но  с  каким-то  новым  лицом,  словно  в  этой  схватке  со
смертью  она  обрела  жизнь  и  получила  вкус  к  ней...
 Стриженая  наголо,  в  старом  платье,  из  которого  она  выросла
за  время  болезни,  она  ходила  из  кухни  в  спальню  и  рассматри¬
вала  каждую  вещь  так,  как  будто  в  первый  раз  видела  ее.  Нателья
подходила  к  окошку,  смотрела,  как  вьюга  несется  над  пустынной
улицей,  и  чему-то  смеялась.  Евдоким  приносил  газету  —она  про¬
читывала  ее  всю,  согнувшись  над  слепой  печатью,  шевеля  губами.
Евдоким  сказал:
 — 	Вот  я  тебе  книжек  принесу,  дочка.
 И  принес.  Наталья  что-то  уж  очень  быстро  их  прочла,  Евдо¬
ким  хотел  ее  проверить,  но  для  этого  надо  было  самому  прочесть
эти  книжки,  а  у  него  не  было  времени:  его  выбрали  членом
заводского  комитета,  от  собраний  и  заседаний  некогда  было  вздох¬
нуть.
 — 	В  школу  надо  тебя!  —сказал  он.
 Евдокия  вступилась:
 — 	Куда  ей  наукой  голову  трудить?  Вон  она  какая!..  Пусть
«  откормится  порядком,  а  там  ее  к  портнихе  отдать  бы  в  ученье,
 золотое  ремесло...  Хочешь,  Наташа,  портнихой  быть?
 — 	Нет,  не  хочу!  —сердито  и  резко  ответила  Наталья.
 Она  поправлялась  быстро.  Евдокия  перешивала  для  нее  платья
покойной  мачехи,  старалась  поплотнее  ее  накормить  и  помаленьку
приучала  к  хозяйству.  Наталья  все  делала  без  охоты,  —норовила
скорее  кончить  дело  и  бежать  к  книжкам,  —но*  споро.  Только
вышивать  она  полюбила:  сидит  часами,  аккуратно  водит  иглой
и  думает  о  чем-то.  Как-то  раз  Евдокия  с  удивлением  услыхала:
Наталья  пела!  Еле  слышно-  пела  она,  и  лицо  у  нее  было  ясное,
детское.  Евдокия  умилилась  и  еще  ласковее  стала  к  Наталье.
И  когда  Евдоким  однажды  сказал:  —Слышь,  Наташа,  зови  меня
папой,  а  Евдокию  —мамой,  ты  же  у  нас  всё  одно  заместо*  дочки,—
Наталья  тихонько  сказала:
 — 	Ладно.
 ..  .Евдоким  приезжал  с  завода,  с  Мотовилихи,  поездом.  Доехав  до
станции  Пермь-первая,  он  неторопливо  шел  домой  на  Пермскую,
мийуя  центр  города.  С  ним  был  Шестёркин.  На  углу  Сибирской
они  услышали  пронзительный  женский  визг:
 — 	Держите!  Держите  вора!
 Что-то  метнулось  в  сумерках,  пригибаясь.  Сейчас  же  затопали
десятки  ног.  Кто-то  кинулся  наперерез,  —толкнули,  схватили,
 12

навалились,  прижали  к  земле  небольшого  мальчишку...  Женщина
в  котиковом  манто,  в  фетровых  ботах  до.  колен,  подбегала!,  неу¬
клюже  раскатываясь  на  льду:
 — 	Украл!  Украл!  Ах,  боже  мой... 	,
 — 	Чего  украл-то?  —  спросил  чей-то  голос:  Другие  голоса  neper
били,  загалдели:
 — 	Отдавай!
 — 	Где  у  него?
 — 	Кому  передал,  говори!
 — 	Жулики  проклятые,  проходу  нет  от  них!
 Женщина  в  манто  верещала:
 — 	Сумочка!  Сумочка!  Ради  бога^!
 На  нее  никто  не  обращал  внимания  —сбились  в  кучу,  стремясь
расправиться  с  мальчишкой...  Евдоким  подошел,  обеим,и  руками
разгреб,  толпу:
 —■  Ну,  кончай  базар.  Самосуд  ладите  ,что  ль?
 Рукой  в  пятифунтовой  рукавице  он  вытащил  мальчишку  из
толпы  и  поставил  перед  собой.
 — 	Где  сумка?
 Мальчишка  трясущимися  детскими  руками  вынул  из-под
тряпья,  откуда-то  с  живота)  сумку  и  подал.  Евдоким,  показал  ее
женщине:
 — 	Ваша?
 — 	Слава  богу!—всхлипнула  женщина.
 — 	У,  распустила  губы  из-за  дерьма,  —сказал  ктокго  в  той
самой  толпе,  которая  собиралась  оттаскать  мальчишку.  —  Пара¬
зиты  чортовы,  нэпманы,  готовы  удавиться  за  целковый...
 — 	Пойдем-ка  с  нами,  красавец,  —сказал  Евдоким.
 — 	Дяденька,  —  заныл  мальчишка,—отпусти!  —Кровь  текла  у
него  по  тубам  и  подбородку,  и  он  хлюпал  носом,  пугаясь  алых
капель,  падающих  на  снег.  —  Дяденька...
 — 	Ладно,  давай,  печатай!  —сказал  Евдоким.
 Он  привел  мальчишку  к  себе  домой.  Евдокия  испугалась,  уви¬
дев  кровь.
 — 	Аль  рниили  кого?
 Евдоким  сказал:
 — 	Дай  умыться  чертенку,  да  покорми...
 — 	Я  холодной  водой  не  могу  мыться,  —сказал  мальчишка,  видя,
что  Евдокия  наливает  в  лохань  воду  из  кадушки.—Я—малокровный.
 — 	Скажи,  какой  нежный!  —сказала  Евдокия,  тем  не  менее
налила  ему  теплой  воды.  Мальчишка  мылся  так,  словно  боялся
испортить  свою  красоту.  Евдокия  зашла  сзади,  одной  рукой  охва¬
тила  его,  а  другой  старательно  и  бесцеремонно  вымыла  ему  лицо.
 ••  Не  дерись,  зараза!—закричал  мальчишка.  —  Дяденька!  Тетка
дерется.

Вымытый,  он  оказался  блондином  с  бледненьким  смышленым
лицом.  Ноздрю,  из  которой  еще  сочилась  кровь,  он  зажал
пальцем.
 — 	Вшей-то  на  тебе,  поди..  .—сказала  Евдокия.  —Всю  квартиру
зачумишь...  —И  она  дала  ему  старую  Евдокимову  рубаку  и  испод¬
нее.  Весь  в  белом,  как  в  больнице,  он  нерешительно  присел  у
края  стола.  Шестеркин  вытащил  из  кармана  мутную  бутыль
с  самогоном.  Глаза  у  мальчишки  так  и  загорелись...
 — 	Никак  пьешь?  —спросил  Шестеркин.
 — 	Пью,—отвечал  мальчишка  басом.  Шестеркин,  посмеиваясь,
налил  ему  в  стакан.  Мальчишка  выпил  и,  как  волченок,  вцепился
зубами  в  хлеб.  На  щеках  у  него  проступили  два  круглых,  как
яблочки,  красных  пятна,
 «Господи,  много  ли  надо?»  подумала  Евдокия.  «Умыли,  согрели,
глядишь  —вовсе  другое  дитя,  на  человека  похож...»  Она  отрезала
ему  кусок  студня  и  спросила:
 — 	Откуда  ты?
 — 	С  Волги,  из  Самары,  —ответил  он;  всей  пятерней  взяв  кусок.
 — 	Отец,  мать  есть?
 — 	Померли.
 — 	А  звать  как?
 — 	Андрей...
 Она  уложила  его  на  печке,  чтобы  он  прогрелся.  Евдоким  ска¬
зал,  что  завтра  отведет  его  в  приемник.
 Утром  мальчишки  на  печке  не  оказалось,  не  оказалось  и
Натальиной  шубейки  на.  вешалке.  Лохмотья  сво(и,  что  Евдокия
накануне  стащила  с  него,  мальчишка  забрал  тоже.
 — 	Ты  больше  води  уркагаков  в  дом,  —сказала  Евдокии,  рас¬
строенная  пропажей  шубейки.  —Еще  не  то  будет...
 Евдоким  рассердился:
 — 	Води,  води!..  А  тебе  б  догадаться,  поснимать  с  вешалки,
попрятать...
 Месяца  через  полтора  Евдокия,  придя  с  рынка,  увидела  в  кухне
Андрея.  Он  сидел  на  полу  —над  ворохом  грязного  тряпья  —и  хле¬
бал  щи.  Наталья  стояла  перед  ним  и  смотрела  на  него.
 — 	Здравствуешь!  —  сказала  Евдокия.—Ты  как  же,  с  ночевкой
пришел?
 Андрей  поднял  чумазое  лицо  и  сказал:
 — 	Я,  тетка,  больше  не  буду!..  Я  могу  тебе  дров  напилить,
если  хочешь.
 — 	Он  озяб  очень,  —сказала  Наталья.—У  него  нынче  обутки
отняли.
 Андрей,  в  самом  деле,  был  совсем  босой.  У  Евдокии  сжалось
сердце,  когда  она  увидела  его  маленькие  черные  ноги.  Она  сама
пришла  с  мороза,  и,  хоть  была  в  тулупе,  валенках,  пуховом^  плат¬
 14

ке  и  толстой  шали,  озябла  так,  что  губы  у  нее  одеревянели.  Все-
таки  она  не  утерпела—попрекнула:
 — 	А  шубейку-ту  где  девал?  Небось,  в  шубейке  прийти  посо¬
вестился?
 Андрей  сопел,  кэсупивщись.
 — 	Расселся!  —продолжала  Евдокия,  разматывая  свои  платки.—
На  полу  собака  ест  и  кошка  ест,  а  человеку  за  столом  сидеть
указано...  Неси,  Наташа,  лохань;  а  я  теплой  воды  добуду..  л
Вставай,  но!  Мойся,  малокровный!
 ..  .Наталью  и  Андрея  отдали  в  школу.  Евдоким  сам  купил  им
тетради,  сумки,  пеналы.  Узкие,  хрупкие  коробочки  с  выдвижными
крышками  занимали  его,  он  долго  вертел  и  разглядывал  их,  зажав
папиросу  в  углу  рта...
 Наталья  училась  очень  хорошо,  лучше  всех  в  группе.  Учителя
говорили  о  ней:
 — 	Очень  способная  девочка,  ей  надо  дать  настоящее  образование.
 Про  Андрея  они  говорили  другое:
 — 	Ленив,  дерзок,  мученье  с  ним.
 По  вечерам  Наталья  в  кухне  готовила  уроки,  а  Андрей  драз¬
нил  ее:
 — 	Чего  стараешься?  Все  одно  твое  дело  девчонское:  подра¬
стешь  мало-мало,  выскочишь  замуж,  нарожаешь  детей  и  все  забу¬
дешь.
 — 	Неправда,  не  забуду,  —отвечала  Наталья.
 — 	Врешь,  забудешь.  Только  замуж  выйдешь,  забудешь  и
арифметику,  и  географию,  и  все.
 — 	Я  не  выйду  замуж,—подумав,  отвечала  Наталья.
 — 	'Выйдешь;  И  ни  к  чему  тебе  ученье.  Одно  провождение  вре¬
мени,  чтоб  поменьше  дома  помогать...
 — 	Мама!—кричала  Наталья,  не  вынеся  несправедливости.—
Зачем  он  говорит  неправду?
 — 	Не  трожь  ее,  но!  Что  ты  к  ней  пристал,  на  самом  деле?  —
вступалась  Евдокия.
 — 	Что  делать  будем?  —хмуро  спросил  Евдоким,  когда  Андрей
остался  в  четвёртой  группе  на  второй  год.  Ему  уже  было  четыр¬
надцать  лет.  Был  он  живой,  вертлявый,  острый  на  язык,  охочий
до  всякой  работы,  кроме  ученья.  Он  приносил  воду,  пилил  дрова,
разводил  утюг,  починял  кастрюли  и  ведра.  Евдокия  не  могла
обойтись  без  него.  Чтобы  двери  закрывались  плотно;  он  приладил
к  ним  хитроумные  блоки  своего  изобретения—из  проволоки,  вере¬
вок  и  кирпичей,  которые  грозно  раскачивались  над  головами  про¬
ходящих,  ..  Наталья  вскрикивала,  когда  дверь,  набрасываясь
сзади,  толкала  ее,  а  Андрей  обижался:
 — 	Дура!  В  Америке  за  такую  конструкцию  миллион  бы  дали,
 а  ты  орешь! 	-  ,

— 	Возьмите  меня  на  завод,—.сказал  Андрей  Евдокиму.  —Чест¬
ное  слово,  из  меня  профессор  не  получится,  сколько  бы  они  ни
стянули  мне  жилы.
 — 	Ты  и  на  заводе  будешь  лодыря  гонять.
 — 	Не  буду,  честное  слово,  —сказал  Андрей.
 Через  несколько  дней  Евдокрш  сказал:
 — 	^Будешь  у  нас  в  Цфсе  в  индивидуальном  обучении  у  Шес-
тёркина.  Только  смотри,  давай!  Я  —председатель  цехкома,  а  ты  —
мой  сын,  понятно?  ..
 Андрей  отвечал,  что  понятно.  Действительно,  Шестеркин  был
им  доволен.  Шестеркин  даже  удивлялся,  почему  такой  толковый
паренек  столь  слабо  учился  в  школе.  Андрей  теперь  уходил  по
утрам  вместе  с  Евдокимом.  Он  огрубел,  стал  купить,  щеголял
своей  испачканной  рабочей  одеждой  и  посмеивался  над  религией
и  попами.,.  Когда  он  принёс  Евдокий  свою  первую  получку,
у  него  был  такой  гордый  вид,  что  даже  Наталья  ему  позавидо¬
вала.  В  глубине  души  Наталья  не  могла  понять  Андрея.  Она
считала,  что  в  жизни  надо  стремиться  к  самому  высокому,  и.  она
удивлялась,  что  его  привлекает  скромная  доля  простого  рабочего.
Она  ведь  знала,  что  он  вовсе  не  глуп  и  мог  бы  учиться,  если  бы
захотел.
 Она  ни  за  что  на  свете  не  примирилась  бы  со  скромной
долей...  Она  хотела  делать  что-то  такое,  чтобы  все  хвалили  ее
и  подчинялись  ей.  Она  чувствовала,  что  может  добиться  этого.
Ей  пошел  четырнадцатый  год,  она  возмужала,  стала  формироваться,
у  нее  отросли  густые  короткие  косы.  Чтобы  казаться  старше,  она
заплетала  эти  косы  на  висках  и  укладывала  их  на  темени.  Шея
и  руки  ее  округлились.  Как-то  она  сфотографировалась  с  подру¬
гами,  и  Евдокия,  разглядывая  карточку,  нашла,  что  Наталья  ста¬
новится  очень  хорошенькой.
 ★
 ★  ★
 Из  деревни  Блины  письма  приходили  редко,  и  всегда  в  них
были  сообщения  о  важных  семейных  переменах:—или  женился
кто-нибудь,  или  умер.  О  рождении  детей  писали  вскользь,  между
прочим,  потому  что  у  Евдокима  было  шесть  братьев  и  четыре
сестры,  и  каждый  год  у  них  рождались  дети,  а  жена  брата  Сер¬
гея,  два  раза  приносила  по  двойне.  Нехватило  бы  времени,  чтобы
докладывать  о  каждом  прибавлении  семейства.  Мать  только  удив¬
лялась,  что  Евдоким  ничего  не  пишет  о  детях,  и  раза  два  спра¬
шивала:  «Отпиши,  сынок,  кем  же  похвастаешь  передо  мной,  ста¬
рухой,  внуком  аль  внучкою,  и  имя  пропиши,  чтобы  записать
в  поминанье»,—но,  не  получая  ответа  на  этот  вопрос,  замолчала.
Один,  один  бездетный  во  всем  Пирожковском  роде  был  Евдоким,
а  уж  ему  ли  не  хотелось  иметь  детей?.. 	.  ,  _
 J6  ,

Летом  пришло  письмо,  в  котором,  после  многих  поклонов  до
сырой  земли,  было  написано:
 «Еще  сообщаем  вам,  что  старший  ваш  брат  Петр  Николаевич
прикаоал  долго  жить  по  причине  грызи  и  оставил  после  себя
семь  душ  детей,  старшей  же,  Афросинье,  15  лет,.  и  вдовая  его
супруга  Антонида  Илинична,  сама  будучи  хворая,  ума<  не  при¬
ложит,  что  ей  с  этой  безотцовщиной  делать.  Желательно  было
бы  вашего  совета,  как  вы  после  Петра  остались  старшим  над
братьями  и  живете  в  городе,  то  лучше  нашего  знаете  все  ходы
и  выходы,  где  можно  устроить  сирот  на  казенный  счет,  и  ежели
будете  в  силе-возможности  приехать  хотя  на  день,  то  было  бы
нам  большое  вспоможение».
 Евдоким  узнал  затейливый  и  уклончивый  слог  брата  Сергея-
хлопотуна  и  хитреца  —и  задумался.  Он  вспомнил  Антониду,  вечно
стонущую,  с  тряпкой  на  голове,  сорную  ее  избу,  недопеченные
шаньги.  Где  ей  воспитать  семерых  ребят!  Хотел  вспомнить  ребят  —
и  не  смог:  года  четыре  назад  погостил  он  неделю  в  Блинах,
видел  в  каждой  избе  кучу  детей,  а  которые  из  них  были  Пет¬
ровы?  ..  Семь  душ,  шутка  сказать!..  Он  обвел  взором  свое  опрят¬
ное  жилье.  Хорошо  ли,  худо  ли,  а  живут  же  под  его  кровом
Наталья  и  Андрей,  и  ему  с  ними  веселее,  и  Евдокия,  как  видно,
^  им  рада.  Все-таки  она—ничего  баба,  хоть  и  непутевая:  вон  сидит,
латает  штаны  Андрюшке.  Что  ей  Андрюшка?  Другая  бы  его  пое¬
дом  ела,  а  она  ему  ботинки  купила  шевровые,  с  шитым  рантом.
^  Говорит,  мол,  из  Андреевой  получки,  —ну,  пускай  она  это  Андрею
^^•рассказывает...  И  зачем  мальчишке  такие  ботинки?  Чтоб  на
^  свадьбе  у  товарища,  вишь,  был  одет  не  хуже  других,  председателя
цехкома,  вишь,  приемный  сын...  Недаром  Андрей  на  нее  не  на¬
дышится:  мама  да  мама...  Нет,  определенно  —ничего  баба.  Своих
детей  лишена—к  чужим  жмется...
 А  ведь  Петровы  дети—не  чужие,  племянники,  родная  кровь.  Семь
душ,  гм...  Семь—трудно.  Ну,  а  двоих  бы  можно  взять..  /  Наталья  и
Андрей  уже  большие:-и  не  оглянешься,  как  вырастут.  Андрей  уже
работает,  старается  себя  оправдать...  Надо  съездить  в  Блины.
 Он  взял  отпуск  и  поехал.  Хотел-было  Евдокию  повезти  с  со¬
бой,  да  как  подумал,  что  обсядут  ее  бабы  и  начнут  допытываться,
почему  неплодна,  как  да  что,—пожалел  и  оставил  дома...
 В  Блинах  все  было  по-старому,  только  мать  сильно  подалась
и  глядела  в  гроб...  Весть  о  приезде  Евдокима»  собрала  всю  семью,
пришли  братья,  сестры,  невестки,  зятья  —прямо  сельский  сход,  и
всем  сходом  повели  его  к  Антониде.  Антонида  уже  знала  и
ждала,  навертев  полдюжины  тряпок  на  голову.  Увидев  Евдокима,
она  разохалась,  расстоналась—вот-вот  помрет...  А  хозяйство  не¬
плохое—корова,  две  телки,  овец  десятка  два.  Видно,  все  брат
Петр  на  себе  тащил,  негром  от 	помер...
 Пермская  краевая
БИБЛИОТЕКА
им.  А.М,Горького
 ■ютове&ал  «
 Б-кз
 !ени
 Гарного
 \7
 Фонд
редкой  кгиги

Сидели  до  петухов,  обсуждали,  что  делать  с  Петровыми-  нас¬
ледниками,  Антонида  соглашалась  оставит!,  при  себе  троих:  двух
меньших—один  только  что  начал  ходить—и  девочку  Афроську,
которая  .  была  уже  так  велика  и  разумна,  что  можно  было  все
взвалить  на  нее...  Двух  мальчиков  постарше  брала  к  себе  сестра
Пелагея,  председательница  сельсовета.  Оставались  двое:  восьми¬
летний  Павел  и  пятилетняя  Катя.  Евдоким  объявил,  что  забирает
их  к  себе,  усыновит  и  воспитает.  Он  думал,  что  братья  обра¬
дуются,  но  .они  как-то  мялись  и  высказывались  туманно.  Он  долго
не  мог  понять,  в  чем  дело,  потом  понял  и  рассердился:  Антонида
давала  за  детьми  телку;  братья  рады  были  спихнуть  Евдокиму
детей,  а  телки  им  было  жалко.  Евдоким  встал  и  сказал  е  доса¬
дой:
 —  Мне  телка  не  нужна.  Я  семью  своим  трудогч  оправдываю,
и,  слава  -богу,  при  советской  власти  мы,  рабочий  класс;  обиды
не  ввдим.  Не  имея  ни  коров,  ни  овец,  живу  чище  и  здоровее
против  вашего,  и  братовых  сирот  прокормлю  без  телки,  пропади
она  пропадом.,,
 Братьям  стало  совестно,  и  они  наперебой  стали  уговари¬
вать  Евдокима  взять  телку.  Тем  временем  подоспели  пельмени.
Антонида,  ахая,  сползла  с  печи  и  послала  Афроську  в  погреб  за
‘брагой.  Выпили  с  чувством  на  помин  Петровой  души  по  разу,
выпили  по  другому  —пили  до  тех  пор,  покуда  не  опустел  бочо¬
нок.
 ...Евдокия  вдруг  затосковала.  Андрей  тоже  уехал  —в  дом  от¬
дыха.  Некого  стало  ждать  по  вечерам,  не  для  кого  стряпать.
Вдвоем  с  Натальей  они  ленились  топить  печь:  похлебают  окрошки,
поставят  самовар  —вот  и  сыты,  и  делать  -нечего.  Во  дворе  был
разведен  огород,  но  для  Евдокииных  рук  там  и  до  обеда  нехватало
работы.  Наталье  добро:  знай,  сидит  целый  день  за  книгами,
а  Евдокии  куда  девать  себя?
 •  Она  -придумывала  себе  дело:  перештопала  все  чулки,  даже
такие  старые,  что  не  грех  бы  выбросить;  набрала  ситцу  в  мелких
розочках  —  давно  ей  приглянулся  —и  пошила  наволочки.  Шила,  по¬
зевывала  и  думала  об  Ахмете...  Куда  он  девался?  С  ним  жизнь
хорошела,  становилась  праздничной.  Как  он  всегда  любовался  ею,
как  нежил.1..  Повстречать  бы  его,  расцвести  на  не  делю-другую
всем  телом,  всем  сердцем,  натешиться,  налюбиться  всласть..  .
А  там  опять  вернуться  к  своей  простой,  привычной  и,  по-привыч¬
ному,.  милозй  жизни...  Но  Ахмет  как  в  воду  канул!
 От  Евдокима  пришла  телеграмма.  В  первый  раз  в  жизни  Евдс-
кия  получила  телеграмму,  и  если  бы  не  Наталья,  ничего  бы  не
поняла  в  ней.  Евдоким  сообщал,  что  он  везет  двух  детей  и  тёлку,
и  чтобы  она  все  для  них  приготовила.  Ей  стало  смешно:  еще
двух  детей!  Вот  так-так,  да  у  нее  скоро  подушек  нохеотитГ

С  Натальей  они  осмотрели  дом  и  решили,  что  дети  будут  спать
пока  на  сдвинутых  лавках,  на  сеннике;  когда  будет  получка,
надо  купить  кровать.  Для  телки  Евдокия  очистила  дровяник  во
дворе.  Ясно  было,  что  на  зиму  он  не  годится—  придется  ставить
теплую  пристройку  к  сеням.
 Евдокия  .съездила  в  Курью  и  приторговала  сена.  Денег  у  нее
нехватило,  пришлось  оставить  задаток,  а  рассчитаться  она  посу¬
лила  потом.
 Некогда  стало  думать  об  Ахмете,  когда  приехал  Евдоким
с  двумя  детьми,  приехала:  телка  в  телячьем  вагоне,  приехал
Андрей,  и  столько  стало  забот,  что  за  весь  день  не  упра¬
вишься.  ..
 Дети  понравились  Евдокии.  Мальчик  был  славный,  немного
похожий  на  Евдокима,  не  баловник,  все  сидел  и  рисовал  картинки.
Он  ко  всему  присматривался  и  очень  скоро  спросил:
 — 	Тётенька,  а  почему  Наташа  и  Андрюша  зовут  тебя  мамой,
а  мы  с  Катей  зовем  тетенькой?
 — 	У  Наташи  и  Андрюши  матери  нету,  —отвечала  Евдокия,—
а  у  вас  мать  жива.  А  я  вам  тетенька  и  есть.
 — 	Мама  нас  не  захотела,  —сказал  Павел.  —Она  захотела
только  Афроську,  Партию  и  Витьку.
 Евдокия  не  придумала,  что  ответить  ему  на  это,  и  сказала:
 — 	Ну,  молод  ты  еще  мать  судить...
 Павел  промолчал,  а  через  несколько  дней  сказал:
 — 	Тетенька,  давай  все-таки  мы  тебя  будем  мам«й  звать.
 И  сказал  Катю:
 — 	Катька,  ты  тетеньку  Евдокию  зови  мамой,  слышь?.
 — 	Почто?  —спросила  Катя.
 — 	Потому  что  наша  мама  нас  не  захотела.
 — 	Она  плохая?  —спросила  Катя.
 — 	Плохая  —сказал  Павел.  —  Только  ты  ее  не  суда,  Катька,  ты
еще  молодо.
 — 	Ладно,  —сказала  Катя.
 Эта  Катя,  румяная,  будто  замешенная  из  очень  крутого  теста,
огорчала  Евдокию.  Евдокии  хотелось  кормить  ее  с  ложечки  —Катя
вырывала  ложку  и  кричала:
 — 	Я  сама,  сама!
 Евдокия  хотела  водить  ее  в  передничках  и  бантиках,  но
банты  Катя  теряла,  передники  рвала  и  отовсюду  падала.  Ходила
вечно  грязная,  в  ссадинах  и  шишках.  Евдокия  терпеливо  мыла
ее,  приговаривая:
 — 	Вот  послал  бог  счастье...
 — 	Я  сама!  —кричала  Катя,  отнимая  у  нее  мочалку.
 Наталья  смотрела  на  малышей  свысока.  Павел  робел  перед
 нею.
 19

— 	Можно  взять  вашу  книжку  «Сочинения  Пушкина»?-спра¬
шивал  он.  Наталья  отвечала  небрежно:
 — 	Можешь,  только  ты  там  еще  ничего  не  поймешь.
 — 	Можно  взять  ваш  красно-синий  карандаш?
 — 	Можешь,  только  не  поломай.
 Но  однажды  она  застала  его  за  рисованием.  Красным  и  синим
карандашом  была  нарисована  дивная  картина:  «Людмила  в  саду
Черноморе».  Сад  был  голубой,  светло-тенистый,  и  только  Людмила
была  нарисована  красным,  как  язычок  пламени  в  волшебной
синеве...  Наклонив  лоб,  прикусив  губу,  Павел  осторожно  расту¬
шевывал  голубую  кисею  листвы  и  не  заметил,  как  Наталья  за¬
глянула  через  его  плечо.
 — 	Это  ты  нарисовал?  —спросила  она  недоверчиво.  Он  мельком
оглянулся  на  нее,  заерзал  на  стуле  и  покраснел.
 — 	А  разве  нехорошо?  —спросил  он  немного  погодя,  поглядев
на  рисунок,  и  уже  смело  повернулся  к  ней  и  взглянул  ей  в  глаза.
 — 	Нет,  очень  хорошо,  —сказала  она  серьезно.  Он  взял  рису¬
нок  и  протянул  ей:
 — 	На,
 — 	А  тебе  не  жалко?
 — 	Нет.  Я  таких,  сколько  хошь,  могу  нарисовать,  —  сказал  он
надменно.  —Только  мне  нечем...
 Она  посмотрела  на  рисунок  и  сказала:
 — 	Ты  бери  мои  краски.  А  этот  карандаш  пусть  будет  у  тебя.
Насовсем?.
 К  годовщине  Октябрьской  революции  Андрей  провел  в  доме
электричество.  Теперь  и  в  кухне,  и  в  спальне  висели  лампы  под
зелёными  жестяными  колпаками,  дававшие  чистый  и  яркий  свет.
Такую  же  лампу  Андрей  повесил  в  новой  пристройке  к  сеням,
где  помещалась  телка.
 — 	По-американски,  —  сказал  он.
 — 	Ну,  уж  это  баловство,—сказал  Евдоким.
 Но  на  заводе  он  рассказывал:
 — 	Малый-то  мой  электричество  провел  —сам,  без.  мастера.
 — 	Я  тебе  его  еще  не  так  выучу?  —  кричал  Шестеркин.—Ты
мне  за  него,  знаешь,  какой  могарыч  должен  поставить?  Знаешь?
Говори!  Знаешь?
 — 	Но,  какой?  —  спросил  Евдоким.
 Но  Шестеркин  сам  не  знал,  какой  могарыч  ему  полагается  за  обу¬
чение  Андрея.  Андрей  уже  отошел  от-негой  работал  самостоятельно,
но  Шестеркин  по  нескольку  раз  в  день  подходил  к  нему  и  показывал,
как  работать,  словно  ему  жалко  было  расстаться  с  Андреем...
 На  демонстрацию  7  ноября  ходили  все.  Наталья  шла  со  своей
школой,  Андрей—с  заводской  молодежью,  Евдокия  и  младшие
дети  —с  Евдокимом.  Катю  Евдоким  нес  на  плече.
 20

★  ★
 В  д-ехе  поставили  новые  машины,  привезли  какой-то  необык¬
новенный  пресс,  о  котором  рабочие  говорили  два  месяца,  Шестер-
кин  думал,  что  его  уволят,  потому  что  его  уменье  при  новых
машинах  станет  ненужным,  и  задил  от  огорчения.  Но  его  не  уво¬
лили,  а  поставили  обучать  подростков  и  даже  прибавили  ему
зарплаты.  .
 — 	Выгнать  бы  тебя  за  твою,  за  дурость,  —сказал  ему  Евдо¬
ким,—да  жалко:  голова  у  тебя  хороша...
 — 	Молчи,  молчи!  —  кричал  Шестеркии.  —Думаешь,  машина  меня
заменит  государству?  Машину,  государство  купит  и  продаст,
а  голову  мою  никто  не  купит,  ни  за  какие  деньги!
 Евдоким  уже  почти  год,  как  был  освобожден  от  работы  на
производстве,  но,  когда  он  увидел  машины,  его  опять  потянуло
в  цех.  Он  сердился,  что  его  не  отпускают  из  завкома,  и  даже
писал  в  Москву.  Наконец,  он  добился  своего  —его  переизбрали  и
поставили  на  производство.  Здесь  ему  было  интереснее  работать,
чем  в  завкоме,  —новую  норму  он  перерабатывал  шутя.  У  него
стало  больше  времени  для  семьи,  и  он  решил,  что  дальше  так
жить  нельзя  —очень  уж  тесно...
 — 	Корове  у  нас  просторнее,  чем  нам  с  тобой,  —  жаловался  он
Евдокии.  —Андрей!  Светелку  пристроим?
 — 	Безусловно  пристроим,  —отвечал  Андрей.
 — 	Вдвоем  справимся?
 — 	Определенно  справимся.
 — 	Давай,  составь  расчет!  —приказал  Евдоким.  —Аккуратно  со¬
ставляй,  брось  свои  американские  замашки...
 В  те  годы  многие  рабочие  строили  себе  дома,  нетрудно  было
достать  материал  в  рассрочку,  и  за  одно  лето  светелка  была
поставлена.  Там  стали  спать  Андрей  и  Павел.  Туда  приходили
иногда  к  Андрею  товарищи.  Они  играли  на  гармонии  и  хорошо
пели,  а  случалось  —  спорили  о  чем-то  и  кричали  так,  что  каза¬
лось—вот-вот  быть  драке;..  Евдокия  подавала  им  бражку  и  за¬
куску,  а  Павел,  смирно  сидя  в  уголку,  смотрел  и  слушал  с  инте¬
ресом,  потом  рисовал  смешные  портреты...
 И  вот  опять  появился  Ахмет!  Словно  что  толкнуло  и  подняло
Евдокию,  когда  она  подошла  невзначай  к  окну  и  увидела  его.
Он  стоял  на  краю  тротуара*  и  глядел  на  се  окна.  Должно  быть,
он  давно  уже  тут  стоял,  потому  что  его  пальто  и  барашковая
шапка  промокли  от  дождя...  Евдокия,  сама  не  помня  как,  враз
очутилась  на  крыльце,  около  него...  С  мокрым  лидом,  сияя  бе¬
лыми  зубами,  он  взял  ее  за  руки  выше  локтей  и  крепко
сжал.
 21

— 	Ох,  что  ты...  Увидят..  .  —  бормотала  она,  как  в  тумане.
А  сама  не  уходила  и  не  замечала,  что  потоки  дождя  с  карниза
льются  ей  на  голову  и  на  плечи.
 Ахмет  сказал  быстро:
 — 	Как  стемнеет,  приходи  на  Разгуляй,  к  булочной,  буду  тебя
ждать.
 И  ушел,  озираясь  как  вор.  Она  смотрела  вслед,  пока  он  не
повернул  за-  угол,'  потом  вошла  в  дом  медленно-,  ноги  у  нее  стали
будто  из  ваты.
 Когда  стемнело,  она  пошла  на  Разгуляй.
 ...Возвращалась  поздно—не  понять  было  в  черной  осенней
мокреди,  который  час...  Ахмет  сказал,  что  его  часы  остановились.
Он  провожал  ее,  они  долго  шептались-  и  целовались  под  навесом,
прежде  чем  расстаться.  .
 Дома  во  всех  окнах  было  темно.  Она  постояла,  потом  посту¬
чала  в  угловое  окошко,  к  Андрею.  Она  боялась,  что  придется
стучать  долго,  —Андрей  горазд  был  спать,  —но  сейчас  же  в  сенях
по  лесенке  застучали  босые  пятки,  громыхнул  болт...  Отворил
Павел.  Он  был  в  одном  белье  и  испуганно  дышал,
 — 	Ступай,  я  сама  затворю,  —сказала  она  топотом.  —Ты  что  не
спишь?  Ступай,  ступай,  простынешь,..
 Он  не  послушался,  стоял  рядом,  пока  она  накидывала  болт,  и
по  его  дыханию  было  слышно,  что  он  дрожит.  Она  взяла  его  за
плечи  и  повела  с  собой.
 — 	Ложись,  ложись,  спать  пора...
 — 	Я  не  хочу  спать,  —сказал  он  громко.  На  печке  заворочалась
Наталья.  Евдокия  зашептала:
 — 	Тише!..  Перебудишь  всех.
 — 	Никто  не  спит,  одна  Катя,—-сказал  Павел.—  Папа  с  Андреем
пошли  тебя  искать.  Где  ты  была,  мама)?
 — 	Ложись  —давай,  не!  —сказала  она.  —Экой  неслух!
 Она  закутала  его  и  сама  быстро  разделась  и  легла,  не  зажи¬
гая  света.  Она  лежала  и  не  спала,  глядя  в  темноту  и  прислуши¬
ваясь.  не  возвращаются  ли  Евдоким  и  Андрей.  Было  совестно,  что
они,  проработав  весь  день,  ходят  под  дождем  и  ищут  ее  и  что
дети  нс  спали,  дожидаясь  ее.  Она  хотела  убедить  себя,  что  это—
ее  дело,  что  она  никому  не  делает  зла,  что  не  может  быть  такого
правила,  чтобы  человек  отказывался  от  своей  радости  ради  ДРУ"
гих...  «Никто  не  велит  ему  за  мною  бегать,  лежал  бы  да  спал»,
думала  она.  Но  что-то  шептало  ей,  что  она  замарала  себя,  что
она  одна  замаранная  среди  них,  чистых,  «Ах,  господи,  макушки,
зачем  он  приехал?»  подумала  она  об  Ахмете.  И  в  то  же
время  она*  знала,  что  завтра  опять  пойдет  на  Разгуляй  и  опять
будет  красться  по  дому  и  замирать  от  стыда  перед
детьми.-.. 	'

Евдоким  и  Андрей  пришли  нескоро,  мокрые,  злые.  Она  сама
отворила  им  и  тоже  прикинулась  злой,  обиженной.
 “  Ты  где  была?  —спросил  Евдоким.  Она  ответила,  отвернув¬
шись  к  стейке:
 — 	Где  была,  где  была?  Товарку  в  родильный  провожала,
а  тебе  только  бегать  да  срамить  меня,  скандальный  мужик...
 Товарку  свою  Машу  Овчинникову  Евдокия  не  видела  уже
полгода  и  только  накануне  узнала  случайно,  что  Машу  эттш
вечером  отправили  в  родильный  дом.
 — 	Какую  товарку?
 — 	Овчинникову  Малику.  Проверить  хочешь?  Проверял,  ступай,
Андрюшку  с  собой  возьми...
 — 	Ты  хоть  объявляй,  куда  уходишь-ю,  —  сказал  он  устало..
Евдокия  села  на  кровати,  настоящая  злость  свела  ей  горло.
 — 	Вот  я  тебе  объявляю,  что  завтрашний  вечер  опять  в  боль¬
ницу  к  Машке  пойду,  слышал?
 —  Не  ори!—сказал  он  сурово.  —Дай  детям  спокой...
 Она  затихла  и  до  утра  лежала  без  сна.  Злоба,  раскаянье,
тоска  о  счастьи  и  другие  чувства,  которым  она  не  могла  бы  по¬
дыскать  названия,  давили  ей  грудь...
 На  другой  день  Ахмета  на  Разгуляе  не  было.  Евдокия  ждала
ого,  ждала  возле  булочной  и  пришла  домой  разочарованная  и
усталая.
 Хорошо,  что  она  пришла  рано!  Евдоким,  против  обыкновения,
был  уже  дома,  —сидел  в  кухне  и  починял  валенки.  Катя  и  Павел
крутились  около  него,  он  ям  что-то  рассказывал,  видно,  смешное,
потому  что  дети  смеялись,
 — 	Гляди,  жена,  —сказал  он,  —как  я  тебе  ладно  валенок  зашил!—
Он  посмотрел  на  нее  внимательно  и  спросил:  —Ну,  как  там  Маша,
разрешилась?
 — 	Не  знаю,  —ответила  она  упавшим  голосом.  —Я  не  была.—  .
У  нее  не  было  сейчас  силы  лгать,  ей  было  все  равно.  Аль  нехо¬
роша  она  показалась  вчера  Ахмету,  что  он  так  поступил  с  ною?
Она  пошла  в  коровник  и  немножко  поплакала  там.  Стало  легче.,.
 Евдоким  словно'  ничего  не  замечал,  шутил  с  детьми  и  только
после  ужина,  когда  они  остались  вдвоем,  сказал:
 — 	Послушай.  Сядь-давай  да  обсудим,  хзгкая  у  нас  с  тобой
картина  получается.  .Картина  неважная...  Что  было  раньше,
то...  Ладно  уж.  Пускай...  Но  теперь  мне  обмана  не  надо.  Хочу
честной  жизни!—сказал  он  и  удерил  по  столу  своей  широкой
твердой'ладонью.—Хочешь  Ахмета,  выходи  за  Ахмета,  пусть,  це
морочит  тебе  голову  своей  верой,  для  советского  закона  все,,  воры
равны!  Так  ведь  он  не  хочет!..  И  ты  к  нему  не  бегай  обманом,,
слышь?  Я  его  сегодня  легонько  потрепал,  а  ведь  коль  я  трахну
серьезно,  то  ему  жиро  му  не  быть...  И  пойду  я-  через  тебя,  пас¬
 .23.

кудная  ты  баба,  под  строгую  изоляцию,  а  детей  куда  денешь?  Ты
об  этом  подумала?  Или  у  тебя  ни  души,  ни  рассудка  нет,  а  только
жадность  бабья?..  Врешь—  и  рассудок  есть,  и  душа,  можешь  при¬
держать  еебя...
 — 	Что  ты  с  ним  сделал?—топотом  спросила  Евдокия.
 Евдоким  задумчиво  разгладил  усы.
 — 	Но...  Нашел  его  и  говорю:  либо  забирай  ее  по-честному,
либо  свертывай  с  дороги...  Чтоб  не  было  тебя  близко!..  А  он
пьян,  что  ль,  был;  полез  драться.  Тоже!..  Отделал  я  его  маленько:
Не  лезь!  Может,  еще  в  суд  подаст  от  большого  ума-то...
 Она  сидела  ни  жива,  ни  мертва  от  стыда...  Умерла  бы  сей¬
час!  ..  Он  сказал:
 — 	Эх,  молодая,  здоровая!..  Сколько  можешь  сделать  пользы  и
радости  кругом  себя!
 Он  никому  ни  слова  не  сказал  об  этой  истории...  Неведомо
откуда'  пошла  по  заводу  молва,  может  быть,  от  всезнающей
Марьюшки  —она  же  ему  и  подшепнула,  что  Ахмет  вернулся..
Только  однажды  инструментальщик  Мокеев,  склочник  и  скверно¬
слов,  обозлясь  за  что-то  на  Андрея,  назвал  его:  «шлюхин  выкор¬
мыш».  Андрей  ринулся  драться  —не  успели  его  удержать;  откину¬
тый  тяжелым  кулаком  Мокеева,  он  бросался  снова  и  снова.  Силь¬
ный  Мокеев  испугался  исступления  мальчишки,  попятился  крича:
 — 	Ну,  чего  ты,  чего,  чего?  Она  с  татарином  гуляет,  дурак...
 Несколько  человек  схватили  Андрея  за  руки,  увели,  усадили...
 Андрей  выплюнул  кровь  —Мокеев  разбил  ему  зубы  —и  сказал:
 — 	Всё  равно  убью  подлеца.
 Его  вызвали  в  ячейку,  уговаривали  и  ласково,  и  строго  —он
стоял  на  своем:
 — 	Не  могу  его  видеть.  Она  с  меня  вшей  снимала...
 И  только  когда  Андрею  пригрозили,  что  выгонят  из  комсо¬
мола,  он  расплакался,  кусая  кулаки,  и  дал  обещание  не  трогать
Мокеева.
 Евдоким  не  сказал  жене,  из-за  чего  Андрей  подрался  с  Моке-
евьш.  Больше  у  них  никогда  не  было  разговора  об  Ахмете.  И
Ахмета  не  было:  —явился  на  миг,  белозубый  сатана,  ожег,
 отуманил,  испаскудил  жизнь,  —и  нет  его  опять...
 *
 •к 	к
 Кто-то  постучал  в  окно.  Был  вечер,  дети  только  что  заснули,
Евдоким  еще  не  вернулся  с  завода—верно,  задержался  на
собрании...  Евдокия  вышла  отворить.  Улица  была  пуста,  ни
души,  тихими  хлопьями  падал  снег.  Евдокия  хотела  уж  закрыть
дверь,  как  что-то  вдруг  пискнуло  у  ее  ног...  Она  поглядела  —
на  крыльце  лежал  небольшой  серый  сверток,  в  свертке  пищало...
Евдокия  подняла  его,  внесла  в  дом  и  полохдила  на  мучной  лары
 24

Она  развернула  отсыревшее  тряпье  и  вынула  ребенка,  маль¬
чика. 	Ему  было 	недель 	пять-шесть, 	он  уже 	держал,
 голову.  Освобожденные  ножки  задвигались,  подтянулись  к  животу..
 Ребенок  поднёс  кулачок  ко  рту  и  потребовал  еды.  «Эге...  эге
 эге...» 	говорил  он, 	ворочая 	головкой,  и 	заплакал. 	Евдокия:
 ♦>-
 зашикала  и  прижала  его  к  груди,  успокаивая.  Лицо  ее  стало
взволнованным,  серьезным  и  важным,  словно  это  был  ее
ребенок,  и  она  собиралась  накормить  его  грудью.  «Эге...  эге..  .за¬
говорил  ребенок,  перестав  плакать  и  хватая  ртом  ее  кофту.
Евдокия  положила  его—  ребенок  опять  залился  отчаянным
криком  —и  побежала  к  печке,  налила  теплого  молока  в  пузырек,
заткнула  чистой  тряпкой  и  дала  ребенку.  «Эге.;.  эге.;.»
заговорил  он  яростно,  почуяв  запах  молока.  «Ага!»  удовлетворен¬
но  сказал  он,  поймав  тряпку  ртом,  и  стал  сосать.
 — 	Вишь,  жадный!  —с  восхищением  сказала  Евдокия,  глядя  на
него.
 Накормив,  она  налила  в  таз  теплой  воды  и  стала  купать
ребенка.  Он  тряс  ручками  и  ножками,  но  не  плакал,  и  она  ловко
обмыла  его  и  губами  собрала  воду  со  спинки,  как  делали  другие
женщины,  от  сглазу,  от  наговора,  чтоб  рос  здоровым  да  умным.
Пот-ом  она  отнесла  его  в  свою  спальню,  на  кровать.  «Вот  мы  какие
чистенькие  стали,  какие  красивые!»  приговаривала  она,  вытирая
его.  Ребенок  молчал  и  все  поворачивался  к  лампочке.  Евдокия*
запеленала  его  в  старую  простыню.  Спеленутый,  он  стал  похож
на  белого  червячка  и  так  же  ворочал  головкой,  как  червячокг
после  мытья  волосы  на  его  темени  стали  черными.
 — 	Вот  так-то,  лежи  да  спи!—  сказала  Евдокия,  укрыла  его
своим  стеганым  одеялом  и,  потушив  свет,  пошла  поглядеть.,,
какое  приданое  получила  за  ребенком.
 В  сером  свертке  оказалась  застиранная  женская  рубах  г-*
обрывок  байкового  одеяла  и  грубый  холщевый  свивальник.  Все  это
Евдокия  вышвырнула  в  сени.  На  пол  упала  бумажка,  Евдокия
подняла  ее.  «Крещен  Александром»,  было  ншисано  на  бумажке.
Евдокия  подумала:  хорошее  имя  Александр,  можно  кликать
Шурой,  Сашей,  Саней,  как  захочешь;  а  то  еще  Алеком.  —Креста
среди  вещей  не  нашлось.
 Пришел  Евдоким.  Усталый  и  чем-то  недовольный,  он  долго
мылся  под  висячим  рукомойником,  и  Евдокия  заробела—вдруг  ок¬
не  захочет  принять  ребенка?  Сменив  рубаху,  он  молча  уселся
к  столу,  а  она,  подавая  ужин,  все  думала,  как  ему  сказать.
 — 	Что  собрание-то  нынче  затянулось  сколь  долго?  —спросила
она,  чтобы  начать  разговор.  Он  ответил  нехотя:
 — 	Судили  одного.  Из  заводского  материалу,  утварь  робил,
продавал  в  свой  карман.
 — 	Кто  ж  судил?"
 25

— 	Мы  и  судили.  Собрание...
 — 	Нешто  вы  судьи?
 Он  фыркнул:
 — 	Много  ты  понимаешь,  возле  печки  сидя.
 — 	Ток-таки  ничего  не  понимаю?
 9 	—  А  ясно,  не  понимаешь.
 «А  вот  понимаю!»  с  торжеством  подумала  она.  «Ты  бы  погля¬
дел,  как  я  его  накормила,  и  выкупала,  успокоила!»  —Погодя,  она
сказала:
 — 	Без  света  в  спальне  не  будь,  на  кровать-то,  не  осмотрев¬
шись,  не  бухайся,  неровен  час  —придавишь  дитя.
 — 	Какое  дитя?
 — 	Мальчика  бог  послал...
 Он  кончил  ужинать  и  пошел  в  спальню;  она—за  ним.  Он
зажег  свет,  откинул  одеяло,  посмотрел  на  спокойное  розовое
личико.
 — 	Это  чей-же?
 Ока  ответила  храбро:
 — 	Считай,  что-  наш.
 Ребенок  спал,  посасывая  губами.
 — 	Подкинули,  что  ль?
 — 	Подкинули.  Это  счастье  для  дома,  —вдруг  вспомнила  она
и  заторопилась.  —На  подкидыша  господь  пошлет!..
 От  яркого  света  ребенок  затревожился,  завертел  головкой,
стал  выпрастывать  кулачки  из  пеленки...  Евдоким  засмеялся.
 — 	Мальчик,  говоришь?
 — 	Александром  зовут.
 — 	Почем  знаешь?
 — 	Записка  была  вложена...
 Он  сел  на  кровать  и  стал'  разуваться.
 — 	Вот-те  раз!  —сказал  он  весело,  глядя  на  важного  младенца.—
А  я  '  где  лягу?
 -  —  Ложись  к  стенке,  а  я  с  ним  с  краю.
 — 	А  вдруг  зздавлю  ночыо?  —осторожно  укладываясь  под  не¬
объятное  одеяло,  сказал  Евдоким  уже  не  шутя.  —  Придется  люльку
ему  сработать,  а  то  на,  самом  деле  опасно,  кости-то  у  него
мягкие...
 ★  *
 Приходили  соседки  поглядеть,  что  за  прибыль  у  Пирожковых.
Хвалили  ребенка,  хвалили  Пирожковых,  ругали  беспутных
мадерей,  которые;  ночью  на  снегу,  у  чужого  порога,  кидают
безвинных  младенцев...
 Пришла  и  Марьюшка.  Вошла  степенно,  без  суеты,  помолилась
на  иконы,  негромко,  но  требовательно  опросила  притихших

Павла,  Катю  и  Наталью  —добро  ли  учатся,  слушаются  ли
благословенных  родителей  и  почто  дома  ходят  в  башмаках:  дома
тепло,  башмаки-те  поберечь  не  грех,  у  благословенных  родителей
расходов,  поди,  страсть  на  такую  ораву...  Потом  начальственно,
как  доктор,  Марьюшка  приказала  доказать  младенца.
 Евдокия  поднесла  Сашеньку,  спеленутого,  в  чепчике  с  кружев¬
цем.  Марьюшка  вздохнула:
 — 	Не  жилец,
 Евдокия  испугалась:
 — 	Но,  почто?
 — 	В  глазок  посмотри  ему,  —шепнула  Марьюшка.
 Евдокия  посмотрела  в  голубенький,  бессмысленный  глаз  и
увидела  в  черном  зрачке  свое  лицо  —и  больше  ничего.
 — 	В  уголок,  —шептала  Марьюшка,  —Который  живуч  человек,
у  того  в  уголку  ровно  пуговочка  сидит  внутри,  видна  явно,
У  богоданного  твоего  младенчика  пуговочки  не  видать.  Жить  не
будет..,
 Приведя  всех  в  уныние  и  откушав  пенного  квасу  с  изюмом,
Марьюшка  удалилась.
 На  другой  день  у  Саши  заболел  живот.  Евдокия  дала  ему
касторки,  ставила  припарки--не  помогло.  Пришлось  понести  Сашу
в  детскую  консультацию.
 — 	Вы,  мамаша,  перекормили  ребенка!  —гневно  сказала  черная
докторица  в  белом  халате.  —Мы  дадим  ему  режим!
 Она  приказала  кормить  Сашу  через  четыре  часа,  ночью  вовсе
ничего  не  даве/гъ,  молоко  разводить  рисовым  отваром.  Евдоция  не
смела  ослушаться  докторицы,  но  душа  у  нее  изболелась,  потому
что  Сашенька  просил  есть  каждый  час  и,  ничего  не  получая,
кричал:  «Эгс!  Эго’»,  пока  не  засыпал  от  изнеможения.
 — 	Небось,  твое  было  бы,  не  морила  бы  его  режимом,  —думала
Евдокия  про  докторицу.  —Этак  от  голода  протянет  нот  дитя...
 Но  дитя  не  протянуло  ноги,  привыкло  к  режиму  и  стало  спо¬
койно  спать  по  ночам.  Это  было  в  марте,  а  в  апреле  Павел
подхватил  в  школе  коклюш,  от  него  заразились  все  дети  в  доме,
и  Саша  в  том  числе.  Старшие  болели  легко,  а  Саша  так
задыхался,  что  Евдокия  при  каждом  приступе  кашля  с  ужасом
 ждала  —вот-вот  умрет 	Она  подолгу  смотрела  ему  в  глаза,  но  не
 находила  той  пуговочки,  кбторая  дает  живучесть  человеку...  Кон¬
чился  коклюш  —Катя  и  Саша  столь  же  дружно  заболели  корью,
 — 	Это  так  не  пройдет,  —  сказал  Евдоким,  глядя  на  пылающего
в  жару  ребенка.  —  Не  может  столь  малое  дитя  все  это  перенести.
Ждать,  видно,  торя,  Дуня...
 В  первый  раз  он  назвал  ее  так  ласково  —Дуня.  Третий
месяц  она  не  отходила!  от  ребенка,  похудела  и  перестала
улыбаться..
 27

— 	Не  хочу  я  этого  горя,  Евдоким,  —  странно  сказала  она
каким-то  новым  голосом,  какого  он  не  слыхал  у  нее-.Вот  не
хочу  и  не  хочу!..
 Ей  казалось,  что  если  Саша  умрет,  то  в  ее  жизни  уже  ни¬
когда  не  будет  радости.
 Саша  болел  все  лето.
 После  кори  у  него  стали  прорезываться  зубы,  он  заболел
колитом  и  ветреной  оспой  —все  сразу.  Тихий  и  ослабевший,  он
лежал  во  дворе  под  навесом,  который  поставил  для  нега  Евдоким.
Катя,  Павел  ж  Наталья  по-очереди  .подсаживались  к  нему,  отго¬
няя  мух  и  комаров.  Катя  особенно  его  полюбила,  приносила  ему
в  кроватку  свои  игрушки,  разговаривала  с  ним:
 — 	А  каков  наш  Сашенька!  Умник  наш  Сашенька!  Красавец
наш  Сашенька!
 И  глядя  в  лицо  девочки  грустными  глазами,  слабо,  нараспев
поддакивал  Сашенька:
 — 	А-а-а!
 Евдокия,  хлопоча  в  доме,  то  и  дело  через  окно  посматривала
на  Сашеньку.  Однажды,  выглянув,  она  увидела,  что  возле
Сашиной  кроватки  стоит  чужая  женщина  и  разговаривает
с  Катей.  Евдокия  услышала,  как  женщина  сказала:
 — 	Да  нет,  помрет.  Плохой  он  у  вас  вовсе...
 Евдокия  вышла  во  двор  и  спросила  женщину:
 — 	Почто  ходишь,  каркаешь?  Твое  какое  дело  тут?
 — 	Мое  дело  десятое,  —отвечала»  женщина.
 — 	То-то  и  оно.  Мне  дитя  сглазили,  а  теперь  еще  ходят,
каркают,  —  сказала  Евдокия,  чуть  не  плача.—  С  богом,  давай!
 Женщина  усмехнулась  и  пошла  к  воротам.  Была  она  молода  и
собою  недурна,  только  толстовата  излишне  и  в  лице  —нездоровая
припухлость.  Светлые  стриженые  волосы  защиты  мелкими  колеч¬
ками.  На  толстых  ногах  —разношенные  туфли  с  кривыми
каблуками...
 К  концу  лета  внезапно  приехал  Ахмет.
 Несколько  раз  он  прошел  мимо  Пирожковского  дома.  Никто
не  окликнул  его.  Он  заглянул  в  ворота  —двор  был  полон  детей.
Девочка  и  мальчик  копали  картошку,  другая,  девочка  читала
книгу,  помахивая  веткой  .  над  колыбелью,  в  которой  лежал
младенец.  Ахмет  тихо  свистнул  и  уте  а,  а  на  другое  утро¬
ен  Евдокии  явилась  Марьюшка.
 — 	Ну  что,  “Саша  твой  как?
 — 	Сл^ва  богу,  лучше,  —ответила  Евдокия  с  задаром.  Она
сидела  и  кормила  Сашу  киселем.  У  обоих  лица,  были  весе¬
лые.
 — 	Закопалась  ты,  молодуха,  в  чужих  детях,  —  посочувствовала
Марьюшка.  —А  веку-то  нам,  красавица,  да  депо  скупо...
 28

Подбирая  ложкой  с  Сашиного  подбородка  струйки  киселя,
Евдокия  сказала  нараспев,  забавно:
 — 	И  какие  мы  такие  молодухи,  и  какие  такие  красавицы?
Наше  дело  —  старое...
 — 	А-а-а-§!.  .  —  отвечал  Сашенька.
 — 	Скоро  будем  дочек  замуж  выдавать,  сыновей  женить...
 — 	А-а-а-а!..  —соглашался  Сашенька.
 — 	Ахмет  приехал,  —  сухо  сказала  Марьюшка  и  для  деликат¬
ности  поглядела  на  потолок,  а  потом  уже  на  Евдокию.
 Евдокия  докормила  Сашеньку,  утерла  его  мокрым  полотенцем,
поцеловала  и  сказала
 — 	Видала  я  его.  Ходил  мимо  окон...
 Марьюшка  пожевала  губами.
 — 	Привалило  ему  счастье  в  Кунгуро—поступил  в  кооперацию
закупщиком,  большое  жалованье  получает,  забогател.  Подарки
тебе  привез-шаль  одну  ,  толстую,  другу  тонкую,  с  персидским
узором,  два  отреза  кашемировых,  бордовый  и  темносиний.
Страдаю,  говорит,  не  могу,  говорит,  забыть,  хоть  мало  не  *  убил
меня  Евдоким...
 — 	Так  вот  мы  еще  какие!  —сказала  Евдокия,  обращаясь
it  Сашеньке.  —  Нам  еще  подарки  сулят,  для  нас  из  Кунгура
приездеают...  А  мы  им  скажем,  —продолжала  -  она,  похлопывая
Сашиными  ручками  и  балуясь,  —а  мы  им  скажем:  поезжайте-ко
назад  в  Кунгур  с  вашими  персидскими  узорами.
 Все-таки  Ахмет  повстречался  Евдокии  на.  пути,  когда*  она  шла
по  воду.  Встал  прямо  перед  нею,  твердой  рукой  стиснул  ее
запястье:
 — 	Что,  Дуня?  Что  ты  вздумала?  Гонишь  меня?  Плохой  стал
Ахмет?
 Щурясь  от  солнца,  она  спокойно,  с  улыбкой  взглянула  ему
з  глаза.
 — 	Зачем  плохой?  Может,  еще  лучше,  чем  бывал.  Да  мне  не
надобен.  *.
 — 	Не  надобен?—переспросил  он  с  обид  ой  и  недоверие  м.
И  крепче  сжал  ее  запястье  тонкими  смуглыми  пальцами...
 — 	Оставь  руку-ту,  —  сказала  Евдокия  и  так  поглядела,  что  его
пальцы  сами  разжались—равнодушно,  издалека,  как  чужая.
 — 	Дуня,  жалко,—сказал  он,—Хорошая  была  наша  любовь.
 — 	Детная  я  стала,  вишь,  семейная...  Не  думается  про
любовь.
 — 	Чужие  дети!  —сказал  он  и  замолчал,  взглянув  в  ее  лицо.
 — 	Кто  виноват-то,  что  чужие?  —сказала  она  и  пошла  от  него
прочь,  помахивая  ведрами.  Он  не  стал  догонять  ее.  Все  тут  было
кончено...
 В  тот  же  день  он  уехал  из  Перми.
 29

Однажды  вечером  Андрей  не  пришел  с  завода.
 Его  подождали  немного  и  сели  ужинать  без  него.  После  ужина
дети  разошлись  спать,  а  Евдоким  пошел  в  аптеку  и  рттуда  позво¬
нил  по  телефону  в  цех.  Из  цеха  ответили,  что  Андрей  ушел
с  работы  в  свой  час,  повесив  табельный  номер  на  доску,  и  после
этого  никто  его  не  видел.
 — 	Может,  у  товарища  засиделся,-сказала  Евдокия.  Муж  ни¬
чего  не  ответил  ей,  сел  к  столу,  курил  с  закрытыми  глазами.  Она
присела  по  другую  сторону  стола,  комары  ззенели  вокруг  лампы,
холодом  беды  потянуло...  В  ночи  пронеслась  гроза  с  бурным
коротким  ливнем;  после  грозы  Евдоким  встал,  открыл  окно—в  ком¬
нату  хлынула  влажная  свежесть,  по  мостовой  шумел  поток,  све¬
тало.  Евдоким  снял  с  гвоздя  дождевик  —вдруг  ,  забарабанили
з  дверь.  Евдокия  вскочила!,  Евдоким  толкнул  ее  обратно;
 — 	Я  сам.
 Тяжелой  походкой  он  пошел  отворять.  Она  прокралась  за  ним
и  выглянула  из-под  его  руки.  Маленькая  ватага  молодых  людей,
почти  подростков,  стояла  на  улице  среди  луж,  их  лица  было
трудно  различить.  Они  молчали,  и  Евдоким  молчал.  Какой-то
паренёк,  в  засученных  по  колено  штанах,  с  папироской  выдви¬
нулся,  бросил  папироску  в  лужу  и  наступил,  на  нее  ногой.
 — 	Евдоким  Николаевич,  вы  только  не  волнуйтесь,  —сказал  он,
глядя  на*  свою  ногу.
 — 	Живой?  —спросил  Евдоким.
 И  опять  молодые  люди  молчали,  помалу  светлело  небо,  шумел
поток...
 ..  .Он  лежал  в  гробу,  и  гроб  был  такой  большой,  как  для
взрослого  мужчины!  То,  что  осталось  от  его  головы,  было  укрыто
кисеей  и  цветами,  Евдокию  мучило:  что  под  кисеей?,,  Она  не
могла  взять  в  толк,  как  это  вышло...  Он  возвращался  с  завода,
с  Мотовилихи,  поездом  —ну,  да,  как  всегда.  И  товарищи  были
с  ним,  и  он  первый  на  ходу  поезда  соскочил.  Было  в  нем  бто
удальство,  было!—споткнулся  и  с  размаху  полетел  лицом  о  рель¬
су.  ..  Его  подобрали  с  раздробленным  черепом,  прибыла  скорая
помощь,  врач  сказал,  что  он  мертв,  но  эти  мальчики,  что  были
с  ним,  не  поверили.  Они  звонили  в  комитет  комсомола  и  к  про¬
курору,  требуя,  чтобы  их  товарища  взяли  в  больницу.  Только  уви¬
дев  его  в  мертвецкой,  вытянувшегося  и  посиневшего,  они  поняли,
что  помочь  нельзя  ничем...  Всю  ночь  они  бродили  по  городу  под
грозой,  и  спорили,  кто  пойдет  и  скажет  семье...  Никто  не  хотел
иттк,  наконец  решили,  что  пойдут  все...
 ..  .Он  лежал  длинный,  безликий,  совсем  не  тот  Андрюша,  что
приделывал  блоки  к  дверям  и  дразнил  Наталью,  а  какой-то  другой

Андрей,  о  котором  взрослые  люди  говорили  как  о  равном.  Весь-
завод  хоронил  его,  рабочего-комсомольц-а,  за  гробом  шли  старики
в  старомодных  пиджаках,  девушки  с  венками,  дети  в  краснень¬
ких  галстучках...  Играл  оркестр,  неслрх  тяжелые,  богатые  знаме¬
на.  ..  Евдокия  шла  за  гробом  и  почти  не  плакала.  Ей  все  казалось^
что  это  не  тот,  не  их  Андрей...  Но,  вернувшись  домой  и  увидев  на
спинке  стула  его  старый  пиджачок  с  торчащим  из  кармана  изгры-
занным  кончиком  карандаша,  она  упала  головой  на  стол  и  завы¬
ла,  и  запричитала...
 *
 ★  ★
 Она  молилась...  Муж  у  нее  был  коммунист,  дети—  комсомольцы,
а  она  молилась  о  них  богу.
 «Спаси  и  сохрани,  господи,  рабов  твоих:  Евдокима,  девицу
Наталью,  отрока  Павла,  отроковицу  Катерину,  младенца  '  Але¬
ксандра.  ..»  шрптала  она,  стоя  на  коленях  и  часто  кре¬
стясь.
 «Упокой,  господи,  душу  усопшего  раба  твоего  Андрея!..»
 Она  кланялась,  лбом  касаясь  пола,  и  так  замирала,  вспоми¬
ная,  как  она  умыла  его,  чумазого,  и,  вместо  черного,  замаранного
кровью,  нечеловеческого  лица,  к  ней  обернулось  беленькое,  умнень¬
кое  лицо  ребенка,  как  он  лежал  в  гробу,  закрытый  кисеей,  гг
нельзя  было  поднять  кисею,  как  без  лица  его  опустили,
в  могилу.
 Как  же  это  вышло?  Может,  она  виновата?  Не  доглядела?м
Может,  надо  было  загодя  что-то  сделать,  что-то  ему  сказать,  что¬
бы  это  не  случилось,  а  она  упустила?..  А  теперь  уже
поздно..;
 «Упокой,  господи,  душу  усопшего  раба  твоего  Андрея!..»  ★★  ★
 Если  сосчитать,  то  огорчений  от  детей  было  куда  больше,  чем
радостей... 	«
 Наталья,  кончив  школу,  поступила  в  техникум  и  так  о  себе
возомяила,  что  —матушки!  Она  совсем  почти  отбилась  от  домашней
работы,  дескать,  мать  сама  управится,  а  она,  Наталья,  будет
заниматься  немецким  языком.
 —.  А  зачем  тебе?  —спросила  Евдокия,—Тебя  ведь  в  техникуме
твоём  учат  немецкому.
 — 	Учат,  так  что  же  из  этого?
 — 	И  довольно  с  тебя.  И  так  уж  заучилась  выше  голоьы...
 Терпеливо  Наталья  объяснила:  в  техникуме  учат  недостаточно.
 а  ей  надо  знать  по-немецки  очень  хорошо,  чтобы  читать  техниче¬
ские  книги.
 31

— 	И  так  весь  день  с  книжкой,  мало  тебе  чтения...  —заикну¬
лась  Евдокия.  И,  конечно,  получила  в  ответ:
 — 	Мама,  ты  не  понимаешь!
 Павел  нарисовал  картинку:  желтая  трава,  зеленое  небо,  стоит
-человек  —борода  у  него  лиловая.  Евдокия  усумнилась:
 — 	Нешто  бывает  лиловая  борода?
 — 	Ты  не  понимаешь!  —сказал  Павел.  И  потом  рассказывал,
что  учитель  рисования  хвалил  эту  картинку  и  забрал  ее  для
какой-то  выставки...  Выходило,  что  Евдокия,  действительно,  ни¬
чего  не  понимала...
 Даже  Катя,  уж  на  что  проста  и  понятна—  баловница!,  лентяйка,
хохотушка  —иногда  заговаривалась  так  странно,  что  руками  раз¬
ведешь...  Вертясь  перед  зеркалом,  когда  была  одна,  —Евдокия  из
кухни  подслушала,  —говорила)  вполголоса,  скороговоркой:
 — 	Мне  идет  это  платье?  Нет,  Катя,  вам  больше  идет  ваше
розовое,  в  клеточку  —вы  в  нем  прелестны,  как  роза.  Не  говорите
мне  комплименты:  я  все  равно  уйду  в  монастырь...
 «Господи,  матушки!»  думала  Евдокия.  «Свихнулась,  что  ль?
.-Нынче  и  монастырей-то  нет».
 Дети  вырастали  из  башмаков  и  штанов,  переходили  из  группы
в  группу,  говорили  и  думали  о  непонятном...
 Один  Сашенька  еще  был  ясен,  как  стеклышко:  капризничал
.ли,  ласкался  ли,  хитрил  ли,  —все  было  понятно  Евдокии.
 Он  бил  всех  мальчиков  на  улице,  и  матери  приходили  жало¬
ваться  и  ругали  Сашу  и  Евдокию—зачем  о-на  потакает?  Евдокия
расстраивались,  лицо  ее  покрывалось  красными  пятнами,  она  горой
вставала  за-  Сашу:
 — 	Ну,  да  он  один  зачинщик?  Все  дерутся  мальчишки-те...
-А  твой  что  смотрел?  Взял  бы  да  дал  сдачи...  Мальчик  должен  за
себя  постоять!
 А  когда  матери  уходили,  она  говорила  жалобно:
 — 	Вот  видишь,  Сашенька,  что  ты  наделал!  Все  нас  ругают  -
как  же  так  можно,  Сашенька?
 Она  не  позволяла  детям  браниться  скверными  словами  и  даже
шлепала  за  брань,  но  они  все-таки  бранились.  Однажды  Павел  рисо¬
вал  и  вышел  из  комнаты,  оставив  на  столе  незаконченный  рису-
-нок  и  карандаши.  Пришел  Саша,  влез  на  стул  и  красным  каран¬
дашом  зачертил,  замалевал  весь  рисунок.  Сделал  он  это  не  со  зла,
а  потому,  что  ему  хотелось  сделать  рисунок  еще  красивее,  Павел
вошел,  увидел  и  угрюмо,  тихо,  чтобы  не  слышала  Евдокия,
сказал:
 .  —  Ты—сволочь!..
 А  четырехлетний  Саша,  спеша  замалевать  пустые  места.,  пока
не  отняли  карандаша!,  ответил:
 — 	Ты  сам—сволочь!..
 *.32

•Перед  Первым  Мая  Евдокия  пошла  .за  покупками  и  взяла
с  собой  Сашеньку,  Она  боялась  даэ&е  на  час  оставить  его  без  при¬
смотра—больно  стал  озорной.  Долго  они  ходили  по  обувным  лав¬
кам,  потом  зашли  в  кондитерскую  и  купили  пирожное.  Сладкое
тесто  Сашенька  съел,  а  крема  не  захотел,  крем  съела  Евдокия.  Потом
онц  взвешивались  на  больших  весах,  пили  воду  с  сиропом  и  ку¬
пили  синего  фланелевого  медведя  с  ботиночными  пуговицами
вместо  глаз.  Сашенька  не  захотел  нести  медведя,  несла  Евдокия.
Вернулись  они  домой  усталые.  Саша  лег  поперек  Евдокииной  кро¬
вати  и,  как  был,  в  сапожках,  заснул.  Евдокия  стащила  с  него
сапожки,  подложила  ему  подушку  под  голову  и  принялась  за
стряпню.  Вдруг  постучались,  и  вошла  та  женщина.
 У  нее  не  было  теперь  ни  кудряшек,  ни  высоких  каблуков.
Она  вошла  смиренно  .и  попросила  христз  ради.  Евдокия  посадила
ее  у  дверей,  дала  шаньгу  и  стакан  молока.  Женщина  не  торопи¬
лась  есть,  она  не  была  похожа  на  голодную  —толстая,  щеки  крас¬
ные,  только  одежа  была  истрепанная  и  грязная.  Хлопоча  возле
кечи,  Евдокия  спросила:
 — 	Здоровая,  молодея,  —зачем  не  роб,ишь?  Нешто  ладно  так?
 Женщина  не  смутилась:
 — 	Однако  ты  тоже  не  робишь.
 — 	Я  на  пять  душ  варю,  стираю,  шью.  Я  себя  оправдываю.  При
мне  четверо  детей  содерживеется  да  мужик.
 — 	Не  твои  дети-те,  —  усмехнулась  женщина  и  откусила  от
шаньги.
 Евдокия  остановилась  с  ухватом:
 — 	Но?  Что  ж,  что  не  мои  дети?
 — 	Приемыши,  —  сказала  женщина.  —Кто-то  носил,  кто-то  родил,
а  тебя  мамой  зовут.  ..  —  Она  залпом  осушила  стакан  молока.—
Какая  твоя  заслуга?  —воскликнула  она,  с  размаха  ставя
на  ларь  пустой  стакан.—Ты  мучений  за  них  не  приняла!..
Шаньгой  глотку  затыкаешь!—  Она  размотала  рваный  .платок,
отрыгнула...  Евдокия  только  тут  смекнула,  что  она  пьяна.—Вишь,
какова  разумна!  Сто  рублей  давай,  да  еще  возьму  л,и,  нет  ли,  там
видно  будет!
 — 	За  что  сто  рублей?  —изумилась  Евдокия.
 —  Вона!—закричала  женщина  визгливо.—Безвинная  какая,
гляди  на  нее!  Подавай  мне  сто  рублей,  а  не  то  отдавай  сына,
слышь?  Пять  лет  сыном  пользуешься,  а  мне  шаньгу  тычешь,
вишь,  какова!..
 Евдокия  поставила  ухват  и  коротко  вздохнула...
 — 	Заберу,  и  не  увидишь,  у  меня  на  него  метрика  есть,—
кричала  женщина.
 3
 33

— 	Прав  твоих  нету,  никто  его  тебе,  бродяжка,  не  отдаст!  —
сказала  Евдокия.
 — 	Погляжу,  как  вы  не  отдадите!
 — 	Ты  его  бросила!..
 — 	Как  не  так!  Я  не  в  себе  была,  из  больницы  выписавшись;
положила  на  приступку,  сама  под  ворота  отошла)  за  нуждой,,  воро¬
тилась—его  уж  нет,  мне  невдомек,  что  ты...
 — 	Не  ври,  не  ври!  Ты  его  подкинула!..
 — 	Сама  не  ври!  Ты  его  украла!..  На  суде  покажу,  и  метрика
у  меня,  и  свидетелей  приведу,  что  мой!  Ты  —пустопорожняя,
чужими  детями  пользуешься,  чтоб  не  работать,  возле  печки  сидеть!
Так  наш  же  пролетарский  суд  правду  видит!  —сказала  женщина
торжественно,  с  подвываньем.  —Он  тебя,  паразитку,  на  чистую
воду  выведет!
 В  это  время  вошел  Павел,  -  вернувшийся  из  школы,  и,  услы¬
шав  брань  и  крик,  замер  от  удивления...
 — 	Паша,  —сказала*  Евдокия,  —побудь  здесь.  Никуда  не  уходи,—
и  пошла  в  спальню.  Саша  крепко  спал,  приоткрыв  свежий  рот.
Между  штанишками  и  туго  натянутыми  чулками  было  видно  ег©
крепкое,  смуглое  тельце,  синий  медведь  лежал  рядом  с  ним.
 Страшно  было  подумать,  что  он  уйдет  из  дому  с  этой  пьяной
бабой,  которая  заставит  его  просить  милостыню,  будет  его  бить!..
Евдокия  стала  на  колени  и  открыла  сундук.  Там  на  дне,  в  шел¬
ковом  платке,  лежали  деньги,  которые  она  копила  Евдокиму  на
костюм.  Когда  Наталья  будет  выходить  замуж,  Евдокиму  обяза¬
тельно  придется  купить  новый  костюм,  старый  уже  плох.  Евдокия
тайком  от  мужа  продавала  молоко  и  откладывала  деньги.  Она
отсчитала  сто  рублей  и  вышла  в  кухню.
 — 	Пиши  расписку-ту!  —сказала  она.  —Подай,  Паша,  черниль¬
ницу,  голубчик...
 Женщина  подобрела  при  виде  денег.
 — 	Не  шибко  я  грамотна,  —сказала  она  примирительно,  но  все
же  взялась  за*  перо.  Евдокия  и  Павел  стояли  и  смотрели,  как  она  •
пишет.
 — 	И  напиши,  —сказала  Евдокия  властно,  —что  ты  от  него  отка¬
зываешься,  что  ты  ему  не  мать,  а*  ехидна...
 Женщина  подписалась:  «К  сему  Анна  Шкапидар»  и  поставила
завитушку.  Евдокия  взяла  расписку  и  спрятала*  в  шелковый  пла¬
ток,  на  дно  сундука.
 *
 ★  ★
 Наталья  ночевала  на  сеновале.  Ей  нравилось  там  —в  окно  све¬
тил  месяц,  от  прохладного  сена  хорошо  пахло,  и  можно  было  ча¬
сами,  без  помехи,  думать  о  будущем...  Она  умылась  на  ночь
холодной  водой,  чтобы  подольше  не  засыпать,  поднялась  кз*  сенр-
 34

вал  —и  у  лунного  окна  увидела  черную  фигуру  с  папироской..  *
Наталья  испугалась,  но  сейчас  же  узнала  ПаЕла  и  рассерди¬
лась:
 — 	Ты  что,  с  ума  сошел  —курить  на  сеновале?
 Павел  сказал  очень  кротко:
 — 	Я  пальцами  потушу.  —И  он,  действительно,  раздавил  огонек
в  пальцах.  —Наташа,  —сказал  он,—я  растратил  МОПРовские  деньги,
я  —подлец!..
 — 	Глупости!  —сказала  она.
 Павел  разозлился:
 — 	Вот  дура!  Говорю  тебе  —растратил,  хорошие  глупости!..
 Она  села  на  сено  и  растерянно  смотрела  на  него.  Должно
 быть,  он  уже  давно  потихоньку  курит.  До  чего  он  вырос?  Так  вот
незаметно  рос,  рос  и  вырос.  А  теперь  вот  —  растратчик!..
 Он  рассказал  ей.  Ему  поручили  собрать  взносы  в  МОПР.  Он
собрал  ,и  хотел  отдать  вожатому,  а  вожатого  не  было  и  ему  пред¬
ложили  отдать  завтра!.  Он  шел  из  школы  и  зашел  в  писчебумаж¬
ный  магазин  купить  карандаш,  а  там  как  раз  привезли  але¬
ксандрийскую  бумагу  и  краски  высшего  качества.  Известно,  что
александрийскую  бумагу  и  краски  высшего  качества  ужасно
трудно  достать,  что  завтра  их  уже  не  было  бы  в  магазине.—Вот
он  и  купил  краски,  и  бумагу.  На  другой  день  он  не  пошел  в  школу
и  все  время,  пока  шли  занятия,  ходил  по  городу  и  думал,  где
взять  денег.  Хотел  продать  учебники  на  толкучке,  но  за  них.
давали  всего  полтора  рубля.  Заходил  ко  всем  товарищам  и  у  всех
просил  взаймы,  но  набралось'  всего  7  рублей  60  копеек...
 — 	Сколько  же  ты  растратил?  —с  ужасом  спросила  Наталья.
 — 	Девятнадцать  рублей.
 Они  помолчали,  подавленные  громадностью  этой  суммы.
 — 	Понимаешь,  Наталья,  я  не  могу  прийти  с  этим  делом  к  отцу
и  матери.  Я  знаю,  что  они  дадут,  но  я  не  могу,  понимаешь?  Я  не
могу,  чтобы  он,и  узнали,  что  я  —подлец...  По-настоящему;—про¬
должал  Павел,—самое  благородное  с  моей  стороны  было  бы  покон¬
чить  с  собой.  Я  не  знаю,  как  это  случилось,  но  раз  случилось,  то
какой  же  я  пионер  после  этого?  Но  я  не  хочу  умирать,  и  это
самое  подлое.
 Он  говорил,  а  она  смотрела  на  него  молча,  обняв  колени.
Совсем  большой  и,  кажется,  красивый  —вон  какой  у  него  лоб,
славный,  и  какой  горячий  голос!  Наверно,  в  школе  есть  девочки,,
которые  влюблены  в  него,  пишут  записки...  И  он  говорит  о  смер¬
ти!..  Ее  охватили  жалость,  нежность  й  страх  за  него..  ;  Онэ  долго
молчала,  боясь,  чтобы  у  нее  не  дрогнул  голос.
 —  Какая  ты,  Наташка,  —сказал  он  с  тоской  и  обидой.—  Я  тебе"-
все  сказал,  а  ты  даже  разговаривать  не  хочешь,..  Эх,  человек!...
 И  он  сделал  движение  уйти.
 3:
 3$

— 	Постой,  Паша,  —  сказала  она,  —Постой,  я  думаю...  Я  думаю,—
сказала  она  медленна,  —что  ты  еще  не  очень  подлец.  Понимаешь?
Ты  не  совсем  подлец,  раз  ты  понимаешь,  какой  ты  ■  подлец.„.
У  меня  есть  шестнадцать  рублей,  —продолжала  она,  гордая  тем;  что
может  ему  помочь,  —Я  стипендию  получила.  И  у  тебя  есть  нем¬
ножко.  Завтра  ты  внесешь  эти  деньги.  И  не  говори  никому,  слы¬
шишь?  не  нужно  говорить.  Но  помни,  Паша,  если  это  повторится
хоть  раз,  в  самом  маленьком  размере,  то  я  первая  пойду  в  отряд  и
все  расскажу...
 — 	Ну,  что  ты  эа  человек!!  —воскликнул  Павел.  —Как  это  может
повториться?  Такое  вечно  выдумаешь..  .  —  голос  у  него  задрожал,—
Наташка,—  сказал  он  отрывисто,  насупясь,  —я  ведь  почти  совсем
решил  пойти  и  утопиться  в  Каме...  Я  с  тобой  только'  решил  пого¬
ворить,  ты  это  знай...
 Он  не  выдержал  и  заплакал,  стыдясь  своих  слез.  Она  не  уте¬
шала  его,  не  подошла  к  нему.  Она  сидела  и  смотрела,  как  плывут
в  светлом  окне  серебряные  облака,  и  тихонько  глотала  легкие
слезы,  бегущие  по  щекам...
 — 	Ложись  здесь,—сказала  она  потом.  —Здесь  так  хорошо  спать,
Паша
 И  они  заснули  рядом  на  прохладном  сене,  утомленные  сле¬
зами  и  волнениями...  И  до  рассвета  в  окне  над  ними  плыли
серебряные  облака
 ★
 *  *
 Наталья  кончила  техникум  и  уехала  в  Свердловск  учиться  на
инженера.  И  Павел  стал  задумываться  о  своей  будущности.  Ему
очень  хотелось  стать  художником.  Он  не  советовался  с  назван¬
ными  родителями  и  с  товарищами,  —ему  казалось,  что  они  будут
смеяться  над  ним.  Он  говорил  о  своих  планах  только  учителю
ржсовасния  Евгению  Львовичу.  Евгений  Львович  был  стар,  —носил
жакие-то  детские  распашонки  и  смешные  тигровыё  усы,  за  ёго
манеру  разговаривать  с  учениками  ему  постоянно  делали  выго¬
воры.
 — 	Ну,  что  ты  нарисовал,  кретин?  —спрашивал  он,  глядя  на-
чей-нибудь  плохой  рисунок,  —Объясни,  дегенерат,  что  ты  хотел
сказать  этой  линией?
 Об  рщкусстве  он  говорил  туманно.
 —  Смотрите!—говорил 	он.  —Первое 	орудие  художника  —его
 глаза,  кисть  и  карандаш  —второе.  Учись  глядеть,  не  моргая.  Возьми
лист  и  смотри  его  на  солнце.  Запомни  каждую  жилку  листа—она
неповторима.  Не  фотографируй!  Натуралистов,  фотогр-афов,  жал¬
ких  копиистов  природы  нужно  гильотинировать...  Не  фотографи¬
руй,  но  пойми  механизм  устройства,  чтобы  сотворить  бессмертное.
 36

Тот  лист,  на  который  ты  смотрел,  изучая,  увянет  и  сгниет;  лист,,
созданный  художником,  не  увянет  никогда:  —он  вечен.  Сом¬
нительно,  бессмертна  ли  богоматерь  и  существовала  ли  она  вооб¬
ще,  ко  богоматерь  Рафаэля  существует,  и  она  бессмертна.  Будь
творцом!  Попирай  смерть?..  Отделяй  свет  от  ночи  и  твердь  от¬
воды.  А  если  не  можешь,  то  иди  в  водовозы...
 Еще  он  говорил:
 — 	Что  такое  красота?  Мне  говорят,  что  кудри  —это  красриво,
а  лысина)—безобразно.  Я  утверждаю:  —лысина  прекрасна*!  Она  обна¬
жает  благородные  выпуклости  черепа.  Она  открывает  гордый  и
мыслящий  человеческий  лоб.  (Я,  понятно,  имею  в  виду  не  лысого
крдтина).  Только  то  прекрасно,  что  оплодотворено  мыслью...  Наплюй
•на  красивость  —она  затуманивает  мысль.  Самая  красивая  кар¬
тина,  лишенная  мысли,  годится  только  для  клозета...
 — 	Можно  ли  говорить  так  с  детьми?  —возмущались  педагоги.
Евгений  Львович  отвечал:
 — 	Они  понимают...  А  у  кого,  вместо  мозга,  в  голове  куриные
потроха,  тому  и  понимать  не  нужно,..
 И,  действительно,  ученики  его  понимали  и  гордились  тем,  что
он  так  разговаривает  с  ними.
 Вот  этому  чудаку  сказал  Павел  о  своих  планах.  Евгений  Льво¬
вич  выслушал  его  и  сказал  хладнокровно,  как  о  самой  обыкно¬
венной  вещи:
 — 	Ну,  что  ж?  Кончишь  школу—поедешь  учиться  в  Академию
художеств.
 — 	Евгений  Львович,  а.  как  вы  считаете,  я  смогу  быть  твор¬
цом?—спросил  в  Павел,  волнуясь.  Евгений  Львович  кивнул  головой
и  серьезно  ответил:
 — 	Сможешь...
 Покраснев  от  радости,"  Павел  сказал:
 — 	Евгений  Львович,  я  хочу  вас  попросить  —задайте  мне
какую-нибудь  работу.
 — 	Работу?..
 Евгений  Львович  обвел  глазами  комнату,  посмотрел  в  окно  гг
спросил:
 — 	Твой  отец  работает  на  Мотовилихе?
 — 	Да.
 — 	А  ты  бывал  на  Мотовилихе?
 — 	Сколько  раз!..
 — 	Ну,  вот  и  нарисуй  мне  Мотовилиху.
 Это  было  легкое  задание*  Павел  съездил  на  Мотовилиху,
осмотрел  ее  с  крыши  дома,  где  жил  Шестеркин,  и  зари-
совал.
 — 	Рисуй,  ррсуй!  —кричал  Шестеркин,  стоя  с  ним  на  крыше.—
Рисуй  нашу  маму  -  Мотовилиху,..
 а?

Дома  Павел  разделал  рисунок  акварелью,  добросовестно  вос¬
произведя  все  трубы  и  дымы  и  для  эффекта*  пустив  на  небо
закатные  краски.  Кончив,  он  побежал  к  Евгению  Львовичу.
 — 	Что  ты  нарисовал,  кретин?  —спросил  Евгений  Львович,
глядя  на  рисунок.
 У  Павла  похолодели  уши.  Он  ответил  еле  слышно:
 — 	Мотовилиху.  Вы  сказали...
 — 	Я  сказал—  Мотовилиху.  А  ты  нарисовал  просто  много
труб.
 — 	Это  и  есть  трубы  Мотовилихи...
 — 	Дегенерат,  —сказал  Евгений  Львович.  —А  закат  почему?
Для  красоты?
 Он  с  отвращением  отбросил  рисунок.
 •  *  —  На  любой  фотографии  я  могу  увидеть  лучшую  Мотовилиху—
на  закате,  при  луне,  зимой  и  летом.
 Павел  взял  свой  рисунок,  который  теперь  и  ему  показался
отвратительным,  и  ушел  посрамленный  и  несчастный...  Как  же
ему  написать  Мотовилиху,  чтобы  Евгений  Львович  похвалил
его?
 Павел  ходил  на  Мотовилиху  всю  зиму.  Шестеркин  подозревал,
что  парень*  свихнулся:  шутка  ли,  стоять  часами  на  крыше  На
ледяном  ветру*!  И  в  цехах  бывал  Павел,  видел  сотни  машин  и
людей...  молодых  и  старых,  работавших  на  этих  машинах.  И  он
рисовал  эти  цеха  —рисовал  и  рвал  рисунки:  это  не  была*  Мотови¬
лиха!  Вот  и  станки  стоят  правильно,  и  люди,  работающие  на  них,
похожи  до  портретного  сходства  —это  и  есть  станки  и  люди  Мото¬
вилихи,  а  Мотовилихи  на  рисунке  нет...  Павел  забывал  об  уро¬
ках,  о  еде,  обо  всем  на  свете,  жил,  как  одержимый,  мучаясь  и
злясь.  Мотовилиха  выматывала  его,  до  отчаянья  знакомые  очер¬
тания  труб  и  перспективы  цехов  снились  ему,  самое  название  от
частого  повторения  теряло  свое  значение,  приобретало*  какой-то
другой  смысл.  Мотовилиха...  Мотовилиха...  Похоже  на  женское
имя,:  как  говорят:  Степаниха,  Карпиха,  Пирожчиха,  Мото¬
вилиха.  .:
 И  вдруг  простая  мысль  осенила  его*,  и  стало  так  светло,  словно
кто-то  в  темной  комнате  повернул  выключатель.  У  него  задрожала
голова,  судорога  перехватила  горло.  Как  просто,  как  просто!..  Не
слишком  ли  просто?  Но  уже  всем  своим  дрожащим  от  счастья
сердцем 	он  знал, 	что  это 	хорошо,  просто  хорошо,
 хорошо!..
 Мотовилиха  —это  и  была  женщина*,  рабочая  женщина,  добрая  и
могучая...  Павел  увидел  свой  рисунок  так  ясно,  словно  он  был
уже  готов.  Вот  она  Мотовилиха  —не  молодая  и  не  старая,  с  откры¬
тым,  лобастым  лицом,  с  полуопущенными  глазами,  сосредоточен¬
ными  на  работе.  Рука,  обнаженная  до  локтя,  лежит  на  рычаге,
 38

каждая  мышц-зи  на  руке  живет  во  всю  свою  силу...  Все  на  свете
может  сделать  Мотовилиха  этими  руками!  Любую  тяжесть  вынесут
эти  круглые  плечи!  А  за  плечом,  в  необъятном  опыте,  видны
дымящие  трубы  —трубы  Мотовилихи!..
 Каждую  деталь  он  видел:  борозду  вдоль  щеки,  проведенную
заботой,  и  прядь  волос  на  виске  из-под  косынки,  и  толстый  мус¬
кул  у  основания  большого  пальца...  Она  не  была  красивая,  не
гналась  за  красотой,  и  никто  не  потребовал  бы  от  нее  красоты:
она  была  —Мотовилиха!..
 Он  шагал  домой  не  по  снегу  —по  воздуху.  Не  было  тяжелых
валенок,  не  было  морозного  ветра,  обжигающего  лицо,  не  было
прохожих  —ничего  не  было,  кроме  счастья...  В  одно  мгновение  он
перенесся  от  дома  Шестеркина  в  отцовский  дом  на  Пермской...
Он  взял  лист  бумаги  и  карандаш  и  осторожно,  боясь  испортить
неумелым  штрихом,  набросал  то,  что  стояло,  закрыв  весь  мир,
перед  его  глазами...  И  снова  мгновение  перенесло  его  в  ком¬
нату  Евгения  „Львовича,  неряшливую  холостяцкую  комнату,  где
старик  в  полосатой  распашонке  пил  чай  и  намазывал  на  ломтик
диэтического  хлеба  яблочную  пастилу...  Павел  вошел  молча  и
положил  перед  ним  рисунок.  '
 Евгений  Львович  спросил,  сощурясь:
 — 	Кто  это?
 — 	Мотовилиха,  —ответил  Павел.
 Словно  слетев  с  высоты,  он  ударился  ногами  о  пол  и  про-
внулся...  Тело  стало  тяжелым  от  усталости  и  простуды,  буднично
горела  пыльная  лампочка,  собственный  голос  показался  ему  сип¬
лым  и  грубым.
 Он  ждал.  Евгений  Львович  смотрел  и  молчал.  У  Павла  начался
озноб,  по  спине,  по  груди,  дошел  до  сердца,  лицо  вспотело.  «Если
он  выругает,  я  никогда  ничего  больше  не  смогу  нарисовать»,—
как-то  холодно  и  ясно,  без  боли,  подумал  Павел.  И  вдруг  он  услы¬
шал  странные,  квакающие  звуки.  Евгений  Львович  отвернулся,
сутулая  спина  его  судорожно  запрыгала  ..
 — 	Евгений  Львович,  что  вы...  не  нужно.  /.  Евгений  Льво¬
вич.  .  .—пробормотал  Павел.  Он  был  испуган.
 Евгений  Львович  овладел  собой  и  высморкался  в  большой,
как  пеленка,  платок.
 — 	Пустяки,  Пирожков,  —сказал  он.  —Не  обращай  внимания.
Видишь  ли,  милый,  я  всю  жизнь  только  учу  искусству.  И  ни
разу,  ни  разу  не  создал  —и  не  создам  —вот  такое...
 Потом  он  сказал:
 — 	Да,  не  трогай  пока  этот  рисунрк.  Подожди,  когда  у  тебя
будут  средства  для  выражения  твоих  мыслей...  Зачем  торопиться
с  тем,  чему  суждено  пережить  тебя?  Ты  будешь  художником,
Пирожков!..
 39

★
 ★  *
 Сашенька  боготворил  моряков.  Он  признавал  толь'ко  те
книжки,  где  были  нарисованы  корабли  и  лодки.  Одно  время  он
цепенел  и  забывал  все  на  свете  при  виде  матросов  Камского  реч¬
ного  пароходства,  но,  узнав  от  Натальи,  что  они  не  плавают
в  море,  разочаровался  в  них.  Глядя  на  широкую  Каму,  он  спра¬
шивал  Евдокию:
 — 	Зачем  она  в  ‘  море  не  течет?
 — 	А  я  не  знаю,  детка,  —отвечала  Евдокия.  —Ты  у  Наташи
спроси.  Стало  быть,  не  надобно  ей  туда,  коль  не  течет.
 Когда)  ему  исполнилось  семь  лет,  и  в  Евдоккикых  молитвах
он  из  «младенца  Александра»  превратился  в  «отрока  Александра»,
она  затеяла  сшить  ему  к  лету  новый  костюмчик  с  длинными
брюками.  Сашенька  страстно  заинтересовался  этой  затеей,  и  лас¬
кался  и  ревел  до  тех  пор,  пока  она  не  согласилась  сшить  в  точ¬
ности  по  матросскому  фасону,  с  настоящим  клешем.
 В  день,  когда  происходила  последняя  примерка;  явилась  Анна
Шцапидар,  Сашина  мать,  и  потребовала  триста  рублей.  Евдокия
возмутилась  и  выгнала  Анну,  не  дав  ни  копейки.  Через  две  не¬
дели  Евдокима  и  Евдокию  вызвали  в  народный  суд.
 Судья  был  молодой  человек  с  совершенно  бесцветными,  ка¬
кими-то  бескровными  волосами,  усталым  голосом  и  недовольным
лицом.  Он  допрашивал  жалобщиков  и  ответчиков,  недоуменно
морща  лоб,  и,  казалось,  не  понимал,  зачем  эти  люди  пришли
к  нему  со  своими  пустяковыми  ссорами.  Направо  и  налево  от
судьи  сидели  заседатели:  плотный  седоусый  мужчина  со  смешли¬
вым  лицом  и  плотная  седая  женщина  в  мужской  тужурке.  На
женщину  эту  у  Евдокии  было  больше  всего  надежды...
 Сперва  разбиралось  дело  между  мужем  и  женой,  которые
разошлись  и  не  могли  никак  поделить  между  собой  имущество,
а  всего-то  спорного  имущества  было  —письменный  стол  и  швей¬
ная  машина.  «А  вы  умеете  шить  на  машине?»  —спросил  судья
,мужа,  болезненно  морща  лоб;  в  зале  засмеялись,  а  судья  позво¬
нил  в  колокольчик.
 Потом  очень  долго  разбирали,  правильно  ли  был  уволен
дворник  из  большого  коммунального  дома..  Жильцы  этого  дома
по  очереди  выходили  из  соседней  комнаты  и  высказывали  свое
мнение  о  дворнике,  а  попутно  и  о  других  жильцах.  Судья  обеими
руками  держался  за  голову  и  все  спрашивал:  «Да  вы  мне  скажите:
он  подметал  в  этот  день  улицу  или  не  подметал?»  Евдокия  слу¬
шала,  слушала  —у  нее  самой  голова  разболелась...  Вдруг  все
жильцы  сразу  ушли,  топора  ногами,  и  Евдокия  услышала;  что
слушается  дело  о  незаконном  присвоении  чужого  ребенка  Пирож¬
ковыми,  мужем  и  женой.
 40

Евдоким  и  Евдокия  стояли  перед  судьей.  Анна  Шкапидар
стояла  тут  же,  немного  поодаль.  Она  была  трезва,  голова  у  нее
была  повяэана  красной  косынкой.  Долго  читал  секретарь,  упоми¬
ная  статьи  закона  и  слоиа  «незаконное  присвоение»  так  часто  и
с  таким  выражением,  что  Евдокия  совсем  упала  духом—вот
сейчас  кончится  чтение,  и  судья  прикажет  ей  отдать
Сашеньку  Анне  без  всяких  разговоров...  Но  судья  вдруг  спросил
Анну:
 Как  ваша  фамилия?
 — 	Шкапидар,  —ответила  та.
 — 	Не  может  быть,—сказал  судья  страдальческим  голосом:—
Такой  фамилии  быть  не  может.  Скипидар1!  —сказал  он  строго  ‘и
обратился  к  Евдокиму.
 Евдокия  знала,  что  муж  *у  нее  умный  и  о  жизни  судит  пра¬
вильно.  Если  бы  он  не  потерял  веру  в  бога,  то  она  всегда  и  во
всем  была  бы  согласна,  с  ним...  И  тут  на  суде  он  говорил  так  складно
и  разумно,  что,  не  будь  кругом  чужих  людей,  она  обняла  бы  его
от  всего  своего  благодарного  сердца!..  Он  рассказал,  как  попал
к  ним  Саша,  как  она,  Евдокия,  кормила  его  из  рожка,  и  лечила
от  болезней,  и  голову  ему  чесала,  и  не  отпускала  от  себя.  Ок
сказал,  что  Саша  привык  называть  Евдокию  мамой  и  что  незачем:
отрывать  ребенка!  от  семьи,  где  ему  хорошо...
 — 	А  вы  что  скажете?—  спросил  судья  Евдокию.
 — 	Я  ребенка  не  украла,  —  сказала  Евдокия,  волнуясь.  —  И  его
на  крыльце,  на  снежку  нашла.  У  меня  расписка  есть.—И  она  по¬
ложила  на  красный  стол  Аннину  расписку.  Ска  очень  её  берегла
и  думала,  что  это  —важная  бумага,  доказывающая  её  права  на
Сашу.  Ко  судья,  прочитав,  весь  сморщился,  как  от  уксуса;  и,
сказав:  «Какая  чепуха!»,  велел  Анне  рассказать,  как  ребенок  по¬
пал  к  Пирожковым.  Анна  победно  поглядела  на  Евдокию  и  По¬
шла  плести!..  Через  два  слова  на  третье  она  называла  судью:
«дорогой  товарищ  судья».  Она  требовала,  чтобы  пролетарский  суд
поддержал  ее,  трудящуюся  женщину,  против  домовладельцев  и
паразитов..;
 — 	Хорошо,  достаточно,  —сказал  судья.  —У  вас  вопросы  есть?  —
спросил  он  заседателей.
 Седой  мужчина  заворочался  на  стуле,  а  седая  женщина  снрсь
сила  густым  добрым  голосом:
 — 	А  где  ребенок?
 Она  спросила  это,  глядя  Евдокии  в  глаза,  как  будто  укоряя
ее  за  то,  что  она  не  привела  Сашу.  Румянец  ударил  в  лицо
Евдокии,  она  с  радостью,  с  любовью  посмотрела  па  старую  жен¬
щину.
 — 	Он  тут!  —сказала  она.  —Я  его  привела!  Тут,  в  коридоре
 бегает!  Я  позову!.. 	♦
 41

Она  бросилась  к  двери,  но  ее  остановрхли  и  послали  исполни¬
теля,  который  привел  Сашу  с  Катей.  Саша  был  в  новой  матро¬
ске,  в  брюках  клеш  и  в  шапочке  с  золотой  надписью  «Аврора».
Судья  спросил,  как  его  зовут,  хорошо  ли  ему  живется  у  отца  и
матери.  Саша»  испугался,  но  сказал,  что  он  —Пирожков,  что  ему
хорошо...  Судья  сказал,  что  у  него  есть  другая  мать.  Саша  отве¬
чал,  что  —  неправда.  Судья  спросил,  не  хочет  ли  он  перейти
жить  к  этой  другой  матери,  и  показал  ему  на  Анну.  Анна  стала
всхлипывать  и  тереть  пальцами  глаза,  а  Саша  кинулся  к  Евдо¬
кии  и  уцепился  за  ее  юбку...  Тем  дело  и  кончилось.  Судья  и
заседатели  ненадолго  ушли,  потом  вернулись.  Судья  стоя  прочи¬
тал  приговор,  что  Саша  остается  у  Пирожковых...
 Евдоким  и  Евдокия  возвращались  домой,  ведя  Сашу  за  руки.
Каждый  приписывал  успех  себе:  Евдоким  думал,  что  это  его
показание  убедило  судью;  Евдокия  думала  —какая  она  ловкая,  что
догадалась  езятъ  с.  собой  Сашу.  А  Саша  думал  о  том,  что  судья
соврал:  не  могла  та  мордастая  женщина  с  противным  носом  быть
его  матерью...  Саша  не  мог  понять  одного:  для  чего  судье  пона¬
добилось  врать?  Впрочем,  он  скоро  перестал  думать  об  этом  и
стал  придумывать,  что  бы  такое  сказать  матери,  чтобы  она  сооб¬
разила,  что  следует  купить  им  с  Катькой  мороженого...
 ★
 ★  *
 Первые  де-э<  года  своего  ученья  в  институте  Наталья  приез¬
жала  на  каникулы  домой,  в  Пермь.  Все  лето  она  работала  на
заводе,  на  практике,  и  Евдокия  очень  жалела  ее.  Легко  ли  девке
добиваться  своего!..  Учится,  учится,  уж  сколько  лет  учится:  —
поди,  уразумей  все!..  И  мужик  не  всякий  уразумеет,  тут  мозги
нужны1  здоровые.  Хоть  бы  летом  вздохнула!  А  она,  вместо  отдыха,
трудится,  как  рабочая.  Господи,  матушки,  лучше  бы  замуж
вышла...
 — 	Женихи-те  есть  ли?  —  спрашивала  она  Наталью  в  сердечной
заботе,  —Оберегайся,  молодые  годы  летят  скоро,  —и  не  увидишь,
как  очутишься  в  старых  девках.
 Наталья  чуть  улыбалась  строгими  губами:
 — 	Я  этого  не  боюсь,  мама.
 — 	Тогда  забоишься,  да  поздно  будет...
 На  третий  год  Наталья  летом  не  приехала,  написала,  что  ее
посылают  в  Челябинск.  А  еще  через  год  известила,  что  вышла
замуж  за  инженера.,  с  которым  познакомилась  в  Челябинске,  и
что!  у  нее  родился  сын  Володя.  Фамилия  ее  мужа  Лукьянов
Николай  Алексеевич.  Она,  Наталья,  кончает  в  этом  году  инсти¬
тут  и  получает  назначение  на  работу.  Она  постарается,  чтобы
назначили  в  Челябинск,  где  работает  ее  муж,  а  если  не  удастся,
то  в  Пермь.
 42

— 	Коротко  и  вполне  ясно,  —сказал,  обидясь,  Евдоким,  —О  су¬
пружестве  сообщает',  когда  уже  сын  налицо.  Здравствуйте,  мол,
дорогие  родители,  поздравьте  меня  с  сыном,  а  замуж  я  вышла
год  назад,  только  забыла  известить...  Э-эх,  Дуня,  плохо  наше
дело  стариковское...
 Евдокии  было  грустно,  что  обошлось  без  свадьбы,  без  крестин,
так  неторжественно,  между  прочими  делами...  Но  за  Наталью
заступилась:
 — 	Мало  ли?  Может,  он  только  теперь  на  ней  женился,  после
ребенка».
 — 	Не  крути  мне  голову,  не  разжалобишь,  —сказал  Евдоким.
 — 	Я  Наталью  знаю  —она  очертя  голову,  на  шею  не  кинется  ,и
с  сукиным  сыном  водиться  не  станет...  Не  говори.  Просто  —поже¬
лала  характер  показать,  дескать,  мой  муж  и  мое  дело,  а  вы  —ста¬
рые  дураки...
 Он  ворчал  весь  вечер.  Но  на  другой  день  смягчился  и  послал
Наталье  ласковое-  письмо  и  денег  —младенцу  на  зубок..:
 И  вот  она  приехала  и  сидела  в  кухне,  возмужавшая,  попол¬
невшая,  с  здоровым  р-ебенком  на  руках,  одетая,  как  городская
дама.  Инженер!..  Невозможно  было  поверить,  что  это  та  самая
Наталья,  что  вошла  в  эту  кухню  тринадцать  лет  назад  в  матери¬
ной  кофте  —заморыш,  дичок,  сирота...
 — 	Как  же  вы  живете?—спрашивала  Евдокия,  —Он  в  Челя¬
бинске,  а  ты  там?
 Наталья  улыбалась:
 — 	А  я  там,  а  теперь  —здесь.  Что  же  делать,  сейчас  многие
в  таком  положении.
 — 	А  тебе  легче,  что  многие?  Это  что  за  жизнь,  это  неш'то
семья?..
 — 	Это  временно,  мама:  нехватает  людей.
 Евдоким  спросил:
 — 	Где  работать  будешь?
 —'*В  вашем  цехе,  папа,  сменным  инженером.
 Вот  так  так!..  Собственная  дочь  будет  над  ним  начальством...
Но  вместе  с  конфузом  он  почувствовал  прилив  гордости.  4.
 — 	А  Павел-то!  —сказал  он.  В  Академию,  брат,  едет,  в  Ленин¬
град,
 Наталья  кивнула  головой:
 — 	Это  хорошо.  Он  —талантливый.
 Она  держалась  сдержанно  —видно,  научилась  крепенько  вла¬
деть  собой.  И  когда  нежностью  вспыхивали  глаза,  она  словно
гасила  их,  опуская  веки.  Евдоким  спросил  осторожно:
 — 	Где(  думаешь  поселиться?  —Ведь  кто  ее  знает,  может,  ей  тут
 больно  просто  покажется,  захочет  жить  при  заводе,  в  новом
доме... 	,
 43

Наталья  обвела  взглядом  кухню.
 — 	А  что,  у  вас  очень  тесно?  Вы  скажите  прямо,  без  церемо¬
ний.  ,.
 — 	Мы  тебя  вполне  можем  в  угловую!!  —горячо  вмешалась
Евдокия.—.Только  Катю  к  себе  возьми.  А  Саша  с  нами  в  спальне,
Паша  же  тут  на  печке  —он  все  равно  скоро  уезжает...
 Наталья  встала!.  Она  казалась  очень  высокой  в  низенькой
кухне.
 — 	Пока  можно  так.  Только  долго  так  жить  трудно.  Нас  много,
все  работаем.  Каждому  нужно  уединение  для  работы...  Давай,
папа,  построим  второй  этаж.
 — 	Давай,  —с  легкой  запинкой  согласился  Евдоким.  —Только
с  материалом  сейчас  трудно.
 — 	Достанем.  Много  ли  надо?  Купим  какую-нибудь  хибарку
на.  снос.
 — 	А  деньги?
 — 	Я  собираюсь  зарабатывать  немало.  И  Николай  пришлет.
 — 	Давай!  —сказал  Евдоким.  Ему  стало  очень  приятно,  что  ока
хочет  жить  в  родном  доме  и  сделать  его  больше,  выше,  простор¬
нее.  Вот  выросла  дочь  и  встала  рядом  с  ним,  как  ровня,  товарищ;
помощник  в  жизненных  делах...  Новое  чувство  сходило  в  душу,
чувство  горделивого  покоя...
 И  они  начали  возводить  Еторой  этаж.  Но  достроен  он  был
только  через  пять  лет,  когда  Павел,  окончив  ученье  в  Академии,
вернулся  домой  и  привез  много  денег.  Эти  деньги  он  получил  за
свою  картину  «Мотовилиха».  К  тому  времени  Наталья  уже  не
жила  с  родителями:  её  муж,  инженер  Лукьянов,  наконец,  добился
перевода  в  Пермь  и  объявил,  что  желает  жить  в  европейской
квартире  с  ванной,  а  не  в  бревенчатой  избе,  где  потолок  давит
ему  на  темя...  И  так  как  ему  дали  такую  квартиру,  то  он  и  пере^
брался  туда,  забрав  Наталью  и  ребенка!.
 Второй  этаж  достроил  Павел.  Там  были  две  комнаты:  в  одной
из  них  находилась  мастерская  Павла,  в  другой  жила  Катя..^угло-
вой  комнате  помещался  Саша,  но  недолго:  он  поступил  в  военно-
морское  училище.
 *
 *  ★
 Катя  была  лакомка,  любила  танцоватъ  и  наряжаться.  Она
говорила:
 — 	Больше  всего  в  жизни  обожаю  танго,  потом  —шоколад
«Золотой  ярлык»,  потом—красивые  туфли,  а  уже  потом  всё
остальное...
 Окончив  семилетку,  она  пошла  на  курсы  телефонистов-ей
хотелось  поскорее  иметь  свой  заработок.  —Евдоким  устроил  ее
телефонисткой  в  управлении  завода.
 44

Домашнего  хозяйства  она  не  любила,  но  бралась  за  самую
тяжелую  работу  —носила  воду,  стирала,  мыла  полы—  все  швырком,
сердито  сопя  и  молниеносно.  С  охотой  занималась  она  только
цветами,  развела  их  множество,  и  все  они  были  такие  же  цвету¬
щие,  как  она  сама  ..
 Катя  была  дурнушка—узкие  глаза,  нос  и  рот  словно  выруб¬
лены  топором,  широкоплечая,  приземистая.  Но  онн*  была  такая
живая  и  шумная,  так  кокетливо  одевалась  и  причесывалась,
а  в  танцах  становилась  такой  легкой  и  ловкой,  что  все  считали
ее  очень  привлекательной  девушкой.
 Молодые  люди  приглашали  ее  в  театр,  провожали  домой  и
лезли  целоваться...  Она  гордилась  своим  успехом,  но  в  глубине
души  ей  хотелось,  чтобы  кто-нибудь  полюбил  её  по-настоящему,
как  в  романах,  страдал;  стоял  на  коленях,  адски  ревновал,  не
спал  по  ночам,  мечтая  о  ней...
 На  завод  поступил  новый  настройщик,  Дмитрий  Колесов.  Это
был  способный  человек,  настоящий  мастер  своего  дела,  несмотря
на  молодость.  Но  характер  у  него  был  капризный  и  требователь¬
ный,  он  не  мог  долго  ужиться  ни  на  одном  заводе,  считая,  что  его
мало  ценят.  Он  перебрал  уже  несколько  заводов  в  разных  городах
и  отовсюду  уходил  со  скандалом...  В  Пермь  он  приехал  из
Курска.
 Он  познакомился  с  Катей  в  клубе,  танцовал  с  нею  и  прово¬
жал  ее  домой—раз,  другой,  третий.  В  третий  раз,  прощаясь,  он
задержал  ее  руку  в  своей  и  сказал:
 —  Вы  не  видите,  что  я  страдаю?  Нет?..
 Голос  у  него  был  задушевный,  он  не  отпускал  шуточек,  не
говорил  комплиментов,  держался  просто  и  достойно,  как  человек;
знающий,  что  цена  ему  высока..  ;
 Катя  поднялась  по  лестнице,  как  на  крыльях.  Он  страдает!..
Может  быть,  он  не  спит  ночами?  Может  быть,  сейчас  он  идет  домой,
шатаясь  как  пьяный  оттого,  что  ока  засмеялась  ему  в  ответ?
 Сама  она  в  эту  ночь  не  спала.  Ока  думала  о  нем,  к  утру  она
была  уверена,  что  он  —удивительный  и  прекрасный..;
 Желая  проверить  его,  она  на  следующий  день  едва  поздоро¬
валась  с  ним  и  позаботилась  о  том,  чтобы  в  обеденный  перерыв
попасться  ему  на  глаза  под-руку  с  монтером  Васей  Кострицыным;
при  этом  они  с  Васей  шептались  и  хохотали...  Дмитрий  посторо¬
нился,  чтобы  дать  им  дорогу,  и  глаза  его  засверкали,  как
у  Отелло,  —Катя  готова  была  присягнуть,  что  засверкали!  Ее  душа
так  и  рванулась  к  нему,  Васин  дурацкий  смех  сразу  стал  ей
противен.  Она  бросила  Васю  и,  притихшая,  пылающая,  села  обе¬
дать  за  другим  столом,  со  своей  товаркой  Настей  Нефедовой.
 Она  искала  встречи  с  Дмитрием,  но  он  сторонился  ее  с  оскор¬
бленным  видом,  и  ей  пришлось  первой  подойти  к  нему.  Он  заста-
 45

виа  ее  просить  прощенья,  плакать,  измучил  ее  своим  недоверием
и  только  тогда  великодушно  простил...
 Что  это  было  за  счастье!  Ни  в  одном  романе  не  описано  ни¬
чего  подобного!  И  то,  что  оно  было  тайной  для  всех  —так  думала!
Катя,  —и  то,  что  Дмитрий  капризничал  и  требовал,  чтобы  она
ни  с  кем  не  разговаривала  и  ни  на  кого  не  смотрела,  —еще
больше  приковывало  ее  к  нему...
 Однажды  она  работала  в  вечерней  смене.  Был  партийный
день,  все  ушли  в  цеха  на  собрания,  звонков  было  мало.  Катя
сидела  и  вспоминала,  что  говорил  сегодня  за  обедом  Дмитрий  и
какое  у  него  при  этом  было  выражение  лица.  Вдруг  в  окошечко
из  коридора  просунулась  голова  Насти  Нефедовой.
 — 	Катя!  —сказала  Настя.  —Ой,  Катечка...
 По  ее  лицу  Катя  увидела,  что  случилось  что-то  ужасное...
 — 	Что?  —  спросила  она,  бледнея.  Настя-помедлила,  оглянулась  —
кто-то  шел  по  коридору  —и  бухнула  сразу:
 — 	К  Дмитрию  Колесову  приехала  жена*.
 Зазвонили  из  диспетчерской.  Катя  сказала  мертвыми  губами:
 — 	Дежурная...
 Спрашивали  главного  инженера.  Катя  не  ответила  и  не  сое¬
динила,  сидела  без  движения,  глядя  на  щит  с  рядами  блестящих
дырочек.
 — 	Ей  уже  все  доложили,  —шептала  Настя,  боязливо  глядя  на
Катю.  —  Она  пошла  к  тебе.
 Так!..  Катя  распрямила  плечи,  тряхнула  головой  и  твердой
рукой  соединила  диспетчера  с  библиотекой.  Битва,  так  битва!  Она
будет  сражаться  за  свое  счастье  всеми  средствами,  какие  у  нее
есть.  Дмитрий  обманул  ее?  Пусть!  Хорош  он  или  плох  —она  его.
никому  не  отдаст.  Она  его  любит:..  Он  обманул,  потому  что
любил.  Плевать  ей  на  всех!..
 Шаги  по  коридору  приближались.  Кто-то  шел  тяжелой  поход¬
кой,  медленно,  с  остановками,  читает  надписи  на  дверях,  ищет...
Катя  встала  и  вышла  в  коридор,  навстречу  сражению...
 Большие  голые  лампы  освещали  пустой  коридорный  туннель.
Из  гулкого  туннеля  подходила  женская  фигура.  Высокая,  простень¬
кое  безбровое  лицо  с  несвежей  кожей...  Это  жена  Дмитрия?
Узел  русых  волос  развалился,  старая  желтая  шаль  спущена  на
плечи.  Никакого  изящества.::  Она  беременна,  несчастная!  <.  Яркая
стена,  белая  и  коричневая,  закачалась  перед  Катиными
глазами...
 Женщина  подошла,  скользнула  глазами  по  дверной  дощечке
и  остановилась.  Левую  руку  с  горстью  подсолнечных  семян  она
держала  под  грудью,  правою  брала  семена  и  бросала  в  рот;  серая
скорлупка  прилипла  к  ее  подбородку.  Без  ненависти,  а  с  тихим
отчаяньем  она  посмотрела  в  Катины  глаза  —признала...
 46

«Беременна,  как  факт»,  тупо  подумала  Катя..  Она  не  знала*
что  сейчас  скажет,  она  только  знала,  что  будет  врать,  потому
что  надо  врать...
 — 	Что  в-atM?  —спросила  она.
 Женщина  ответила  негромко.
 — 	Смотрю...
 — 	Дело  какое,  что  ли?
 — 	Смотрю.—повторила  жена  Дмитрия  и  слегка  задохну¬
лась.—Какие  бывают  разлучницы!..
 Катя  засмеялась:
 — 	Разлучница?  Я,  что  ли,  разлучница?..  С  кем  это  я  тебя
разлучила?
 — 	С  мужем  моим  Дмитрием  Иванычем  Колесовым  ты  меня
разлучила...  Ты  кто  такая?  Как  тебя  зовут?  Моя  фамилия—
Колесова,  я  с  ним  пять  лет,  регистрированная,  по-честному  про¬
жила.  ..  А  ты  кто?
 — 	Жила  пять  лет—живи  шестой,  мне  не  горе!  Не  нужен  мне
твой  Дмитрий,  никогда  не  был  нужен  и  наперед  не  польщусь—
забирай  себе!  И  откуда  ты  взялась?  —вдохновенно  продолжала
Катя,  и  глаза  ее  ярко  блестели.  —Налетела,  привязалась,  а  на  по¬
верку  все  сплетня  какая-то!..
 Колесова  возмутилась:
 — 	Сплетня?  Ой,  девка,  ты  мало  что  гулящая  —ты  еще  и
бреховка!  Да  от  людей  не  скроешься.  Люди,  спасибо  им,  все
рассказали!  Под-ручку  с  ним  гуляла...
 — 	Мало  с  кем  я  ни  гуляю  под-ручку!  До  моей  ручки  охотников
много..  .—Ложь  душила  Катю,  но  надо  было  доврать  до  конца.—
Нехорошо,  баба,  поверила  сплетне  и  пришла  меня  срамить,
Я  замуж  выхожу,  ai  ты  меня  ославить  хочешь  неведомо  за  что...
Слышь,  бери  его  себе!  —сказала  Катя  и  ушла  в  телефонную.
 — 	Брешешь!—растерянно  сказала  Колерова,  стоя  у  запертой
двери.
 Катя  выглянула  из  ‘окошечка:
 — 	Ты  еще  здесь?  Иди  давай,  все  сказано,  не  о  чем  больше
языком  трепать!..
 — 	Ты  обманываешь,  —нерешительно  сказала  Колесова.
 — 	А,  матушки!  —воскликнула  Катя.  —Не  мешай,  работа  не
ждет,  пока  я  тебе  отбожусь..  •.  Поди,  поди,  живи  с  мужем,  закон¬
ная,  роди  ребеночка  без  страха...
 — 	Не  обижайся  на  меня,  —попросила  Колесова»  и  запла¬
кала.
 — 	Я  не  обижаюсь,  —сказала  Катя.—Не  реви!  Тихая  ты.  .  *
Другой  раз,  слышь,  —не  так  воевать-то  надо  за  свое  счастье!..
 — 	А  как?  —простодушно  спросила  Колесова,  уже  доверчиво
глядя  на  Катю.
 47

— 	Не  знаю,  —  отвечала  Катя.  —Мне  не  доводилось.  Только—не
так...
 Ока  села  к  аппарату  и,  заметив,  что  диспетчерская  до  сих
пор  соединена  с  библиотекой,  разъединила  их.  Завтра  она
получит  выговор.  Может  быть,  ее  даже  уволят  с  работы...  Все
равно!
 Колесова  ушла.  Катя  легла  лицом  на  стол  и  словно  уснула...
 — 	Катечка!  —сказала  Настя,  —Зачем  ты  так  сделала?  Как  ты
могла...
 — 	Иди  отсюда!  —сказала  Катя,  подняв  постаревшее,  серое,  не
свое  лицо.  —Иди,  не  тронь,  но!..
 ..  .Павел  несколько  дней  вертелся  около  отца  и  матери.  Что-то
хотел  он  сказать  и  не  решался.  Наконец,  сказал:
 — 	Я  хочу  привести  к  вам  одну  девушку...
 — 	Серьезное  дело?  —спросил  Евдоким.
 — 	Очень  серьезное,  папа,  —сказал  Павел,  краснея.  —Она  —моя
невеста.
 — 	А  кто  она  такая?  —спросил  Евдоким.
 — 	Управляющая  делами.
 — 	А  зовут?
 — 	Клавдия  Васильевна.
 По  этим  признакам  Евдокия  и  Катя  решили,  что  невеста
Навела—девушка  немолодых  лет,  в  полумужском  костюме  и
с  портфелем.  А  пришло  очень  молодое,  очень  хрупкое  создание
с  желтыми  волосами  и  красными  ногтями,  в  юбке  выше  колен.
 Мыслимо  ли  носить  такие  высокие  каблуки!  Да  еще  мало  ей
каблуков  —ока  все  время  приподнимается  на  носках,  вытягиваясь,
словно  хочет  совсем  отделиться  от  пола..;  И  две  минуты  подряд
она  не  могла  пробыть  в  одном  положении,  все  меняла  позы...
 Стол  был  накрыт  парадной  скатертью,  пили  за  жениха  и
невесту.  Клавдия  краснела,  Павел  краснел,  и  было  ясно,  что  он
пойдет  за  Клавой,  куда  бы  она  ни  поманила  его...
 Он  проводил  ее  домой  и  вернулся  сияющий:
 — 	Вы  все  очень  ей  понравились  —и  ты,  Катя,  тоже.
 — 	И  мне)  она  нравится,  —  сказала  Катя.  —Она  безумно  инте¬
ресная,  Паша!..
 — 	А  тебе,  папа?  —спросил  Павел.
 Евдоким  сказал:
 — 	Мне  нравится,  что  у  нее  солидная  должность.  Значит,  надо
полагать,  девка  с  головой...
 — 	А  тебе,  мама?
 — 	А  не  знаю,  Паша,  —  сказала  Евдокия.  —Мне  не  понравилось,
что  она  при  всех  вынула  из  сумки  помадку  и  губы  накрасила.
 — 	Так  не  при  всех  же!
 — 	И  зачем  курить?  Девушка,  а  курит!
 48

— 	Она  красиво  курит,  —вступилась  Катя.  —  Мечтательно...
 — 	Я  написал  ее  портрет  с  папироской,  —сказал  Павел.  —Лицо
сквозь  дымку...
 — 	Что  ж  тут  красивого?  Дымит,  как  паровоз...
 Павел  засмеялся  и  поцеловал  Евдокию  в  волосы.
 — 	Мама,  милая,  вот  увидишь  —мы  будем  жить  замечательно!
 Вскоре  они  с  Клавдией  поженились.  И  эта  свадьба  тоже  была  несу¬
разная:  утром  сходили  в  загс,  а  днем  уехали  на  пароходе  гг  о-  Каме.
 — 	Безобразие!  —говорила  Катя.  —Сестра  замуж  вышла,  брат
женился,  а  я  сиди,  как  дура  —ни  погулять,  ни  поплясать...
 — 	Ничего,  Катя,  мы  свое  возьмем!  —сказал  Евдоким.  Он  купил
вина  и  пригласил  Шестеркина  и  других  своих  знакомых,  а  Кате
велел  позвать  ее  подруг.  И  пока  молодые  любовались  с  палубы
лунной  ночью,  в  Пирожковском  доме  чокались  за  их  здоровье  и
кричали  «ура»...
 Через  две  недели  Павел  и  Клавдия  вернулись  и  поселились
во  втором  этаже.  Клавдия  целый  день  была  на  службе,  а  Павел
сидел  наверху  и  писал  большую  картину,  которую  ему  заказали
для  музея;  потом  шел  встречать  Клавдию  с  работы.  По  вечерам
он  никуда  не  уходил  без  Клавдии.  Когда  к  ним  приходили  их
•знакомые,  Клавдия  угощала  их  наверху,  вниз  не  приводила!.
Евдокии  это  казалось  обидным.  Она  думала,  что  неизвестно,  как
там  Клавдия  управляет  делами,  а  уж  Павлом  управляет  шибко
хорошо,  он  без  нер  ни  чихнуть,  ни  кашлянуть  не  смеет..,
 Это  был  счастливый  год.  Цех,  в  котором  работал  Евдоким,
занял  на  заводе  первое  место;  рабочих  премировали  богатыми
премиями,  и  Евдоким  получил  золотые  именные  часы.  Наталья
родила  здоровую  девочку,  назвали  Еленой..  .Беременность  и  фоды
не  мешали  Наталье  работать.  Ее  назначили  в  комиссию,  которая
разрабатывала  какой-то  важный  проект,  и  даже  по  .ночам  к  ней
звонили  по  телефону.  Павел  был  счастлив  своей  Клавдией  и
своей  картиной.  Катя  успокоилась  и  опять  бегала  в  клуб  на  все
вечера...  От  Саши  письма  приходили  редхсо.  Он  был  ленив  на
них  и  каждое  письмо  начинал  с  оправданий,  почему  так  долго
не  писал.  Но  такие  ласковые  были  эти  письма,  что  Евдокия  все
ему  прощала...  И  что  писать?  Мальчику  хорошо,  он  доволен  и
им  довольны,  здоров,  весел  —и  слава  богу,  А  что  ей  скучно  .без  его
писем,  и  по  ночам,  случается,  лезут  в  голову  беспокойные  мысли  —
ото  уж  материнская  доля  такова,  ничего  тут  не  поделаешь.;.
 Война  пришла  внезапно...
 k  *
х  ★  ★
 На  другой  день  после  объявления  войны  Павел  получил
повестку.  Стараясь  быть  веселым,  он  сказал.  Евдокии: 	.  '
 —  Ну,  мама,  пошли  воевать!..

Клавдия,  придя  с  работы,  застала  в  доме  сборы:  Евдокия
месила  тесто,  Катя  стирала  Павлу  белье.  Клавдия  ахнула,
побледнела,  возмутилась.
 — 	Ты  же  художник!  Я  не  понимаю...  Ты  должен  хлопотать
через  союз...  Просто  нелепо,  чтобы  талантливый  человек  шел
под  пушки!..
 Очень  тихо  Павел  сказал:
 — 	Подумай,  что  ты  говоришь,  Клаша...
 Клавдия  заплакала,  бросилась  ему  на  шею.
 — 	Я  не  виновата...  Я  тебя  люблю...  Неужели  это  конец
нашему  счастью?..
 — 	Не  знаю,—  сказал  он,  —может  быть.  Но  пока  я  буду  жить*
я  буду  любить  тебя.  Помни!..
 — 	Ничего  не  конед,  —  сказала  Катя  от  корыта  Распрямившись,
она  откинула  мокрой  рукой  упавшие  на  лоб  волосы,  вымытые
ромашкой,  с  за®инкой  «перманент».—Ничего  не  конед.  Распустили,
нюни...  —Она  схватила  корыто  и  грубо  сказала:  —Убирайтесь,  не
то  ноги  оболью.  Мешаете  тут.—И  выплеснула  помои  в  ведро*
обрызгав  весь  пол.
 — 	Ну,  чего  ты,  чего?  —  сказала  Евдокия,  когда  Павел  и  Клав¬
дия  ушли  наверх.  —Брат  на  фронт  уезжает,  а  ты  гру¬
бишь.
 — 	Подумаешь  —разнежничались!  —отвечала  Катя.  —Я  сама  еду
на  фронт.  Не  говори  мне  ничего!—закричала  она.  —Вот  еду  п
вернусь,  посмотришь—обязательно  вернусь!
 — 	Тьфу,  дура  верченая,  —  сказала  Евдокия  с  досадой.—Ты  не
знаешь,  как  и  ружье  держать...
 — 	Во-первых,  мама,  знаю;  только  оно  называется  не  ружье,
а  винтовка.  А,  кроме  того,  я  пойду  по  своей  части:  —  связисткой.
 tSro  же  бог  знает  что,  —сказала  Евдокия.  —  Паши  не  будет,
Сашеньку  теперь,  наверно,  из  училища  воевать  пошлют,  и  ты...—
У'  кёе  :  прервался  голос.
 Катя  молчала,  только  вода  плескала  в  корыте.
 Отец-от  зияет?  —  спросила  Евдокия.
 Он  уже  все  знал...  Ему  на  заводе  сказали,  что  Катя  подала
заявление.  о  своем  желании  отправиться  в  Действующую  армию
связистом.  Евдоким  только  кивнул  головой  —  говорить  было»
нечего...  Зато  другие  много  говорили  о  Кате,  а  некоторые  в  гла¬
за  спрашивали:
 — 	А  как  же  насчет  танго  и  туфель?
 — 	А  это  —для  мирного  времечка,  —отвечала  Катя.  —Отвоюемся  —
опять  надену  мои  туфельки  чудненькие  и  пойду  такцовать.
 *  Прощанье  с  Павлом  вышло  печальным,  хотя  все  крепились.
В  плохоньком  старом  костюме,  с  котомкой  за  плечами,  Павел
уже  не  был  похож  на  художника,  —он  был  самый  обыкновенный
 50

призывник,  как  другие  молодые  люди.  Клавдия  в  своей  модной
шляпе  из  прозрачной  соломы  стояла  рядом  с  ним  и  смотрела  не
отрываясь.  Она  одна,  по  его  желанию,  шла  проводить  его  до
призывного  пункта,  оста/^ьные  прощались  дома.  Пришла  и  Наталья
с  мужем.  Присели  на  дорогу.  Павел  поцеловался  со  всеми  и
сказал:
 — 	Папа  и  мама,  родные,  никогда...
 Он  не  договорил,  взял  Евдокию  за  обе  руки  и,  низко
склонившись,  одну  за  другой  поцеловал  эти  крепкие,  .ласковые
руки.  Потом  он  вышел,  неловко  задев  за  притолоку,  а  Катя
зарыдала  и  первая  бросилась  за  ним. 	Они 	смотрели, 	как 	он  шел
 по  улице  со  своей  котомкой,  Клавдия 	шла 	рядом  и 	держала  его
 за  руку,  но  он  уже  был  чем-то  отделен  от 	нее  и  от 	них 	всех...
 Через  несколько  дней  и  Натальин 	муж 	уехал,  а 	там 	и  Катя  л
 Опустел  Пирожковский  дом...
 ..  .Евдокия  не  знала  географии  и  никогда  не  предполагала,  что
в  России  так  много  городов.  Есть  Урал,  а  на  Урале  город
Молотов,  бывшая  Пермь,  еще  есть  Свердловск,  Новосибирск,
Челябинск,  Горький  и  —очень  далеко—  Москва  и  Ленинград.  И
вдруг  оказалось,  что  русских  городов  —великое  множество,  и
немцы  их  забирали  и  забирали...  И  среди  этих  городов,  сказала
Клавдия,  многие  даже  больше  Молотова.  Как  же  это?  Где  ж  им
остановка,  окаянным?..
 Она^  не  любила  хныкать  и  держалась  спокойно,  как  раньше,
но  сердце  у  нее  ныло...  дети,  дети!  Паша!  Катя!  Сашенька—
главная  боль,  главная  утеха  в  жизни!  Молодые,  милые!..  В  тоске
Евдокия  шептала  псалом  царя  Давида:  «Не  убоишася  от  страха
нощного,  от  стрелы,  летящая  во  дни,  от  вещи,  во  тьме  приходя¬
щая,  от  нападения  и  беса  полуденного...  На  аспида  и  василиска
настушшш  и  попереши  льва  и  змия...»  Но  аспиды  все  катились
и  катились  вперед,  они  забрали  Украину,  обложили  Ленинград,
стояли  уже  под  Москвой.
 Шестеркин  опять  запил.  Как-то  явился  он  совсем  пьяный,
плакал,  буянил,  грозил  Евдокии,  что-  скоро  немцы  и  на  ее  дом
станут  бомбы  кидать,  и  разбил  два  цветочных  горшка.  -Евдокия
разгневалась  и  вытолкала  его  вон;  он  рыдал  и  кричал:
 — 	Дура  набитая!  Ты  ‘думаешь,  я  пьяница?  Я  от  унижения
пью!  От  скорби!  Дура!..
 Зима  в  тот  год  грянула  рано  и  была  лютая,  грозная.  Неисто¬
вые  метели  неслись  над  черными  лесами  Прикамья,  над  суровым
городом,  над  денно  и  нощно  дымящими  трубами  Мотовилихи...
 К  тучам  бросались  метели,  от  морозов  и  несчастий  костенела
душа...  Когда  ушел  пьяный  Шестеркин,  Евдокия  села  на  ларь  и
заплакала  так,  как  никогда  еще  не  плакала,  стеная  и  ломая
руки...  О  детях  не.  было  мысли  в  ту  минуту  —ока  исходила  сле¬
 51

зами  от  унижения  и  скорби  о  чем-то  таком  огромном,  чего  даже
не  могла  уразуметь  хорошенько...
 — 	Проклятые!  —  шептала  она.  —Проклятые!
 Такою  застал  ее  Евдоким.  Он  всмотрелся  ей  в  лицо,  взял  за
плечи:
 — 	Ну,  чего,  мать?  Ho-но,  давей,  не  надо...  Переживем,  мать!..
 Все  в  эту  зиму  похудели,  почернели,  стали  замкнутее  и  ску¬
пее  на  слова...  В  город  приехали  эвакуированные  из  Ленинграда
цехи  и  целые  заводы,  с  метинами,  с  людьми,  с  огромным,  слож¬
ным  своим  хозяйством...  Евдокима  таскали  по  заседаниям  и  кон¬
сультациям,  бывали  недели,  когда  он  совсем  не  ночевал  дома.
 Он  не  уставал,  вернее  сказать,  не  чувствовал  усталости:  неко¬
гда  было.  Но  .иногда  ему  изменяло  его  рассудительное  отношение
к  жизни,  —он  начинал  раздражаться  по  пустякам  и  прикрикивать
на  людей.  «Спокойно,  спокойно!»  говорил  он  себе,  «Это  ведь  только
начало,  впереди  еще  много  чего'  будет,  побереги  нервы,  давай!»  —
и  опять  срывался...  Чаще  всего  его  сердили  ленинградцы,  кото¬
рые  все  на  что-то  жаловались  и  чего-то  просили.  Он  раздражался
и  повышал  голос,  а  потом  ему  становилось  стыдно...  Он  вспоми¬
нал,  что  эти  люди  оставили  в  Ленинграде  свои  жилища,  друзей,-
а  многие  и  семью;  что  вот  у  этого  человека,  на  которого  он  сей¬
час  кричал,  дети,  жена  и  мать  за  тысячи  километров  отсюда,
в  осажденном  городе,  может  быть,  умерли  от  голода  и  холода,
может  быть,  их  изувечила  бомба,  а  он-то,  этот  человек,  стоит  у
станка  и  работает.,.  И  Евдоким  говорил  отчаянными  голосом:
 — 	Но,  нс  обижайся.  Ладно,  поговорю  с  директором,  поищем
тебе  новое  жилье...
 Встречаясь  каждый  день  с  Натальей  в  цехе,  он  мог  говорить
с  нею'  только  о  заводских  делах,  забывая  даже  спросить,  ках
дети.  Как-то  он  заметил,  что  ока  исхудала  и  пожелтела;  он  при¬
гляделся—а  у  нее  на  висНе  седые  волосы...  Евдоким  спросил:
 — 	Ты  чего  такая?
 Она  нахмурила  брови:
 .—  Какая?..
 — 	Что  Николай  пишет?  —спросил  он  виновато.
 — 	Ничего  особенного.  Жив.
 — 	Ты  детей  к  нам  приводи,  —  сказал  он.
 — 	Хорошее  дело...  Нарожала  да  матери  спихну?
 — 	А  ты  давай  не  разговаривай!—  закричал  он,  уже  убегая.—
Давай—приводи,  сказано  тебе!
 День  й  ночь  дымили  трубы  Мотовилихи.
 Шли  на  запад  сквозь  пургу  эшелоны  с  танками  и  бойцайи.
 Однажды  Евдоким,  прейдя  домой,  сказал  Евдокии:
 — 	Ну,  Дуня,  вот  немцев  отогнали  от  -Москвы...
 Дни  идут... 	}

Враг  отбит.  Полчища  аспидов  откатились  н-а  запад.  Где-то  у
самых  границ  фашистской  Германии  сражаются  теперь  Павел,
Александр  и  Екатерина  Пирожковы.  Радио  передает  что  ни  вечер,
сталинские  приказы  о  победах.  Евдоким  ходит  веселый  и  добрый.
 А  переходящее  знамя  за  третий  квартал  получит,  по  всему
видать,  не  кузнечный  цех,  а  механический.  Евдоким  мрачнеет,
почти  озлобляется  —очень  обидно  отдавать  знамя,  которое  держали
почти  четыре  года.
 Наталью  назначили  помощником  мастера  цеха.  Она  теперь
почти  не  уходит  с  завода:  ночует  в  дежурке,  завтрак  и  обед  ей
приносят  в  контору.  Детей,  Володю  и  Лену,  она  давно  перевела
к  деду  и  бабке,  на  улицу  Кирова,  а  квартиру  свою,  со  всей  ме¬
белью,  отдала  ленинградцам.  Она  похудела,  стала  как  будто  еще
выше,  в  ее  голосе  и  осанке  новое  выражение  —властности.  Сбыва¬
ются  ее  мечты...  Ей  кажется,  что  вся  ее  жизнь  —на  заводе,  что
дети  ей  —помеха,  напрасно  она  их  родила...  Но  вот  дети  заболели
корью,  и  Наталья  с  трудом  сосредоточивается  на  работе  и  не
дождется  вечера,  когда  можно  съездить  к  детям,  своей  рукой
дать  лекарство,  поставить  градусник,  приласкать.-.:  И  равнодуш¬
ная  к  еде,  презирающая  разговоры  о  пайках  и  карточках,  она
приходит  в  восторг  от  того,  что  в  заводскую  лавку  привезли
варенье  —настоящее  сахарное  варенье,  вишневое!  Она  несет  пол¬
ную  банку  и  улыбается,  представляя  себе,  как  обрадуются  дети,
как  Лена  завизжит,  а  Володя  крикнет:  —Бабушка,  где  моя  ложка?
 Дни  идут.
 В  газете,  в  списке  награжденных  орденами,  напечатано  имя
Пирожкова  Александра  Евдокимовича.  Очень  возможно,  что  это
Саша,  но  сам  оьь  почему-то  ничего  не  пишет  о  награждении...
А  от  Павла  пришло  письмо  из  госпиталя:  ничего,  мол,  серьезного,
рзна  неглубока,  потерял  порядочно  крови,  но  ему  сделали  два
вливания,  и  он  уже  поправляется.  Хорошо,  коль  правда^..  Он
просит  не  беспокоиться  о  нем,  только:  писать  почаще.  А  вот  от
Клаши  редко  приходят  письма...  Тут  Клавдия  отводит  глазе,
а  Евдокия  вздыхает  потихоньку...  Уже  два  раза  приходил  тут
какой-то  в  модном  пальто,  с  черными  усиками,  ничего,  приличный
такой,  есжливый  —  встретив  Евдокию  в  сенях,  посторонился  и  под¬
нял  шляпу 	 Но  Евдокия  готова  побожиться,  что.  брови  у  него
 подбритые,  как  у  женщины,  и  не  понравился  он  ей*  .  бог  с  ним!..
Она  спросила  Клавдию:  •
 По  делу,  что  ль,  приходил?
 —  По  делу,  —  коротко  ответила  Клавдия,  и  весь  день  они  потом
не  разговаривали  —  дулись  друг  на  друга...
 После  этого  красавец  с  подбритыми  бровями  -больше  не  пока¬
зывался,  зато  Клавдия  совсем  перестала  бывать  дома)-  по  вече¬
рам.

А  тут  еще  произошла  большая  неприятность:  Евдокия  не
доглядела,  и  Катину  меховую  горжетку  побила  моль.  Катя  думала
сделать  из  этой  горжетки  воротничок  и  муфту,  а  моль  проела  три
плешины  на  самых  видных  местах,  и  Евдокия  ума  не  могла  при¬
ложить,  как  написать  Кате  о  таком  несчастья...
 Клавдия  пришла  вечером,  встала  коленями  на  стул,  прилегла
на  стол  грудыо  и  сказала:
 — 	Ну,  вот,  я  уезжаю...
 — 	В  командировку?  —  спросил  Евдоким.  Клавдия  поднялась,
вся  вытянулась  —вот-вот  отделится  от  пола  и  полетит,  достала
портсигар,  скрутила  папироску.
 — 	Нрт,  совсем...  Дайте  огонька,  Евдоким  Николаич.'
 Держа  перед  нею  зажигалку,  Евдоким  переспросил:
 — 	Как?  Совсем?  ..
 Евдокрш  замерла,  с  полотенцем  pi  тарелкой  в  руках...  Клавдия
затянулась  дымом.
 — 	Так...  пррхходится...
 И  заплакала...
 — 	Я  не  виновата...  Вечной  любви  не  бывает...  Он  несчаст¬
ный.  ..  Он  из  Лрхтвы,  у  него  немцы  всех  убили...
 Евдокрш  сказал  тихо:
 — 	Ну,  хорошо.  Все-таки  не  так  же  просто  —нынче  одного,  зав¬
тра  другого...  Ну,  полюбила'.  Допустим...  А  зачем  обязательно
уезжать?  Обожди,  вернется  Паша,  уж  теперь  недолго,  обсудргге
между  собой  это  дело,  может,  Паша  тебе  покажется  лучше...
 Клавдия  зарыдала  и  захохотала  —все  сразу.
 — 	Какой  вы  чудак,  Евдоким  Николархч...  Что  же  тут  обсуж¬
дать?  Старое  чувство  умерло...  Он  уезжает  на  родину,  я  еду
с  ним...
 — 	Обожди!  —повысил  голос  Евдоким.
 Но  тут  Клавдия  взвизгнула:
 — 	В  конце  концов,  я  ему  жена!..
 Старик  встал  и  ушел  в  спальню.
 Евдокия  сказала:
 — 	А  зачем  он  брови  бреет?  Несчастный,  а  брови  бреет.
 — 	Замолчите!  —взвизгнула  Клавдия.  —Вы  ничего  не  понимаете!
 И  убежала  наверх,  дробно  стуча  каблуками  по  лестнице.
 Евдокия  сняла  передник,  обтерла  руки,  натянула  свою  старую
плюшевую  жакетку...  Вошел  Евдоким.
 — 	Ты  куда,  Дуня?
 — 	К  Наталье.  В  завод.
 — 	Почто?
 54

— 	Может,  она  ее  уговорит...
 — 	Сиди  дома,  но!  —решил  Евдоким.  —Наталья  об  такое  дело
мараться  не  станет...
 И  прибавил,  помолчав:
 — 	Сама  слыхала  —жена  она  ему...  этому...
 Евдокия  вздохнула  и  стала  снимать  жакетку.
 Было  так  тихо,  словно  в  доме  покойник.  Прошел  час.  Евдокия
сказала:
 — 	Я  ее  позову.
 — 	Почто?
 — 	Она  не  ужинала  ничего.
 — 	Зови,  —грустно  согласился  Евдоким.
 Евдокия  взошла  наверх,  приоткрыла  дверь.  Клавдия  лежала
на  кровати  одетая,  читала  книгу.
 — 	Клаша,  —сказала  Евдокия,  —поужинай,  иди.
 Клавдия  опустила  книгу  и  посмотрела  на  нее  заплаканными
глазами.
 — 	Мама,  —сказала  она,  —мне,  правда,  ужасно  неприятно,  что
так  получилось...  Ах,  как  жаль  Пашу!  Но  я  ничего  не  могу  поде¬
лать,  —  сказала  она  с  восторгом,  —я  его  люблю!..
 ★
 ★  *.
 В  старой  жестяной  коробке  от  монпансье  хранятся  письма
Павла,  Кати  и  Саши.  Каждое  из  этих  писем  Евдоким  и  Евдокия
знают  наизусть.
 Вот  письмо  Саши:
 «Милые  папа  и  маме<!
 Вы  спрашиваете,  не  меня  ли  представили  к  ордену.  Да,  это
меня!  Я  сам  долгое  время  сомневался,  выйдет  ли  это...  Я  пони¬
маю  подвиг,  как  у  Александра  Матросова  или  у  капитана  Гастелло,
а  я  и  ранен-то  был  один  раз  всего,  и  то  как?  Даже  в  госпитале
не  был,  наш  доктор  перевязал  мне  руку,  дал  рюмку  спирта*  и
велел  пойти  выспаться,—только  всего  и.  лечения.  Один  раз,  правда,
мы  с  ребятами  ходили  в  береговую  разведку  и  захватили  «языка»,
он  оказался  какой-то  важной  птицей,  но  мы  ведь  этого  не  знали,
он  был  без  нашивок  и  мы  посчитали  его  за  самого  обыкновен¬
ного  рядового  фрица,  так  что  это  была  чистая  случайность...  Так
что  я  сам  долгое  время  думал,  что  меня  не  утвердят,  и  потому  не
отвечал  на  ваше  письмо.  Но  сегодня  я  уже  получил  орден  и  могу
ответить  абсолютно  точно.  Это  устроили  довольно  торжественно,
капитан  даже  сказал  речь,  так  что  мы,  которых  наградили,  прямо
не  знали,  куда  деваться...  Милые  папа  и  мама,  не  сердитесь,  что
я  больше  ничего  не  пишу,  у  нас  сегодня  по  этому  случаю-
маленькое  гулянье,  и  ребята  меня  теребят.  Я  на-днях  напишу,
 56

как  только  буду  свободен.  Горячо  вас  целую  и  обнимаю,  а  также
Наташу  и  ее  деток.
 Любящий  сын  Александр  Пирожков  (орденоносец!!  !!!)»-
 Письмо  Кати:
 «Милые  папа  и  мама,  до  чего  меня  расстроило  ваше  письмо!!
Мне,  конечно,  жалко  только  Пашу,  а  что  каеается  Клавдии,  то  и
лучше,  что  она  ушла  —больно  ненадолго  хватило  ее  любви!  Чорт
с  ней!  Я  бы  на  месте  Паши  не  стала  п/^акатъ!  Но  он,  бедный,
будет  страдать,  я  знаю,  потому  что  он  ее  безумно  любит!  Папа  и
мама!  Вы  мне  обязательно  пишите,  как  он  реагирует!  Мамочка!'
Отнеси  Анне  Калистратовне  мое  белое  платье,  что  разорвалось  на
спине,  и  пусть  она  мне  сделает  из  него  блузку,  к  костюму,  пони¬
маете?  Желательно  помоднее,  только  я  не  знаю,  как  теперь
носят.  Гоним  немцев  в  хвост  и  гриву.  Показываем  им  «блиц¬
криг».  Да  вы  по  сводкам  знаете.  Попросите  Анну  Калистратовну*
чтобы  не  очень  копалась.  Целую  вас  крепко-крепко,  папа,  мама*
Наташа,  Володя  и  Леночка.  Кланяйтесь  всем  знакомым  девочкам.
Пишите  как  можно  чаще  и  подробнее.
 Е<нша  Катя.
 Уверена,  что  вы  ей  ничего  не  сказали!  Жалко!  На  мой  харак¬
тер—уж  я  бы  ей  отпела!  Я  бы  все  ей  сказала,  что  думаю  о  ней!»
 Письмо  Павла:
 «Мои  дорогие.
 Спасибо  за  сердечные  письма.  Я  уже  совершенно  здоров  и
возвращаюсь  в  строй.  Пришлю  новый  адрес,  и  вы  пишите.  Само¬
чувствие  у  меня  хорошее,  не  беспокойтесь  обо  мне.  Горячо  вас
целую.
 Павел».
 ...ДЯ  о  Клавдии  —ни  слова,  как  будто  нс  было  сс...
 Вечером  в  субботу  приходит  Наталья.
 Нахмуренная,  со  сжатыми  губами,  она  приносит  воду  на
коромысле,  топит  баню,  купает  детей  —все  быстро,  молча,  потом
сама  купается  и  выходит  повеселевшая,  румяная,  в’красивом
халате,  целует  детей  и  говорит:
 —  Десять  лет  усталости  с  себя  смыла...
 Дети  сидят  на  лежанке  и  болтают  босыми  ногами.  Наталья"
укладывает  их  и  по  узкой  лесенке  с  крутыми  ступенями  Подни¬
мается  наверх.  С  тех  пор,  как  уехала  Клавдия,  там  никто  не
живет.  На  стене  висят  рисунки  Павла.  На  одном  пейзаже,  в  ниж¬
ней  углу,  иаггиёано.  мелксг.  «Клайе,  любимой,  в  день  18.  III.  40  г.»
Кроме  зтой  надписй,  ’ничто  здесь  не  напоминает  о.  Клавдйй:  и  ее
лх^вй.  Сна  забрала  все,  до  нитки,  толькб  этот  иейзаЖик,  дареный*
е  посвящением,  видно,  некуда  было  сунуть.  Негбдяйкаг!.  .  Наталья
 56

зажигает  лампу  и  садится  писать  письма  мужу  и  брату  Павлу.
После  отъезда  Клавдии  она  пишет  Павлу  каждую  субботу.  Ни
слова  о  негодяйке,  ни  слова  об  усталости,'  о  том,  как  трудно
стало  жить,  написать  о  де,тя&,  о  муже,  о  заводе,  о  том,  что  пишут
Катя  и  Саша,  о  том,  что  скоро,  скоро  конец  войне,  несчастьям,
разлуке...
 Воскресным  утром  Наталья  и  Евдокия  идут  на  рынок.  Там
людно,  молочницы  и  торговцы  сладостями  зазывают  покупателем,
певцы  поют  о  громах  победы,  о  верности  жен  и  геройстве  мужей,
гадатели  предсказывают  судьбу...  Евдокия  любит  гадать,  она  уже
не  раз  пытала  судьбу  и  на  картах,  и  на  бобах,  и  в  таинственных
книгах,  по  которым  гадают  плутоватые  слепцы,  но  при  Наталье
ой  совестно,  и  она  делает  вид,  что  занята  только  покупками.
 .  Вернувшись,  они  топят  печь  и  садятся  завтракать  впятером  —
старики,  Наталья  и  дети.  Не  по-воскресному  просторно  за  боль¬
шим  столом,  пусто  в  Пирожковском  доме!  Но  белы,  как  снег,  зана¬
вески,  пышно  цветут  Катины  цветы,  в  полном  порядке  все  —
словно  только  что  вышли  молодые  хозяева  и  вот-вот  войдут
опять.  В  чистой  рубахе  сидит,  отдыхая,  на  прежнем  своем  месте
Евдоким.  С  прежней  ленивой  манерой  движется  между  печью  и
столом  Евдокия.  Как  прежде,  чуть-чуть  лукаво  смотрят  ее  узкие
глаза  в  сеточке  морщин,  чуть-чуть  улыбаются  полные  губы,  по¬
повым  светом  светел  этот  взгляд  и  эта  улыбка  —  светом  материн¬
ской  заботы  и  материнского  терпения...  Прямая,  красивая,
с  ниточками  седины  в  гладко  причесанных  волосах,  сидит  за  сто¬
лом  Наталья,  строго'  присматривая  за-  детьми,  чтоб  не  толкались,
не  вскакивали,  чтобы  правильно  держали  ложку...
 — 	Уж  ты  их  муштруешь,  как  солдат,  —говорит  Евдокия.—
Когда  ж  ребятам-и  повольничать,  как  не  в  эти  годы?..
 — 	Оставь,  мама,  свое  баловство,—  говорит  Наталья.—  Они  и  есть
солдаты.  Мы  все  сейчас  солдаты...
 Володя  поджимает  ноги  под  стул  и  делает  строгое  .лицо..
 — 	NA  ты  не  помнишь,  Дуня,  —спрашивает  Евдоким,—  от  какого
числа  было  последнее  Катино  письмо:  от  шестнадцатого  или  от
семнадцатого?
 Евдоким  отлично  знает,  что  письмо  —  от  шестнадцатого,  но  он  обя¬
зательно  заспорит  с  женой,  чтобы,  придравшись  к  случаю,  достать
письмо  из  железной  коробки  и  в  десятый  раз  прочитать  его
вслух...  И  с  тихой  улыбкой,  неподвижно  глядя  куда-то  далеко¬
далеко—в  дальние  поля,  куда  ушла  дочь,  —он  будет  слушать  Евто-
кию;  с  нежностью  задумается  о  сестре  суровая  Наталья,  и  затих¬
нет  мальчик  Володя,  с  горящими  глазами  думая  о  танках,  битвах
и  о  таинственной  тете  Кате.  Что-то  она  делает  сейчас?..
 — 	Почтальон  идет!  —кричит  Лена.,  глядя  в  окно.
 — 	Но-но,  давай!  —кричит  Евдоким.

— 	Господи,  матушки!  —говорит  Евдокия.  И  все,  роняя  стулья
и  толкаясь,  бегут  в  сени...
 Девушка-почтальон,  низенькая,  толстая  и  рябая,  роется  в  сумке
и  достает  два  письма. 	*
 — 	От  Кати  и  Николая,  —говорит  Евдоким.
 — 	Зайди,  —говорит  Евдокия  почтальону,  —Зайди,  поешь  горя¬
чего,  вишь,  отсырела  вся...
 — 	Некогда  мне,  —отвечает  почтальон.
 И  идет  дальше  скорыми  шагами  в  своих  грубых  мужских
ботинках,  зашнурованных  веревочкой.  Идет  во  всякую  погоду  по
улице  Кирова  девушка-почтальон  с  полной  сумкой  фронтовых
писем  и  стучит  в  окна  как  судьба.

Жизнь  и  работа  поэта  Владислава  Занадворова  тесно  свя¬
зана  с  нашим  городом:  поэт  учился  на  геологическом  факультете
Молотовского  Университета  и  здесь  получил  научную  подго¬
товку  для  многочисленных  и  разнообразных  экспедиций  по
Уралу  и  Заполярью.  Имя  Занадворова-поэта  давно  уже  обратило
на  себя  внимание  и  у  нас  в  Молотове,  и  на  Урале  в  целом.
 Его  любовь  к  жизни,  к  Родине,  к  своему  краю,  к  беззавет¬
ному  труду,  к  семье  и  друзьям,  к  каждому  явлению  природы,
к  героическим  подвигам  родного  народа  в  труде  и  в  боях,
в  прошлом  и  в  настоящем,  его  воля  к  жизни  и  к  победе  —все
это  находит  выражение  в  свежих,  новых  словах,  в  красках  и
образах,  которые  найдены  ярким  дарованием  поэта.
 Цикл  фронтовых  стихотворений  —это  лишь  поэтический
дневник,  наброски,  сделанные  под'  дыханием  огня  и  смерти;  но  и
они  глубоко  значительны.  И  когда  мы  читаем  последние  строки
последнего  фронтового  стихотворения  —«Всходила  воинская
слава  и  нас  искала  в  темноте,»  —  эти  слова  звучат  проро¬
чески  как  для  самого  поэта-героя,  так  и  для  всех  мужественных
защитников  нашей  великой  Родины.
 Большой  поэтический  путь  Занадворова  был  прерван  в  самом
начале  героической  смертью  в  великой  Сталинградской  битве.
 Молотовское  издательство  готовит  к  печати  книгу  его
стихов,  которая  сохранит  для  потомства  мужественный  облик
Владислава  Занадворова'.
 в.  ЗЛНАДВ0Р0В\
 НА  ВЫСОТЕ  Н.
 На  развороченные  доты
Легли  прожектора;  лучи.
 И  эти  темные  высоты
Вдруг  стали  светлыми  в  ночи.
 А  мы  в  снегу,  на  склонах  голых
Лежали  молча,  где  легли.
 Не  подымали  век  тяжелых
И  их  увидеть  не  могли.
 Но  утверждая  наше  право,
 За  нами  вслед  на  горы  те  -
Всходила  воинская,  слава
И  нас  искала  в  темноте.  .  ..
 59-

РОДНОЕ
 В  траве  по  колено  леса
И  стежки,  родные  для  взора,
 И  чистые,  словно  слеза,
 За  желтым  обрывом  —озера.
 И  кажется  —дремлют  они
С  вечерней  зари  до  рассвета,
 В  тяжелые,  трудные  дни
По-новому  смотришь  на  зто.
 О,  юности  вечной  родник,
 Тропа  босоногого  детства!
Посмотришь,  —  сливаются  вмиг
Удары  винтовки  и  сердца.
 ХОЛМ
 Холм  пахали  из  орудий
Два  томительных  часа.
 Он  глядел  разоргтой  грудью
На  сожженные  леса.
 Шли  в  пике,  как  на  ученье,
Самолеты  всех  сортов
Разбомбилрр  холм  в  теченье
Двух  томительных  часов.
 Все  навыворот.  Казалось,
 Что  земля  сошла  с  ума,
 Лишь  названье  оставалось  —
Будто  нс  было  холма.
 Пусть  убитые  —почилрг.
 Все  же  вдоль  и  поперек
Пулеметы  прострочили
Каждый  камень  и  пенек.
 Лишь  тогда,  на  всякий  случай
Малость  лишнего  хватив,
Двинулись  эс-эсы  тучей
На  решительный  прорыв.
 Но  лишь  кости  на  пстлрщах
Стали  видимы  для  глаз  —
 Холм  разбитый  задымился,:
Приподнялся,  мертвый,,  враз.

Злые,  черные,  как  черти,
 В  пятнах  крови  и  в  пыли
В  полный  рост  виденьем  смерти
Наши  встали  из  земли.
 Встали,  Выросли  без  страха.
Словно  тени  мертвецов.
 Иль  сама  земля  из  праха
Воскресила  тех  бойцов?
 ☆
 ПАМЯТЬ
 Когда  и  в  жилах  стынет  кровь,
 Я  грелся  памятью  одной,—
 Твоя  незримая  любовь
Всегда  была  со  мной.
 'В  сырой  тоске  окопных  дней,
 В  походе,  в  огненном  аду,
 Я  клялся  памятью  моей,
 Что  я  назад  приду.
 Хотя  б  на  сломанных  ногах,
 На  четвереньках  приползу,
 Я  в  окровавленных  руках
Свою  любовь  несу.
 Пусть  труса  празднует  другой,
 А  я  скажу  в  последний  час,
 Что  в  мире  силы  нет  такой,
Чтоб  разлучила  нас.

Борис  МИХАЙЛОВ
 НА  УРАЛЕ
 И  день  и  ночь  работает  Урал:
 Спешат  на  фронт  тяжелые  составы.
 Оружия  могучий  арсенал,
 В  сражениях  твоя  не  меркнет  слава'!
 Идут  кровопролитные  бои:
 За  родину!  —грохочут  батареи,
 Стальные  птицы  быстрые  твои
Грозят  врагу,  высоко  в  небе  рея.
 Плоты  плывут  по  утренней  реке.
 Покрыты  лесом  сумрачные  горы,
 Да  скалы  меловые  вдалеке
Белеют,  опрокинувшись  в  озера.
 Слепящий  в  домнах  плавится  металл.
 Броня  твоя  упорней  раз  от  разу,
 И  золото  в  земле  твоей,  Урал,
 И  платина,  и  светлые  алмазы.
 Шахтеры  рубят  уголь  глубоко.
 В  цветах  над;  ними  склоны  некрутые,
 И  дальше,  за  холмами  широко
Раскинулись  просторы  полевые.
 И  день  и  ночь  paj6oraeT  Урал:
 Спешат  на  фронт  тяжелые  составы.
 Оружия  могучий  арсенал,
 В  сражениях  твоя  не  меркнет  слава!
 ☆
 ВЕСНА  НА  ЧУСОВОЙ
 В.  В.  Каменскому
 Застучала  гулко  в  берега
Чусовая  —  быстрая  река.

Быстрая,  студеная,
Норовом  крута,
 Ветром  опоенная,
Солнцем  залита.
 Камни  меловые  да  леса,
 Да  фиалок  тихие  глаза.
 За  рекою  быстрою
Далей  синева.
 Берега  росистые,
 Первая  трава.
 Зарки  по  течению  плывут.
Грузчики  задумчиво  поют.
Барки  острогрудые  —
Крепкие  бока.
 О 	весенней  удали
Песня  широка.
 «Надо  в  половодье  обойти
Камни  и  воронки  на  пути.
Выведем,  не  сломимся!
Плещется  вода.
 Буре  не  поклонимся  —
Горе—не  беда!»
 И  в  борта  стучит  и  в  берега
Чусовая—быстрая  река.
Быстрая,  студеная*
Норовом  крута,
 Ветром  опоенная,
Солнцем  залита.
 ☆
 В  ПОХОДЕ
 По  тропкам  и  оврагам,
 По  щебню,  весь  в  пыли,
Пехотным  твердым  шагом
Прошел  он"*3полземли.
 Глаза,  сияя  гордо,
Впиваются  в  закат.
 Звенит  медаль  об  орден,
'Синеет  автомат.
 Спускается  с  пригорка:
 В  лицо  —из-за  леска

Какой-то  ветер  горький,
Да  снова  пыль  —тоска.
 Но  где-то  в  милом  крае
Подруга  у  окна,
 Слезы  не  вытирая
Все  думает  она:
 Что  вербы  клонит  низко,
И  ждать  не  так  легко...
О  нем,  о-  самом  близком,
Который  далеко.
 А  тут,  за  мутью  дыма,
Как  старый  волк  скуля,
Под  тучами  глухими
Немецкая  земля.
 Звенит  медаль  об  орден,
Синеет  автомат,
 Глаза,  сияя  гордо,
Впиваются  в  закат.

Е.  ТРУТНЕВА
 ПОБЕДА
 Солнце  в  трубу  золотую  трубит:
 — 	«Слава  герою-бойцу-
 Враг  побежден,  уничтожен;  разбит,
Слава  герою-бойцу!»
 — 	«С  врагами  я  бьюсь;  —  говорит  боец,—
На  это  и  жизни  не  жаль,
 Но  штык  для  меня  ковал  кузнец,
Крепка  закаленная  сталь.»
 — 	«Я  выковал  штык,  —кузнец  говорит;  —
Как  жар  он  на  солнце  горит,—
 Но  сталь  добывал  из  руды  и  огня
Мой  брат,  сталевар,  для  ме.ня.»
 — 	«Конечно;  —  сказал  сталевар,  —металл
Я  сам  из  руды  достал,
 Но  в  темные  недра  уральских  гор
Спускался  не  я,  а  шахтер.»
 Шахтер  отвечает—«Достал  я  руду,
 Забой  у  меня  каменист,
 Но  я  по  стране  поездов  не  веду,
Привозит  руду  машинист.»
 — 	«Ну  да,  —сказал  машинист*—по  стране
Я  езжу  во  все  концы,
 Но  хлеб  добывают  и  вам,  и  мне
Родные  наши  жнецы.»
 — 	«Что  ж,  это  верно,  я  всех  кормлю,—
Сказал  машинисту  жнец,—
 Но  землю,  которую  я  люблю,
 Сберег  для  меня  боец.»
 65

ЗОЛОТАЯ  НИТЬ
 Люблю  тебя,  уральская  сторонка,
 Твоих  тропинок  путанный  узор,
Смолистых!  запах  радостных!  и  тонкий,
Твоих  вершин  далекий  кругозор.
 Не  зарево  таежного  пожара
За  мраком  елей,  —полымя  эари.
 Она  в  ручье  огнями  задрожала
И  бросила  под  кедром  янтар.и.
 На  ящерке  блеснула  позументом,
Позолотила  на  скале  сосну  —
 И  вдруг,  по  алым  златотканным  лентам
■Всплывает  солнце  в  синь  и  вышину!
 Играя,  прыгает  лукавая  куница,
 Трещит  валежник  —  выбегает  лось
И  первых!  луч  на  роднх!чок  ложится,
Перечеркнув  его  и  вкривь,  и  вкось.
 Как  малахит  зеленая  лужайка  —
 И  там  на  миг,  как  будто-бы,  видна
Уральских  гор,  уральских  руд  хозяйка
И  золотая  нить  се  веретена.
 ☆
 МАМА
 Чьи  руки  в  мире  всех  нужней?
Чей  голос  в  мире  всех  нежней?
Чье  имя  солнышком  полно?  —
Волшебное  словечко!
 В  любой  беде  спасет  оно;
 Не  им  ли  до  краев  полно
Счастливое  сердечко?!
 Она  всегда  была  рядком,
 — 	Заботливая  мама,—
 В  мороз  укутает  платком,
Расскажет  сказку  вечерком,—
Выдумщица  же  мама!
 — 	«Усни  глазок,  усни  другой...»  —
И  —под  щекой  ладошки.

—  «И  ножкам  надо  дать  покой;
 Чтоб  нашей  девочке  такой
Опять  топтать  доро;кки».  —
 В  окно  подглядывать  луна
Большая  мастерица;
 А  в  теплой  спальне  —тишина
И  что-нибудь  да  снится,—
 Салазки  снятся,  сад  седой
И  воробей  вчерашний...
 И  вдруг,  с  косматой  бородой,
Приснится  кто-то  страшный!
 В  потемках  чудится  беда,—
 Не  выскажешь  словами,—
 Как  славно,  хорошо  тогда
Скорей  прижаться  к  маме!
 И  страха  сразу  нет  как  hqt  —
 И  в  окнах  бродит  лунный  свет,
 Дичится.  Села  в  уголок.
 Все  в  доме  незнакомо.
 Чужой,  красивый  потолок,
 А  свой...  остался  дома.
 Ребята  здесь  со  всех  концов,
 И  все  без  мам.  и  без  отцов,
 И  все  сюда  привезены
 Из  самых  страшных  мест  —с  войны!
 И  тети  здесь  всегда  добры,
 И  все  дружны  ребята,
 Здесь  все  что  хочешь  для  игры  —
 И  куклы,  и  лопаты...
 Но  та,  чьи  руки  всех  нужней,
 Чей  милый  голос  всех  нежней,
 Чье  имя  солнышком  полно  —
Загублена  врагами!
 И  смотрит  девочка  в  окно,
 И  думает  о  маме.
 В  зеленой  сумочке  с  ремнем  —
Картинка  и  платочек.
 Она  ни  ночью  и  ни  днем
Расстаться  с  ней  не  хочет.
 Платочек  мама  ей  дала,
 Картинка  дома  с  ней  жила».
 Не  мало  есть  у  нас  в  стране
И  гор,  и  кладов  редких,
 /

Веселых  рыбок  в  глубине,
Веселых  птиц  на  ветках.
 И  сказки  тоже  в  ней.  живут  —
Вернется  мама  снова.
 И  снова  губы  назовут
Потерянное  слово,
 В  котором  солнышка  полно,
 И  снова  будет  греть  оноС
Пускай  лицо  не  то  у  ней,
 Не  в  той  она  одежде,—
 Она  все  та  же  с  прежних  дней,
Такая  же,  как  прежде!
 Пускай  иначе  будут  звать
Ее  другие  люди,—
 Сердечко  снова  крепко  знать
Ее,  родную,  будет.  #

II.  ВАГНЕР
 МОЕ  МОРЕ
 (окончаине)
 ВАРНАВИНО  МОРЕ
 Весь  день  держался  штиль,  но  к  ночи  потянул  норд-ост  и
взбудоражил  воду.
 Варнава  поднялся  к  капитану.
 — 	Играет,  командир,  —пошутил  Варнава.
 — 	Твое  море!  —проворчал  капитан,  —У  нас  на  Черном  таквй
неустойчивой  погоды  нет.  А  зде(сь  то  штиль,  то  буря.  Твое  это
море,  чертовое!..
 Капитан  был  приезжим.  Худой,  высокий,  как  жердь,  южанин,
он  любил  свое  теплое,  зеленоводное  море,  избалованное  солнцем.
Он  не  знал  ни  повадок,  ни  характера  этих  •  северных  просторов.
Не  любил  их.
 Куим  с  охотой  принял  слова  капитана.
 — 	Мое,  мое  море!  —сказал  он,  —Мое,  капитан!  Слегка  поиграет,
г  к  утру  выправится,  затихнет.
 — 	Лучше  б  к  утру  разыгралось,  —проворчал  капитан.  —Хотя  б
этих  летающих  чертей  на  пути  не  было.
 Ночью  транспорт  слегка  покачало,  но  к  утру,  как  и  предска¬
зывал  Куим,  погода  улеглась.  Варнава  вышел  на  вахту,  когда
небо,  затянутое  облаками,  чуть  розовело  по  краю.  У  штурвала
стоял  Федя  Петрушков,  самый  юный  (и  едва  ли  не  самый  уме¬
лый  штурвальный.  Куим  любил  его  почти  отеческой  лю¬
бовью.
 — 	Как,  сынок,  делишки?  —спросил  Куим.
 — 	Идут,  товарищ  старпом!—крикнул  Петя.—  Выспался  же
я  хорошо  сегодня,  товарищ  старпом,  как  на  всю  жизнь!!  Прямо,
как  пошли,  завалился.
 — 	Дельно,  сьшок!  —сказал  Куим  и  посмотрел  на  море.  —По¬
годка  красота.
 Федя  помолчал  немного,  задорно  тряхнул  головой.
 — 	А  он,  товарищ  старпом,  моря  нашего  нс  любит.  .
 69

— 	Товарищ  старпом?  —передразнил  Варнава.  —  Ты  о  ком  это  —  он?
 —  Сами 	знаете,  —  глубокомысленно  произнес  Федя.  —Сами
учили  меня:  говори  кратко  и  вразумительно.  Вот  я  кротко  и  вра¬
зумительно  —  он.
 Варнава  помолчал,  вглядываясь  в  горизонт,  алевший  все  ярче.
 — 	Он  к  нашему  морюшку  не  привык,  —сказал,  наконец,
К  уйм.  —  Каждому,  сынок,  свое  дорого!
 — 	Ой,  Варнава  Матвеич!  —вскрикнул  Федя,—  верно  вы  это.;  Вот
вырос  я  на  этом  море,  и  отец  мой,  и  все,  кажись,  деды.  Так  и
гозерят  у  нас:  —«Петрушковы  из  моря  еышЛ|И».  Как  же  его  не  лю¬
бить?  ..  Я  вот  иной  ра/з  погляжу  —жуть  берет!  Как  это  морг  наше.,
да  берега  наши,  да  рыбу  безмерную,  да  корабли,  да  песни  мор¬
ские,  как  их  немцу  иль  финну  отдать?  Да  нет,  разь  можно  —
волос  прямо  зашевелится,  куда  тут?..
 Курносое,  живое  лицо  Феди  разрумянилось.  Он  перевел  дух.
и  уже  спокойно  закончил:
 — 	Кет,  не  отдадим...  Да  нет  —куда  такое  богатство  кто  от¬
даст!  ..
 Федя  готов  был  долго  еще  говорить  на  эту  тему,  но  Куим
молчал.  Он  стоял  на  переднем  крае  капитанского  мостика  и,  охва¬
тив  левой  рукой  металлическую  стойку,  смотрел  в  бинокль.
 Ничто  в  его  плотной  фигуре  не  выражало  беспокойства.  Его
грудь  вздымалась  медленно  и  легко,  но  рука  с  биноклем  была
напряжена;  и,  глядя  на  эту  руку,  Федя  заволновался.
 Он  и  сам  не  знал  еще,  откуда  шло  это  беспокойство.  Не  было
причин,  которые  давали  бы  к  тому  повод.  И  вот  только  рука
Варказы,  напряженно  сжимавшая  бинокль,  выводила  Федю  из
обы  чно-весел  ого  на  строения.
 Он  проверил  правильность  курса,  оправил  рукой  фуражку,
поглядел  на  небо  и  вдруг  услышал  почти  неуловимый  звук,  как
будто  струна  лопнула  где-то  вдали.
 — 	«Во,  блажь!»  —подумал  Федя,  но  через  минуту  уже  явственно
ощутил  тот  же  звук,  только  звук  стал  протяжней,  длительней  —
он  шел  навстречу  судну,  прерывистый,  нарастающий,  густой.
 — 	Что  это,  Варнава  Матвеич?  —негромко  спросил  Федя.
 Куим  не  ответил,  отвел  от  глаз  бинокль,  осмотрел  с  мостика
 свой  корабль.  Палубу  неровным  полем  устилали  брезенты:  под
ними  лежал  груз,  которого  ожидали  войска.  Его,  советские,  Вар¬
навы  Куима,  войска.
 — 	«Может,  наши?»—  подумал  он  и  подал  команду  тревоги.
 — 	Что  это?  —уже  громче  спросил  Федя.  *
 Куим  не  взглянул  на  Федю:
 — 	Птички,  сынок,  летят...
 — 	Наши?  —переспросил  Петрушков.
 — 	А  поглядим!  —  сказал  Варнава.
 70

Федя  хотел  еще  о  чем-то  спросить  Куима,  но  капитан  вошел
не  мостик,  и  Федя  насупился.
 — 	Фрицы?  —  крикнул  капитан.  —Сколько  ходу  нам  еще?
 — 	Часа  два,  —сказал  Варнава.
 — 	Проверьте,  все  ли  на  месте.  С  командиром  поговорите,
с  пулеметчиком...  Может  быть,  нам  к  берегу  взять?
 — 	К  берегу  здесь  не  подойдешь,  —усмехнулся  Куим,—  камни
здесь.  -
 Он  быстро  пошел  вниз  осматривать  корабль.  Все  было  на
месте,  все  было  подготовлено  к  встрече.  На  носу,  где  стоял  пуле¬
мет,  Варнава  еще  раз  взглянул  на  небо.
 Он  насчитал  девять  машин,  они  рвались  к  кораблю,  то  выны¬
ривая.  то  скрываясь  за  облаками.  Варнава  подумал:
 — 	«Тугонько  придетсяС»
 Он  прошел  на  корму  и  поспешил  к  мостику,  но  у  камбуза
кок  остановил  Варнаву. 	'
 — 	Как  с  завтраком?  Остынет,  пережарится..  .  —  спросил  он.—
Может,  посменно  кормить?
 Варнава  чуть  не  рассмеялся.
 — 	«Вот  русский  народ-то,—  подумал  он,—  ей  богу...»
 И  не  додумал.  Судно  рвануло,  приподняло,  погнало  влево,
зазвенело  битое  стекло.  Варнава  увидел  вдруг  кока  катающимся
по  полу,  с  ногами,  задранными  в  воздух.
 — 	Ранен?  —крикнул  Варнава,  но  кок  не  был  ранен,  и  Варнава
побежал  наверх,  на  командирский  мостик.
 Еще  подымаясь  по  лестнице,  он  заметил,  что  судно  отходит
влево  и  почувствовал,  что  корабль  отклоняется  от  курса.  Куим
вбежал  на  мостик  и  нашел  командйра  за  штурвалом.  У  ног  его
лежал  Федя  Петрушков.
 Варнава  рванулся  к  нему.  Курносое,  круглое  лицо  Феди  было
мертвенно  бледно,  висок  раскроен,  губы  синели.
 — 	Убило  его,  —сказал  капитан,  —вы,  Варнава  Матвеич,  станьте
малость  сюда.  Связь  попортило.
 — 	Убит!  —глухо  повторил  Варнава.
 Он  принял  штурвал,  а  капитан,  проходя  к  сигналу,  уже  на
ходу  подавал  Варнаве  команду:
 — 	Вправо  держать!  ,
 Ку,им  повторил  команду,  но  судно  все  отклонялось  от  курса.
 — 	Стоп!  Полный  назад!
 И  вновь  рвануло  корабль.  Самолеты  низко  прошли  над
мачтами  и  стали  набирать  высоту,  скрываясь  за  низкими
облаками.
 — 	«Пронесло!»—подумал  Куим.
 К  нему  подбегал  сменный  штурвальный,  и  Варнава,  передав
штурвал,  нагнулся  над  Федей.  Глаза  были  мутны.  В  углах  при¬
 71

пухлых  губ  застывали  пузырьки  розовой  пены;  кончик  языка
проглядывал  сквозь  сжатые  зубы;  казалось  —Федя  смеется...
 Варнава  закрыл  Феде  глаза.
 — 	Теперь  выспишься  на  всю  жизнь,  сынок!  —сказал  он,  отходя
в  сторону  и  не  желая  видеть,  как  это  понесут  товарищи  на  руках
всегда  живого,  беспомощного  теперь  Федю  Петрушкова.
 Тишина  на  мгновение  нависла  над  морем.  Потом  вновь
зарокотали  моторы,  запели  пули;  и,  прежде  чем  Варнава  успел
уяснить  себе,  что  лежит  он  на  лестнице,  головой  вниз,  —он,
Варнава  Куим,  чутьем  моряка  угадал  уже,  что  кораблю  его
нанесена  смертельная  рана.
 Все  гудело  и  тряслось  в  его  огромном  нутре,  как  будто
испускал  он  последний  дух,  жалобно  стонал,  трещал,
рушился.
 Варнава  поднялся  на  мостик,  ощупывая  голову.  Кровь  слегка
окрасила  пальцы,  но  он  крикнул:
 — 	Пустяки!
 Он  сразу,  как  на  киноэкране,  увидел  нос  корабля,  зарывав¬
шийся  в  воду,  людей,  бегущих  вверх  к  корме,  капитана,  которого
несли  на  руках  матросы,  самолеты  в  просветах  облаков.
 — 	Шлюпки  на  водуЯ—крикнул  он,  хотя  слова  уже  запоздали,  и
люди  сами  спускали  шлюпки.
 — 	Капитана  в  шлюпку!—крикнул  он  еще.
 Снизу  передавали:
 — 	Вода  в  машинном!
 Нос  все  глубже  уходил  в  море,  корма  подымалась  резче,  и
люди  бежали  к  корме,  стремились  подняться  над  водой,  уйти
от  нее.  Куим  понял,  что  это—конец.
 Он  бросился  на  корму,  локтями  пробивая  себе  дорогу.
 — 	В  воду!  —кричал  он.  —Прыгай,  бери  доски,  круги!  Прыгай!
Затянет,  прыгай!
 Его  звонкий  голос,  казалось,  подстегнул  людей.  Они  бросились
в  воду,  отгребали  в  сторону  от  корабля.
 Куим  оббежал  каюты,  заглянул  в  трюмы.  Там  была  вода.  Он
еще  раз  поднялся  на  мостик  —на  нем  никого  не  было.  Он  поглядел
на  палубу  —кругом  было  пусто.  Он  понял  —пора  уходить,  но  все
стоял  на  месте.
 Он  увидел  море:  око  было  спокойно,  голубовато.  В  нем
барахтались  люди.
 — 	«Выплывут?—подумал  он.  —Первое-люди»..
 И  вновь  осмотрел  судно,  подумал:
 — 	«Уходит!  До  чего  быстро  уходит!»
 — 	Уходит!  —повторил  он  вслух.  —Эх,  Вера,  Пашенька,  Тери-
 берка... 	■ 	■ 	'
 И  стал  спускаться.
 72

Корма  молниеносно  шла  в  небо;  невольно  на  доли  секунды
засмотрелся  Куим,  —и  до  чего  хорош  транспорт!
 — 	Морюшко-море!  —прошептал  он  и  прыгнул  в  воду.
 Что-то  ударило  его  в  голову,  потянуло  вниз.  На  мгновение
он  еще  увидел  небо  и  море.
 — 	Не  проведешь,  не  возьмешь!.  .  —  хотел  он  сказать  и  потерял
сознание...
 СЕСТРЫ
 Стояла  морозная  осень.  Фронт  тянулся  по  камням:  казалось,
камни  сами  несли  бойцам  смерть.
 Камни  повсюду  вставали  крепостями,  как  будто  огромной  ру¬
кой  Бзворошил  кто-то  землю,  нагромоздил  уступы  —брать  прихо¬
дилось  штурмом  каждую  пядь.
 С  утра  Вера  жда/ш  приказа*  выступать.  Гремели  орудия,  и.
вторя  им,  отзывался  в  тундре  промерзший  камень.  Взвывая,
взлетали  «штурмовики»;  в  белесом  утре,  покрытая  изморозью,
дрожала!  земля.
 —  Не  пора  ль?  —спрашивала  Вера.  —Вон  грохочет  с  юга  —что
хохот  в  небе  стоит.  Поди,  наши  пошли.
 — 	Сиди!  —говорил  командир.  —Придет  тебе  время.  Вытащишь
еще  своего  семнадцатого.
 В  землянке  было  душно  от  табачного  дыма,  влажных  испаре¬
ний,  что  шли  от  заиндевевших  шинелей.  От  земляного  пола
тянуло  сыростью.  Люди  сидели  на  полу,  стояли  согнувшись.
Вера  смотрела  на  них  и  знала:  так  же;,  как  и  она,  они  —
ждут.
 — 	Запрхшешь  себе  семнадцатого!  —повторил  командир.—Ты
у  нас,  Веруня,  лучше  доктора.  Он  чинит,  а  ты  людей  добываешь.
Что  сутки?  Кровью  одной  истечет,  померзнет  за  сутки!..
 — 	Пятнадцать  всего  я  выволокла,  —тихо  сказала  сна,—Варнав-
чук-то  опять  к  нам  прибыл,  поправился.
 — 	Варнавчук  крепкий  боец,  —сказал  командир.  —Не  зря  ты  за
ним  под  этакий  огонь  ползала.
 В  восемь  часов  утра  прибыла  свежая  рота,  ,,и.  батальон  пошел
в  наступление.  Танкам  здесь  было  не  пройти  —сплошь  камень,
ледниковые  валуны,  как  баррикады.  Бойцы  поползли  в  обход  и
к  полдню  выбили  немцев  из  каменных  позиций,  но:  удержать
рубеж  не  смогли,  откатились.
 — 	Ну,  работа  есть,  —сказал  командир.  —Полз,и,  Веруня,  торопись
только.  Девушку  с  собой  возьмешь,  смотр^и,  высматривай  горушки:
немцы  за  ними,  снять  могут.
 Вера  посмотрела  на  санитарку,  которую  приказывал  ей  взять
с  собой  командир.

— 	«Крепкая  девка,  глаза  горячие  —с  такой  можно»,  —подумала
Вера  и  сказала:  —Дошли.
 Как  сумрак,  лежал  за  землянкой  туман,  липкий,  изморозный.
 — 	Что  море,  —  указала  девушка.
 — 	А  ты  на  море  была?  —спросила  Вера  и  словно  теплом  пах¬
нуло  на  нее  от  слов  спутницы.
 — 	Я  с  детства  по  морям  хожу,  —сказала!  девушка.
 Они  шли,  скрываясь  за  камнями,  застревая  в  узких,  как
.щели,  проходах,  все  вперед,  к  линии,  где  вела  огонь  цепь,  и
желтые  огни  вспарывали  туман.
 Пули  просвистели  над  *н,ими.  Вера  сказала:
 — 	Поаккуратней,  ниже  к  земле  клонись.
 Но  девушка  только  усмехнулась:
 — 	Знакомы  уж!..
 Они  поползли  за  каменистой  грядкой  к  бойцам.  Навстречу
прополз  раненый,  рука  его  была  наспех  перевязана;  он  припод¬
нялся  на  локте  и,  указывая  куда-то  назад,  прохрипел:
 — 	Лейтенант  наш,  сестрицы,  на  поле  остался.
 — 	Где  на  поле?  —спросила  Вера.
 — 	За»  той  вон  грядкой,  ровно  там,  метров  сорок  как  поле-
лужок,  и  округ  камень.
 — 	Ладно,  ползи,  —сказала  Вера,  и  они  поползли,  одна  за
другой,  к  камням,  про  которые  говорил  боец.
 У  большого  угластого  валуна,  прячась  от  пуль,  сидел  молодой
красноармеец.  Он  целился,  незаметный  врагу,  и,  словно  на
стрельбище,  мерно  разряжал  винтовку.
 — 	Эй,  —проговорил  он  топотом,  подмигивая  санитаркам,  —куда
ползете?  Тут  не  пролезть.
 Он  указал  им  обходный  путь,  откуда  сподручней  было
подползти  к  раненому  лейтенанту,  но  Вера  также  топотом
сказ-зла:
 — 	Здесь  поползем.  Отсюда  все  поле  видно.
 — 	Ну,  ползи,  коль  жизнь  не  мила,  —ответил  боец,  вновь
берясь  за  винтовку.
 За  камнями  туман  растекался,  жижел;  ветром  тянуло  с  севера;
место  впереди  лежало  ровней,  лишь  крупные  камни  то  здесь,
то  там  прорезывали  каменистую  пролысину.
 — 	По  тем  камням  поползем,  —сказала  Вера,  —за  теми,  знать,
и  лежит,  родный.
 И  вдруг  обернулась:
 — 	Да  ты  совсем  в  землю  врастай!  Откуда  взялась—жизнь  не
мила,  что  ли?
 — 	Я  из  третьей  роты,  —сказала  девушка!,  —чего  кричишь...
 Они  проползли  еще  метрОЕ  двадцать  и  притаились  за  камнями,
 оглядывая  местность.
 74

Туман  совсем  сошел,  pi  Вера  подумала:
 — 	«Не  ко  времени»  ...
 Вон  он  лежит,  —сказала  спутница  рг  указала  рукой  за
камень.
 Подобие  досады  ожгло  Веру:  не  ей  первой  довелось  опознать
лейтенанта.  Метров  двенадцать  всего  отделяло  их  от  него,  но
были  эти  двенадцать  метров  отз^рыты  —  головы  не  поднять.
 — 	Ну,  и  глаза  у  тебя,  —проворчала  Вера.
 —  Глаза  ничего,  —уверенно  сказала- 	девушка,  —свое 	не
 упустят...  Что  ж,  поползем?
 Вера  с  минуту  недвижной  оставалась  на  месте.  Она  смотрела
в  сторону  от  места,  где  лежал  раненый,  как  будто  pi  вовсе  не
о  нем  была  речь.
 — 	Что  ж,  поползем?  —повторила  девушка.
 — 	Лежи  здесь,  —приказала  Вера,  —я  теми  камешками  попро¬
бую,  двоим  не  к  чему...
 Она  не  договорила  и  быстро  поползла!  в  сторону.
 Девушка  выругалась,  но  осталась  лежать  на  месте.  Вера
ползла  мастерски  —можно  было  позавидовать  ей.
 — 	«Змея  —не  человек!»  —подумала  девушка.
 Она  потеряла)  вдруг  Веру  за  камнями.  Не  было  ее  и  на  откры¬
той  площадке,  где  лежал  лейтенант.
 Казалось,  вечность  прошла,  пока  вновь  показалась  из-за  кам¬
ней  Вера.  Она  обходила  пристреленное  место  далеко  вправо  и
ползла  теперь  прямо  на  лейтенанта.
 Низкие  кустики  прикрывали  ее  от  врага,  но  впереди  кусты
кончались,  и  девушка  замирала,  следя  за  движениями  своей  слу¬
чайной  подруги. 	*
 И  вдруг  Вера  вскрикнула,  или  это  только  показалось  спут¬
нице,  и  грузно  перекатилась  на  бок.
 — 	Есть!  —сказала  себе  девушка,  со  злобой  ударив  рукой
о  камень.
 Она  обернулась,  словно  ища  поддержки  среди  этой  камен¬
ной  пустыни,  и  увидела  двух  бойцов,  ползши-х  следом  за
ней.
 — 	Убило  подружку?  —спросил  первый.
 — 	А  что?  —зло  крикнула  девушка.  —Завидно?
 И  вдруг  вскочила,  перемахнула  через  камень  и,  пригибаясь
к  земле,  скачками  понеслась  к  раненому.
 — 	Ой,  верченная!!  —вскрикнул  боец,  а  девушка  уже  подбегала
к  лейтенанту.
 Всего  два-три  шага  оставалось  до  него,  но,  видно,  пуля  опере¬
дила  девушку.  Она  нелепо  взмахнула  руками  и  рухнула  на  лей¬
тенанта.
 — 	Ой,  дивчина!  —вздохнул  второй  боец.  —Як  она  взглянула...

Злоба  охватила  его.  Он  выдвинул  автомат  и  выпустил  оче¬
редь,  отыскивая  там,  за  ближними  камнями,  врага.
 — 	Лежит,  —сказал  он  товарищу,  —  ле±ит,  как  миленькая;  ой,
дивчина!
 — 	Глянь!  Где  лежит?  —сказал  товарищ.  —Руками  ворочает.
 И,  верно,  девушка  неприметно  двигала  руками,  как  будто'  ощу¬
пывала  раненого  лейтенанта.  Потом  притихала,  лежала  недвижно.
 И  вновь  быстро  и  незаметно  перебирала  руками.
 — 	И  чего  ворочается?  —сказал  товарищ.  —Пострелят.
 И,  словно  в  подтверждение  его  слов,  град  пуль  осыпал  землю
вокруг  лейтенанта,  подымая  вихорки  снежной  пыли.
 — 	Теперь  не  ворочается,  видать  кончилась,  —сказал  первый  бэод..
 Девушка  не  шевелилась,  и  бойцам  казалось,  темное  пятно
 проступает  на  снегу.
 — 	Кончилась,  —повторил  товарищ.  —И  сколько  таких.
 Но  в  то  мгновение,  когда  уже  больше  и  не  смотрели  това¬
рищи  на  девушку,  она  вскочила  и  побежала  к  камням.
 — 	Ой,  ^и  дивчина  —  обманула!!  —закричал  боец  и  вновь  разря¬
дил  автомат.
 А  девушка  уже  лежала  за  камнем,  и  пули  со  звоном  ударя¬
лись  о  его  круглые  выступы.
 Прошло  минут  двадцать,  и  раненый  тоже  зашевелился.
 Вздрогнул  сначала,  как  будто  кто-то  сорвал  его  с  места,  и
замер.  И  вдруг  пополз,  покатился  по  снегу  на  спине.
 —  Ой,  тащит,  веревкой  тащит;  —в  один  голос  вскричали
бойцы.  —Ей  богу,  тащит.
 Теперь  уже  было  видно,  как,  упираясь  ногой  в  камень,  9
девушка  через  силу  тянула  к  себе  огромное  тело  лейтенанта.
 — 	А  ну,  огонь!  —крикнул  боец,  и  треск  автоматов  широко
прошелся  по  метровой  пустыне  камня.
 — 	Вытащила!  Ей  богу,  утащила!  —кричали  они  наперсбохп  —
Ай,  и  дивчик'а!
 Теперь  им  не  было  больше  видно  девушки  и  лейтенанта,  но
бойцы  все  кричали  и  стреляли,  стремясь  отвлечь  от  нее  враже¬
ский  огонь.
 А  девушка,  отползая,  всё  тащила  за  собой  раненого.  Камен¬
ная  грядка  прикрывала  ее.  У  большого  угластого  валуна  попреж-
ыему  сидел  молодой  красноармеец.
 — 	Все  сидишь?  —крикнула  девушка,  проползая  мимо,  —Жизнь¥
видать,  тебе  мила!..
 Боец  не  отозвался.  Девушка  дернула  его  за  рукав.  Боец  упал,
не  разгибаясь.  Пониже  правого  глаза  темнело  кровяное  пятнышко,
а  руки  крепко  сжимали  винтовку.
 — 	Вот  и  досиделся!!  —с  горечью  сказала  девушка  и  потащила
за  собой  раненого.
 76

За  камнями  все  еще  плыл  жидкий  туман.  Вблизи  землянки  ей
встретились  санитары.
 Девушка  махнула  рукой.
 —•  Это  мой  первый,  —сказала  она.  —Берите  —живой.
 — 	Как  тебя  звать-то?  —  спросил  санитар.  —Ишь,  какого  большого
вытащила.
 — 	Любой  меня  звали,  —сказала  она,  —берите.  Еще  подруга  моя
там  осталась.
 — 	Как  тебе  хоть  фамилье!  —вновь  спросил  санитар.
 — 	К  чему  фамилия?  —сказала  она.—Времени  мне  нет,  берете.
 ..  .Вечером  бойцы  вновь  продвинулись  вперед.  К  ночи  подо¬
брали  санитары  Веру  и  девушку  Любу.  Санитары  шутили:
 — 	Что  сестры  —обеих  в  плечики!
 Ночью,  с  перебитьщи  плечами,  с  простреленными  костями
рук,  повезли  санитарок  к  городу  Мурманску.  На  привале  они
лежали  рядом,  плечо:  в  плечо;  и  все  говорили,  глядя  на  них:
 — 	Сестрички*!
 Ночью  Вера  обернула  голову  к  нежданной  своей  подруге:
 — 	Зачем  за  мной  поползла:  судьбу  дважды  не  пытают!
 — 	А  как  же,  бросить  было?  —спросила  Люба.
 — 	Ишь,  лицо  тебе  еще  исковеркало,  —сказала  Вера.  —Молодая,
ведь:  кому  такая  нужна  будешь?
 — 	И  ты  не  старая,  —ответила  Люба.
 — 	Кому  я  нужна,  —сказала  Вера.  —Был  муж,  его  только  любила.
 — 	А  где  ж  муж?
 — 	Убили  мужа—море  унесло,  —сказала  Вера.
 — 	А  меня  и  никто  не  любил,  видно.  —  Иссиня-черные  глаза
глянули  на  Веру,  вспыхнули  и  погасли.
 — 	Сама  полюбишь,  тебе  что?  —сказала  Вера.
 — 	Любила  одного,  да  сама  все  спорт^ла.
 — 	Наладишь,  —сказала  Вера.—А  я  своего  человека  не  верну.
Одна  дочь  всего  на  свете  и  есть  у  меня.
 — 	А  дочь  в  Мурманске?  —спросила  подруга.
 — 	На  берегу.  Териберка,  местность  такая  есть,  —простонала
Вера.  —Там  родилась,  там  и  горя  набралась.
 — 	Териберка?  —повторила  Люба.
 — 	Это  к  востоку,—сказала  Вера.
 — 	Знаю  я  Териберку,—не  то  усмехнулась,  не  то  нахмурилась
Люба.  Вера  не  могла  разобрать  —лицо  соседки  было  перебин¬
товано.
 — 	Слыхала,  что  ли?  —спросила  Вера.
 — 	Слыхать  не  слыхала  —сама  оттуда,  —сказала  Люба.  —Что-то
тебя  там  не  виделаи
 —  А  как  тебя  звать?  —  спросила  вдруг  Вера.  —  Сестрами  нас
зовут,  а  твоего  имени  и  не  знаю.
 77

— 	Любовь  я,  —раздельно  произнесла  соседка,  и  Вера  вздрог¬
нула,—А  только  имя  впустую.  Так  просто,  для  куражу.  Любовь
Савельевна!  Мальцова  Любовь  я  значусь.
 Вера  хотела  привстать,  но  не  могла.
 — 	Мальцова?  —повторила  она,  сжимая  зубы.  —Мальцова?  А  ну,
посмотри  на  меня,  Мальцова».
 И,  когда  Любовь  повернула  к  ней  забинтованное  свое  лицо,  Вера
Куим,  жена  Варнавы  Матвеича,  медленно,  через  силу  выдавила  из
себя:
 — 	Так  вот  какая  ты  —Любовь  Мальцова.
 МЩЕНИЕ
 Море  всегда  успокаивало  Петра,  но  умер  Варнава,  и  не  мог
спокойно  глядеть  на  море  меньшой  брат,  Петр  Куим.
 Одна  мысль  связывала  теперь  его  с  морем.  В  бурные  погоды,
когда  с  гребней  рвал  пену  ветер,  Петр  сжимал  кулаки,  и  глаза
горели.  И  этот  огонь  был  —мщение.
 И  в  тихую  пору,  когда  стелилось  оно  голубо-серебряным
потоком,  и  все  было  создано,  казалось,  для  мира  и  любви,  злым
блеском  серебрились  его  глаза:  —мщение!
 И  даже  суда  рыбаков,  тонны  рыбы,  выбранной  среди  мин  и
снарядов,  не  успокаивал#  Петра  Куима.  Он  восславлял  в  душе
морское,  незыблемое  богатство,  но  в  глазах  его  стояло:  —мщение!
 Каждый  шаг  был  —мщение!
 И  каждое  движение:  —мщение!
 И  дыхание  каждое  —мщение!'
 — 	«Нет^  брата  у  меня,  —написал  он  отцу  с  матерью.  —И  море
мне  —не  море.  Видно,  бойцом  мне  только  осталось  быть,  потому
что  хочу  я  мстить  за  кровь  моего  брата».
 Год  прошел,  как  ступил  на  боевой  катер  Петр.  Он  знал  —
запомнят  этот  катерок  господа-фашисты.  И  все  же  не,  был  утолен
рыбацкий  сын  Петр  Куим,  жажда  мучила  его,  и  эта  жажда  была  —
мщение!
 Вновь  приближалась  осень.  Катер  окатыва/^а  волна,  когда,  про¬
бираясь  на  виду  у  берега,  заметил  командир  Куима  плесенно-серые
борта  транспорта.
 Не  было  у  командира  указаний  о  русских  транспортах,  каким
надлежало  итти  в  эту  пору  по  русским  водам.  Командир  долго
смотрел  в  бинокль.  Передал  Петру,  сказал:
 — 	Узнаешь?
 Петр  отвел  от  глаз  бинокль:
 — 	Фашист1!
 — 	Фашист!  —согласился  командир.  —А  ну,  долбанем,  Петя?
 Транспорт  клонило  к  берегу.  Как  мог  он  пробраться  сюда,
 проскочить  в  мирные  эти,  советские  воды?  На  виду  колыхались
 78

рыбацкие  суда:  он,и  добывали  •  рыбу;  рыба  нужна  была  армии,
стране;  рыбаки  не  жалели  себя  —шли  в  море.
 — 	Однако  орудья  на  борту,  —сказал  командир.-А  ну,  зайдем
за  мысок,  оттуда  сподручней.  Поравняется  —вылетим.
 Петру  не  хотелось  уходить  от  врага,  но  слово  командира  —
закон.  Он  круто  положил  руль  на  борт,  описал  узкий  разворот,
завел  катер  за  мыс.
 Они  стояли  за  мысом,  на  самом  «разрезе»  волн,  катер  валило
на  бок,  и  Петр  бранился  про  себя  —скорей  бы  в  дело.
 И  вот  поровнялся  с  мысом  заплесневелый  борт,  командир
крикнул:
 — 	Курс  но  вражеский  транспорт!
 И  катер  стрелой  понесся  в  море.
 Брызги  летели  по  сторонам,  сердце  Петра  ярилось,  глаз  не
упускал  от  себя  ненавистного  борта;  но  и  на  транспорте  заметили
катер,  и  белые  вспышки  —облачка,  что  взвивались  теперь  над
транспортом,  подсказали  Куиму:
 — 	Огонь!
 Он  хотел  сказать  об  этом  командиру,  стоявшему  у  торпедного
аппарата,  и  нс  успел.  Все  измерялось  здесь  долями  секунд.
Капер  пожирал  пространство,  —и  транспорт  вырастал  на  глазах.
В  ту  секунду,  когда  командир  поднял  руку,  и  торпеда  вот-вот
должна  была  Еылететь  из  аппарата,  что-то  защелкало,  засвистело,
заухало  позади  Куима:  Петр  обернулся,  вскрикнул.  Краснофлотцы
лицом  вниз,  недвижно  лежал,и  на  крашеном  полу  у  аппарата,
струя  крови  остро  била  из  багровой  шеи  командира  —он  руками
сжимал  шею  и  силился  все  сказать  что-то  Петру;  и  Петр  скорее
по  губам,  чем  ухом,  уловил;
 — 	Долбани'!
 Множество  мыслей  мгновенно  мелькнуло  в  голове  Куима.  Вер¬
нуться*'  Помочь  командиру,  бойцам?  Спасти  катер?  Бить?  ..  А  рука
Петра»  накрепко  закрепляла  уже  штурвал;  и,  перепрыгивая  через
тела  еще  минуту  назад  подвижных  -людей,  Петр  Куим  стоял  уже
у  торпедного  аппарата  и  выпускал  по  врагу  торпеду.
 Он  не  успел  ни  обдумать  поступка,  ни  взвесить.  Тяжелый
нос  корабля  промелькнул  над  головой,  и  оглушительный  рев,  как
будто  рушились  гигантские  здания,  и  скрежет  металла,  и  грохот
волны,  ударившей  о  борт,  —все  смешалось  мгновенно,  и  Петр  по¬
летел,  полетел  куда-то  в  глубину  разверзшегося  неба...
 КАМЕНЬ
 Женщины  стояли  у  залива.  Марфа  подошла,  как  всегда,
неторопливо,  стала  у  берега,  скрестила»  на  груди  руки.  Валы  нака¬
тывались,  шумя,  вороша  песок.  Серебряно-черные  тучи  купались
в  мутной  воде.  •
 79

Женщины  стояли  у  залива,  повязавшись  платками,  накинув
на  плечи  байковые  шали.'  Они  смотрели  в  море,  и  Марфа,  не
глядя  на  них,  еще  к-а  ходу  признала  всех,  с  кем  пройдены  были
ненастные  годы,  кого  еще  сохранила  жизнь;  и  тех,  кто  был  помо¬
ложе;  и  детей,  что  держались  за  их  подолы;  и  подростков,  кончив¬
ших  смену,  пришедших  с  «фактории».
 Женщины  стояли  молча,  но  Марфе  нетрудно  было  угадать,
о  чем  они  думали,  кого  ждали.  Фекла  Пернатова  совсем  погнулась,
сморщилась.  Лицо—как  печеное  яблоко,  руки  сухие,  костлявые,
намечались  под  рукавами  миткалевого  платья.
 — 	«И  сколько  ей  лет,—  подумала  Марфа  и  не  могла  подсчи¬
тать,  сколько  лет  Фекле.  —Ждет.  Прохора  ждет  —куда  уж  на  берег
ходить,  ветер...»
 Ветер  ударил  по  лицу,  прошелся  шквалом,  взметнул  концы
шалей,  и  Марфа  увидела  вдруг,  за  плечом  Феклы,  и  Авдотью
Ивановну,  и  Анну  Дорофеевку,  и  вновь  подумала:
 — 	«Ждут!  Кого  и  ждать:  мужей  море  давно  унесло...»
 И,  словно  застыдившись,  смущаясь,  поняла:
 — 	«Девок  своих  ждут.  Девки-то  их  в  море...»
 Ветер  налетал  на  камень,  на  скалистые  излучины  берегов,
нес  над  валами  брызги,  срывая  пену  гребней.  Капли  соленой
воды  ложились  на  лица,  но  женщины  не  замечали  их,  не  смахи¬
вали.  Оци  стояли  у  самой  воды  на  сыром  песке,  языками  ухо¬
дившем  в  море,  как  будто  боялись  отойти,  стать  поодаль  от  моря:
так,  им  казалось,  были  они  ближе  к  тем,  кого  ждали.
 Песок  зашуршал  за  спиной  Марфы,  кто-то  обходил  ее  лег¬
кими  шагами,  и  Марфа  забеспокоилась,  перестудила  с  ноги  на
ногу:
 — 	«Любовь!  Мальцова—отца  ждет».
 Еще  до  рассвета  ушли  в  море  рыбацкие  боты.  Проплыли  за¬
лив,  скрылись  за  каменным  горлом,  и  пусто  стало  в  заливе.
 Не  так  уж  крепка  погода:  хоть  ветер  и  шквалист,  да  перемен¬
чивы  ветры  в  Териберке.  И  валы  не  так  велики  —в  такую  погоду
только  и  ходить  рыбакам.  Боты  крепки,  снасть  надежна).  Никогда
прежде  не  вышли  б  морячки  к  такой  волне,  и  не  видел  бы  берег
такого  обилия  платков  и  глаз,  пытливо  взнесенных  над
морем.
 — 	Война,  ой,  война,  —сказал  кто-то.
 Никто  не  подхватил  слова,  как  будто  гнали  его  от  себя  люди,
стоявшие  на  берегу.  Оно  потонуло  в  посвисте  ветра,  рассосалось,
ко  в  сердце  Марфы  дрогнуло  что-то;  она  покосилась  вправо,  куда
убегали  пестрые  платки,  и  прошептала:
 — 	Петюша...
 И  поняла,  что  напрасно  пришла,  напрасно  ждет:  хоть  и  прий-
дут  боты,  все  до  одного,—Петра  с  ними  не  будет?
 80

Фекла  проковыляла  к  ней,  чуть  коснулась  руки,,  сощуренными
глазами  метнула  на  море:
 — 	Ишь,  в  камень  бьет!
 — 	И  как  это  наши  там?  —сказала  Марфа.
 — 	Своево-то  нет  тамо-то,  —  вздохнула  Фекла.  —Твой  на  броне-
ном,  поди,  ходит.  Вот  Проша...
 — 	Все  там  наши,  —сухо  сказала  Марфа,  —о  всех  сердце  болит.  •
 — 	Мин-ны,—раздельно  проговорила  Фекла.  —  Мин-ны,  страшнее
нет...
 И  Марфа  услышала,  как  всплакнул  кто-то  слева:
 — 	Господи,  ты,  батюшко,  обереги  ты  их...
 И  побежало  по  берегу  шопотком,  как  рокот  морской,  как
uiyinyKzfche  волны,  ползущей  по  камню,  то  жалобное,  то  сухое  к
твердое  в  испытаниях:
 — 	Сохрани  ты  их,  морюшко...
 — 	От  мин  убереги...
 — 	Как-то  они  там,  родные?
 — 	Свежеет  ветер.
 — 	Мин-ны...  Как  по  такому  морю  и  ходить?..
 — 	Сохрани  ты  .их...
 И  снова  замер  берег.  Ветер  притих.  Волна  ровнее  ложилась
раскатом,  по  мелкому  камню,  по  териберским  пескам.  И  так
грузна,  так  неуемна  была  эта  вдруг  наступившая  тишина,  что
Марфе  показалось,  будто  стоит  она  не  у  моря,  а  у  покойника.
Стоит  и  дух  перевести  не  может.
 — 	Петюша,  —хотела  она  сказать  и  поднесла  к  глазам  бахром¬
чатый  уголок  шали.
 — 	Проша,  Прошенька..  .  —  шептала  Фекла,  —  Ишь,  ни  бота  нет!..
 Был  уже  поздний  вечер.  Сизая  дымка  стлалась  по  скалам.
 Если  б  не  тучи  —солнце  катилось  бы  над  ними,  все  ж  веселей
было  бы  ждать.  Но  тучи  сплошь  покрывали  небо.  Вдали  они  сли¬
вались  с  морем,  с  изъеденными  вершинами  камерных  мысов.
И  глазу  казалось:  стал  поперек  залива,  загородил,  закрыл  ход
рыбацким  судам  камень.
 — 	Солнце  вчера  како  было,  —вдруг  твердо  сказала  Фекла.—
Кругом  в  багрянце.  К  крови  солнце  это.  К  крови  большой.
 Марфа  вздрогнула,  замерла,  плотней  запахнулась  шалью:
 — 	Полно-те,  Фекла  Дмитревна!!..
 — 	К  крови,  —повторила  Фекла.
 — 	Полно-те,  Фекла  Дмитревна,  не  сули  горя,  —повторили
сзади,  и  Марфа  узнала  голоса  Матвея  и  Манефы.
 — 	Что  о  крови,  —сказала  еще  Манефа.  —Без  праведной  крови
мир.  видать,  не  омоется.  Что  ты,  Фекла  Дмитревна?
 — 	Наша  она  кровь,  —вздохнул  Матвей,  —видать,  время  ее  тре¬
бует:  что  ты  о  крови,  Дмитревна?
 6
 81

— 	Ишь,  камень  облаком  обошло,  —сказал  кто-то  —  будто-то  за¬
лиз  запер.
 — 	Камень,  —со  вздохом  повторил  Матвей.
 — 	«Камень,—подумала  Марфе-,  —кругом  камень,  и  на  сердце
тО’-же...»
 Она  вспомнила  Варнаву:  где  это  он,  сыночек  ее,  за  камнем
успокоился?
 — 	А  итти  в  море  —как  не  итти!  —  сказал  кто-то.
 — 	Что  ж  те  камень!  I  Камень  обойти  —  вояк  малец  знает...
М'ин-ны  —  это  вон...
 И  вновь  побежало  по  берегу:
 — 	Мины!..
 — 	Соколики-то  каши...
 — 	Сохрани  их...
 И  чей-то  голос,  перекрывая  вздохи  и  причитанья,  веско'  поло¬
жил  слове:
 — 	Тяжкое  время:  что  ж  ты  сделаешь  —земля  родная  требует:
как  по  такому  морю  не  ходить.  Крепись,  милой!
 То  говорил  Серапионыч.  Рыжеусый  председатель,  Филипп
Серапионыч  стоял  позади  Марфы,  его  рука  в  шине  была  на  пере¬
вязи,  глаз  забинтован.
 — 	«Мужики  на  берег  сошли,  —подумала  Марфа.  —В  годах
Филипп,  на  флот  не  взяли  —с  посудинкой  на  мину  наскочил:  как
и  цел  остался?  А  тоже  пришел  —больно  уж  о  людях
печется..  .>>
 Она  вздохнуу\а  глубже.  Ей  стало  спокойнее,  легче,  как  будто
отвалил  кто-то  от  сердца  камень.
 — 	«Тяжкое  время,  —повторила  она  про  себя,  —что  ж  ты  сде¬
лаешь:  ходить  надоить!..»
 И  вдруг  такой  сильный,  звонкий  такой  голос  прошел  над  ее
головой:
 Ой,  идут!  Ой,  иду-ут!..
 — 	Пташенька!  —  вскрикнула  Марфа  и  захлебнулась  своим
криком.
 '  Вдали,  у  каменного  горла,  что-то  чернело,  но  она  не  могла
разглядеть:  суда  ли  это?
 — 	Девять!—кричали  справа.
 — 	Одиннадцать!.  .  —  кричала  Пашенька.
 — 	Одиннадцать,  наши  все...
 — 	Девять!
 — 	Где  девять  —одиннадцать!
 — 	Ну,  ясно,  идут.
 — 	Сохрани  их,  господи...
 Вдали,  от  серого  камня,  на  больших  скоростях,  шли  к  берегу
тяжело  груженные  рыбой  тёриберские  боты.
 82

МОГУЧ,  КАК  МОРЕ
 К  утру  погода  утихла.  Бее  спокойнее  приходила  на  берег
волна.  Облака  лежали  над  капнем  серым  налетом,  вода  казалась
стальной.
 Лихая  «Пятерка»  Савелия  Петровича  прогарцевала  по  заливу.
Глядя  ка  строгий,  подтянутый  нос  катера,  старики  переминались
к  а  месте:
 — 	Soh  волну  секет—первый  по  ходу!..
 — 	Километров  тридцать,  поди,  за  день  отмеряет...
 — 	А  то  как!  —вздыхали  бабы.
 Савелий  Петрович,  приосанясь,  прохаживался  по  палубе:  он
знал  —с  берега  следят  за  его  «Пятеркой»,  любуются.
 Соколиным  взглядом  окидывал  Савелий  Петрович  залив,  каме¬
нистые  берега,  снасти  на  борту,  команду.  Павел  Семерной,  брат
Василия,  семнадцатилетний,  широкогрудый,  стоял  у  штурвала.
Филиппка,  младший  из  Петрушковых,  заломив  зюйд-вестку  за  ухо,
сидел  у  кормы  и  простодушно  улыбался  чему-то.  Рядом  с  ним,
грызя  стебелек,  сорванный  на  берегу,  сидела  Любовь.
 Савелий  Петрович  посмеивался  в  усы:
 — 	Хоть  в  море  не  ходи  —шутка  ли  дело!  Этакой  бот  в  простой
ставить,  куда  гоже!
 Он  лукаво  подмигивал  Любови.
 — 	Ничего,  Любонька,  выстоишь:  поослабла  малость,  да
море  тихо  —вынесешь,  не  срывать  же  промысел,  коль  рук
нехзатае,т.
 Людей  нехватало  у  Мальцова.  Анна  Степановна,  племянница
Вадима  Петровича,  что  ходила  теперь  на  «Пятерке»  ловцом  пер¬
вой  руки,  вдруг  занемогла  на  берегу:  некому  было  итти  в  море;
с  трудом  упросил  Савелий  Петрович  директора  «фактории»  от¬
пустить  на  день  дочь—Любовь:  не  простаивать  же  у  причала
«Пятерке»  в  рыбацкую  страду!..
 Еще  низко  брело  за  облаками  солнце,  когда  в  первый  раз
за  выход  команда  Мальцова  выбрала  яруса.  Улов  был  обилен»
треска  крупная  на  подбор.
 — 	Косяк  ядреный!  —говорил  Савелий  Петрович,  —Самая  рыб®,
только  бери!
 К  полдню  вновь  выметали  снасть  и  легли  в  дрейф.  Наста-
вали  мертвые  часы  до  высмотра  снастей.
 — 	Теперь  поотдохнем,  батько,  часок,  —сказал  Павел,  уклады¬
ваясь  на  разостланный  армяк.  —Сосни,  ночь-то  не  спал,  все  бегал.
Разбужу.
 Мальцов  посмотрел  на  дочь:  она  вновь  сидела  на  корме,  при¬
держивая  рукой  поврежденное  плечо,  не  слушая  филиппкины
шутки.

— 	«Эх,  плечико  болит,  руку  не  в  полную  меру  подымает»,—
подумал  старик.
 Он  отошел  к  каюте  —терять  силы  понапрасну  не  следует;
сон  стал  редким  в  путину;  никогда  еще  так  мало  не  спал  Саве¬
лий  Петрович  за  свою  жизнь:  выход  за  выходом  на  промысел
совершали  теперь  ловцы  бессменно.  Укладываясь  на  овчины,  он
слышал,  как  говорил  Павел:
 — 	Любонька!  Ложись  давай,  что  в  море  глядишь,  все  глаза
повыглядишь!  Ждешь  кого,  что  ли?
 Бот  лежал  в  дрейфе.  Широкие  площади  серой  воды  то  при¬
подымали  его,  то  падали  вниз  за  бортом,  покачивая,  как  люльку.
Филиппка,  весь  в  крупных  веснушках,  огненно-рыжий,  счищал
с  рук  рыбью  чешую,  поглядывая  на  Любовь,  улыбался.  Но  Любовь  и
не  глядела  на  него:  тоже  сосунок  заигрывает,  шутками  развлекает!
 — 	А,  ну,  и  верно,  соснем!—крикнул  из  каюты  Мальцов.  —  Силы
беречь  надо.  Теперь  все,  как  на  фронту  мы,  сон  и  совсем  забыли,
военная,  так  сказать,  дислокация  у  Had!..
 — 	А,  ты,  батько,  что  о  войне  рассказал;—вскрикнул  Филиппка.—
Видел,  поутру  ты  с  капитаном  из  Мурманска  говорил:  бьют  все
наших?  Ишь,  с  Териберки  одной  сколько  убили,  и  Семерного
Васю,  и  брата  моего...
 — 	Всех  не  перебьешь,  —сказал  Мальцов.—Народ  —он  велик.
Он,  что  волна  на  море:  одна  падет,  другая  встанет.  Девятая,  того
гляди,  настигнет,  сомнет.  Народ  —он,  что  море.
 Савелий  Петрович  снял  сапог  и  туго  обматывал  портянкой
суровую  штанину.
 — 	Победим,  все  ж,  —сказал  Павел.
 Мальцов  зевнул,  прикрывая  рот  свободной  рукой:
 — 	Разве  народ  осилить?  Коль  веру  он  в  себя  хранит,  ни  ввек
не  осилить.
 — 	Известно!  —крикнул  Филиппка.
 Мальцов  надел  сапог  и  стал  переобувать  второй.
 — 	Вон,  браток  твой  погиб,  Федя-то,  героем  погиб,  а  уж  ты,
Филиппка,  ему  в  смену  выходишь.  Петр  Куим  за  Варнаву  знатно,
надо  быть,  мстит:  недаром  комсомолец.  Павел  с  весны  за  Васи¬
лия  встанет.  Как  море  он,  народ:  не  иссушишь!  Море,  сынки,
могуче.
 — 	Эй,  батя!  —вдруг  подымаясь,  сказала  Любовь.  —Что  это
в  воде  темнеет—акула?  .;
 — 	Где  акула,—потягиваясь,  протянул  Павел,  —  померещилась
тебе,  Любаша...
 — 	Вон,  опять  всплыла!  —крикнула  Мальцова,  —Черная,  вон.
 Широкая  полоса  воды  падала  эв  бортом,  и  Павел  тоже  увидел
 теперь  высоко  на  ее  изломе  черную,  длинную  тень  —не  то  бревно,
не  то  рыбу.
 84

Тень  медленно  поворачивалась  на  месте  и  острый  нос  ео
вздрагивал  н*а  зыби.  Потом  он  обернулся  к  боту,  словно  прицели¬
ваясь  в  его  обшитый  железом  борт,  и  тень,  то  зарываясь  и  при»
тухая  в  пучине,  то  поблескивая  у  поверхности,  потянулась
к  корме  катера.
 — 	Мина!  —почти  одновременно  вскричали  Павел  и  Филиппка,
бросаясь  к  борту.
 Мальцов,  держа  в  одной  руке  сапог,  с  проворством  подростка®
выбежал  из  каюты.  Замерев  на  мгновение  на  месте,  он  вдруг  за¬
махал  сапогом,  закричал,  и  голос  прошел  над  палубой,  твердый
и  непрекословный,  как  во  время  шторма.
 ~  Включай  мотор*!  Багры,  Любка!  Багры  живо,  взорвет!..
 И  тут  же,  с  досады,  швырнул  в  каюту  сапог:  чрезмерно
быстро  приближалась  к  борту  зловещая  тень.
 — 	«Поздно  багры!  Поздно,  —мотор:  Магнитка!»  —подумал  он,  по¬
глядел  на  Филцппку,  и  Филиппка  прочел  в  глазах  старика  неист¬
ребимую  злобу.
 Одним  рывком  сорвал  с  себя  Филиппка  сапоги,  сбросил  бре-
зентовик  и  кубарем  перемахнул  через  борт.
 Он  попал  в  ту  узкую  полоску  воды,  что  отделяла  еще  это
скользкое  чудовище  от  катера;  руки  Филиппки  скользили  по
гладкой  его  поверхности,  он  упирался  ногами  в  скользкое  железо
борта,  ?кользил,  пытаясь  взобраться  на  широкое  стальное  тело,
отвести  от  родного  своего  судна.
 Под  силой  толчка  и  вдруг  набежавшей  волны  он  ушел  с  голо¬
вой  в  воду,  вместе  с  оперением  хвоста,  за  которое  уцепился
теперь  руками,  и  вновь  вынырнул  у  самой  кормы  бота*.
 — 	Обороняй  нос,  отпихивай!—кричал  сверху  Мальцов.  —Нос
отводи,  Филиппко-о!..
 Он  был  теперь  где-то  непомерно  высоко  -Филщппке  казалось:
у  самого  неба;  борт  катера  обнажился,  окрашенный  в  зеленомголу-
бой  цвет,  и  Филиппка,  подымаясь  вместе  с  шипящей  волной,
стремился  вновь  упереться  ногами  в  это  зелено-голубое  железо,
отвести  от  катера  нежданную  гостью.
 Сверху  баграми  ему  помогали  Мальцов  и  Любовь,  Поровняв-
шись  с  краем  борта,  Филиппка  ухватился  за  него  левой  рукой,
но  оперение  выскользнуло  из-под  пальцев  правой  руки,  и
Филиппка,  не  рассчитав  силы,  вновь  ушел  под  воду.
 Когда  он  выплыл  и  ухватился  руками  за  борт  катера,  ему
показалось,  что  выстрелы  трещат  над  морем,  но  тут  же  он  цонял,
что  Павел  включил  мотор.
 Бот  резко  потянуло  к  берегу,  но  берег  все  еще  был  далек,
а  назойливая  1*>стья,  разворачиваясь,  вновь  двигалась  на  корпус
рыбачьего  судна.
 Савелий  Петрович,  вытягивая  над  водой  багор,  кричал  Любови:
 85

— 	Конец  Филиппке  подай,  затонет!
 Команда  рывками,  несуетно  проносилась  над  головой  Филиппин:
 — 	Тихий  ход,  к  мелям,  Павел,  к  заливу!
 Филиппка  схватил  «конец»  —прочный  пеньковый  тросе,  искусно
поданный  Любовью.
 v  —  Вяжи  вокруг  себя!-командовал  Мальцов.  —Под  руки  вяжи!
 «Конец»  был  мокрый,  он  скользил  в  руках,  но  'Филиппка  'ёсе
же  обмотал  его  вокруг  себя,  пропустил  под  руками,  закрепил
узлом.
 Любовь  крепко  держала  пеньковый  тросе,  проворно  выбирая
его,  когда  волна  приподымала  подростка,  и  подавала  вниз,  когда
Филиппка  опускался  вдоль  борта.  Это  облегчило  Филиппке  пре¬
бывание  в  воде  —теперь  ему  удалось  грудью  навалиться  на  этот
смертоносный  пловучий  снаряд:  отталкиваясь  ногами  от  катера,
он  легче  удерживал  его  на  расстоянии  от  зелено-голубого  борта,
становясь  как  бы  подвижной  прокладкой  между  судном  и  плозу-
чим  снарядом.
 — 	Держись,  Филиппко?  —кричал  Мальцов,  помогая  ему  багром,
который  все  срывался,  соскальзывал  в  воду.  —Держись,  отбуксуем
к  мелям,  нос  обороняй,  отводи,  скоро  мели!..
 Вода  холодила  Филиппке  руки,  ноги  становились  неподвиж¬
нее,  тяжелее,  но  он,  казалось,  не  замечал  этого:  все  зависело  от
него,  Филиппин  —  жизнь  «Пятерки»,  жизнь  старика,  Павла,  Любови.
 Ему  вспомнился  вдруг  Федор,  брат,  которого  он  любил  и
боготворил,  как  героя;  и  то,  как  весело  рассказывал  Федор  о  труд¬
ностях  морских  путей;  и  то,  как  просто  сказал  он  матери:
 — 	Что  ты,  мать,  страшного  на-море  нет,  это  те1бе  —не  суша!
 — 	Это  тебе  не  суш-нй  —крикнул  он  и  почувствовал  под  ногами
песок.
 Еще  один,  другой  раз  приподняло  на  легкой  волне  Филиппку.
Он  увидел  Мальцова  и  Любовь,  спешно  скидывавших  на  палубе
брезентовики.  Бот  вдруг  усилил  ход  и,  развернувшись,  ушел
мористей.  Новая  волна  приподняла  Филиппку  и  покатила  по  мели,
то  подкидывая,  то>  прижимая  к  песку.
 На  мгновение  ему  показалось  —кто-то  навалился  на  него,  сда¬
вил  грудь.  Он  рванул  рукой  за  узел  тросов  и  потерял  на  мгнове¬
ние  небо  и  воду,  которую  все  время  ощущал  вокруг  себя.
 Потом  он  увидел  себя  сидящим  на  отмели;  рядом  с  ним,
улегшись  на  свежем  песке,  поблескивала  торпеда;  Любовь,  подо¬
брав  юбку  выше  колен,  бежала  к  нему  ш>  воде;  Савелий  Петрович,
тяжело  подымая  ноги,  нес  на  плече  запасной  якорь.
 Они  подошли  к  Филиппке  и  молча  стали  обвязывать  тяжелый
корпус  троссами,  заносить  якорь.  Они  обмотали  1&ньковые  концы
вокруг  тяжелых  камней,  лежащих  поодаль,  вернулись  к  подростку,
Филиппка  попрежнему  неподвижно  сидел  на  отмели.

Ну,  герой!  —пробасил  Савелий  Петрович,—  накрепко  сзиныо
закрепили,  теперь  не  будет  страшна*  ботам  нашим.
 Он  помог,  вместе  с  дочерью,  подняться  Филиппке  и  повел  его
по  воде  к  «Пятерке».
 ..  .Павел  поджидал  их  у  борта.  Он  перенял  на  руки  Филиппку,
.крепко  прижал  к  груди.
 — 	А,  и  герой  ты!  —сказал  Павел,  —как  и  надоумило  броситься.
 — 	Ничего  не  герой,  —вяло  проговорил  Филиппке.
 Теперь  Есе  тело  ныло  у  Филиппки.  Зубы  выстукивали  лихо¬
радочную  дрожь.  Он  снимал  в  каюте  свою  спецовку  и  все  не  мог
выдернуть  руки  из  набухших  грубых  рукавов.
 — 	А,  ну,  дай  ему  водки,  Любаша1!  —крикнул  Мальцов.
 — 	Домой,  что  ли,  пошли?-спросил  Павел.
 Но  Филиппка,  отпив  из  чашки  вина,  крякнул,  как  бывалый
рыбак.
 — 	Куда  домой!  —сказал  он,  стараясь  преодолеть  дрожь.  —Разве
снасть  в  море  бросим?  Вертайся  к  ярусам;  ужо  на  деле  согреемся.
 Павел  прошел  к  мотору,  дал  газ.
 Катер  загудел,  колыхнулся  и  медленно  пошел  в  море,  прямо
 на  кубасы,  казавшиеся  издали  с  булавочные  головки.
 »
 ПОМОРЫ
 Матвей  все  чаще  говорил  М<арфе:
 — 	Ладный  Петр:  пишет!  Значит  —цел,  и  душа  по  нем  меньше
болит,  покойна.
 Он  поздно  возвращался  теперь  домой.  Родина  —мать.  Плачет
мать,  не  вытерпишь,  пойдешь  к  ней,  утешишь.  Поможешь  делом,
советом.  Плакала  мать-родина  Матвея  Куима,  и  не  усидел  дома
Матвей,  одел  рабочую  блузу,  пошел  в  «факторию»  помочь  сове¬
том  и  делом.
 Так  шли  облака  в  небе.  Так  шло  солнце  вдоль  свода,  дни  и
ночи  напролет.  Так  ветер  шел  и  гнал  валы  к  берегу.  И  ни¬
кто  не  спрашивал:  к  чему  идут  облака,  солнце  катится  по  небу,
ревет  ветер?  Никто  не  спросил  и  Матвея:  зачем  он  пришел
в  «факторию»?
 Матвей  стоял  бригадиром  и  солил  рыбу.  На  бочках  сверхпла¬
нового  засола  девчата  писали:
 «В  подарок  Красной  Армии  и  Флоту».
 Матвей  любовно  похлопывал  рукой  по  бочкам.  Грузно  думал:
 — 	«И  моя  рука  здесь  участна...»
 Парни  ушли  во  флот,  в  армию,  соколами  реяли  в  воздухе.
Бережных  писал  родным  с  фронта:  награжден  медалью.  И  Матвей
не  раз  говорил  Марфе:
 — 	Петя  наш  тоже,  знать,  красный  орден  получит.
 87

Марфа  вздыхала:
 — 	Жив  будет  пусть  и  честен.
 Но  Матвей  не  унимался:
 — 	Не  такой  род  наш  Куимов  —получит  орден!
 Девки  териберские  шли  санитарками,  а  те,  что  остались,—
заменили  парней.  Вместе  с  рыбаками  выходили  они  в  море,
тащили  с  глубины  рыбу.  И  рыбой  вновь  обилен  был  год.
 Нередко  и  Марфа  говорила  теперь:
 — 	Вон  Фекла  и  та  в  посудницы  пошла,  —в  столовой,  говорит;
тоже  народ  нужен.  Вера  в  городе'  рыбу  режет,  а  я,  что  ж  я-
хуже?  Пойду  в  ясли.
 И  все  не  решалась,  все  мешало  что-то.  То  Пташка  болела,  то
Матвей  кашлял.  Но  пришел  день,  поправились  все  в  доме,  и
пошла  Марфа  в  ясли:
 — 	Своих  больше  нет,  дай  хоть  чужих  понянчу:  отцы,  чай,
в  воинстве.
 В  тот  самый  день,  когда  ушла  Марфа  в  ясли,  зашло  в  Тери-
берку  рыбацкое  судно  и  привезло  морячка.  Был  морячек  молод  и
изувечен:  как  на  воде  »  полсуток  продержался  —и 	сказать
 трудно.
 Рыбаки  снесли  раненого  по  сходням,  и  Пташка,  —а  уж  всегда-то
сна  была  тут  как  тут*!  —  узнала  в  нем  своего  дядю.
 Опрометью  она  побежала  к  бабке,  переполошила  Териберку:
 — 	Дядь-Петю  привезли!
 Марфа  не;  всплакнула,  окаменела,  ровной  походкой  прошла  по
Териберке  и  застала  сына  на)  старой  своей  постели  —не  то  немого,
не  то  мертво-недвижного.
 — 	Знать,  умрет,  —сказала  Фекла,  еще  до  Марфы  приковыляв¬
шая  к  Куимам.
 — 	Весь  изломан1!  —говорили  соседи.
 И  только  Пашенька-Пташка  упорствовала:
 — 	Ой,  выживет  дядь-Петя!
 Матвей  тоже  не  проронил  слезы,  но  весь  обмер,  посуровел.
Старикам,  жалостливо  смотревшим  ему  в  глава,  говорил  сухо:
 — 	Рыбу  нашу,  море  наше,  берег  наш  разве  отдать  можно?
Жизнь  нашу  —разве  от  ней  откажешься?  То  и  Петя  пошел.  Не-
можно  землю  нашу  отдать.  Плох  Петр,  а  жив  будет.  Роду  на¬
шему  не  пора  еще  сойти.
 Вера  его,  казалось,  передалась  Петру.  Прошли  недели,  сын
заговорил,  медленно,  как  будто  забывал  слова.  Кости  на  ногах
срастались,  и  шрам  у  виска  стягивал  рубец.
 — 	Ой,  выживет  дядь-Петя!—вскрикивала  Пташка.
 Прошли  еще  недели,  и  много  горя  и  первые  радости  побед
принесли  вести  из  Мурманска-города.  Вместе  с  ними  стал
оживать  Петр.
 88

Теперь  он  приподымался  на  локоть,  полулежал,  подолгу  к
молча  глядя  в  окно  на  залив.  И  Марфа  подолгу  просиживала
рядом  с  сыном,  кормила  поморской  ухой,  с  балкой,  а  целебней
того  что  еще  есть  на  свете?
 Матвей  приходил  усталый,  глядел  на  сына,  и  словно  рукой
снимало  с  него  усталость.
 —  Кровь 	поморская  —руда-кровь,  —говаривал 	он,  —с 	такой
 кровью  от  ран  не  помирать.
 Он  шутил  с  Петром,  но  сын  не  отзывался  на  шутки,  —  как-будто
тугая  дума  теснила»  ему  грудь.
 — 	Что-й,  Марфа?  —спрашивал  Матвей  жену.  —Мается  чем  сын.
наш?..
 Марфа  молчала».  На  утро  вновь  на  «факторию»  уходил  Матвей;
Пташка  бежала  в  школу;  и  длинные  утренники  была  Марфа  одна
с  сыном.
 Как-то  Марфа  сказала:
 — 	Петюша,  до  соседки  схожу.
 Пошла,  заговорилась  с  соседкой,  вернулась  и  вдруг  заволно¬
валась,  как  девочка  взбежала  на  крыльцо,  открыла  дверь,
а  в  избе  стоит  у  петровой  кровати  астраханка.
 —1  Сиди  уж,  —  сказала  Марфа  и  отошла  к  печке,  —не  буди
только.
 Петр  спал  долго,  неспокойно,  и  Марфа  видела,  как  бережно
все  прикрывает  сына  Любовь.
 Потом  сын  проснулся,  застонал.  Марфа»  затревожилась,  притаи¬
лась  у  печи,  и  все  ее  существо  перешло  в  слух.
 Долго  молчали  они  за  пологом,  Петр  и  Любовь.  '
 — 	Ты?  —спросил,  наконец,  Петр.
 — 	Я,  —сказала»  она,  —я,  Петя.  Любовь  я...
 И  заплакала.
 И  больше  они  ничего  не  сказали  друг  другу;  и  только
плакала  Любовь,  всхлипывая,  как  ребенок.
 — 	Ой,  горе  мне,  —вздохнула  мать,  —навредит  Петру  она.
А  девку  тожь  жаль,  видать  —любит.  Да  и  шрамина  какая  на
щеке,  господи*!..
 К  полдню  Любовь  ушла,  и  с  М-арфой  не  попрощалась.
А  вечером  Петр  позвал  мать:
 — 	Мамка»,—сказал  он  и  поглядел  в  глаза,  —знаешь?
 И  в  глазах  его  было  что-то  от  прежнего  Петра.
 —  Знаю  уж,  сын  непокорный,  —  сказала  Марфа  и  вдруг  за¬
плакала.
 — 	Что  это,  мамка?  —сказал  Петр,  —что  плачешь?
 Он  погладил  своей  грубой  рукой  белую  руку  Марфы.
 — 	Кораблик-то  долбанули,  мать?
 Но  Марфа  плакала.
 89

— 	Еще  жить  станем,  рыбу  промышлять  будем,  —схавал  он.
 Но  Марфа  все  плакала,  причитала:
 — 	Ой,  Петя...  Петюша...
 — 	Ну,  ну,  мать,  —сказал  он  и  приласкался,  как  маленький.  -
Легче  мне,  мать...
 — 	Легче?  —переспросила  она,  утихая.
 — 	Легче!  —Петр  прищурил  глаза,  потянулся.  —И  еще,  мать,
сказать  тебе  надо.  Знаешь,  мать...
 И  Марфа  вновь  сказала:
 — 	Знаю.
 — 	А  придет  она?  —спросил  он,  и  лицо  его  задергалось,
заходило.
 Мать  кивком  наклонила  голову,  и  Петр  повторил:
 — 	Придет?.  л
 У  двери,  скидывая  куртку,  стоял  Куим.  Пташка  дергала  его
за  рукав,  шептала:
 — 	Да  ты  не  проговорись,  дедка...
 Марфа  строго  взглянула  на  внучку.
 — 	«Уж  все  знает  девка!  —подумала  Марфа,  —куда  смекалистая!»
 А  Матвей  оправлял  тем  временем  волосы,  улыбался.
 — 	Оно  одно  слово  —поморы,  —говорил  он,  придерживая  Пашу
за  лямку  передника.  —Это  народ  не  пестряк  тебе  какой  —крепкой
народ!  Душа  из  тебя  вон  —все  добудет.  Со  дна  моря  добудет'!  Вон
Прохор  старик,  а  сколь  рыбы  упромыслил!  И  ты,  Пташка,  не
думай  эт-так!  Как  лес  крепежной  он,  поприглядись-ко!
 И,  подойдя  к  сыну,  весело  крикнул:
 — 	Добрый  день,  сынок!
 МОРЮШКО-МОРЕ
 Кончились  летние  месяцы,  на  Териберке  готовились  к  осен¬
нему  лову.  Старики  смотрели  на  свинцовую  воду,  вздыхали:
 — 	Быть  войне,  знать,  долго.
 Редко  кто  отсиживался  теперь  в  избе:  рук  нехватало  на  про¬
мысле,  старики  (И  подростки  шли  на  суда  и  в  «факторию».
 — 	Мы,  старики,  еще  можем!  —усмехался  Матвей.—Крови  еще
поосталось  в  жилах,  сила  в  руках  не  выдохлась,  время  ль  на
печи  сидеть!..
 Он  словно  помолодел,  взгляд  его  стал  орлиный,  дни  и  нрчи
проводил  он  в  засольных  цехах,  шутил  с  девчатами,  учил,  ворчал,
щупал  боченки  с  сельдью  —плотно  ли  уложена?
 Пашенька  с  середины  лета  уперлась  на  своем:  в  школе
занятия  начнутся  поздно,  а  цеха  пустуют,  рыба  залеживается  —
что  ж  ей,  Паше,  не  пойти  в  «факторию»,  не  помочь  старикам  и
бабам.  Или  зуйком  почему  не  пойти  в  море,  наживку  на  крючки
насаживать.
 90

Марфа  долго  противилась  —нужно  поокрепнуть  после  болезни,
много.^  ль  силы  в  тщедушном  теле  внучки?  Успеет  еще,  нарабо¬
тается  за  жизнь.  Но  Паша  не  уступала
 — 	Что  я  —маленькая?  —вскрикивала  она.  —Ты,  бабуля,  в  мои
годы  какой  засольщицей  была!
 Тайком  от  бабки  Пашенька  написала  в  Мурманск  письмо,
просила  мать  разрешить  и  ей,  Паше,  войти  полноправной
в  рыбацкую  семью,  своими  руками  помочь  родине.
 Вера  разрешила  Паше  работу  в  цеху,  и  Марфа,  скрепя
сердце,  отпустила-  внучку  в  «факторию».  Теперь  вместе  с  дедом
работала  Пашенька,  и  Матвей  не;  мог  наглядеться-нарадоваться
на  ее  ловкие,  проворные  руки.
 — 	Эх,  Пашк-ае-Пташка,  егоза  ты  заморская!  —покрикивал  он,—
вся  в  отца,  в  мать  пошла,  внученька...
 К  осени  пошли  штормовые  дни.  Штормы  были  крутые,  они
налетали  как  смерчи,  нежданно,  играли  суденышками,  как
пером,  смирялись  и  вновь  налетали.  Погоды  стояли  на  редкость
неровные.  Люди  выматывались,  худели;  и  ст-ало  казаться
Филиппу  Серапионовичу  —  устает  народ,  падает  духом,  а  впереди  —
работы  не  оберешься,  взавал  работы,  планы  против  довоенных
куда  больше.
 И  загрустил,  захмурел,  насупился  сам  Филипп  Серапионович.
 Бригада,  в  которой  работал  Матвей,  вышла  за  летний  сезон
на  первое  место,  а  бот,  на  котором  работал  когда-то  Петр,  —  золотая
«Девятка»,  —плелся  теперь  где-то  на  седьмом-шестом  месте.  Не
лучше  шла  и  «Семерка»,  о  которой  все  еще  говорили  «Бережноз-
ская»,  хотя  Селиван  Бережнов  давно  уже  воевал  на  фронте.
 — 	Ты,  отец,  —сказал  однажды  Петр,  с  палочкой  в  руке  прико¬
вылявший  к  «фактории»,  —ты,  отец,  и  Любовь  мою  обогнал,  а  уж
на  что  она  на  работе  прытка!..  Ты,  отец,  что  конь  наезжанный:
лет  много,  а  везет  добро!..
 Матвей  с  тихой  улыбкой  взглянул  на  .сына.  Все,  о  чем  ни
говорил,  что  ни  делал  теперь  Петр,  вызывало  в  отце  умиление:  и
потому,  что  тверд  был  в  своих  поступках  Петр,  и  потому,  что
од,ин-одинешенек  остался  он  из  сыновей,  да  из  всего  Куимова
рода.  А  роду  должно  было  расти,  цвести,  разветвляться,  хорошеть.
 — 	Эк,  тЫ  это,  Петруша,  подхватил!  —проговорил  Матвей.—
Ровно  подстегиваешь:  работай,  работай,  мол,  отец,  а  то  бабы
тебя  обгонят.  А  только  про  Любовь  так-то  ты  не  думай:  женка
у  тебя,  ой,  куда  дельная  будет...  Ой,  куда!  Ей  бы  подсобниц
покрепче  —  ни  в  раз  не  обогнать  нам...
 Он  хотел  еще  о  чем-то  сказать,  увлеченный  похвалой  сына,
но  Петр  наморщил  лоб,  остановил  отца.
 — 	Серапионыча  не  видал?  —спросил  Петр.  —Серапионыча  мне
повидать  надо.
 91

— 	В  правление  Серапионыч  прошел,  —сказал  отец,  —туда  что  ль
 сходишь,  -а  то  Пташку  спошлю,  трудно  тебе,  Петруша,  кварталы
с  твоими  ногами  мерить... 	*
 — 	Сам  схожу,  разомну  ноги,—  сказал  Петр  и,  отойдя  от  отца,
окрикнул:  —«Девятк«а!»-то,  слыхал,  как  работает?
 В  правлении  колхоза  Филиппа  Серапионовича  не  было.
 — 	Эк,  занесло  его!  —выругался  Петр:  —ни  на  фактории,  ни
У  судов,  ни  в  правлении,  бе,с  рыжий!..
 Ноги  болели  у  Петра,  и  он  уже  ругал  себя  за  то,  что  не
послушался  отца,  не  пустил  Пашу  сбегать  в  правление,'  а  теперь
бот  итти  сил  нет.
 Он  присел  на  завалинку  чужого  дома  и  увидел  наискось  во
дворе  у  промтоварного  магазина  знакомую  фигуру  председателя.
 — 	К  самому  месту  пришел,  —проговорил  Петр.  —Эй,  Серапио-
кыч!  Филипп  Серапионыч,  эко  занесло  тебя,  полдня  ищу!..
 Председатель  махнул  рукой,  как  бы  говоря:  «Пообожди
малость...»  и  тут  же  заторопился  к  Петру,  неся  на  перевязи
свою  забинтованную  руку.
 Петр  хотел  встать  ему  навстречу,  но  Серап,ионыч,  приметив
бледность  лица  Куима,  прикрикнул:
 — 	Сиди,  паренек!  Сидя  ладней  потолкуем!
 Он  и  сам  присел  рядом  с  Куимом,  вынул  кисет,  богато
расшитый  нитками.
 — 	Внучка  подзор  навела!  —сказал  он.  —Теперь  внуки  и  впрямь
помощниками  нам  стали.  В  фактории-то  видел:  мал  мала  меньше  —
зеленеющие  рыбари!..
 Он  стал  говорить  Петру  о  всяческих  новостях,  о  новых  спо¬
соба^  засола,  примененных  впервые  в  Териберке,  о  тресковой
печени,  которую  в  изобилии  заготовляли  в  этом  году,  о  работе
подростков.  Потягивая  цыгарку,  Петр;  слушал  председателя  ,  и
улыбался  и  видел,  что  главного  вопроса  не  касался  в  своих  речах
Филипп  Серапионович.  А  был  этот  вопрос  самым  острым:  промысел
в  море.
 Когда  цыгарки  были  докурены,  Петр  потянулся,  как  бы
намереваясь  встать,  сказал  неприметно:
 — 	Ясно  —дела  идут!
 Филипп  Серапионович  хитро  прищурился,  отшвырнул  ногой
скурок,  валявшийся  на  сухой  земле.
 — 	Оно,  как  сказать,  —проговорил  он.  —Итти  идут,  ехать
не  едут!
 — 	Что  ж  не  едут?  —усмехнулся  Петр,  —Мази  колесной  нехва-
тает,  что  ль?
 — 	Нехватает,  —  сказал  председатель.  —Боюсь  я  за  осень.
 — 	Чего  бояться,  —  повел  бровями  Петр,—вон  «Девятка»,  бот
неплохой.

— 	Чего  неплохой:  был,  да  весь  вышел.
 Они  помолчали,  и  Петр  сказал:
 — 	«Девятка»  —  бот  примерный.  А  и  грязен  —не  ступить,  прямо,
ноги.  опачкаешь.
 — 	Видел,  что  ли?  —спросил  председатель.
 — 	Я  их  всех  видел,  все  боты.
 — 	«Девятке.»  не  дотянуть  нормы,  —  сказал  Филипп  Серапионо-
 вич.—Мотор 	балует,  сдал.  Команда  тожь  мелкая...  Куда
 «Девятке»!  Смотри  —«Семерка»  —первый  по  колхозу  бот,  а  и  то
с  грехом  пополам  девяносто  три  процента...
 — 	«Девятка»  —он  и  есть  первый  бот,  —сухо  сказал  Петр.
 — 	Не,  «Семерка»?
 — 	«Девятка»!  —крикнул  Петр.
 — 	Куда  тебе  «Девятка»?
 — 	«Девятка»1!  —закричал  Петр,  и  лицо  у  него  побагровело.—
«Девятка»!
 — 	Да  ты  что,  Петр?
 — 	«Девятка»!  —кричал  Петр.  —Кой  ты  чорт  председатель,  народ
распустил!!  Людей  не  видишь,  сказать  не  умеешь!  На  то  ль  мы
дрались  там,  что  б  нюни  вы  здесь  распускали:  «Мотор  балует,
сдает...  Команда  мелка!»  Ты  когда  его  видел,  этот  бот?  Созови
людей,  пусть  скажут  про  се(бя,  сам  скажи...  Ты  что  на  руку
смотришь?  Болит?  Душа  болеть  должна  —на  душу  смотри.
 И  вдруг  осекся,  посмотрел  на  рыжие  усы  старика,  на  лоб
в  прорезях  морщин,  притих.
 — 	Ты  уж  прости  мне,  —сказал  он,  —горяч  стал.  Да  она  —
жизнь  такова  нынче.  Зови  людей,  дай  потолкуем,  поможем  моей
«Девятке»!  Мальцов-то  неплохо  ходит?  «Пятый»,  иль  «Третий»  —
крепко  работает?  Не  могу  я,  Серапионыч,  смотреть,  как  всяк  мою
родную  «Девятку»  оплевывает.
 ...В  этот  день  медицинская  комиссия  «по~чистую»  списала
Петра  Куима  на  берег.
 Петр  заскрипел  зубами,  словно  прощаясь  с  морем.  Вышел  на
крыльцо  клуба,  где  проходил  осмотр  призывников,  закурил  и
увидел  перед  собой  то,  что  привык  видеть  с  детства:  море.
 Соленая  волна  с  ветром  шла  на  него  из-за  домов.  В  небе
лежали  неповоротливые,  лохматые  облака.  Петр  посмотрел  на
небо,  H2i  облака,  на  море,  и  слова  набежали  упрямо:
 — 	Не  уйду  с  моря!
 Дома  ждала  Петра  Любовь.  Ее  называли  теперь  —«невеста»,
свадьбу  откладывали  до  конца  войны;  и  Марфа  ухаживала
теперь  за  Любовью,  примирясь  и  полюбив  ее,  потому  что  в  ней
находил  Петр  успокоение  и  силы  жизни.
 Когда  тупой,  резиновый  конец  палки  застучал  по  ступеням
ясрылъца  Куимова  домг^.  Любовь  настежь  растворила  дверь,  неза¬
 93

метно  помогла  Петру  переступить  через  порог.  Петр  охотно  отдал
палку  Любови,  оперся:  о  крепкую  руку,  позволил  проводить  себя
до  скамьи,  стоящей  у  окна.
 Они  были  одни  в  избе,  и  Петру  было  приятно,  что  ни  о  чем
его  не  спрашивала,  ничего  не  выпытывала  у  него  Любовь  и  толь¬
ко'  гладила  рукой  по  волосам,  стоя  рядом.  Потом  она  села  на
скамью,  Петр  посмотрел  на  Любовь  и  по  глазам  понял,  что  ни
о  чем  и  говорить  не  надо:  все  она  пойямает,  все  знает.
 — 	Женушка,  —сказал  он,  и  что-то  ребячливое,  нежное  отозва¬
лось  в  голосе,  —ну,  женушка...
 А  она  все  гладила  и  гладила  его  по  волосам.  Ее  рука  была
легкая  и  сухая.
 — 	Женушка...
 ..  .Вечером  собрал  Филипп  Серапионович  команды  судов,
шедших  в  прорыве.  «Девятка»,  «Семерка»,  «Четвертый»,  «Одинна¬
дцатый»—что  это  были  за  команды!  Когда  Петр  Куим  впервые
увидел  их  подле  себя,  он  смутился.  Правда,  он  знал  о  том,  что
лучших  ловцов  давно  не  было  н-а  берегу,  они  сражались  на  фрон¬
тах,  воевали  на  море.  Он  знал,  что  девчата  и  подростки  плавали
теперь  на  рыбацких  ботах,  и  Есе  же  не  мог  представить  себе
того,  насколько  зелено-юны  были  эти  новые  рыбаки.
 Петр  стал  приглядываться  к  их  лицам,  и  чем  дольше  смотрел
он  на  обветренные  щеки,  на  посуровевшие  не  по  годам  глаза,
тем  теплее  становился  его  взор,  -тем  больше  успокаивался
Петр.
 «Этакие^  молодцы,  —шептал  он  в  то  время,  как  Филипп  Сера¬
пионович  поучал  их,  доказывая  ошибки,  пробирал.  —Этакие
молодцы...  Им  бы  за  девчатами  впору  бегать,  да  в  орлянку
играть...  А  девки?!.  Руки  пооблупились-то,  ой,  как  пооблупились—
штормы,  видать,  знали...
 Бригадиры  отчитывались  скупо.  Они  не  оправдывались,  лениво
слушали  председателя,  а,  может  быть,  и  вовсе  не  слушали.  Ста¬
рики,  что  сидели  в  стороне,  насупясь  курили.  Мальцов  крутил
пальцем  бороду.  Вадим  Петрович,  с  выгнутыми  как  дуга  плечами,
позевывал  в  рыжую  свою  бороду.
 Никто,  казалось,  не  слушал,  не  понимал  Серапионыча,  и  не
потому,  что  он  говорил  плохо:  в  его  словах  все  было  выверено,
твердо'.  И  сам  он  был  неплохим  ловцом.  П^тр  слушал  Филиппа
Серапионовича,  глядел  на  молодых  ловцов  и  тоже  ничего  не
понимал.  Он  повторял:  «Этакие  молодцы!»  —И  чувствовал  одно:
здесь  говорить  надо  по  другому.
 Когда  собрание,  казалось,  уже  подходило  к  концу,  он  попро¬
сил  слова.  Он  и  сам  не  знал,  что  сказать  этим  «зеленющим  рыба¬
рям»,  но  понимал  —сказать  нужно.  А  Филипп  Серапионович  тем
временем  говорил,  подбирая  слова  поважней:
 94

— 	Это  слово  мы  дадим  нашему  бывшему  стахановцу  моря.,
герою  нашему  фронтовому,  краснофлотцу...
 — 	ДаЕай,  я  сам!  —прервал  §го  Петр  и,  привстав  на  больные
ноги,  вдруг  сказал  тепло:
 — 	Вот  оно  что,  ловцы!  Смотрю  я  на  вас  вечер  и,  прямо-
таки,  дух  замирает:  —этакие,  ж  молодцы  вьп!..
 Он  заметил,  как  заулыбались  лица,  как  смешок  пробежал  по
собранию,  и  сам  заулыбался.
 — 	Молодцы,  право!  Что  греха  таить,  разве  в  ваши  годы  мы
этак  работали?  По-  дервкам  бегать  начинали,  да  в  орлянку  иль
«ножички»  резались...  Право!..  А  девчата  —кто  ж  из  наших  дев-
чат  с  таких  лет  в  море  ходил?  Не  помню  я  таких.  И  так  и  скажу
вам,  как  знаю  о  вашей  работе:  —хорошо  работаете,  молодцы!  На
доску  я  б  вас  красную  записал.
 Снова  смешок  прокатился  по  залу,  и  Петр  почувствовал,  буд¬
то*  стоит  он  не  в  стороне,  а  среди  их,  и  нет  и  пяти  шагов  рас¬
стояния  между  ними  и  им,  Петром  Куимом.
 — 	Ну,  на  доску,  может,  и.  рано.  —Петр  слегка  подмигнул
пареньку,  что  был  с  «Девятки»  и  ближе  других  сидел  к  Куиму.—
Может  —до  образцовой  работы  всего  километров'  двести  осталось!
А  только  то,  что  вы  делаете,  это,  ловцы,  большое  дело.
 — 	Вот  я  на  флоте  был,  катер  водил,  добрый  катер,  разбило
его.  А  на  катере  —команда,  ее  кормить  надо?  Надо1!  Рыбы  мы
много  получали,  и  сельдь,  и  треску,  и  вояксу.  И  думал  это  я  —
откуда  рыба  идет  к  нам?  Кто  промышляет?  А  теперь  знаю:  вы  ее
добываете.  На  этом  вам  слава!
 — 	Я  до  сего  дня  краснофлотцем  был,  и  наш  катерок  фрицы
да  финны  позапомнят!  Били  мы  их  у  западных  берегов  и  в  море..
А  с  сего  дня  негодным  я  признан  к  флоту.  Но  это,  ловцы,  не
беда1!  Беда  в  другом  была,  бы:  коли.б  я  позабыл  о  фронте,  о  враге,.
А  забыть  не  можно:  теперь  с  вами  я  по^териберски  бить  по  врагу
буду  —только  не  орудием,  не  торпедой.  Рыбой!  А,  ой,  ловцы,  и
рыбой  же  как  бить  по  фашисту  можно,  ой,  как  можно.  Вместе
бить  и  будем.  Я  уж  «Девятку»  мою  не  кину.  —Моя!  Я  ее  обходил,
повадки  повыучил:  как  пришла  она,  так  моей  и  стала.  Не  про¬
тив,  ловцы,  то  я  «Девятку»  под  свою  руку  возьму?
 — 	Мотор  глохнет  у  нас,  —сказал  кто-то.
 — 	Мотор  —сердце!  —степенно  проговорил  Петр.  —Сердце  в  ис¬
правности  держать  надо.  Какой  без-сердцу  рыбак?  К  чему  приго¬
ден!  Сердце  я  вам  вычиню,  мотор  я,  ловцы,  знаю,  уж  не  похва¬
люсь...  Вот  мы  на  транспорта  ходили,  на  суда...  Мотор  —что
птица  поет.  И  сердце  у  каждого  из  нас  поет.  Секунда  каждая
тут  на  учедв.  •  •  Пропустишь  секунду  —себя  и  своих  погубишь...
Время  я  там  научился  ценить.  Так-то  оно,  ловцы,  и  мы  с  вами
время  ценить  будем.  Море,  оно  точность  любит.
 95

•Он  помолчал  немного,  как  бы  взвешивая  слова,  и  вдруг  сказал:
 — 	Может  не  то  говорю—  тогда  прогневайте.  Другую  посудину
себе  поищу,  мне  без-моря  не  прожить:  оно  меня  родило,  мое
море,  п*  его  закону  и  жить  буду/
 Теперь  с  «Девятки»  кричали  хором:
 — 	Так  и  будет!..
 Голоса  росли,  шумели,  и  Петр  понял  —дело  пойдет.  Теперь
кричали  и  ловцы  с  «Семерки»,  и  с  «Четвертого»,  с  «Одиннадца¬
того»  ботов.  Петру  уже  трудно  было  разобраться  в  том,  о  чем
они  кричали.  Но  в  криках  этих  было  одно,  что  заставляло  Куима
глубже,  как  на  море,  вдыхать  воздух.  Это  был  подъем,  знакомый,
суровый,  сила  грядущего  труда,  тяжелого  как  все  подлинное,  и
благодатное.  Може;т  быть  —это  было  чувство  семьи:  одной  любви,
одного  понимания,  одной  дружбы.  Большой  —как  родина,  крепкой,
как  жизнь,  бурливой,  как  море.
 Петр  надел  шапку  и  вышел  на  улицу.  У  ограды  ждала  его
Любовь.  От  залива  несло  знакомым  рокотом.
 Петр  потянулся  и  медленно  пошел  по  спящей  Териберке.
С  холмов  неподвижно'  глядели  в  небо  зенитки.  Звезды  родились
в  прогалинах  облаков.  Рядом  бе-ззвучно  шла  Любовь.
 Петр  приобнял  ее,  хотел  сказать:
 — 	Женушка!!
 Но  губы  произнесли  слова,  которыми  он  жил  отроду:
 — 	Морюшко-море...

&
 Глеб  СЕМЕНОВ
 ПРОШЕЛ  Я  ПО  УРАЛУ
 Прошед  я  по  Уралу;  видел  ели,
 Подобные  столетним  маякам;
 С  ветвей  созвездья  пристально  глядели
Как  бьются  о  подножие  метели
И,  пенясь,  отползают  по  камням.
 Холмов  я  видел  хмурые,  пробой,
Кремнистых  гор  —девятые  валы...
 Идешь  по  крутизне,  и  над  тобою
Наполовину—  небо  голубое,
 Наполовину  —черный  блеск  скалы.
 Разбросаны  горстями  самоцветы
Среди  нагроможденностей  громад,—
Разнообразны,  что  твои  рассветы,
 Что  миром  не)  раскрашены,  а  спеты,
 И  за  лесом  живут,  а  не  лежат.
 И  видел  человека  я  повсюду
Склонившимся  в  раздумье  над  землей.
 Он  рыл  рудник,  выкладывал  запруду,
Взрывал,  бурил,  и  веровал  не  в  чудо,
 А  только  в  труд  лишь  чудотворный  свой.
 И  силою  людского  напряженья
Оживлены—как  сказки  или  сны  —
 И  руды,  затвердевшие  в  кипеньи,
 И  нефть  тысячелетнего  броженья,
 И  уголь,  полный  мрака  глубины.
 Прошел  я  по!  Уралу;  надо  мною
Кач€:л|ись  звезды  в  ельниках  слегка.
 Но  даже  ночь  над  здешней  стороною
Гудела  напряженной  тишиною,
 Как  море  у  подножья  маяка.
 7
 97

★  *
 По-над  лесом  спокойно  проходит  лун-at
На  стремнине  бессонная  бьется  волка».
 А  в  деревне  моей  —тишины  легкий  дым:
Спят  усталые  люди  по  избам  своим,
Светлым  дымом  над  ними  плывет  тишина.
 С  колотушкою  сторож  проходит,  сердит.
Агроном  у  окошка  над  книгой.  сидит.
 В  пятистенной  избе  беготня  до-светла,—
Председателю  сына  жена  родила.
 Спят  усталые  люди,  но  вре;мя  не  спит.
 Ходят  темные  кони  у  древней  горы  —
Богатырские  кони  советской  поры,
 И  далеко-далеко,  неведомо  где,
 Слышен  трактора  шаг  по  ночной  борозде.
Богатырские  кони  советской  поры.
 Полной  грудью  вздыхают  парные  поля.
Остывает  большак,  чуть  приметно  пыля.
 И  колышется  рожь  наравне  с  головой.
 Н-а  мосту  часового  сменил  часовой.—
 Разве  спит  этой  тихою  ночью  земля?
 ☆
 РАНЬ
 Сбегаются  опушки  с  интересом;
 Смеются  реки  в  утренних  лугах;
Всплывает  солнце  медленно  над  лесом  —
И  вся  уже  природа  на  ногах.
 Но  раньше  луга,  ле,са  и  реки
Встречать  непробудившееся  солнце
Отворит  человек  свое  оконце
Торжественным  движением  руки.
 И  косам  на  завалинках  звенеть,
 Дымкам  произрастать  на  трубах  бодро,
Молочным  струям  туго  'биться  в  ведра,
Калиткам,  провожая  стадо,  петь.
 98

Идут  коровы,  сизые  в  тени,
 Быки,  насквозь  от  солнца  розовая,
 И  сбоку—деревенские  орфеи
С  дуделками,  святыми  искони,
 И  медленно,  к-зск  надлежит  послам,
Они,  склонясь  перед  величьем  солнца,
О  брякающе<м  до  света  оконце
Рассказывают  рекам  и  лесам.

Исаак  ТРАЙНИН
 Из  цикла  „МЫ  с  УРАЛА"
 I.  МАТЬ
 Она  сидела  у  окна  и  долго
Глядела  в  сад,  как  месяц  догорал.
 Все  думала  о  городе  на  Волге,
 Где  сын  в  разведке  без  вести  пропал.
 Он  был,  как  все  —хороший  и  толковый—
Любил  работать  и  ходить  в  кино.
 А  если  скажет  обещанья  слово,
 То  значит  будет  сдержано  оно.
 И  он  пропал.  Лишь  фото  над  кроватью.
Совсем  от  горя  поседела  мать...
 Но  вот  калитка  скрипнула.  В  бушлате
Вошел  моряк.  И  что-нибудь  сказать
 Она  не  в  силах...  Только  крепко,  крепко
Прижалась  телом  к  сыну  своему...
 Он  ранен  был,  но  умирая,  метко
Разил  врага,  как  предки  в  старину.
 Четыре  ночи  он  в  бреду  метрлся.
 Он  видал  смерть,  всего  за  два  шага.
 Он  жить  хотел.  И  он  живым  остался,
 Чтоб  снова  бить  проклятого  врага.
 И  точно  сразу  засверкало  солнце.
 И  вновь,  как  прежде,  счастлива  она...
 О  сколько  их  еще  домой  вернется,
 Седая  матьС  Любимая  жена!
 100

II.  ЛЫЖНАЯ
 Вчера  и  сегодня,
 Всегда  и  везде,
 В  слепящий  глаза  ураган,
 На  горных  дорожках,
 На  быстрой  воде
 Громить  мы  учились  врага.
 На  лыжах  любимых
Встречали  мы  снег.
 Ходили  в  далекий  поход...
 Нас  финны  с  тех  пор
Не  забудут  во-век
И  немец  от  нас  не  уйдет.
 а»
 По1  лесам  и  перепелам
Боевой  лыжней  пройдем.
 Мы  с  Урала,  мы  с  Урала  —
Смерть  захватчикам  несем.
 Густые  туманы,
 Густые  снега
И  сосны  до  неба  стоят.
 Глухою  тропою
Проводит  тайга
Уральцев  бесстрашный  отряд.
 И  нет  нам  преграды!
 Устала  пурга
 Гоняться  с  уральским  броском.
С  «Максимом»  на  лыжах
Мы  встретим  врага
И  смелой  атакой  сметем.
 По  лесам  и  перевалам
Боевой  лыжней  пройдем.
Мы  с  Урала,  мы  с  Урала  —
Смерть  захватчикам  несем.
 Урал  1943.  г.

В.  ПАНОВА
 ВЕЧЕР  ТРУДНОГО  ДНЯ
 I
 Какой  сегодня  был  трудный-трудный  день! 	%
 .  Утром,  как  обыкновенно,  Софья  Демидовна  ходила  з  седьсо-
вет,  приняла  сводку  по  радио  и  переписала  ее  в  трех  экземпля¬
рах:  один  она  повесила  у  входа  в  сельсовет,  второй  отправила
в  правление  колхоза,  а  третий  принесла  в  школу.
 В  школе  была  обычная  утренняя  картина:  на  крыльце  уже
толпились  ученики,  а  Прокофьевна  еще  домывала  пол  в  коридоре
и  никого  не  пускала,  Двадце/гь  три  года  между  Софьей  Демидов¬
ной  и  Прокофьевной  шла  война  из-за  мытья  пола.  Софья  Деми¬
довна  приказывала  мыть  по  вечерам,  а  Прокофьевна  приводила
тысячи  доводов,  почему  лучше  мыть  утром;  самый  сильный  довод
заключался  в  том,  что  к  вечеру  у  Прокофьевны  «разыгрывалась
поясница»,  —и  всегда  за  этим  доводом  следовала  убийственная,
как  выстрел  из  тяжелого  орудия,  фраза:  «Ну,  и  ищите  молодую  и
здоровую!»  —и  Прокофьевна  победоносно  удалялась  по  гулкому
коридору,  а  Софья  Демидовна  затихала  в  своей  комнате,  огор¬
ченно  чувствуя,  что  не  в  силах  расстаться  с  грубиянкой  Про¬
кофьевной  ни  за  какие  блага.
 Утро  было  холодное,  сырое,  ребята  на  крыльце  шмыгали
носами  и  пританцовывали  в  ожидании,  когда  Прокофьевна  впу¬
стит  их  в  школу.  При  виде  директора  они  закричали  нестройно:
«Здравствуйте,  Софья  Демидовна!»  —«Здравствуйте,  здравствуйте,
ребята»,  ласково  и  важно  ответила  Софья  Демидовна  и  с  спокой¬
ным  лицом  вошла  в  школу,  не  показывая,  что  сердце  ее  клоко¬
чет  от  негодования  против  Прокофьевны.
 Прокофьевна,  увидев  ее,  выпрямилась  и  подбоченилась;  все
было  готово  для  кровопролитного  сражения;  но  из  учитель¬
ской  шли  две  молоденькие  учительницы,  комсомолки,  и  одна  на
ходу  спрашивала:  «Софья  Демидовна,  что  в  сводке?»,  а  другая  сооб¬
щала:  кСофья  Демидовна,  у  Сюткёна,  кажется;  корь;  что  делать?»—
и  Софья  Демидовна  только  сказала  Прокофьевне,  проходя:
 102

— 	Чтобы  это  —в  последний  раз.
 В  ответ  Прокофьевна  окунула'  тряпку  в  ведро  и,  шлепнув  ею
о  пол,  распустила  по  коридору  длинную  грязную  лужу.
 В  учительской  Софья  Демидовна  поговорила  с  учительницами,
потом  школа  наполнилась  топотом  ног  и  детскими  голосами,
загремели  парты,  залился  звонок,  —  Софья  Демидовна  взяла  журнал
и  вошла  в  кл-асс  как  раз  в  ту  минуту,  когда.Прокофьевне  надоело
потрясать  звонком  и  в  школе  воцарилась  относительная
тишина.
 Софья  Демидовна  села  к  столу  и  сквозь  очки  оглянула  розо-
5biq,  умытые  детские  лица,  обращенные  к  ней.  Каждого  из  этих
ребят  она  знала  со  всеми  его  способностями,  слабостями,  хитро¬
стями,  заботами.  Знала,  у  кого  какая  семья,  кто  как  питается,
кто  чем  болел.  Знала,  что  у  худенького,  узкогрудого  Кости  Ряб-
кова  мать  недалекая  и  жадная—все  молоко  возит  в  город  на
рынок  и  на  выручецные  деньги  скупает  мануфактуру,  а  дети
сидят  без  молока;  и  никак  не  убедишь  ее,  что  нельзя  так  делать!
А  у  круглолицей,  чистенькой  Кати  Гладких  мать,  напротив,  из
кожи  лезет  вон,  чтобы  ее  дети  жили  не  хуже,,  чем  при  отце,  кото¬
рый  с  начала  войны  был  на  фронте.  Все  знала  Софья  Деми¬
довна,  ведь  она  вела  этот  класс  уже  четвертый  год.
 — 	Читали  сводку,  ребята?
 Прочесть  успехи  не  все  и  она  в  нескольких  словах  рассказала
о  вчерашних  победах  Красной  Армии;  потом  вызвала  к  доске
Шуру  Данникову.
 Это  была  неспособная  и  ленивая  девочка,  переросток,  не,  по
возрасту  занятая  своей  наружностью  и  костюмом.  Из  года  в  год
Софья  Демидовна  терпеливо  билась  над  нею,  на  дополнитель¬
ных  занятиях  часами  вдалбливала  в  неё  знания,  старалась  вызвать
интерес  к  учению,  разжечь  честолюбие,  расшевелить  этот  дремлю¬
щий,  нелюбознательный  мозг...  Всякий  раз  после  этого  Софья
Демидовна  чувствовала  страшную  усталость  и  боль  в  печени,
а  Шура  плачущим  голосом  жаловалась  девочкам:
 — 	Чего  она  ко  мне  цепляемся,  других  вызывает  в  неделю  раз,
а  меня  —чуть  не  каждый  урок!..
 И  сейчас  Шура  покрыла  всю  доску  неуклюжими  цифрами,  без¬
надежно  запутавшись  в  простой  задаче,  а  Софья  Демидовна,
наводящими  вопросами  помогая  ей  выпутаться,  хмурилась  и
потихоньку  терла  себе  рукой  поясницу,  чувствуя,  что  опять  под¬
нимается  тупая,  сосущая  боль,  от  которой  к  вечеру  у  ftee  пожел¬
теют  белки  глаз  и  начнется  тошнота...  И,  следя  за  Шурой,  она
в  то  же  время  думала,  что  Костя  Рябков,  наверно,  опять  сегодня
не  завтракал  —  что-то  бледный  он  и  вялый,  словно  не  выспался...
 Прозвенел  звонок.
 — 	Рябков,  зайдешь  ко  мне  в  кабинет.
 ЮЗ

В  кабинету  на  столе  стояла  большая  кружка  с  горячим  чаем,
на  тарелке  под  салфеткой  ломоть  хлеба  и  два  кусочка  сахара  —
завтрак,  который  вот  уже  двадцать  три  года  Прокофьевна  еже¬
дневно  подавала  Софье  Демидовне.  Правда,  до  войны  хлеб  был
с  маслом  и  сахар  подавался  в  сахарнице,  но  о  таких  мелочах  не
тужили  ни  директор,  ни  Прокофьевна.
 — 	Ешь  и  пей,  Костя,  —быстро.
 Как  всегда,  прозрачно^  лицо  Кости  залилось  румянцем.
 — 	Софья  Демидовна,  я  не  хочу...
 Ешь,  тебе  сказано,  ешь!  —приказала  Софья  Демидовна,
взглянув  на  свои  старомодные;  круглые  черные  часики,  которые
она  носила  на  шее  на  черной  тесемке  и  прятала  в  карманчик
на  груди  (уже  четверть  века  никто  так  не  носил  часы).  Костя
знал,  что  сопротивление  бесполезно,  присед  к  столу  и  стал  пить
чай...
 — 	С  хлебом,  с  хлебом!  —нетерпеливо  сказала  Софья  Демидовна,
глядя  в  журнал  и  делая  в  нем  пометки.  —И  сколько  раз  говорить  —
не  грызи  сахар,  испортить  зубы...
 Костя  доел  директорский  завтрак  как  раз  к  звонку.
 — 	Софья  Демидовна,  спасибо...
 — 	Хорошо,  хорошо!  —отвечала  она,  думая  о  том,  рассказывать'
ли  сегодня  детям  о  Полтавской  битве),  или  остановиться  на  пора¬
жении  русских  под  Нарвой.  Полтавская  битва  вылезала  из  45-ми¬
нутного  плана  урока.  «Не  расскажу»,  совсем  было  решила  она.
Но  взглянув  на  худенький,  решительный  затылок  Кости,  уже  по
дороге.  в  класс  вдруг  улыбнулась  и  подумала:  «Нельзя  не  рас¬
сказать,  после  Нарвы  они  уйдут  домой  неустроенные.  Им  нужен
реванш.  Они  привыкли,  чтобы  окончательная  победа  всегда  при¬
надлежала  русским.  Придется  дать  им  эту  победу  сегодня».
 И
 — 	..  .А  король  Карл  позорно  бежал  с  поля  сражения,  оставив
своих  генералов  в  плену  у  царя  Петра.
 Пока  шел  второй  урок,  в  небе  высоко  поднялось  веселое
майское  солнце.  И  по  тому,  как  оно  нагрело  сквозь  оконные
стекла  старый,  изрезанный  деревянный  стол,  и  по  тому,  как  бла¬
женно  жмурились  от  его  лучей  ребячьи  мордочки,  —чувствовалось,
что  в  сущности  вот-вот  наступит  лето;  что  каждый  де(нь,  каждый
час  оно  может  наступить  —короткое,  торопливое,  щедрое  на  цветы
и  ягоды  Уральское  лето.  И  если  бы  урок  был  не  такой  интерес¬
ный,  ребята,  разумеется,  смотрели  бы  не  на  учительницу,
а  в  окна,  на  улицу,  за  которой  расстилались  черные  и  зеленые
квадраты  весенних  полей.
 Залился  звонок.  Большая  переме,на.  Надо  вызвать  Нину  Оси¬
повну,  на  ее  уроках  ребята  страшно  шумят,  даже  через  стенку
 104

слышно...  И  если  останется  время  —надо  бы  пройти  к  себе,
принять  лекарство,  а  то  печень  разбаливается  все  больше  и
больше...
 Но  у  дверей  кабинета  директора  ждал  знакомый  человек
в  полувоенной  одежде,  с  палочкой,  —секретарь  райкома  партии.
Несколько  лет  до  войны  он  работал  в  этом  районе^  и  часто
проведывал  школу;  потом  уехал  на  фронт  и  через  год  Еернулся  —
с  этой  палочкой:  правая  нога  искусственная  —но  такой  же  спокой¬
ный,  бодрый  и  внимательный  к  людям,  как  раньше.
 — 	А,  товарищ  Матвеев!  —с  удовольствием  сказала  Софья  Деми¬
довна,  здороваясь  с  ним  и  пропуская  его  в  кабинет.  —Что  же  вы
не  зашли  на  урок?
 — 	Я  к  вам  за  помощью,  Софья  Демидовна,  —сказал  Матвеев.
 Из  окна  кабинета  черные  и  зеленые  квадраты  полей  были
 видны,  как  на  ладони.  Трактор,  дрожа  и  обволакиваясь  дымом,
вел  по  черному  полю  многолемешный  плуг.  Маленькие  фигуры
людей,  пригибаясь  к  земле,  шли  по  следу  трактора.
 — 	..  .У  добрых  людей  уже  вся  картошка  высажена,  —говорил
Матвеев,—а  в  вашем  колхозе,  дай  бог,  чтоб  процентов  на  шесть¬
десят.  ..  А  барометр,  извольте  радоваться,  пошел  на  снижение;
метеорологическая  предсказывает  дожди.  Извольте  тогда  под  дож¬
дем  сажать.  Они  мне  очки  Етирали:  я  да  мы,  да  у  нас  все  вели¬
колепно,  прямо  —герои  социалистического  труда.  Зерновые’  закон¬
чили  и  сложили  руки.  Я  приехал,  посмотрел,  что  у  вас  с  картош¬
кой  делается,  —за  голову  взялся...
 Она  уже,  знала,  зачем  он  пришел  к  ней:  чтобы  она  отпустила
учеников  —четвертый  класс  и,  возможно,  третий,  —помочь  колхозу
в  с|го  затруднении.  Это  не  раз  бывало  в  дни  войны,  и  всякий  раз
первым  душевным  движением  старой  учительницы  было  возмуще¬
ние:  сами  же,  товарищи,  требуете  высокого  качества  учебы  и
сами  перед  концом  учебного  года,  когда  дорог  каждый  час,  кргда
еще  столько  повторить  нужно,  отрывает^  детей  от  занятий?
ВполЙе  достаточно  того,  что  они  работают  на  школьном  огороде!  —
Как  всегда,  Софья  Демидовна  уже\  открыла  рот,  чтобы  высказать
Матвееву  свой  решительный  протест;  и  как  всегда  вспомнила,
что  война  еще  не  кончилась,  что  главны^  работники  воюют,  что
то,  что  происходит  сейчас  на  черном  поле  около  тракт  рр-а,—
самое  важное  для  страны,  для  победы...  И,  придерживая  рукой
неугомонную  печень,  она  только  спросила:
 — 	Когда?
 — 	Дождь-то  —  чорт  его  знает,  может  ;н  завтра  начнется,  —отве¬
тил  Матвеев,  виновато*  поглядывая  на  нее.
 — 	Значит,  сегодня? 	;  ч
 — 	Значит.  •
 — 	Третий  и  четвертый,  или  только  четвертый?.  .
 №

— 	Давайте  и  третий...  Софья  Демидовна,  дорогая,  не  смотрите
на  меня  так  сердито,  ей-богу  другого  выхода  нет!  —невесело
усмехнулся  Матвеев.
 — 	Странно,  словно  я  на  вас  сержусь,  причем  тут  вы!  —раздра¬
женно  ответила  Софья  Демидовна.
 Стараясь,  чтобы  гримаса  боли  не  проступила  у  нее  на  лице,
она  вошла  в  класс  с  Матвеевым  и  сказала  ученикам:
 — 	Ребята,  сегодня  у  нас  больше  не  будет  уроков.  Придется
нам  всем  помочь  нашему  колхозу  закончить  посадку  картофеля,
пока  стоит  благоприятная  погода.
 По  оживлению,  которое  охватило  ребят  при  этом  известии,  было
ясно,  что  лучшего  подарка  Матвеев  не  мог  сделать  в  этот  майский
день.  Даже  сонная  Шура  Данникова  зашевелилась,  а  Ваня  Щеглов,
едва  секретарь  райкома  и  директор  вышли  в  коридор,  вскочил
на  парту  и  с  криком:  «го-го-го»!»  пробежал  до  учительского  стола:
иначе  он  не  мог  выразить  восторг,  переполнявший  его  душу.
 В  школьном  дворе,  залитом  солнцем,  выстроились  попарно
мальчики  и  девочки,  смеясь  и  щебеча.  Нина  Осиповна,  косясь  на
суровое  лицо  директора,  старалась  установить  тишину.  Матвеев
подошел  к  Софье  Демидовне,:
 — 	Вы  что,  тоже  идете? 	( 	’
 — 	Конечно.
 — 	Вам  это  совсем  ни  к  чему.  У  вас  больное  лицо.
 Она  только  взглянула  на  него.
 — 	Я  серьезно  прошу,  Софья  Демидовна,  —откажитесь,  побере¬
гите  себя.
 — 	А  вы  себя  разве  бережете?  —спросила  она.  —И  мне,  и  мне
давай!  —сказала  она  Кате,  Гладких,  которая  несла  лопаты  из  школь¬
ного  сарая.—Вот  эту  —пошире.
 Матвеев  покачал  головой  и  отошел  от  нее...
 В  поле  Софье  Демидовне  сначала  показалось  холодно:  дул
свежий  ветер,  от  болота,  из-под  горы,  тянуло  сыростью.
Но  '  едва  она,  преодолевая  боль,  сделала  несколько  ударов
лопатой,  как  ощутила  чудесную  молодую  теплоту,  разлившуюся
по  жилам;  и  даже  боль  как  будто  стала  тише.
 — 	Ну,  Шура?  Те?бе  двенадцать,  а  мне  шестьдесят  два;  я  в  пять
раз  старше,  а  давай-ка  —кто  быстрее?  —сказала  она  Шуре  Данни-
ковой,  которая  помаленьку,  не  торопясь,  ковыряла  землю  на  со¬
седней  полоске.  И  легко,  как  молодая,  она  загнала  лопату  в  землю:
 — 	Видишь,  как!
 — 	Э,  куда  вы  все  годитесь!  —по-мальчишески  закричал  Матвеев;
он  сбросил  плащ,  воткнул  в  землю  палку  и,  отобрав  лопату
у  Кости  Рябкова,  стал  ловко  работать  ею...
 — 	Нет,  я  моложе  тебя!  —сказала  Софья  Демидовна  Шуре,  кото¬
рая  никак  нс  могла  за  нею  поспеть.

Ill
 Вечером  Матвеев  подсчитал  и  сказал,  что  колхозный  план
посадки  картофеля  выполнен  на  88  процентов.
 — 	Еще  денек  такой  работы  —и  перевыполните  план,  хватило
бы  посадочного  материала!  —сказал  он  смущенному  председателю
колхоза.
 Он  уехал,  обещав  вернуться  завтра  к  полудню.  Дети  разо¬
шлись  по  домам.  Софья  Демидовна  тоже  пошла  домой,  в  школу.
Она  шла  ле;гко,  но,  поднимаясь  на  крыльцо,  вдруг  почувствовала,
что  смертельно  устала.  Ладони  у  нее  пылили,  шейные  позвонки
•болели,  вер  кости  ныли.  Прокофьевна  ждала  ее  в  дверях.
 •  —  Наработались?  —спросила  она  с  ехидством.
 — 	Дай-ка  теплой  воды,  ноги  вымыть,  —сказала  Софья  Деми¬
довна.—Устала  я,  сил  нет.
 — 	Так  вам  и  надо.  Нечего  тянуться  за  другими.  Подумаешь,
какая  молоденькая  нашлась.
 Она  повернулась  и  побежала  за  водой,  а  Софья  Демидовна
чуть  нр  вскрикнула,  схватившись  за  бок:  проклятая  печень  опять
.принялась  за  свое.
 Лекарство  немного  успокоило  боль.  Вымывшись  и  переодев¬
шись,  Софья  Демидовна  села  в  свое  старое  деревянное  кресло.
Прокофьевна  положила  ей  за  спину  подушку,  поставила  на  стол
ужин,  положила  газеты.
 — 	Ешьте,  чего  ж  вы  не  едите!  —сказала  она  грубо.
 — 	Потом,  Прокофьевна...
 — 	Ничего  не  потом,  а  сейчас  ешьте.
 Такой  тон  установился  между  ними  двадцать  три  года  назад:
Прокофьевна  грубила  Софье  Демидовне,  как  хотела,  и  ухаживала
за  не{ю,  как  мать  за  единственной  дочерью.  И  Софья  Демидовна
знала:  умри  она  —никто  не  будет  горевать  так  искренно  и  безу¬
тешно,  как  Прокофьевна.
 — 	Небось,  весь  день  ничего  не  ели.
 — 	Нам  из  колхоза  в  поле  присылали  обед,  я  ела.
 — 	Дадут  вам  ученики  поесть.  Костьке,  чрртенку,  опять  зав¬
трак  отдали,  думарте,  не  знаю?  Все  будто  нарочно  делаете,  чтобы
окочуриться.
 — 	Надоело,  надоело.  Замолчи,  —сказала  Софья  Демидовна.
 Прокофьевна  ушла  и  стала  швырять  в  коридоре  полецьями  и
 хлопать  печной  дверцей.  А  Софья  Дрмидовна  сидела,  положив
руки  на*  подлокотники  кресла,  и  внезапный  сон  закрыл  ей  глаза...
 Она  проснулась.  Было  тихо,  совсем  тихо.  Значит,  Прокофьевна
уже  улрглась.  Значит,  уже  ночь.  Тихо,  совсем  тихо...  только
какое-то  едва  уловимое  мерное;  шуршанье.  Над  головой.  По  крыше.
Дождь...
 ;107

Опять  болела  печень.
 В  маленькой  лампе  нагорел  фитиль,  свет  был  слабый,  темный*
Дождь  усиливался.  Если  дождь  будет  и  днем,  с  картошкой  плохо...
Ох,  как  болит  печень.  И  никому,  никому  нет  дела:  Даже  Про¬
кофьевна  улеглась.
 Тоска  охватила  Софью  Демидовну.
 Наверно,  завтра  у  нее  разольется  желчь.  С  каждым  годом
здоровье  хуже.  Жизнь  идет  к  концу.  Есть  старики  —на  двадцать
лет  старше  ее,  а  бодрые  и  здоровые.  Она  до-  времени  перегорела
в  работе.  Что  было  у  нее,  кроме  работы?  Ничего.
 До  революции  она  не  могла  выйти  замуж:  замужних  учительниц
не  держали  на  служба  После  революции  было  уже  поздно:  она
поблекла,  замужество  уже  не  интересовало  ее...  И  вот  она  сидит
одна  в  дождливый  вечер,  у  нер  нет  другого  дома,  кроме  школы,
и  нет  близкого  человека,  кроме  Прокофьевны.
 Дети,  внуки...  Какая  это,  должно  быть,  радость!  Мам-а...
Бабушка...  Ее  никто  никогда  так  не  называл.  Для  все,х  на  свете
она  —Софья  Демидовна.
 Желчь  разливалась,  отравляя  душу,  окрашивая  весь  мир
в  больные,  темные;  цвета...
 «Кому  я  нужна?»  думала  Софья  Демидовна.
 «Сколько  поколений  я  подвела  за  руку  к  миру  знания!  Где-то  все
они  сейчас?  В  средней  школе?  В  вузах?  У  станка?  На  фронте?..  Вспо¬
минают  ли  они  меня?  Вспоминают  ли,  что  есть  на  свете  такая  Софья
Демидовна,  директор,  учительница,  придира,  старый  сухарь,..»
 «Сижу  одн-ai.  И  все  вечера,  оставшиеся  мне),  буду  сидеть  одна.
Вот  все  так  же  будет  шуме(ть  дождь.  Так  же  будет  гореть  лампа.
На  рассвете  Прокофьевна  загремит  ветрами,  ударит  коромыслом
в'  выходную  дверь...»
 Софья  Демидовна  тряхнула  головой,  подняла  тяжелую,  уста¬
лую  руку  и  потянула  газету  со  стола.  Не  надо  думать.  «От
думанья  ничего  не  будет»,  говорит  Прокофье.вна.
 Чей-то  большой  портрет  в  газете,  какой-то  военный  —вся  грудь
в  орденах,  ■  два  ряда  орденов...  Большая  статья  под  портретом.
Надо  прочесть  и  завтра  рассказать  ребятам.
 Софья  Демидовна  надела  очки.
 Хорошее  лицо.  Молодой  —года  двадцать  два,  не  больше.  Капи¬
танские  погоны...  Иванов.  Николай  Иванов...  Она  стала  читать
статью.
 «Мы  лежали  в  окопах!..»  —  «Черные  смерчи  разрывов  под¬
нимались  к  небу...»  —«Четверых  немцев  убил  я,  с  остальными
расправился  мой  товарищ...»  Сколько  таких  р-ессказов  она  прочи¬
тала  ребятам  .  за  годы  войны!
 Дальше  Николай  Иванов  рассказывает  о  своей  довоенной
жизни.  «Чтобы  знали,  за  что  я  воюю»,  пишет  он.  «..  .Наш  колхоз
 108

был  лучшим  в  районе,  в  нем  создавалась  новая  счастливая
жизнь..  .»  —«Я  записался  в  драма  грхческий  кружок;  как  я  был  горд
и  счастлив,  когда  мне  дали  главную  роль...»
 Что  такое?
 «...эта  Прокофьевна  вечно  распекала  нас  за  изрезанные  парты
и  за  беготню  в  коридоре,  а  мы  дразнили  ее.  Но  теперь  я'  пони¬
маю,  что  она  любила  нас  и  мы  ее  любили...»
 Прокофьевна?  ..
 Софья  Демидовна  нервно  поправила  очки.  И  потеряла  место,
где  читала.
 «..  .с  этим  человеком  связаны  лучшие  воспоминания  детства.
Как  она  знала  наши  нужды  и  печали.  Как  умела  привить  нам
любовь  к  знанию  и  труду...»  «Я  был  так  неблагодарен,  что,
окончив  начальную  школу,  ни  разу  не  зашел,  ни  разу  не,  на¬
писал.  ..»
 «..  .мне  хочется  написать  ей:  Софья  Демидовна!  Мой  первый
учитель,  первый  наставник  и  друг!  Я  воюю  и  за  вас  —за  ваш
светлый  труд,  за  вашу  спокойную  старость!!»
 Дальше  Софья  Демидовна  не  читала.  Она  вскочила  и  с  газе¬
той  в  руках  побежала  по  гулкому,  пустому,  темному  коридору.
 В  комнатушке  у  Прокофьевны  горела  коптилка.  Прокофьевна
крепко  спала  на  низенькой  лежанке,  на  веревке*  над  ее  головой
сушились  тряпки.
 —  Прокофье/вна!  Прокофьевна!..  —с  мокрым  лидом  бормотала
Софья  Демидовна,  расталкивая  ее.  —Прокофьевна,  слушай..  .—она
засмеялась  сквозь  слезы  счастливым  смехом.—Да  проснись  же,
Прокофьевна*..

Ал.  ЛАВРЕНТЬЕВА
 ВТОРОЙ  ВЕК
 Еще  март  на  исходе,  а  на  Каме^  уже  большие,  тёмные  полыньи*
Снег  отяжелел,  пожелтел.  Зимняя  дорога,  что  тянется  вдоль  отло¬
гого  бесконечного  берега,  едва  держится.  Кое-где,  по  краям  ее,
пробиваются  потоки  быстрой  воды.  Уже  можно  рассмотреть  песча¬
ное,  дно,  на  котором  светлеют  мелкие  камни.
 Bo-время  собралась  Еленка  в  далекую  дорогу,  к  прадеду,  за
Каму.
 —  Весна  изъест  дорогу,  тогда  до  ле^та  не  попадешь,—  говорила
Марфа,  —а  дедушко  наш  как  просил  повидаться.  К  празднику-то
поспеть  бы  тебе,  дочка,  надобно.
 ..  .Д^нь  был  туманный.  Стояла  оттепель.  В  легкой  кошовке
ехала  Еленка,  внимательно  следя  за  дорогой.  Оступится  лбшадъ  —
беда.  По  временам  Еленка  отрывала  взгляд  от  колеи  и  с  любо¬
пытством  поглядывала  на  берега  Камы.  Здесь  она  еще  никогда  не
бывала.
 Берега  былрх  совсем  разные:  на  правом  .среди  редких  сосен
маячили  в  тумане  нефтяные  вышки,  рабочие  поселки  с  высокими
домами;  на  левом  густел  лес.  Но  переезжая  Каму,  Еленка  видела
неподалеку  другой  путь,  по  которому  то  и  дело  проносились
грузовики.  Они  перевозили  на  левый  пока  еще  очень  тихий
берег  части  тяжелых  вышек.
 Второй  день  была  Еленка  в  пути.  Вчера,  в  районном
центре  она  услышала  большую  новость:  радио  сообщило  о  выходе
советских  войск  на  государственную  границу  —к  Румынии.
 Всегда  так  бывает,  что  узнавая  о  победах  Красной  Армии,
каждый  с  гордостью  думает  о  своих  близких  'фронтовиках.
Еленка  и  о  дяде  Сергее  вспомнила,  и  о  других  бойцах-колхоз-
никах.
 Притихшая  сидела  она  в  кошовке,  изредка  подергивая  возкжами.
 Вот  и  деревня,  где  живет  прадед  Григорий  Алексеич.  Попав¬
шаяся  навстречу  женщина  показала  Еленке  небольшой  дом,  стоя¬
щий  на  самом  берегу. 	- 	. 	,
 ПО

— 	Да  вон  и  сам  Алексеич  иде^т,—  сказала  она,  кивая  головой
на  высокого  старика  в  ватном  кафтане,  теплой  ушанке,  е  длин¬
ной  белоснежной  бЬродой.
 Еленка  остановила  лошадь,  вылезла  из  кошовки.
 — 	Здравствуй,  милый  дедушка,  —обратилась  она  к  старику,
едва  он  с  ней  поравнялся.
 — 	Здравствуй,  мила  дочь.  Hq  знаю,  кто  такая  будешь?
 — 	Марфы  Григорьевны  дочка,  Еленка  я.  К  вам,  дедушка,  на
рожденье  приехала,  —сказала  Елсцка,  улыбаясь  и  поднимаясь  на
носки,  чтобы  поцеловать  прадеда!.  Ее  синяя  шапочка  съерсала  на
затылок,  открыв  пышные  волосы.  Голубые  глаза  ее  смеялись.
 — 	Осподи!  Перелетела  касата  с  правого  бережка  ко  мне  ста¬
рику,—взволнованно  проговорил  Алексеич.  —Красавица  какая
выросла,  щеки—помидоров  крайнее.  А  я  ка  тот  бережок  собрался,
да  ничего  —в  другой  раз  поспею.  Вот  спасибо,  что  прибыла.
 Старик  стоял  прямой,  бодрый.  Приятное  лицо  его  с  правиль¬
ными  чертами,  окаймленное  белыми  как  лен  волосами,  сияло,
а  светлые  глаза  рассматривали  Еленку,  которую  он  видел  только
восьмилетней  девочкой,  когда  в  свое  столетие  приезжал  к  сыну.
 Еленка  стояла  рядом  стройная,  пышущая  здоровьем  и  тоже,
с  любопытством  и  удивлением  рассматривала  прадеда.  О  его  дол¬
гой  и  интересной  жизни  ей  много  рассказывала  и  мать  и  слово¬
охотливая  бабка  Агаповна.  И  рассказы  эти  были  похожи  на  увле¬
кательные  сказки.
 Голова  девушки  была  вскинута,  —уж  очень  высок  был
Алексеич.
 — 	Совсем  красавица,  —повторил  старик,  —И  сапоги  у  тебя
сарапульской  работы...  Эти  уж  с  гвоздей  не  сорвутся...
Ну,  веди  коня  до  дому,  вот  тот,  видишь,  с  резной  белендря-
синкой,  —указал  он  на  один  из  домиков,  тесно  лепившихся  друг
к  другу.
 ..  .Давно  не  было  такого  веселья  в  тихом  доме:  Григория
Алексеича.  Сто  десять  лет  исполнилось  сегодня  старику,  и  его
не  забыли  детки.  Разговорам  и  воспоминаниям,  не  было  конца.
Рассказала  Еленка  и  о  дяде  Григорьиче,  и  о  матери,  и  о  Сергее;
и  о  письме  Дарьюшки.  Алексеич  слушал  внимательно  и  особенно
подробно  расспрашивал  об  Иване  Прокофьиче,  которого  очень
у  нажал.  Восьмидесятилетняя  жена  Алексеича  —Авдотья  Василь¬
евна—прихварывала.  Хоть  и  шубенки  кошачьи  и  шаль  кашеми¬
ровую  сегодня  надела,  а  на  печи  лежала.  Еленка  занялась  хозяй¬
ством:  самовар  поставило  и  шаньги  состряпала.  Печь  немного
дымило,  и  Еле/нка  проветрила  избу.
 — 	Ну,  шанежница,  из  тебя,  я  гляжу,  хорошая  хозяйка  будет!
Засыкаешь  краешек  правильно,  рубцы  круглые  по  краям  сочня...
 — 	Почему  шанежницей  меня,  дедушка,  называешь?
 Ш

— 	А  вот  когда  вссьмилеткой  ты  была,  к  деду  твоему  я  приез¬
жал,  так  ты,  бывало,  не  ждешь,  когда  мать  завтраком  попотчует,
а  выдешь  .из  дому  и  смотришь:  где  дымок  вьется?  туда  и  направ¬
ляешься  шаньги  есть.  А  однажды  такое  устроила:  видела,  как
старуха  какая-то  в  дом  ваш  забрела,  корочку  просила,  —оделась
и  ты  в  худое  платье  да  к  соседям:  «подайте  корочку».  Они  и  обом¬
лели:  что  это  марфина  дочка  за  корочкой  пришла?  «Ну,  садись,  гово¬
рят,  Еленка,  блины  есть».  А  ты  к  столу  подвинулась,  поглядела  да
и  говоришь;  «У  вас  блины  черные,  я  дома  белых  наелась!»
 Еленка  засмеялась.
 — 	А  косы-то  и  посейчас  долгие,  да  золотые  у  тебя,  в  нашу
светлую  породу.  Тогда-то,  бывало,  на  табурете  сидишь,  ноги  бол¬
таются,  а  косы  чуть  не  на  полу  лежат.
 — 	Бабушка  Агаповна  меня  и  теперь  еще  «проказной»  зовет.
С  детства  ты,  говорит,  у  нас  проказная,  не  угляди,  так  все  чего-
нибудь  сбалуешь.  —Я  тебе,  дедушка,  расскажу  тоже  смешное.  Как
я  счет  в  школе  нашей  учила,  —сказала  Еленка,  подходя  от  печи
к  деду.—Выучила  я,  что  четырежды  пять  —двадцать,  а  дальше  не
знала.  Учительница  меня  на  уроке  спрашивает:  —Ну,  Еленка,
ai  пятью-пять  сколько?  А  я  ей  отвечаю:  пятью-пять  —не  бывает!
Рассмеялась  она  и  долго  мне  потом  об  этом  напоминала.  А  как
в  нашу  школу  я  этой  осенью  учительницей  пришла,  она  опять
вспомнила,  засмеялась  и  пошутила:  —Ну,  так  как  же,  говорит,
Елена,  пятью  пять  бывает  или  не  бывает?..
 Дед,  хоть  и  не  все  понял,  а  тоже  весело  рассмеялся  вместе
с  Еленкой.  Учился  он  в  середине  прошлого  века,  только  на  воен¬
ной  службе,  но  и  читать  и  писать  умел  хорошо.
 — 	Выходи  замуж,  на  свадьбе  тебе  хорошие  песни  играть
буду,  свадебную  тебе  спою,  —пообещал  он.
 — 	Пока  без  свадьбы  послушаю,  спой,  дедушка,  —попросила
Еленка.
 Старик  прислонился  спиной  к  печке  и  запел  высоким,  весе¬
лым,  чуть  дребезжащим  голосом:
 —  Розан  мой,  розан,
 Виноград  зеленый,
 Друженька  хороший,
 Друженька  пригожий.
 Милый  мой  сыночек,—
 Маменька  встречает,
 Ворота  отворяет.
 Милый  мой  сыночек
К  лугам  подъезжает:
 Луга  зеленеют.
 К  речкам  подъезжает:
 Речки  играют. 	i 	.
 112

Еленка  даже  наклонилась  чуть,  вслушиваясь  в  мелодию,  и
косы  свесились  с  плеч.  Лицо  ее  застыло  в  легкой  улыбке,  губы-
чуть  приоткрылись,  а  нога  в  щегольском  высоком  сапожке  не¬
вольно  отбивала  такт.
 Наконец,  она  и  сама  вступила  в  песню.  Два  голоса  —  высокий,
переливчатый  —молодой  и  низкий,  густой,  тоже  игривый,  —понес¬
лись,  переплетаясь  и  перекрывая  друг  друга.
 Розан  мой,  розан,:.
 Дверь  неожиданно  распахнулась.  В  избу,  снимая  шапки,  во¬
шло  сразу  несколько'  человек.  Председатель  сельсовета  —  степенный,
седоватый  —держал  в  руках  свернутую  в  трубочку  бумагу.  С  ним
были  председатель  колхоза  —высокий  худощавый  инвалид  Отече¬
ственной  войны,  бригадир  первой  бригады  Кокаровцев,  ещё  ’  ста¬
рик  стахановец  Филипп  Фотеич  и  стахановка  —комсомолка  Ольга
Зарихина.
 Ольга  вошла  последней,  неся  перед  собою  накрытый  выши¬
тым  полотенцем  противень.  Шедшие  впереди  расступились,  и
она,  несколько  смущаясь,  подошла  к  Григорию  Алексеичу.
 —  Второй  век  живете,  работаете,  Григорий  Алексеич,—сказала
почти  скороговоркой  Ольга.  —Сто  десять  лет  здравствуете.  От
сельсовета  и  от  колхоза  хлеб-соль  примите.
 И  с  шутливым  низким  поклоном,  поставив  противень  на  стол,
она  не  спеша  снимает  с  румяного  пирога  полотенце  и  передает
его  Алексеичу.  На  полотенце  в  красный  крестик  выщито:
 «Второй  век  здравствовать
1834-1944» 	*
 ...Пирог  стоял  посреди  стола  и  Еленка  резала  его  на  ровные
доли.  Григорий  Алексеич  сидел  окруженный  почетными  гостями.
 Председатель  сельсовета  прочитал  и  передал  Алексеичу  по¬
четную  грамоту  и  сообщил  о  выдаче  премии:  центнера  хлеба  и
кормов  корове.
 Алексеич  встал,  влажными  глазами  внимательно  оглядел  не¬
хитрое  убранство  своей  избы,  топорщившиеся  в  углу  рыболов¬
ные  снасти.
 Изба  была  старая,  из  всех  щелей  повылез  побуревший  мох.
пол  под  ногами  ходил  ходуном,  а  любил  Алексеич  свое  жилье,
ни  на  какое  другое  не  променял  бы;  любил  особенно  за  то,  что
из  каждого  небольшого  оконца  далеко  видна  была  родная  много¬
водная  река,  —с  первых  часов,  как  только  открывалась  стреми¬
тельной  весной  вода  и  до  того  дня,  пока  не  сковывал  ее  ровный
белоснежный  покров.
 Оглядев  свое  жилье,  Алексеич  сказал  негромко:
 —  В  этой  деревне,  на  родимой  нашей  Камушке-мамушке
родился  я.  Да-авно  это  было,  —добавил  он  и  осторожно  вытер  глаза
вышитым  полотенцем.  Ему  очень  хотелось  высказать  то,  о  чем
 3
 113

он  думал  целый  день  еегодня,  с  самого  раннего  утра,—Времечко-
то  никого  не  милует,  ку,  а  ко  мне  оно  милостиво.  Я  крепостным
еще  у  графа  Шувалова  был.  Отец  мой  тоже  крепостной  был,  сто
двадцать  годков  жил,  хоть  и  нога  была  оторвана,  в  Севастополь¬
скую  кампанию  он  воевал.  Дядя  мой,  Иван-^болыыой—его  так
прозывали—сто  двадцать  три  года  прожил,  ратником  был,  когда
Напольон  на  Москву  шел.  В  Камушке  дядя  утонул—рыбачил,
а  то  бы  еще  пожил,  крепок  был.  Дедушко  мой  Алексей  сто  пят¬
надцать  годков  жил,  тоже  с  Напольоном  бился.  Вся  наша  фами¬
лия  крестьянская  была,  за  Россию  не  раз  воевала,  да  и  мне
пришлося.  Двенадцать  лет  служил.  В  Турецкую  войну  воевал,
гусаром  был,  в  кавалерии..:  Пять  царей  пережил...
 Старик  крякнул  и  еще  больше  выпрямился.—В  кантонисты
меня  дед  и  отец  не  отпустили;  сами,  дескать,  его  прокормим.
Гусаром  я  воевал.  Нашу  песню,  кавалерийскую,  и  теперь
частенько  спеваю.
 И  старик  вдруг  запел  —запел  с  душой,  хоть  все  молчали,
слушая  его  родословную,  и  никто  не  просил  его  спеть...
 Пел  свободно,  и  широтой  русской  натуры,  несокрушимой  ее
мощью  веяло  от  каждого  звука  его  голоса.  Видно,  прежде  голос
этот  был  богатейший—сильный,  грудной.
 ...За  Дунаем,  за  рекой
Мы  дралися,  враг,  с  тобой.
 Но  горам  твоим  балканским
Раздалась  слава  о  нас.
 Еленка  не  сводила  восхищенных  глаз  с  прадеда.
 — 	Дрались  с  врагом  мы  лихо,  песни  пели  лихо  и  на  конях
лихо  ездили.  После  войны  той  коней  сибирских  я  строю  обучал.
Которые  очень  хорошо  понимали,  а  которые  хуже.  Одна,  помню;
бурая  красавица  у  нас  была.  Чорта  увезет,  бывало,  а  то  так
с  ноги  на  ногу  не  переступит,  так  ведь  я  и  ее  к  военным  сиг¬
налам  приучил.  Все  двадцать  четыре  сигнала  помню.  Первый
сигнал  —которому  ехать:  «Ти-та-та-ти!»  —  это  четвертому  эскадрону.
«Ти-та-ту!»  —  Это  третьему  эскадрону.
 «Может  и  перепутал  сигналы  эти  дедушка,  —  подумала  Еленка,  —
а  все  хорошо:  уж  очень  он  веселый  и  довольный».
 — 	Направо,  налево,  наступленье,  отбой,  —все  сигналы  кавале¬
рийские  знаю,  —все  более  оживляясь  говорил  Алексейч  и  опу¬
стился  на  лавку.  —Много  чего  интересного  в  своей  жизни  я  пови¬
дал.  Так-то!
 — 	Расскажи,  Григорий  Алексейч,  что-нибудь  самое  особенное
из  твоей  жизни;—  попросила  Ольга  Зарихина,
 — 	Ладно,  —опять  с  прежней  охотой  сказал  Алексейч:  —  Слу¬
шайте,  товарищи  колхозники,  как  я  от  генеральской  дочки  отка¬
зался.—Он  задумался,  собираясь  с  мыслями,  и  все  замолкли»

перестали  перекидываться  замечаниями  о  недюжинной  крепости
хозяина:
 —  Проходил  это  я  единожды  летом  в  Санкт-Петербурге,  —на¬
чал  Алексеич,  —по  Малой  Невке,  бережком.  Вдруг  слышу:  шум,
крики.  Ялик  вверх  дном  плывет.  Люди  тонут.  Кричат  мне  на
берегу:  «Две  девушки  да  мальчик  в  ялике  были,  троечка».
Я  с  себя  шашку,  револьвер,  мундир  сымаю,  в  Неву  кидаюсь.  Вы¬
тащил  девушку.  Опять  нырнул  —другую  вытащил.  А  мальчика
долго  искал.  Нырну  —нету  его..А  с  берега  все  кричат:  «Пожан
луста,  кавалерист,  ищи  мальчика,  любимый  сын  у  родителей;
ищи,  кавалерист!»  —Я  спрашиваю:  пузыри  видно?  —Нет,  говорят,
не  видно».  Ну,  дальше  я  поплыл  и  ухватил-гаки  его.  Сами  знаете,
как  плаваю.  Каму  бывало  переплыву,  ручкой  помахаю,  да  и
обратно.  Бывало,  плыву  и  белки  плывут:  у  вас  когда  на  горах
на  шишки  урожая  нет,  не  шишечный  год  выдастся  —все  они
к  нам  плывут.:.  Так  вот,  ухватил  я  углана  этого,  мальчонку,  и  —
к  берегу.  А  на  берегу  генерал  рыдает,  обнимает  дочек,  ко  мне
бросился,  на  обед  приглашает.  «Некогда,  говорю,  мне,  ваше  вы¬
сокопревосходительство,  время  здесь  провожать,  простите  велико¬
душно».  Назвал  я  ему  своего  начальника,  обрядился  и  пошел:
Как  вернулся  я,  полковник  меня  спрашивает:  Где  долго,  гусар,
был?  Я  ему  рассказываю,  -а  он  опять  спрашивает:  «Ты  что  же,
у  воды  где  рос?»  «Так  точно»,  говорю.  «У  Камушки-Камы  вырос,
день  и  ночь  о  ней  вспоминаю».  Ну,  сутки  через  четверо  пришла
начальству  моему  бумага.  Зовут  меня  к  тому  генералу;  Прика¬
зали  каптенармусу  выдать  мне  новое  гусарское  обмундирование.
Оделся  я,  к  генералу  поехал;  В  дом  захожу.  Они  кричат:  «Наш
спаситель  пришел’»  —  «Сымай,  —  говорит  генерал,  —шашку,  револь¬
вер.  Водку  пьешь?»  —«Так  точно,  уважаю  водку»,  отвечаю,  «ваше
высокопревосходительство».  Закусок,  рыжичков  мелконьких  на
столе  наставлено:  Три  рюмочки  коньячку  поднес  мне  генерал,  сам
выпил  и  спрашивает:  «Дочку  за  тебя  отдам,  тобой  спасенную.
Хочешь  моим  зятем  быть?»
 А  я  тогда,  люди  говорили,  красивый  был.  К  художникам  даже
натурщиком  брали.  Все  срисуют,  бывало:  какой  у  тебя  взгляд,
как  ты  глаз  прищурнул!..  «Благодарствую»,  говорю,  «ваше  высо¬
копревосходительство,  молода  она  для  меня,  да  и  на  родину
завлекает».  «Ну,  как  хочешь»,  говорит,  «а  только  завертывай  ко
мне  когда-нибудь».  И  медаль  мне  добыл  за  спасенье  людей  pis
воды,  и  деньги  не  раз  присылал.  Так-то  я  pi  отказался  от  гене¬
ральской  дочки.:  .  —  закончил  Алексеич  и  снова  вытер  вспотевшее
лицо,  бережно  взяв  в  обе  руки  вышитое  полотенце.
 Чай  стыл  в  кружках,  все  о  нем  забыли,  увлеченные  рассказом
Алексеича.  За  окном  уже  синело,  близился  вечер,  а  никто  и  не
думал  уходить.  Любят  на  Урале  рассказы  стариков  древних.  Пока
 8*

там  еще  книгу  кто  достанет,  пока  прочтет  ее,  а  тут  —слушан
знай!  По  несколько  часов  подряд  может  рассказывать  такой  ста¬
рик-рассказчик,  перевидавший  на  своем  веку  всякие  виды,  удив¬
ляющий  памятью,  знанием  самой  жизни.  Какое-то  особенное,
острое  внимание  возникало  в  слушателях,  словно  не  словами,
а  красками  рисовал  Алексеич  перед  ними  одну  картину  за  другой.
 — 	Ну,  а  потом  что  делал,  дедушка?  —задала  вопрос  Еленка.
Ей  жаль  было,  что  рассказ  уж  кончился.
 — 	А  крестьянством!  Все  знают  округ,  крестьянством  зани¬
мался.  И  землю  обрабливал  под  покосы,  и  .  пенья  выворачивал.
Силач  был.  Лес  рубил,  способ  у  меня  такой  был,  никто  обогнать
не  мог.  Косил,  жал,  греб;  старее  стал  —корзины,  коробья  плел,
снасти  изготовлял,  караулы  вел.  Сам  на  работу  просился.  Колчак-
то  когда  хозяйство  разрушил,  так  помогал  на  ноги  ставить.
 — 	Да  что  ж  это  я,  старый  хрен!  —вскочил  вдруг  Алексеич,—
бражку-то  и  позабыл,  да  и  ты,  мать,  не  напомнила!  —упрекнул  он
Васильевну.—  Ровно  изумились  мы  с  тобой!  —и  он  быстрыми  ша¬
гами  вышел  из  избы  и  скоро  вернулся,  неся  большой  жбан
холодной  браги.
 — 	Кушайте,  отведывайте,  —приглашал  он  гостей,  черпая  ков¬
шом  брагу,  и  руки  его  чуть  заметно,  старчески  дрожали.
 — 	Помню,  —сказал  председатель  сельсовета,  —когда  белые
в  девятнадцатом  отступали  и  мост  через  Каму  взорвали,  так  за
несколько  километров  в  деревнях  стекла  в  домах  забрякали.
 — 	Я  будто  сейчас  вижу,—добавил  Алексеич,  —большой  пролет
в  Камушку  обвалился  —лег.  Мне  уж  тогда  близко  к  девяносто
годкам  было,  а  и  я  пошел  с  народом.  Сначала  мы  ферму  от
мусора  обчищали,  а  на  следующее  летечко  поднимали.  Мосту
этому  недавно  поклонился  я,  переезжал  его.
 — 	А  как  же  переходили  Каму,  дедушка  Григорий  Алексеич,
если  моста  тогда,  после  Колчака,  не  было?  Как  тогда  поезда
ходили?  —  спросила  заинтересованная  Ольга.
 — 	А  пароход  тогда  заместо  моста  служил  «Медведь»,  пароход
такой  был.  Капитаном  на  нем  Рогожников  Евлампий  Кузьмич.
А  как  встала  Камушка,  переправу  построили.  В  проруби  до  дна
балки  ставили  да  рельсы  клади,  по  ним  и  поезда  двигались.
 — 	Это  верно,  отец,  —вмешался  в  разговор  бригадир  Филипп
Фоте,ич.  —Я,  вот,  до  сей  поры  и  стишок  помню,  в  газете  был
напечатан:
 Кому  советский  строй  по  нраву,
 Пускай  идет  на  переправу..;
 — 	Правильно,  был  такой  стишок,  —согласился  Алексеи-г.-
А  еще  знавал  я  там  старого  водолаза  одного,  Рожковым  он  про¬
зывался.  Много  и  он  потрудился  над  камским  мостом;  ну,  да  и
мы  все  немало  там  поработали.  Сынок  с  внучком  Серьгой  явился,
 116

Прокофьич  пришел  с  Камчатовым,  много  с  угорьев  прикамских,
народу  набежало  переправу  налаживать.  Быстро  мост  поправили.
Сам  Ленин,  Владимир  Ильич,  телеграмму  благодарственную  из
Санкт-Петербурга  за  это  выслал.  Ну,  опять  же  денег  каждому
дали.
 — 	Много  чего  в  порядок  мы  привели,  —  продолжал  Алексеич.—
Хорошо  дело  в  России  пошло  после  гражданской.  А  особливо,  как
артелью  жить  стали.  Вот  только  немец-проклятый  тормоз  работе
нашей  задумал  дать.  Про  Отечественную  из  газетки  я  узнал.
Рыбачил  ранним  утречком  тут  вот,  недалечко,  на  бережку.  Лодка
пришла,  газетку  мне  в  руки  дали.  Прочитали  мы  про  нападенье.
Осерчал  я,  шапку  сбросил,  чуть  проситься  на  войну  не  пошел..  j
Ну,  да  плохое  пройдет,  переживем,  а  победа  за  Россией  будет.
Молодец,  русский  солдат!
 Еленка  живо  представила  себе  прадеда  в  то  раннее  летнее
утро  на  тихом  Камском  берегу.  Серебрится  широкая  река.  Лодка
рыбацкая  чуть  покачивается.  Стоит  дед  высокий,  в  своем  гневе
страшный.  Шапка!  у  ног  валяется,  в  руке  газету  держит.  Ветер
длинную  бороду  треплет,  а  он,  повернув  свое  грозное  лицо  на  за¬
пад,  грозит  кулаком  в  фашистскую  сторону.
 «Целую  картину  про  это  нарисовать  можно»,  пронеслось
в  голове  Еленки.
 — 	Дедушка,  —с  глубоким  чувством  сказала  она.  —Вот  пел  ты
хорошую  песню  про  то,  как  вы  за  Дунай  ходили  и  слава  о  рус¬
ских  далеко  разнеслась,  а  наша  Красная  Армия  теперь  врага  без
передышки  гонит,  бьет  его  беспощадно.
 — 	Сметем  врага,  как  метлой  сметем,  —  добавил  Алексеич.  —  Вот
хлебушка  только  побольше  вырастить.
 — 	Горячее  времечко  начинается..  .  —  сказал  бригадир.
 — 	Да,  весна  раненько  повертывается.  ..  —  поддержал  его  озабо¬
ченно  председатель  сельсовета.  —Сеять-то  много  нынче  надо.  Боль¬
шой  план:..
 — 	Весна,  известно,  с  нашего,  Алексеева  дня  пойдет.  Лед  нач¬
нет  шевелиться,  тронется.  Камушка  разольется.  И  сейчас,  пос¬
мотреть,  тугой  лед,  как  доска,  стал,—  сказал  Алексеич,  заглядывая
через  стекло  на  расстилавшуюся  внизу  широкую,  пока  еще  ско¬
ванную  потемневшим  льдом,  реку.
 — 	Ну,  а  по  приметам,  дедушка,  твоим  какой  должен  урожай
быть?  -  спросила-  Ольга.
 — 	’Хорош,  высок  должен  урожай  явиться...  Навесы  на  дому,
гляди,  какие  большие  были.  Опять  сосульки  висят  долгие,  как
верева  —это  все  к  урожаю.  Коли  дорога  останется,  а  снег  стает,—
опять  это  к  урожаю  пшеницы  и  ячменя.  Вот,  если  туман  сего¬
дня,—урожай  конопли  огромный  будет  и  лен  хорошо  родится.
Л  дснек-то,  сами  видите,  сегодня  в  туман  обернут.  Если  земля

отходит  рано  и  верба  большая  —  сеять  надо  раньше  -и  хлебушко
раньше  поспеет.  Очень  я  проверкой  этой  всю  жизнь  свою  долгую
интересовался.  Она,  природа  хитренькая,  много  в  ней  мудрости  и
в  мудрость  эту  все  боле  вникать  нужно.  Налей-ка,  внучка,  пого¬
рячей  чайку  гостям,  —обратился  Алексеич  к  Еленке,  задумчиво
глядевшей  на  него  большими,  прозрачными  главами.
 «На  кого  же  дед  похож?  Кого  он  мне  напоминает?»  —взволно¬
ванно  думала  Еленка,  стараясь  привести  в  порядок  целый  поток
мыслей,  нахлынувших  на  нее.
 — 	Спасибо  за  приятное  угощенье  хозяевам,  —сказал  вставая
 председатель  сельсовета.
 За  ним  поднялись  и  остальные.
 — 	Спасибо  вам,  добрые  люди.—Верите  ли,  еще  ни  единого
раза  так  общественно  сей  день  не  праздновал,  —растроганно  гово¬
рит  Алексеич,  пожимая  руки  гостям.
 Что-то  величавое  было  в  лице,  в  осанке,  в  голосе  старика.
 «Россию  он  мне  напоминает,  Родину  нашу»,  —внезапно  пронес¬
лась  в  голове  Еленки  мысль.  И  она  стояла  рядом  с  Алексеичем
гордая,  полная  радости.

Елизавета  ПОЛОНСКАЯ
 ЗАРИФА  И  ДРУГИЕ
 Зарифа  Васильева  была  настроена  мрачно.
 Ее  смуглое  румяное  лицо  с  блестящими  черными  круглыми
глазами,  которые  всегда  так  радостно  сияли  навстречу  жизни
из-под  аккуратных  полумесяцев  бровей,  сегодня  выражало  край¬
нюю  степень  недовольства.
 Не  надо  было  ехать  на  это  строительство,  —думала  Зарифа*.—
Ведь  она  же  подавала  заявление  в  свой  Кар&малы-Тубакскяй
сельсовет,  что  просит  отправить  ее  на  фронт  бить  немцев.
А  вместо  того,  чтобы  настаивать,  поддалась  на  уговоры  и  согла¬
силась  поехать  на  оборонную  стройку.  Вот  тебе  и  оборонная
стройка!  Голое  место  на  берегу  реки,  кругом  только  пеньки  да
болота.  Народ  кругом  какой-то  неинтересный,  непонятный,  не  то
что  на  Дальнем  Востоке,  где  она  работала  еще  до  войны  на  строи¬
тельстве  вторых  путей.  Там  были  все  комсомольцы,  девушки
одних  лет  с  нею,  или  парни  постарше,  как  ее  Гриш-а,  с  которым
она  там  и  познакомилась.  А  здесь  какие-то  эвакуированные,
женщины,  подростки,  старики,  а  может  и  молодые  они,  да.  какие-то
озабоченные,  хмурые  —к  ним  не  подступись.  И,  вдобавок  ко  всему,
ей  еще  подсунули  два  десятка  башкирских  девчонок,  не  умею¬
щих  говорить  по-русски,  с  которыми  она  ехала  сюда  на
пароходе!
 А  дело  было  так.  Когда  их  привели  на  место  работы  и
велели  всем  разбиться  на  бригады,  она,  Зарифа,  сразу  решила,
что  ей  здесь  не  место.  Еще  на  пароходе  одна  самостоятельная
женщина,  из  Оханска,  предложила  ей  бежать  вместе  на  фронт,
но  тогда  Зарифа  еще  ждала  чедю-то  хорошего  от  стройки  и
хотела  повременить  немного.  Зато  теперь  вс^  стало  ясно.  Надо
уезжать  с  обратным  пароходом.
 Зарифа  бросилась  искать  оханскую.  Она  оббегала  всю  пло¬
щадку,  но  той  нигде,  не  было  видно.  Тем  временем  все  рабочие
уже  разбились  на  бригады  и  пошли  по  местам.  Когда  Зарифа
вернулась  к  столу  прораба,  там  уже  никого  не  было,  кроме  этих
девчонок.
 119

Прораб,  потный,  кр-асный,  старался  с  ними  объясниться.  Он
хотел,  чтобы  они  выбрали  себе  бригадира,  но  девчонки  смущенно
улыбались,  прятались  одна  за  другую  и  ничего  не  понимали.
Пришлось  Зарифе  вступиться  и  объяснить  им,  чего  от  них  требо-
зали.  Тут  они  загалдели  все  враз.
 — 	Что  они  говорят?  —спросил  прораб.
 Зарифа  ооъяснила  —  они  говорят,  что  никто  не  может  быть
бригадиром,  потому  что  они  не  знают,  что  это  такое  и  что  надо
делать.
 — 	Ну,  тогда  ты  и  будешь  у  них  бригадиром,  раз  говоришь  по-
русски.  Как  твоя  фамилия?  —И  прораб  уставился  глазами  в  список.
 Моя  фамилия  Васильева,  —с  гордостью  сказала  Зарифа.—
Мой  муж  был  русский,  Григорий  Васильев.  Его  убили  на  Халхин-
Голе.
 — 	Ага,  Васильева,  нашел1!—прораб  хлопнул  рукой  по  списку  и
поставил  на  бумаге  крестик.—  Ты  тоже  башкирка?
 — 	Да,  только  я  из  другого  района.
 Но  прораб  уже  не  слушал,  что  она  говорила.  Он  встал
с  места.
 — 	Ну,  идемте,  девчата,  я  покажу  вам  ваш  участок.  А  потом
получите  лопаты  и  начинайте.  Сроки  у  нас  жесткие.
 Зарифа  не  стала  спорить  с  прорабом.  Все  равно  ей  здесь  не
работать.
 На  другой  день  бежать  не  удалось,  а  также  и  на  третий,
так  как  паспорта!  были  в  конторе,  и  их  обещали  выдать  на  руки
на-днях.
 Бригада  Зарифы  не,  торопясь  ковыряла  землю.  Девчонки
(теперь  За  рифа  успела  с  ними  познакомиться)  работали  только
для  вида.  Это  были  девушки  из  богатых  башкирских  колхозов.
Дома  им  жилось  очень  хорошо,  сытно  и  привольно.  Они  привезли
с  собой  сыр,  мед,  белые,  сухари,  нарядились  для  дороги  в  лучшие
платья  и  хорошую  обувь.  Поворошив  для  приличия  лопатой  яму,
с  которой  начинался  будущий  котлован,  они  ложились  на  траву  и
болтали  о  том,  о  сем.  Зарифа  не  принимала  участия  в  их  разгово¬
рах.  Она  была  замужняя  женщина,  вдова  героя  —не  к  лицу  ей
вмешиваться  в  болтовню  девчонок.  Дерочхи  же  сперва  побаива¬
лись  ее,  а  потом,  увидев,  что  ohsi  не  обращает  на  них  внимания;
стали  платить  ей  той  же  монетой.  Прислушиваясь  к  их  разгово¬
рам,  Зарифа  узнала,  что  у  многих  есть  родные  на  фронте.
>  Камимулиной  Сары  брат  был  ранен  и  награжден.  У  Нуркизовой
Махтумэ  недавно  ушел  в  армию  жених.  У  одной  из  девушек
отец  был  стахановцем  на  медном  заводе  и  его  портрет  даже
напечатали  в  газете.
 На  четвертый  ден£  на  стройке  объявили  комсомольское  собра¬
ние.  Зарифа  еще  на  Дальнем  Востоке,  по  примеру  Гриши,  всту¬

пила  в  комсомол.  Она  любила  ходить  с  мужем  на  комсомольские
собрания.  Гриша  хорошо  пел  и  аккомпанировал  себе  на  гитаре-
После  собрания  молодежь  оставалась  в  клубе,  пела  хором.  Зарифа
тоже  пела  любимую  Гришину  песню:
 «Дан  приказ  ому  на  запад,
 Ей  в  другую  сторону»
и  у  нее  сладко  щемило  сердце.
 Когда  Гришу  убили  на  Халхин-Голе,  Зарифа  вернулась  к  себе
на  родину  на  берега  реки  Белой.  Там  не  было  комсомольской
ячейки  и  ей  мало  пришлось  встречаться  с  комсомольцами.  Теперь
Зарифа  сидела  на  собрании,  принарядившаяся,  с  пестрыми  бусами'
на  смуглой  шее  и  внимательно  слушала  все,  что  говорили.  Она
сидела  очень  прямо  и  круглые  черные  ее  глаза  жадно
блестели.
 К  столу  подошел  человек  с  газетой  в  руках,  и  сосед  Зарифы
шепнул  ей:  это  начальник  строительства.  Стало  тихо.
 Начальник  строительства  сперва  рассказал  о  заводе.  Что  они
должны  достроить  и  для  чего.  Здесь  будет  магниевый  завод.
Такой  металл,  магний.  Он  очень  легкий  и  прочный,  легче  алю-
миния  и  тверже  стали.  Он  нужен  для  самолетов,  а  самолеты
нужны'  фронту,  это  должен  понимать  каждый  сознательный
комсомолец.  На  фронте  каждая  машин-а»  дорога.  Поэтому  завод
надо  построить  скорее/.  Каждый  человек  на  стройке  теперь  на
счету,  в  особенности  комсомолец  или  комсомолка.  Зарифа  слу¬
шала»  и  думала,  что  вот  она  ведь  тоже  комсомолка  и  Есегда
считала  себя  сознательной.  Пожалуй,  теперь  неудобно-  будет
уехать.  Пожалуй,  действительно,  уезжать  пока  нельзя.
 Начальник  строительства  внезапно  развернул  газету  и  прочел
сводку  Информбюро.  В  сводке  сказано  было,  что  бои  идут  в  районе
Прохладной.  Зарифа  встрепенулась.  Прохладная  была  ей  знакома.
Гриша  родился  в  тех  местах.  Он  часто  рассказывал  Зарифс  о  своезй
родине.  Он  собирался  повезти  ее  к  себе  в  станицу,  познакомить
с  матерью,  сестрами.  Зарифе  очень  хотелось  попасть  на  Гришину
родину.  Не  пришлось.
 А  вот  теперь  там  немцы.
 — 	Товарищи  комсомольцы,—  говорит  начальник  строитель¬
ства.—Наши  братья  на  фронте  зкдут  от  нас  оружия.
 Зарифа  ясно  представила  себе  Гришу  в  черной  кавказской
рубашке  с  мелкими  пуговичками  у  мощной  загорелой  шеи.  По
шее  текла  кровь.
 — 	Они  протягивают  руки  за  оружием.
 Зарифа  вдруг  увидела  Гришу.  На  него  шел  черный
германский  танк,  как  два  трактора,  поставленные  один  на  другой.
Гриша  отбивался  от  танка.  Танк  наползал  на  него.  У  Зарифы
перехватило  дыхание.
 12!

— 	Вот  наши  достижения  за  три  дня.
 Начальник  строительства  взял  из  бокового  кармана  лист
разграфленной  бумаги.-Бригада  Ш  1-80%.  плана,  бригада  №  5-
30%  плана,  бригада  №  10-45%  плана.
 Все<  зашумели.  А  у  Зарифы  кровь  прилила  к  вискам.  Бригада
Не  10  —45%  плана  —это  была  ее  бригада.  Она  с  трудом  протискалась
к  докладчику.  Его  окружали  комсомольцы.  Не  дождавшись,  пока
он  кончит  разговор,  Зар,ифа  дернула  его  за  рукав.  Он  поднял  на
нее  глаза  и  увидел  перед  собой  аккуратные  брови  полумесяцем  и
залитые  слезами  глаза.
 — 	В  чем  дело?  —спросил  он  сердито  и  Зарифа  смущенно
сказала,  прижимая  руки  к  сильно  бьющемуся  сердцу.
 — 	Пишите  меня.  Зарифа  Васильева.  Беру  обязательство.  Буду
работать  по-фронтовому.
 Ночью  Зарифа  почти  не  спала  и  все  придумывала,  что  она
скажет  девчатам.  Утром  она  неожиданно  ласково  обратилась
к  Нуркизовой  Махтумэ.
 — 	Собери  бригаду,  поговорим.
 Вскоре  девушки  собрались  вокруг  бригадира.  С  любопытством
и  почтением  смотрели  они  на  Зарифу.  Глядя  на  их  оживленные
молодые  лица,  она  сама  ,  повеселела.  И  произнесла  первую  в  своей
жизни  речь.
 — 	Девушки,  —  сказала  она.  —Мы  все  башкирки.  Башкиры  храб¬
рый,  смелый  народ,  и  в  Советском  Союзе  мы  не  последние  люди.
Вот  у  тебя,  Махтумэ,  жених  лейтенант,  у  тебя,  Сара,  отец
получил  орден  за  хорошую  работу.  Мой  брат  Мухы  тоже  на
фронте.  Почему  же  здесь  на  стройке  мы  хуже,  всех?
 Девушки  загалдели.
 — 	Отвечайте  не  все  сразу.  Говори  ты,  Латынова,  почему
плохо  работаешь?
 — 	Я  не  могу  портить  ботинки!  —сказала»  толстая  Латынова,
у  которой  щеки  были  словно  натерты  свеклой.  И  все  загалдели
снова.
 — 	Вот  как,  ты  не  можешь  портить  ботинки,  —и  Зарифа  в  него¬
довании  встала  и  откинулась  назад.—Пусть  Махтумэ  тебе  расска¬
жет  про  своего  брата.  Брат  Махтумэ  был  ранен  и  остался  в  строю.
Он  не  пожалел  своей  крови,  а  те;бе  жалко  ботинок!
 Латынова  покраснела  так,  что  даже  уши  у  нее  стали  кирпич¬
ными,  и  не  нашлась  что  ответить.
 В  этот  день  работа  пошла  много  лучше.  Девушки  копали
дружно.  Видно  было,  что  они  стараются.  Зарифа  орудовала  рядом
с  ними,  но  по  временам  откладывала  лопату  в  сторону  и
показывала,  как  надо  управлять  тачкой.  Кажется  нехитрое,  дело,
а  без  сноровки  не  так-то  легко  провести  тачку  с  землей  по  одной
доско  и  опрокинуть  ее  именно  там,  где  полагается,  а  не  на  ноги
 122

соседям.  Пришлось  обучать  каждую  девушку  особо.  Зарифа  тер¬
пеливо  учила  их  и  к  вечеру  была  вознаграждена—ее<  бригада
почти  дотянула!  до  нормы.  Зарифа  сама  пошла  к  прорабу  узнать,
на  каком  она  месте.  Оказалось,  что  ее  бригада  обогнала  соседей,
женщин  из  ближнего  поселка  Аенвы.
 Уельпнав  об  этом  от  бригадира,  девчонки  очень  обрадовались.
А  Нурхйзова  захлопала  в  ладоши  и  закричала:
 — 	Теперь  уже  никто  не  скажет,  что  мы  последние.  Напишу  об
этом  брату  на  фронт!
 — 	Ай,  Махтумэ,  вот  умница!  —сказала  Зарифа,—  только  не
забудь  написать,  что  мы  все  же  не  выполнили  нормы.  Очень
твой  брат  «обрадуется»,  пришлет  тебе  поздравление!
 Тут  все  девчонки  рассердились  и  стали  говорить,  что  работали
они  хорошо,  а  если  не  выполнили  нормы,  то  виноват  в  этрм  не
кто  иной,  как  Латынова  Маликэ,  та  самая,  что  боялась  испортить
ботинки.  С  ней  рядом  работать  невозможно.
 — 	Ты  меня  с  ней  не  ставь  вместе,  —попросила  Махтумэ.—  Мне
за  нее  все  приходится  делать.  Вот  увидишь  завтра,  как  я  буду
работать  с  другой  девушкой!
 Еще  поговорили,  и  решили  назавтра  дать  Латыновой  отдель¬
ный  урок,  чтобы  все  видели,  сколько  она  накопает,  и  чтобы  не
пряталась  за  чужие  спины.
 Так  и  сделали.  Утром  Зарифа  отвела  строптивую  в  сторону  и
отмерила  ей  три  кубометра  земли.
 — 	Ты  копай  здесь,  а  вечером  мы  к  тебе  подойдем.
 После  этого  все  с  жаром  принялись  за  работу.  Земля  была
влажная  от  утренней  росы,  лопата  брала  ее  хорошо.  С  Камы  дул
легкий  ветерок  и  доносил  запахи  воды  и  леса.
 Зарифа  вдруг  запела  высоким  звонким  гортанным  голосом.
Когда-то  она  очень  любила  петь,  но  уже  несколько  лет  не  певала.
А  теперь  песня  вдруг  сама  полилась  из  груди.  Она  пела,  нажимая
на  лопату  ногой  и  далеко  отбрасывая  комья  земли,  так
что  цветные  бусы  каждый  раз  двигались  у  нее  на  смуглой
шее.
 —  Уйты  пелар,
 Акты  сулар,
 Кин  Даян.
 Года  прошли,
 Река  течет,
 Цветок  цветет  в  степи.
 Девушки  подхватили  в  унисон  на  одной  ноте  молодыми
звонкими  голосамрх.
 Далеко-далеко  разносилась  песня  по  разрытой  поляне  на
берегу  реки  и  уходила  вдаль,  в  березовые  леса.  Это  была  башкир¬
ская  песня  про  комсомолку  Гюльсару,  песня  об  отважной  девушке,
 123

ушедшей  на  фронт  сражаться  с  врагами.  Люди  на  площадке  при¬
тихли,  вслушиваясь  в  степной  напев.
 Латынова  Маликэ  подняла  голову.  Ей  тоже  хотелось  присое¬
диниться  к  песне,  но  она  стояла)  далеко  от  бригады  и  петь  вместе
было  неудобно.
 А  девчонки  копали  и  пели.  После  Гюльсары  сп^ли  любимую
башкирскую  песню  Ордубак.  Потом  Махтумэ  посмотрела  на  Зарифу
влюбленными  глазами  и  сказала:
 —  Спой  теперь  про  нас!
 И  Зарифа  запала  пронзительным  высоким  голосом,  как  поют
у  них  е  селе  обо  всем,  что  видели  вокруг  себя.
 —  Смелые  джигиты
Сражаются  н-ai  войне.
 Девушки  уральских  степей
Едут  по  реке.
 Выходят  на  березовый  берег,
 Копают  землю,  строят  завод.
 Скажут  джигиты  —
 Хороши  девушки  уральских  степей.
 Часа  за  два  до  окончания  работ  Латынова  бросила  лопату  и
пришла  к  Зарифе.
 — 	Не  хочу  больше  работать  одна.  Мне  скучно.
 Зарифа  поглядела  на  нее  строго.
 — 	Вот  кончишь  три  кубометра,  тогда  посмотрим.
 — 	Смотри  сейчас!  —и  Латынова  умоляюще  погладила  ее  по
рукаву.  —Где  ты  отмерила,  я  все  уже  выкопала.
 — 	Ха!
 Зарифа  даже  языком  прищелкнула  от  удовольствия.  Она  готова
была  расцеловать  эту  толстую  Латынову  в  ее  словно  свеклой
натертые  щеки.
 — 	Ну  иди,  иди  к  нам.  Становись  в  ряд!
 За  этот  день  бригада  Васильевой  сделала  сто  двадцать  про¬
центов  плана  и  вышла  на  первое  место  по  земляным  работам.
 О  Зарифе  и  ее  девушках  заговорили.  Конечно,  ленвенские
не  остались  в  долгу  и  через  несколько  дней  перекрыли  бригаду
Васильевой.  Но  за  это  время  девушки  Васильевой  так  дружно
сработались,  что,  немного  поднажав,  снова  опередили  соседок.
Завязалось  соревнование,  за  которым  следила  вся  площадка.
 Люди  стали  показывать  Зарифу  друг  другу.
 — 	Которая  это  Васильева?—Да  вот,  видишь,  та  черноглазая
с  бусами.
 — 	Ах,  та,  что  с  девчонками  табуном  ходит?  Знаю.

Девчонки,  действительно,  ходили  табуном  за  своей  бригадир¬
шей.  Они  подстригли  свои  длинные  черные  косы.  Надели  спе¬
цовки  и  стали  походить  на  мальчишек.  Зарифа  как-то  сразу  при¬
няла  их  в  свое  сердце.  Они  были  такие  беспомощные,  эти  крепкие
здоровые,  девчата  из  башкирских  степей.  На  работе  они  ворочали
горы,  а  в  жизни  терялись  и  смотрели  на  людей  с  испугом.  А  ведь
все  они  окончили  школу.  Они  очень  хорошо  поняли  значение
стройки  и  с  гордостью  принимали  похвалу.  Теперь  они  чувство¬
вали  сцбя  как  на  фронте.  Зарифа  каждый  вечер  беседовала
с  ними,  рассказывала  им  о  том,  что  делается  на  свете.  Чтоб  самой
быть  в  курсе  сводок  Информбюро,  она  старалась  каждый  день
прочесть  газету.  Иногда,  рано  утром,  ее  можно  было  увидеть  сто¬
ящей  у  репродуктора  в  ожидании  того  момента,  когда  хриплым
голосом  заговорит  радио  из  Молотова.  Москва  начинала  передачи
значительно  позже:  ведь  когда  в  Москве  было  шесть  часов  утра,
здесь,  в  Березниках,  уже  давно  успели  прогудеть  и  содовый  и
азотно-туковый  заводы,  а  часы  на  площади  у  Дома  Культуры
доказывали  восемь.
 В  обед  Зарифа  водила  свою  бригаду  в  столовую,  а  вечером
ходила  с  ними  в  кино.  На  работе  она  говорила  с  ними  по-русски,
чтобы  приучить  их.
 Вести  с  фронта  боев  шли  тревожные.  Но  тем  упорнее  нале¬
гали  на  работу  здесь,  на  фронте  труда.  На  постройке  магниевого
■завода  надо  было  заканчивать  земляные  работы.  В  Березниках
объявили  воскресник  помощи  строительству.  Люди  двинулись  на
площадку  из  города,  со  всех  окрестных  селений.  Шли  из  Ленвы,
Веретии,  Дедюхина,  плыли  на  лодках,  переправлялись  на  пароме
■с  той  стороны  Камы,  из  старинного  Усолья,  шли  семьями  со  ста¬
риками  и  ребятишками,  неся  на  плечах  кирки  и  лопаты.  Это  были
дни  необычайного  народного  порыва,  дни  патриотического  под¬
вига,  о  которых  когда-нибудь  сложат  легенды.  Бригада  Зарифы
Васильевой  работала  вместе  со  всеми,  впереди  всех,  Многих  тру¬
довых  рекордов  были  мы  свидетелями  в  годы  Сталинских  пяти¬
леток:  Днепрострой,  ХТЗ  и  ХМЗ,  Челябинский  тракторный  и  Горь¬
ковский  автомобильный  заводы,  Магнитогорск,  Хибиногорск,  Ста¬
линград.  Все  эти  названия  живут  в  нашей  памяти,  как  названия
выигранных  битв  за  индустриализацию  страны,  хотя  неко¬
торые  из  них  уже  стали  символом  величайшего  боевого
мужества.
 Знаменитые  бетонщики  и  знатные  каменщики  соревновались
между  собой.  В  газетах  появлялись  их  портреты,  интервью  и  сооб¬
щения  о  тоннах  выкопанной  земли,  о  квадратных  километрах
выложенных  ими  стен.  Потом  цифры  забывались,  сглаживались
из  памяти  имена  и  только  воспоминание  о  трудовом  героизме
продолжало  жить  в  памяти  народа.
 125

Тоже  и  с  Зарифой.  Не  рекорды,  поставленные  ею  и  ее,  брига-
дой,  а  горячий  порыв  простых  и  щедрых  сердец—вот  что  мне
хотелось  бы  запечатлеть  в  этом  рассказе.
 *
 *  *
 Осень,  дождливая  и  бурная  уральская  осень  разверзла  тонны
воды  над  головами  строителей.  Работы  уже  шли  развернутым
фронтом.  Одновременно  по  всей  площадке  строительства  копали
землю,  укладывали  бетон,  монтировали  фермы,  возводили  стены
будущих  цехов.
 — 	Будешь  бетонщиком,  —  сказали  Зарифе,  и  она  стала  бетон¬
щиком.  Постигла  механику  бетономешалки  и  секреты  раствора.
Ее  подруги,  в  толстых  ватных  штанах,  в  плотно  прикрученных
ремнем  ватниках,  с  выбеленными  до  глаз  от  цементной  пыли
лицами,  вручную  возили  щебень,  песок,  воду,  раствор.  Работа  шла  без¬
остановочно  при  свете  прожекторов.  Ветер  с  Камы  завывал  им  в  уши,
дождь  хлестал  им  в  лицо.  Обувь  не  успевала  просохнуть.  Они  прибега¬
ли  к  себе  в  барак  совсем  мокрые  и,  развесив  на  веревках  по  всей  ком¬
нате  ватники,  штаны,  ботинки,  по  очереди  грелись  у  железной  печур¬
ки.  Зарифа  все  время  была  с  ними,  подбодряла  их,  рассказывала  им,
писала  письма  домой  и  на  фронт.  Утром,  наспех  натянув  еще
влажно^  платье,  все  вместе  шли  на  свои  рабочие  места,
 — 	Товарищ  Васильева,  надо  срочно  в  восемь  дней  сколотить
шестой  цех  из  досок.  Кроме  твоей  бригады  некому.
 Зарифа  согласилась  заранее,  не  зная  какую  работу  придется
делать.  Когда  пришли  к  месту  работы,  увидели  ров,  залитый
водой.  Из  рва  торчали  деревянные  колышки.  По  колышкам
должны  были  пройти  стены  цеха.
 Зарифа  разулась  и  первая  спрыгнула  в  воду  с  ведром  в  руках.
Вода  доходила  ей  по  пояс  и  она  стала  вычерпывать  ее  ведром.
 Девушки  передавали  ей  пустые  ведра  и  брали  у  нее  полные.
Вслед  за  ней  спрыгнула  в  воду  Нуркизова  и  стала  рядом  с  ней.
Потом  Латынова  медленно  сползла  с  края  канавы  и,  утвердившись
обеими  ногами  в  воде,  тоже  принялась  черпать  воду  ведром.
 В  этот  день  все  они  промокли  до  нитки,  но  ни  одна  из  них
не  заболела.  Когда  вычерпали  воду,  пришлось  взяться  за  пилу,
ножовку,  за  молоток  и  гвозди.
 До  этого  дня  никто  из  девушек  не  плотничал.  На  помощь  им
пришел  старик  Губин.  Это  был  лучший  плотник  в  Березниках:
он  строил  все  новые  дома  в  городе.  Это  он  выстроил  здания
азотно-тукового  завода.  Кроме  того,  он  же  строил  еще  в  царские
времена  тот  содовый  завод,  который  по  праву  считался  дедушкой
всего  нового  химического  комбината.
 Спокойный  уравновешенный  Губин  с  окладистой  сивой  боро¬
дой  подружился  с  бригадой  Зарифы.  Он  научил  Зарифу  пилить  ш
 126

укладывать  доски.  Пока  воздвигали  стены  цеха,  все  шло  хорошо.
Но  скоро  пришлось  лезть  наверх  настилать  крышу.
 Зарифа  взобралась  первая  на  стропила  и  вслед  за  ней  полезли
еще  две  девушки.  Был  сильный  ветер.  Они  смотрели  с  крыши
на  хаос  земли,  досок,  бетона,  металла  и  у  них  закружилась
голова.
 Доусе  Махтумэ,  первая  рука  Зарифы  во  всех  ее  делах,  на
этот  раз  струсила.  Она  сложила  руки  рупором  и  заговорила
громко,  чтобы  Зарифа  услышала.
 — 	Есть  мужчины,  —кричала  она.  —Почему  не  идут  наверх*
зачем  посылают  нас,  маленьких!
 У  Зарифы  также  кружилась  голова,  и  она  понимала,  что
нельзя  в  этом  признаться.
 — 	Этим  помогаешь  фронту,  Махтумэ,  —закричала  она  сквозь
свист  ветра.  —А  ты  боишься,  чего,  ветра?  —Так  они  переговарива¬
лись,  стоя  на  крыше.  И  твердая  воля  Зарифы  победила.  Махтумэ
повела  плечами  и  вдруг,  нагнувшись,  закричала  вслед  девчатам*
стоявшим  в  нерешительности  у  лестницы:
 — 	Здесь  хорошо!  Идите  все  сюда!
 Пожалуй,  это  была  самая  трудная  работа  из  верх,  которые
выпали  на  долю  бригады  Васильевой.  Уже  январь  перехватывал
дыхание  людям.  Стояли  трескучие;  морозы,  перемежающиеся  сне¬
гопадом  и  буранами.  Работать  на  крыше  при  морозе  и  ветре,
когда  каждую  минуту  можно  поскользнуться  на  обледенелой
доске  —не  каждый  профессиональный  плотник  пошел  бы  на  такой
риск.  Но  профессиональных  плотников  не  было.  Один  старик
Губин  владел  тайнами  ремесла,  но  верховая  работа  уже  превосхо¬
дила  его  возможности.  Остальные  плотники  были  на  фронте.
А  бригада  Васильевой  работала  как  на  фронте,  выдержала  самое
трудное.  Начальник  строительства  сам  приходил  каждый  день
посмотреть,  как  настилают  крышу.
 — 	Это  мои  неустрашимые  девчата!  —говорил  он  о  бригаде
Васильевой.
 Когда  построили  шестой  цех,  пришлось  опять  переквалифици¬
роваться  на  бетонщиков,  а  потом  на  каменщиков.  Влезали  высоко
на  стены,  подвозили  кирпич  в  верхние  этажи  по  шатким  качаю¬
щимся  леюам.  Но  теперь  Зарифа  уже  была  обстрелянным  боевым
командиром.  К  этому  времени  и  все  люди  на  стройке  закалились
в  борьбе  со  стихией,  спаялись  в  дружном  труде  эвакуированные
и  ленвенские,  усолъские  и  смоленские,  калининские  икарамалы-
тубайские,  все  они  делали  общее  большое  патриотическое  дело  и
это  дело  подымалось  быстро.
 А  Зарифа»  и  ее  бригада  так  привыкли  к  своей  славе  «неустра¬
шимых  девчат»,  что  никакие  препятствия  не  могли  бы  их  оста¬
новить.
 127

Однажды  случилась  беда.  Несколько  незакрепленных  кирпп-
-чей  свалились  со.  стены  и  упали  на  головы  двум  девушкам.
Зарифа  сама  отвела  их  в  медпункт,  где  их  перевязали  и  выдали
бюллетень,  приказав  итти  домой.  Проводив  их  до  ворот,  Зарифа
отправилась  в  контору  заявить  о  случившемся.  Каково  было  ее
удивление,  когда  вернувшись  к  бригаде,  она  застала  обеих  ране¬
ных  за  работой.  Высоко  на  стене,  на  фоне,  неба  белели  их  забин¬
тованные  головы.  Спустившись  с  пустой  тачкой  вниз,  они  зая¬
вили  Зарифе,  что  будут  работать  как  бойцы  в  Сталинграде,  а  там
при  легких  ранениях  домой  не  уходят.  Сталинград  был  в  эти  дни
в  сердцах  у  людей.
 У  Зарифы  в  Сталинграде  был  брат.  От  него  уже  давно  не
приходило  письма.
 ..  .С  началом  сталинградского  наступления  строительство  маг¬
ниевого  завода  вчерне  было  закончено.  Еще.  хаос  царил  на  завод¬
ском  дворе,  еще  монтировали  отдельные  це,ха,  а  ковш  с  первым
раскаленным  металлом  уже  наклонялся  над  каменными  излож¬
ницами.  Первые  бруски  магния  увидели  свет.  Люди  ходили  смот¬
реть  на  них,  как  приходят  к  колыбсди  новорожденного,  которого
долго  ждали,  от  которого  многого  ждут.  Едкий  дым  недвижно
стоял  в  воздухе  или  шапкой  надвигался  на  березовые  леса.
Деревья  чернели  и  зеленые  молодые  листья  сворачивались  от
его  дыхания.  Но  люди  в  цехе,  взяв  в  рот  трубку  респиратора
иди  завязав  мокрой  тряпкой  нос,  продолжали  работать  спокойно
:и  ритмично.
 Однажды  Зарифа  получила  письмо  от  брата  Мухы  из  Сталин¬
града.  Мухы  писал,  что  имеет  и  гвардейский  значок  и  медаль
«За  оборону  Сталинграда».
 Зарифе  было  очень  приятно  получить  письмо  от  брата.
Она  теперь  реже  вспоминала  Гришу.  Хорошо  иметь  братом
живого  героя  Сталинграда.  Тринадцатого  мая  в  обеденный
перерыв  она  сидела  со  своими  девушками  и  пела  песни.
Она  пела;
 Девушки  из  уральской  степи
Построили  завод  на  берегу  реки.
 Зеленый  дым  по  берегу,
 Белый  металл  варят  на  бррегу
Легче  пуха,  крепче  стали.
 Скуют  из  металла,
 Полетят  птицы  на  запад,
 Полетят  на  помощь  джигитам,
 Скажут  рабочим  джигиты:
 —  Хороши  девушки  уральских  степей.
 Вдруг  прибежала  запыхавшись  уборщица  из  конторы.  Началь¬
ник  строительства  вызывал  Зарифу  к  себе.
 128

—  Наверно  кек&я-нибудь  новая  работа,  —думала  Зарифа  по
дороге  в  контору.
 Но  начальник  не  дал  ей  новой  работы.  Он  поздравил  ее  с  по¬
лучением  ордена  «Знак  почета».  Только  что  пришла  телеграмма
из  Москвы.  Ее  награждали  за  самоотверженную  работу  по  строи¬
тельству  в  трудных  условиях  военного  времени.
 Зарифа  сказала  «спасибо»  и  больше  не  нашла  что  сказать.
Она  выбежа/^а  от  начальника  и,  сама  не  помня  себя,  бежала  по
двору,  а  слезы  текли  у  нее  по  лицу.  В  таком  виде  она  пришла
к  своей  бригаде,  плача  и  смеясь  одновременно.
 Что  же  остается  добавить?  Зарифу  Васильеву  приняли  в  кан¬
дидаты  ВКП(б),  а  ее  «девчат»  в  комсомол.  Ее  назначили  сперва
десятником,  а  потом  мастером.  Теперь  она  работает  помощником
прораба  и  у  нее  есть  два  заветных  желания.  Первое  —победить
немцев.  Второе  желание  личное,  но  очень  горячее  желан,ие  —на¬
учиться  играть  на  гитаре.  Это  очень  помогает  в  работе.
 -V 	-
 9

Евгений  ЛЮФЛНОВ
 МЕМОРИАЛЬНАЯ  ДОСКА
 1
 Проходя  по  улицам  и  площадям  Ленинграда,  мы  видели  обе-
лиски,  триумфальные  арки,  увековечившие  подвиги  доблести,  славу  и
победы  Росени.  Мы  переходили  с  одной  улицы  на  другую,  с  пло¬
щади  на  площадь,  разыскивая  адреса  монументов,  поставленных
в  память  великих  воинских  подвигов  русских  людей,  во  множе¬
стве  находили  их  и,  глядя  на  эти  памятники,  мысленно  перено¬
сились  в  далекое  или  близкое  прошлое  и  перед  нами  вставали
картины  отшумевших  событий  истории.
 «..  .Велик  край  Приневский!  Больно  велик»...
 Алтынец,  Кандуй  —русские  деревни  и  сёла  «числом  до  сорока»
когда-то  разместились  на  Приневье.  А  у  погостов  —Спасского  и
Городенского—где  были  русские  церкви  и  могилы  отцов,  в  поро¬
ховом  дыму,  в  грохоте  выстрелов,  в  сверкании  торжественных
салютов  родился  на  невском  берегу  город,  призванный  в  жизнь
знаменитой  северной  войной.
 И  еще  в  те  давние  времеда  в  этом  городе,  у  истоков  его
славы,  за  великую  доблесть  русских  людей,  за  победы,  непости¬
жимые  для  врагов,  по  приказу  Петра  была  выбита  медаль  с  лако¬
ничной  и  пророческой  надписью:  «небывалое—бывает».
 В  Ленинграде,  в  этом  городе-музее,  переходя  как  бы  от
одного  экспоната  к  другому,  рядом  с  памятниками  русской  воин¬
ской  славы  мы  видели  неповторимые,  сооружения  архитектуры,
с  глубоким  уважением  смотрели  на  здания  «двенадцати  колле¬
гий»,  институтов  и  -академий,  откуда  вышли  великие  ученые  на¬
шей  страны.
 Читали  мемориальные  доски:  «В  этом  доме».—и  мгновенно
возникали  в  памяти  пушкинские  стихи,  стихи  Некрасова,  Блока;
звучала  музыка  Глинки,  Мусоргского,  Бородина;  в  воображении
вставали  картины  событий  1905,  1917  годов.
 И  вот  наступили  дни:  не  с  путеводителем  в  руках,  не  по
памяти  разыскиваем  мы  адреса  монументов,  установленных
в  великую,  временам  нестираемую  память  прошлого.  Мы  идем
 130

по  Ленинграду,  по  городу  русской  славы,  где  от  одной  заставкг-
к  другой,  буквально  на  каждом  шагу,  каждая  улица,  площадь,
каждый  переулок  и  перекресток,  каждый  камень  уличной  мосто¬
вой—памятник  славы,  бессмертия.
 Каждый  дом  —стерегущий.  Каждый  дом  заслуживает  мемо—•
риальной  доски  потому,  что  в  нем,  в  каждом,  жили  герои.
 И  бывало  в  нем  —небывалое.:.
 А  многие  из  нас,  проходя  мимо  этого  дома,  уже  привычньшг
взглядом  окидывают  его  рубцы  и  шрамы.
 Вокруг  его  стен  теперь  громоздятся  леса,  и  девушка-штука--
тур  в  сером,  забрызганном  известью  комбинезоне,  напевая  песню
про  чью-то  любовь,  штукатурит  простенок.  И  новой,  яркой,  све¬
жей  краской  покрывается  фасад  этого  ленинградского  дома.
 Во  втором  этаже  почти  во  все  окна  вставлены  стекла,  а  там,
где  уже  разобраны  и  леса,  сквозь  распахнутые  настежь  рамы
окон  видна  обновленная  жизнь  квартир,  и  чьи-то  детские  лица1,
радуясь  погожим  дням  октября,  смотрят  на  улицу  и  от  солнца  •
жмурят  глаза.
 В  этом  году  в  Ленинграде  надолго  задержалась  солнечная
сухая  осень,  полная  свежей  прозрачной  искристости,  сухого
шелеста  листьев  в  садах,  —осень,  полная  звездных  ночей.;.
 Я  шел  по  городу,  узнавая  его  былой  облик,  ожидая  сумерек
с  их  прозрачной  и  легкой  мглой.  Был  предзакатный  час  и  вне¬
запно  установившаяся  тишина.  Внимание  прохожих  привлекал
небольшой,  неровно  обрезанный  лист  фанеры,  повисший  на  стене
дома  под  одним  из  окон  второго  этажа.  На  нем,  тоже  неровным-,
должно-быть  детским  почерком,  крупными  буквами  было  написано:
«В  этом  доме  жила  тетя  Настя».
 ..  .И  опять  вернулось  вдруг  детство;
 Так  же,  как  почти  четыре  года  назад,  лампа,  пригашенная
абажуром,  мягкой  голубизной  обливает  стол.  Все  в  этой  комнате
для  Сережи  памятное  и  знакомое,  и  он,  девятилетний,  видит
себя  маленьким,  пятилетним,  требующим  от  дяди  Андрея  все
новых  и  новых  рассказов,  воспоминаний  и  сказок,  чтобы  потом’,
лёжа  в  постели,  в  вечерней  тишине  по-своему  передумать  услы¬
шанное,  перенестись  в  неведомый  желтый  зной  каких-то  азиат^*
ских  пустынь  или  в  темный  дремучий  лес,  где  серые  волки
разговаривают  с  детьми  простыми  и  понятными,  человеческими
словами.
 Многое  изменилось  с  тех  пор.  За  эти  четыре  года,  почтй
равные  половине  всей  Сережиной  жизни,  много  и  воды  утекло..
А  особенно  —веснами.
 Он  видел  эти  весенние  половодья  на  Каме,  эти  стремитель¬
ные  воды  реки,  уносящие  с  собой  людское  время,  людские  годы*
людскую  терпеливую  память... 	!
 9*
 13*

,  Вот  только  с  дядей  Андреем  произошло  что-то  странное.
1Сто  вырос,,  кто  постарел,  а  он  вдруг  помолодел.  Его  гладко  вы¬
бритое,,  совсем  молодое  лицо  так  не  похоже  на  висящий  под
часами  портрет  бородатого  ^сумрачного  человека.  И  движения
,  у  него  стели  какими-то  легкими,  бережливыми.  'Проходя  по  ком¬
нате,  он  не  задевает,  как  прежде,  за  стулья  и  столики,  и  бабушка
не  боится  уже*,  что  вот-вот  опрокинется  этажерка,  а  большая
.фарфоровая  ваза  с  розовыми  и  зелеными  попугаями  расколется
вдребезги,  задетая  размашистой  длинной  рукой.  И  не  говорит,
как  бывало:
 — 	Вся  душа  от  тебя  замирает.  Перестань,  не  ходи.
 Все  они,  эти  взрослые,  что-то  таят  про  себя,  о  чем-то  умал¬
чивают,  чего-то  не  договаривают,  когда  в  комнате  появляется
Сережа  и  начинает  вслушиваться  в  их  разговоры.  И  стараются
занять  его  чем-либо  другим.
 — 	Хочешь  альбом,  Сереженька,  посмотреть?  Ты  ведь  давно
его  не  видал...  Хочешь  к  мальчиком,  к  соседям,  в  гости  схо¬
дить?  Поиграешь  там  с  ними...
 Сереже  не  хочется  итти  в  гости  к  соседям.  Недоуменно
передернув  плечами,  явно  осуждая  поведение  взрослых,  он  сидит
за  столом,  перелистывая  альбом,  рассматривает  знакомые  и
чужие  лица  каких-то'  родственников  и  не  может  в  щлх  разо¬
браться.
 Вот  уже  третий  вечер  подряд,  закрывшись  в  своей  комнате,
мама  что-то  пишет,  а  дядя  Андрей,  шагая  из  угла  в  угол  и
должно  быть  беспрестанно  куря,  диктует  ей.
 — 	Что  они  пишут?  О  чем-нибудь  собираются  хлопотать?
Заявление?
 Бабушка  делает  вид,  что  не  слышит  вопроса  Сережи,  ста¬
рается  занять  его  чем-нибудь  Броде  того  же  альбома,  говоря,
что  дела  взрослых  не  должны  быть  интересными  для  детей.
 Но,  конечно,  она  ошибается  в  этом.
 Скоро  десять  часов.  Скоро  нужно  ложиться  спать.  И  бабушка
торопит  минуту,  когда,  наконец,  Сережа  укроется  одеялом,  по¬
вернется  лицом  к  стене  и  заснет.  Тогда  она  тоже  уйдет
в  мамину  комнату  и  примет  участие  в  вечерней  беседе  взрос¬
лых  людей,  которая  почему-то  не  дает  Сереже  покоя.
 У  них  в  доме  все  по-хорошему.  Вот  вернулись  они  из  дале¬
кой  Чердыни  и  так  приветливо  встретили  их  эти  стены,  пусть
с  цолиняешими,  но  такими  знакомыми,  близкими  им  ромашками
на  обоях.  Встретили  здесь  многих  старых  друзей.  Со  дня  на
день  должна  притти  тетя  Настя  —суетливая  и  веселая,  какой  ее
помнит  Сережа.  Она  жила  в  этом  же  доме,  вот  за  этой  стеной;
 которой  он  сейчас  повернется,  чтобы  поскорее  уснуть.  Он
помнит,  как,  бывало;  они  перестукивались.  Это  дядя  Андрей  —

радист—научил  его  условными  точками  и  тире  посылать  позыв¬
ные  захлопотавшейся  тете  Насте  и  она  из-за  стены  часто  отве¬
чала  ему.
 — 	Бабушка,  когда  же  придет  тётя  Настя?  —спрашивает
 Сережа;  заставая  своим  вопросом  старуху  врасплох. 	’
 Она  хмурит  брови,  притворяется,  что  сбилась  в  пбдсчетё-
своих  кропотливых  петель,  что  у  нее  вот-вот  выпадет  скользкая,
длинная  спица.
 — 	Придет.  Спи,  лежи.  Когда  надо—придет.
 — 	Завтра?
 — 	Завтра?  Может,  и  завтра.  Ты  спи;  говорю.
 — 	А  почему  она  не  живет  теперь  тут?
 Спицы  быстро-быстро  мелькают,  коротко  и  сухо  звенят.
И  Сережа  думает:  почему  это  все  бабушки  всегда  вяжут?
 Он  готов  заснуть;  уже  на  самом  деле  закрыл  глаза,  когда
в  комнату  вошла  мама,  заглянула  к  нему  за  ширму  и  тйхЬ  спр-сн
сила  бабушку:
 — 	Спит  он?
 — 	Спит.
 — 	Пойдем,  прочитаем,  —говорит  мама  й  они  осторожно  вы¬
ходят  .из  комнаты,  стараясь  не  скрипнуть  дверью.
 Чуть  слышно  хрустнул  повернутый  выключатель  й  от  при*
вычно  светившейся  до  этого  лампочки  в  комнату  хлынула  вдруг
густая  непроглядная  тьма.  Но  Сережа  успел  заметить,  как  стоит
оставленный  бабушкой  стул  и  как  нужно  подобраться  к  двёрй,
не  загремев  им  впотьмах.
 И  гот  он  стоит  на  полу,  на  коленях,  прильнув  ухом  к  за¬
мочной  скважине.  Слышно,  как  чиркнула  спичка,--дядя  Андрей
наверно  закурил  очередную  свою  папиросу.  Глубоко  и  громко
вздохнула  бабушка  и  сказала:
 — 	Это  хорошо*  вы  придумали  —написать.  Пусть  йсе  узнают
о  ней.  Пусть  и  память  останется.
 И  опять  громко  вздохнула.
 Пробили  часы,  —половина  одиннадцатого*.  За  невидимыми
плотно  занавешенным  окном  проскрежетал  на  повороте  ;  улицы
трамвай  и  Сережа  недовольно  поморщился.  Дядя  Андрей  откаш¬
лялся,  прошелестел  листами  бумаги,  опять  чиркнул  спичку,  пот
тому  что  папироса,  наверно;  погасла.  Сережа  перестал  дышать;
перестал  моргать,  потеряв  и  забыв  все  ощущения  своего  тела*.
Он  только  слушал. 	'
 — 	«Дорогие  товарищи  и  друзья!»—донесся  негромкий  голо<*
 дяди  Андрея.  —«На  окраине  вашей  деревни,  окружённый  пйх*
т£мй,  стоит  трехоконйый  дом  Игната  Петровича». 	' 	\  1
 .:  .Стоит:..  Дом...  Й  пихты  растут.:проносится  в  мыслях
Сережи.
 m

Он  видит  перед  собой  это  г  дом  на  краю  далекой  уральской
'■деревни,  куда  в  мае  1941  года,  к  родственникам  те.ти  Насти;
вместе  с  мамой  и  бабушкой  он  приехал  на  лето.  Хотели  про¬
быть  там  три  месяца,  а  прожили  больше  трех  лет...  Горы  там.
И—река.  И  дед  Игнат  там.  Игнат  Петрович.  Бородатый,  с  взлох¬
маченными  бровями,  высокий  старик.  Пальма—собака  у  них.
Живет  под  крыльцом.  Кто-то  лапу  ей  перебил...
 Читает  дядя  Андрей,  и  перед  Сережей  встают  совсем  недав¬
ние  дни  его  уральской  жизни,  зори  и  Кама,  и  горы  и  лес  за
рекой.
 Да,  конечно,  была  когда-то  такой  и  она,  тетя  Настя  —«..  .озор¬
ной,  босоногой  девчонкой»,  —читает  дядя  Андрей,  —«и  многие  из
ее  сверстников,  товарищей  и  подруг,  вместе  с  ней  загадывали
о'  своем  будущем,  о  том,  что  придется  увидеть  им  в  жизни.
Настя  увидела  Ленинград.  Семнадц-атилетней  девушкой  попала
она  сюда,  в  далекий  от  ее  Урала,  большой,  удививший  ее  город...»
 —  Почему  они  так  подробно  пересказывают  жизнь  тети
Насти?—думает  Сережа  и  слушает,  слушает,  боясь  упустить
слово.
 Часы  пробили  одиннадцать,  потом  половину  двенадцатого.
Бот  уже  больше  часа  прошло,  как  дядя  Андрей  читает  свое
письмо,  рассказывает  Сере'же,  бабушке;  маме  жизнь  тётР1  Насти:
чтобы  потом  узнали  о  ней  и  в  той  далёкой  уральской  деревне.,
где  в  трехоконном  доме,  окруженном  высокими  пихтами,  роди¬
лась  и  выросла  эта  простая,  веселая  и  всегда  хлопотливая  жен¬
щина.
 Многое  смешалось  и  перепуталось  в  мыслях  Сережи  и  он
долго  старался  разобраться  во  всем,  о  чем  только-что  довелось
услышать  ему.  Так  же  осторожно,  не  загремев  впотьмах  стулом,
возвратился  он  к  своей  постели,  лег  в  нее,  прислушиваясь
к  то-му,  как  настойчиво  и  упорно  стучит  в  висках  кровь,  чув¬
ствуя,  как  всё  тело  охватывает  сухим,  нестерпимым  зноем  и
зной  этот  опалил  внезапно  пересохшие  губы.  Жарко  в  комнате,
душно,  темно.
 И  в  этой  тьме  возникает  перед  ним  тетя  Настя,  непривычно
строгое  ее  лицо.  Будто  по  вечерней  пустынной  холодной  улице
ведет  она  чьих-то,  неизвестных  ей  прежде  детей.  По  обледенев¬
шим  ступенькам  лестницы  поднимается  с  ними  во  второй  этаж,
где  тесный  и  тихий  мир  ее  комнаты  .  оживает  от  чадящей  коп¬
тилки  и  от  доверчивых  голосов  маленьких  внезапных  гостей.
В  железной  печурке,  потрескивая,  горит  остов  расщеплённой
табуретки  и  мягкий  пухлый  снег,  набитый  в  кастрюлю;  ,  оседает
и  плавится.  И.  в  горячем  живительном  кипятке  разбухают  сухие
хлебные  корки,  и  потчует,  угощает.  гостей  те^я  .Настя  на;  своём
великом  пиру. 	,  t
 т

Это  она  в  ветреную  глухую  ночь  стоит  на  крыше  дома
у  слухового  окна  и  проклинающим  взглядом  всматривается
в  черное  беззвездное  небо,  в  котором  с  прерывистым  гулом
кружат  самолеты,  вызвавшие  тревожные  вскрики  сирен.
Стоит,  оберегает  свой  дом,  стоит  часовым  человеческих
жизней.
 По  заваленному  сугробами  переулку,  в  своем  сером  платке,
опушенном  призрачным  инеем,  она  проходит  под  арку  больнич¬
ного  двора,  с  трудом  открывает  примерзшую  дверь  и  густое
облако  пара,  вырвавшееся  из  прачечной,  скрывает  ее.
 А  потом,  передав  в  сушилку  выстиранное  белье,  медленно
идет  она  по  больничному  коридору  в  знакомую  уже  ей  палату
выздоравливающих,  и  встречают  ее  приветливые  голоса:
 — 	Тетя  Настя,  сюда!..  Ближе  к  нам,  тетя  Настя!..
 И  она  подойдет,  посидит,  для  каждого  сумеет  найти  каждому
нужное  слово.  А  когда  уже  близок  час  сна  для  больных,  рас¬
правив  складки  халата,  как  для  притихших  детей  певуче  и
складно  начнет  сказывать  сказку:
 — 	Близко—Далеко  ли,  низко  —высоко  ли,  из-за'',  моря  да
кручи,  из  лесов  дремучих...
 И  это  к  ней  на  мартовском  талом  рассвете  в  дверь  комнаты
постучал  однажды  боец.  Он  вошел  и  снял  шапку  и,  комкая  её
в  захолодавших  руках,  рассказал  обо  всем—как  жили,  дружили,
как  вспоминали  о  прошлом  и  мечтали  о  будущем  двое  солдат.
Один  из  них  здесь,  перед  тётей  Настей,  а  другой—под  обго¬
ревшей  сосной  у  заснеженных  просторов  Ладоги.
 И  обняла,  крепко  обняла  тетя  Настя,  и  поцеловала  в  самые
губы  своего  горького  вестника,  и  поблагодарила  за  его  дружбу,
за  то,  что  пришел  сказать  матери  о  последнем  часе  сыновней
поспешившей  судьбы.
 Поздадя  мартовская  пурга  кружилась  по  улицам.  Колкий
сырой  снег  хлестал  по  лицу.  Ветер  налетал  из-за  углов  и  угро¬
жающе  свистел  что-то  свое,  но  тётя  Настя  шла,  не  чувствуя
ни  ветра,  ни  снега,  ни  устали,  оставляя  за  собой  тревожно  спя¬
щий  настороженный  город.
 Уходя,  она  так  и  сказала  соседям:
 Другого  сына  нет  у  меня.  Заменить  послать  —  некого.  Сама
я  пойду.
 И  ушла  к  переднему  краю,  поддерживая  рукой  свою  санитар¬
ную  сумку.
 Она  не  подорвала  ни  одного  танка,  не  сбила  вражеского  само¬
лету  не  захватила  орудия,  но  она  побеждала.  И  даже  в  тот.  час,
когда  в  своем  неотвратимом  полёте  смерть,  взвизгивая  и  свистя,
осколком  снаряда  опрокинула  ее  навзничь,—даже  будучи  мертвой,
победила  она,  тетя  Настя...
 J35

..  .Ночь  была.  И  была  в  комнате  какая-то  особенная  онемев¬
шая  тишина.  Сережа  подошел  к  спящей  матери,  тихо,  боясь  разбу¬
дить,  прилег  рядом  с  ней  и  шепнул:
 — 	Мама..,  мама:..  —и  разбудил,  спросив  нетерпеливо  и  воз¬
буждённо:—Мама,  а  тете  Насте  памятник  будет  поставлен'/..
 ..  .Утром  он  шел  в  школу  и  недетские  мысли  занимали  его.
Он  смотрел  на  привычные  взгляду  дома  и  думал  о  том,  что  за  их
окнами  жили,  живут,  будут  жить  люди,  подобные  тете  Насте,  и
нельзя  допустить,  чтобы  в  человеческой  памяти  о  них  не  остава¬
лось  следа.
 Он  шел  по  Литейному  и  на  стене  одного  дома  заметил  вдруг
слегка  потускневшую  от  времени  короткую  надпись  на  мемориаль¬
ной  доске: 	*
 «Здесь  жил  Николай  Иванович  Пирогов».
 Он  перевел  взгляд  и,  удивлённый,  прочитал  на  той  же  стене
еще  одну  надпись,  напоминавшую  прохожим  о  том,  что  здесь,
в  этом  доме  жил  и  умер  Некрасов.  '
 И,  как  откровение  тайного  смысла  всех  дум,  мелькнула  у  Се¬
режи  радостная  мысль  о  том,  что  помнили,  помнят  и  будут
помнить  люди  о  больших  человеческих  жизнях  и  он  сам  может
напомнить  всем  ленинградцам  о  жизни  их  современника.
 Придя  домой,  он  достал  лист  фанеры,  по-своему  обрезал  его  и
фиолетовыми  чернилами  написал:
 «В  этом  доме  жила  тетя  Настя».
 2
 ..  .И  мне  вспомнилась  еще  одна  надпись;
 По  лесному  Прикамью  шел  поезд.  Было  утро  и  солнце*  Мы
подъезжали  к  одному  полустанку  и  поезд  замедлил  ход,
 На  песчаном  скате  холма,  полого  поднимавшегося  от  самого
железнодорожного  полотна,  с  кошелкой,  наполненной  мелкими
белыми  камешками,  стоял  мальчик.  Он  махал  своим  картузом
пассажирам,  глядевшим  в  открытые  окна,  и  пассажиры  —возбуж¬
денные,  радостные  —что-то  кричали  ему  торжествующе  и  горячо.
 — 	Вы  смотрите,  смотрите!  —торопливо  указывали  они  за  окно*
 Там,  на  скате  холма,  по  желтому  песчаному  фону  белыми
 камешками  была  выложена  четкая  надпись:
 «Нами  взят  Псков».
 Это  было  в  тот  день,  когда  сводка  Информбюро  оповестила
мир  еще  об  одном  русском  воинском  подвиге,  об  освобождении
Пскова.
 Много  больших  городов  заняли  после  этого  наши  войска  и
много  раз  неизвестный  мальчик  с  прикамского  полустанка,  пере¬
кладывая  белые  камешки,  оповещал  об  этом  пассажиров  nttotfo-
дящих  поездов.., 	'
 136 	,  ,

3
 ...Вниз  по  Каме  шли  пароходы  —к  Оханску,  к  .Сарапулу,
к  Камскому  Устью.  Словно  на  финише,,  разорвав  протянутую
ленту,  под  гулкие  вскрики  гудка  прорезали  они  линию  водораз¬
дела  двух  рек,  вступали  из  камских  вод  в  воды  волжские,  звонко
били  плицами  по  легким  волнам,  по  притихшему  сумеречному
или  солнечному  простору...
 Поднимались  вверх  пароходы—к  Перми,  к  У  солью,  к  Чер  дыни,
причаливали  к  высоким  берегам.
 —  Верховый!..  Низовый!.  .  —  кричали  мальчишки,  гурьбой  сбе¬
гая  к  пристани,  ежась  от  радости,  от  веселого  шума  и  суеты.
 По  крутой  тропинке  сбегала  тогда  Варя  к  реке,  по  скрипучим
сходням  быстро  проскальзывала  на  палубу  прибывшего  парохода
мимо  засуетившихся  пассажиров,  грузчиков,  перетаскивающих
ящики  и  мешки,  мимо  перекатывающихся  с  грохотом  бочек,  ~
туда,  к  почтовому  отделению,  где  почтари  —Петр  Степаныч,  Гру-
шенька,  дядя  Савелий  или  Мишка,  по  прозвищу  Блин  —передадут
ей  пачку  писем,  связку  газет,  стопку  KHPir  и  журналов.
 И  письма,  письма,.  Снова  много  их  будет—новых  и  интерес¬
ных,  таящих  в  себе  большую  Варину  радость,  большие,  чувства
близости  к  неведомым  и  далеким  отсюда  людям.
 Ей  было  двенадцать  лет.  Она  жила  на  высоком  горном
берегу  с  отцом,  бакенщиком,  1а  маленьком  однооконном  доме  и
давно  уже  научилась  определять  по  гудкам  еще  невидимые,
скрытые  за  поворотом  реки  пароходы.  Знала  по  имени  всех
капитанов,  вторых  и  третьих  помощников,  и  знала  всех  почта¬
рей.
 Бывало,  что  в  сумерках,  помогая  отцу,  она  выезжала  на  лодке
зажигать  бакены,  и  пароходы  причаливали  без  нее.  Они  обычно
задерживались  у  пристани  лишь  на  десять  —  пятнадцать  минут,
и,  огласив  дали  гудками,  шумно  отчаливали  и,  дымя,  скрывались,
оставив  после  себя  шум  прибиваемых  к  берегу  волн.  И  лодка
Вари  покачивалась  на  волнах.
 Варя  разгоняла  ее,  заставляя  до  половины  стремительно
выброситься  на  песчаный  берег  и,  кинув  по  борту  весла,  бежала
за  своей  почтой.
 Пароходы  приходили  ночами.  Сквозь  сон  слыша  их  отвальные-
гудки,  она  представляла  себе,  как  Федор  Наумыч,  капитан  с  «Ака¬
демика  Карпинского»  своим  хриплым  простуженным  голосом
отдает  последние  распоряжения,  как  где-то  в  предрассветной  кам¬
ской  или  волжской  тиши  Мишка-Блин  сортируем  почту  и  уже
отобрал  пачку  писем,  адресованных  ей,  Варе  Гилевой.
 Большой  фанерный  ящик,  поставленный  Варей  под  столом
у  окна,  до  половины  наполнен  полуденными  ею  письмами.  OhW
пришли  из  среднеазиатских  солончаковых  степей,  из  Заполлр&я

п  с  Дальнего  Востока,  от  бойцов  Прибалтийского,  Белорусского  и
Украинского  фронтов,  из  Астрахани  и  Беломорска,  с  Черного  моря
и  шлубоводной  Оки.  Они  идут  и  идут  сюда  к  ней,  в  одноокон¬
ный  маленький  домик  на  камском  горном  берегу.  И  десятки,
сотни  люде;й  рассказывают  двенадцатилетней  девочке  с  камской
пристани  о  себе,  о  своих  делах,  помыслах  и  событиях.
 Началось  это  в  позапрошлом  году,  когда  на  Каму  пришла
весна.  В  те  дни  по  утрам  тонко  посвистывали  скворцы,  покачи¬
ваясь  на  березовой  ветке,  приткнутой  к  скворечнику.  От  домика
бакенщика  по  тропинке  ’  скатывался  в  реку  быстрый  ручей.  Весна
раздвигала  границы  дня,  света,  искристого  солнечного  тепла.
 И  одним  таким  ранним  апрельским  утром  вспомнила  Варя
о  только-что  проведенной  длинной  зиме  с  омертвевшей  снежной
пустыней  реки.  Вспомнила,  как  иногда  зимними  вечерами  пред¬
ставляла  себе  неизвестную  жизнь  городов,  в  которых  никогда  еще
.не  была,  и  тогда,  в  апреле,  весной,  захотелось  ей  рассказать
кому-нибудь  об  этой  пережитой  зиме,  о  ее  глубоких  снегах  и  глу¬
хой  тишине,  в  которой  завывают  метели.
 Отцу  слушать  об  этом  было  неинтересно.  Он  сам  видел  все
это,  как  видели  и  соседи  по  поселку,  а  Варе  не  хотелось  молчать.
И  тогда  она  написала  первое  в  своей  жизни  письмо.  На  писала,
а  послать  не  знала,  кому,  и  оно  несколько  дней  пролежало  у  нее
в  учебнике  географии,  накрыв  треугольником  самодельного  кон¬
верта  картинку,  изображавшую  барханы  в  пустыне.
 И  в  пустыню,  в  известную  только  по  учебнику  географии  —
Среднюю  Азию  —пошло  ее  первое  письмо.
 Там  почти  не  бывает  зимы  и  буранов,  там  мало  рек  и  нет
ни  одной  такой  широкой  и  полноводной,  как  Кама.  Может  быть,
там  с  интересом  прочтут  эту  внезапную  весточку  о  чужой  жизни
девочки  Вари.
 Она  помнила  по  своей  хрестоматии,  что  один  мальчик,  он  был
моложе  ее  и  звали  едо  Ванька  Жуков,  посылал  однажды  свое
письмо,  надписав  на  конверте:  «На  деревню  дедушку  Константину
Макарычу»,  —и  письмо,  конечно,  никуда  не  дошло.  Пусть  не  дой¬
дет  и  ее.  Пусть  почтарь  парохода  недоуменно  вскроет  конверт  и
прочтет  торопливо  написанные  слова,  —прочтет,  усмехнется  или
задумается  —его  дело.
 На  конверте  Вариного  письма  было  написано:  «Заказное.
0  Среднюю  Азию.  Ребятам  из  какой-нибудь  школы».
 Очень  до^о,  как  показалось  Варе,  разворачивался,  отходя  от
,  пристани,  первый  пароход  и  все  шли  от  него  пенистые,  по-весен¬
нему  грязные  волны,  вскидываясь  на  сырой  берег.
 Пароход  ушел  к  другим  пристаням,  возвращался  обратным
рейсом  и  Варя,  уже  успела  забыть,  что  когда-то  отправила,  свое
,щссьма 	^ 	^  .

Обещая  назавтра  ветреный  день,  был  закат  —багряный,  широко
раскинувшийся  по  горизонту  отсветом  огромного  зарева,  отражав¬
шийся  в  потемневшей  воде.  Варя  ловила  на  подпуск  рыбу
и  в  ведре  у  нее,  неуклюже  переваливались  с  боку  на  бок  широкие
лещи  и  хлестали  хвостами  друг  друга.  Улов  был  хороший  и  Варя
довольная  возвращалась  домой.
 А  там  были  гости.  На  пороге  сидел  весовщик  с  пристани,
.а  отец,  старик  боцман  Михеев  и  кассир,  разместившись  кто  как;
слушали  весовщика,  читавшего  газету.  Он  не  прервал  чтения,
заметив  подошедшую  Варю,  и  она  удивилась,  услыхав  знакомые
слова.
 Ее  поздравляли,  весело  и  дружно  смеясь,  хвалили,  и  каждый,
бережно  шелестя  газетой,  перечитывал  напечатанное  и  в  который
раз  удивлялся.
 В  газете  было  напечатано  Варино  письмо  —о  зиме,  о  Каме,
о  жизни  пристани,  о  том,  что  скучает  долгой  зимой  на  завьюжен¬
ном  берегу  девочка  Варя,  не  видевшая  еще  ничего,  кроме  своей
пристани  и  поселка.
 А  под  письмом  был  ответ.  И  какие-то  ребята  (может,  насмеш¬
ники,  а,  может—друзья?)  хоть  и  осторожно,  но  упрекали  Варю  за
то,  что  она  находит  вре?мя  и  возможность  скучать,  и  рассказывали
ей  о  себе,  о  том,  как  заполняется  их  досуг.  Ее  просили  писать  и
обещали  немедленно  отвечать  на  все  ее  письма.
 Весь  вечер  Варя  проплакала  от  обиды  на  упреки,  от  досады
на  то,  что  написала  и  отправила  это  письмо,  ославившее  ее  теперь
на  весь  свет.
 Отец  так,  смеясь,  и  сказал:
 —  Ну,  Варюха,  ославила,  брат,  себя.
 А  потом  прошло  два-три  дня  и  на  пристани  передали  ей  пер¬
вые  письма.  Они  пришли  от  тех  же  ребят,  имена  которых  Варя
знала  уже  по  газете.  В  своих  письмах  они,  каждый  по-своему,
рассказывали  ей  о  себе,  о  знакомых  им  людях,  о  том,  как  цветут
урюк  и  миндаль  и  какие  урожаи  хлопка  и  винограда  ожидаются
в  этом  году.
 И  новый,  негаданный  мир  раскрывался  перед  Варей,  перечи¬
тывавшей  по  нисколько  раз  эти  письма.  И  в  тот  день  она  поняла,
что  хорошо  сделала,  написав  и  отправив  свое  письмо,  расширив
мир  для  себя  сразу  на  тысячи  километров.
 Уходили  после  этого  от  пристани  пароходы  и  увозили  Варины
письма,  адресованные  и  на  юг  и  на  север.  И  в  них  Варя  расска¬
зывала  о  себе,  о  своей  Каме,  о  пароходах  и  рыбной  ловле,
о.  том,  как  она  работает  бакенщиком,  помогая  отцу.  И  пароходы
причаливали,  привозили  Варе  ответы.  И  уже  вместе  с  отцом,
с  весовщиком,  и  кассиром  с  боцманом  Михеевым,  вместе  с  ближ¬
ними  и  дальними  соседями  по  поселку  читала  Варя  полученные
 139

письма,  узнавала  жизнь  и  мысли  людей,  дела  и  события,  совер¬
шавшиеся  в  разных  концах  страны.
 В  поселок  приходили  газеты,  но  их  было  мало.  Каждый  све¬
жий  нометр  вывешивали  около  сельсовета  в  витрине.  Варя  часто
задерживалась  около  нее,  узнавая  о  том,  что  происходит  на
фронте,  в  стране  и  однажды  прочитала  о  том,  как  на  одном  глу¬
хом  полустанке  маленькая  группа  его  обитателей,  вдоль  железно¬
дорожного  полотна,  от  входного  семафора  до  выходного  насадила
вишневый  сад.  Варя  прочитала  об  этом  и  радостно  засмеялась
тому,  что  об  этом  же  она  узнала  еще  три  дня  назад  из  получен¬
ного  как  раз  с  этого  полустанка  письма.
 Она  смотрела  на  вывешенную  газету  и  ей  на  минуту  пред¬
ставилось,  что  на  ее  полосах  те  самые  письма,  которые  получает
она.
 И—решила:  рядом  с  этой  вывесить  новую  газету  —свою.
 Одной  е,й  было  трудно,  поэтому  в  помощь  себе  она  пригла¬
сила  подругу  и  весовщика  с  пристани.
 В  однооконном  домике  бакенщика  до  рассвета  горел  огонь,
а  когда  занялась  заря,  усталая  и  возбужденная  Варя  вынесла
скатанный  в  трубку  большой  лист  бумаги.  На  нем  разноцветными
карандашами  был  выведен  крупными  буквами  заголовок:
«Известия  Вари  Гилевой».
 И  по  три  раза  в  месяц  Варя  обновляла  витрину.
 Но  пришел  день  и  от  пристани  отвалил  последний  пароход.
Буксир  увел  в  затон  и  самую  пристань  и  сразу  вдруг  непри¬
вычно  опустел  берег  и  неприветливой  показалась  река.  По  утрам
густым  ин^ем  заволакивало  окно;  домика  бакенщика  и  Варя  с  от¬
цом  готовилась  снова  к  длинной  зиме.
 Весовщик  подарил  ей  большую  конторскую  книгу  и  Варя  ей
очень  обрадовалась.  Она  перечитает  снова  все  письма  и  самое
интересное  из  них  перепишет  в  эту  конторскую  книгу,  ведя  свою
летопись  жизни  страны.
 Пусть  зима.  В  фанерном  ящике  У  окна  лежит  большая  стопка
конвертов.  Мало  будет—Варя  сама  наделает  их.  Она  опишет  всё
свои  зимние  впечатления  и  первый  пароход,  который  будущей
весной  придет  к  ним,  увезет  ее  письма.  Они  разнесут  по  всей
стране  весть  о  том.  как  девочка  Варя  Гилева  прожила  эту  зиму..:

А.  СТАРОСЕЛЬСКИЙ
 БОРИС  СИНЯВИН  И  ЕГО  ТОВАРИЩИ
 г
 Начальник  вызвал  Игнатова  к  себе.  Через  полчаса  Игнатов
вернулся  —и  ахнул.  Проклятые  мальчишки  сидели  на  земле
тесным  кружком  и  азартно  дулись  в  очко.  Каждый  держал  вее¬
ром  замусоленные  карты,  а  перед  щуплым,  востроносым  Синявиным
горкой  лежали  скомканные  рублевые  бумажки.  Верзила  Мартья¬
нов  тонким  голосом  кричал:  «Перебор,  будь  он  проклят!»,  а  Шук-
лин  хриплым,  ломающимся  мальчишеским  баском  отвечал  е,му:
«Тут  бы,  чортова  бабушка,  не  дам^;  а  валета—и  банк  твой».
 Игнатов  поглядел  и  в  сердцах  плюнул.
 Мастерские,  называется!  Рабочие*,  так  называемые  рабочие,
среди  бела  дня,  пока  мастера,  нет,  побросали  дело  и  сидят  в  цехе
на  земле,  в  очко  играют!  Глаза  б  мои  на  них  не  глядеди!
 И  какие  они  рабочие!  Самому  старшему  семнадцать  лет.
Вчера  со  школьной  скамьи,  квалификации  —никакой,  дисциплины
тоже^  никакой.  В  этом  возрасте  полагается  мастера  слушать,
«дяденькой»  называть...
 Ну,  да  и  он,  Игнатов,  какой  он,  к  бесу,  мастер!  Обыкновен¬
ный  слесарь.  Конечно,  слесарное  дело  он  знае*т  почище  кого
другого.  Но  ведь  его  мастером  назначили,  а  это  значит,  что  надо
уметь  руководить,  расставить  люде{й,  требовать  дисциплины,  вну¬
шать,  в  конце  концов,  почтецие  к  себе(!
 — 	Может,  сыграете,  Павел  Игнатьич?  —спросил  Синявин,  ско¬
сив  глаза  на  мастера.
 Игнатов  с  трудом  стерпел  такое  оскорбление.  Он  сдержался
и  сказал  негромко:
 — 	Так,  так...  У  тебя,  Синявин,  кажется;  брат  на  фронте?
 — 	На  Калининском,-ответил  Синявин.—В  артиллерии,  лей¬
тенант.
 — 	Тгк,  так...  Значит,  старший  брат  на  фронте,  нас  с  тобой
защищает,  а  младший  —лоботряс,  в  цехе  в  рабочее  время
в  очко  играет?
 141

Синявин  H€ji  нашелся,  что  ответить,  но  Шуклин  сразмаху  бро¬
сил  карты  на  землю:
 — 	Так  дайте  работу!  Собрали  учиться,  а  заставляют  камни:
таскать!  Говорили  —научим,  будете*  слесарями,  кузнецами;  тока¬
рями.  ..  Где  у  нас  токарные  станки?  Может,  я  на  самом  деле
хочу  токарем  быть?  Может,  вот  Борька  Синявин  хочет  снаряды
точить,  чтобы  для  е(го  братишки  они  на  фронт  пошли?
 — 	Тихо!  —сказал  Игнатов.  —У  нас  не  снарядный  завод.  Сна¬
ряды  сделает  кто  другой.  А  на  фронт  эти  снаряды  пойдут
в  поездах,  по.  железной  дороге.  А  чтоб  дорога  везла,  нужды  для
нее  мастерские.  Вот  такие,  как  наши.  Понятно?
 Нет,  это  не  было  понятно.  Мальчишки,  сидевшие  на  земле,
слышали  такие  речи  не  в  первый  раз,  и  речи  не  убеждали  их.
Долговязый  Мартьянов,  как  заученную  фразу,  повторил  слова
Шуклина:
 — 	Собрали  учиться,  а  заставляют  камни  таскать'!
 — 	И  будет  щ  таскать1!  —рассердился  Игнатов,  —Стенку  поста¬
вить,  чтобы  от  депо  отгородиться,  надо?  Надо!  Канавы  у  себя
в  помещении  заделать  надо?  Надо!  На  что  нам  эти  канавы?
Для  станков,  для  прессов,  для  парового  молота  фундаменты  вы¬
ложить  надо?  Надо!  А  камень  для  этого  для  всего  кто  будет
таскать?  Пушкин?
 Андрейка  Веретенников  был  маленький  и  смешливый:  при
упоминании  о  Пушкине  он  фыркнул.  Но  Игнатов  совсем  распа¬
лился.
 — 	Вы  что  думаете?  Вы  о  чем  думаете,  я  вас  спрашиваю?
Вчера  послал  наломать  камня  по  два  кубометра.  Так  поломали
немного,  обложили  камней  шпалы  и  говорят:  «Выполнили  зада¬
ние».  Молодцы  ребята,  быстро  сработали!  Можете  быть  свободны!
А  сегодня  стал  смотреть  —лежит  куб  камня:  по  краям  —  камень,
а  в  середине  —шпалы.  Это  что?  Это  как  называется?
 — 	Павел  Игнатьич,  а  кто  же,  это?  —спросил  Веретенников,  и
было  видно,  что  он  искренне  Еосхищен  .этой  хитрой  выдумкой.
 — 	Ты  молчи,  —хмуро  ответил  Игнатов.  —Кто,  например,  вчера
в  рабочее  врермя  на  крышу  лазил  и  галок  ловил,  это  я  знаю.
А  что  картошку  на  огороде  воровали  у  прораба  жилищного
участка,  это  я  тоже  знаю.
 — 	А  мы  жарили  картошку,  —смиренно  ответил  Веретенников.
 — 	Ну,  так  вот,  —сказал  Игнатов.  —Побаловались,  и  ^хватит.
С  дисциплиной  у  нас  плохо.  Пора  за  дело.  Прибыли  станки  —
выгружать  надо.
 Игроки  побросали  карты.
 — 	Какие  станки,  Павел  Игнатьич?  Фрезерные  есть?
 — 	Всякие  е]сть,  —  сказал  Игнатов.  —Сейчас  меня  начальник
вызывал,  говорил  —вагон  уже  отцеплен,  стоит  на  третьем  пути.
 142

Только  дисциплина  —воинская,  как  на  фронте.  Мастер—  командир;
Слушать  команду!
 И  гаркнул  во  всю  силу:
 —  Встать!
 Ребята  вскочил;и,  как  встрепанные.  Впрочем,  Шуклин  не  за¬
был  собрать  колоду  карт,  а  Синявин  —рублевые  бумажки.
 II
 Вагон  шел  из  Полтавы.  Он.  был  один  из  те,х,  которые  бесчис¬
ленными  вереницами  проходили  тогда  мимо  станции  с  запада
на  восток.  Был  первый  год  войны,  год  горьких  потерь  и  неслы¬
ханного  упорства.  Сводки  Информбюро  по  утрам  перечисляли
им^на  городов,  оставленных  после  долгих  и  тяжелых  боев.  И  от¬
туда,  с  запада;  из  этих  городов  шли  поезда.  Мимо  небольшой,
станции  Пермской  дороги  они  везли  людей  и  машины*  Мы  пом¬
ним  те  дни:  целые*  заводы,  сдвинувшись  с  мест,  катилась
с  людьми  и  с  машинами  на  восток,  на  Урал;  чтобы  здесь,  на
новых,  необжитых  еще  местах  ковать  победу,  о  которой  и  тогда,,
в  те  трудные  дни,  знал  каждый,  что  она  будет,  обязательна
будет.
 Вагон  шел  из  Полтавы.  Он  вез  станки  из  мастерских  Юго-
Западной  железной  дороги,  и  в  тот  день,  когда  он  дошел  до
преддверий  Урала,  Полтаву  уже  занимали  враги.  Станки  были
адресованы  Пермской  дороге,  вагон  прошел  бы  до  самой  Перми*
но  загорелись  буксы,  и  его  пришлось  отцепить  от  поезда.
 Непредвиденная  остановка  на  небольшой  станции  решила
судьбу  станков.  Здесь,  на  этой  станции,  находились  мастерские
Пермской  дороги.  Они  были  уже  созданы,  но  станков  еще  не
имели.  Те,\еграфная  депеша  в  управление  дороги,  в  паровозную
службу  —и  вот  получен  ответ:  «Станки  можете  взять  себе.  Раз.
вагон  от  поезда  отцеплен  —разгружайте  его  немедленно».
 Так  появились  первые  станки  в  дорожных  кузнечно-прессо¬
вых  мастерских.
 До  войны  все  было  ясно  и  просто:  для  ремонта  паровозов
нужны  детали,  инструменты.  Дорога  получала  их  с  заводов  Нар¬
комата  путей  сообщения.  Но  с  первых  дней  войны  эти  заводы
перешли  на  выпуск  совсем  иной  продукции  —той,  которой  ждал
и  требовал  фронт.  А  железнодорожникам  было  сказано:  «Все,  что
вам  нужно,  изготовляйте  сами,  на  месте,».
 Вот  тогда  и  возникли  на  отдаленной  станции  дорожные;  куз¬
нечно-прессовые  мастерские.
 Станки  собирали  сюда  по  одному-по  два  из  случайного  обо¬
рудования,  главным  образом  эвакуированного.  Двое^трое  рядовых
рабочих  были  взяты  в  качестве  масте|ров,  хотя  они  никогда  не
бывали  мастерами  и  руководителями.  А  в  качестве  рабочих  пре¬
шла  в  мастерские  зеленая  молодежь,  в  большинстве  колхозная,—
 НЗ

мальчишки  и  девчонки,  которые;  не  побывали  даже  в  школах
ФЗО  и  никогда  не  видали  заводского  производства.
 Шуклин  был  здесь  одним  из  первых.  Он  сказал  ринявину:
 .  —  Поступай,  Борис,  к  нам.  У  нас  хорошо:  целый  де^ь  лежим
в  цехе  на  полу.  Давим  волчка,  слоняем  слонов.
 — 	А  мне  слонов  слонять  неинтересно-,  —ответил  тогда  Синя-
вин,  —мне  интересно  научиться  на  токаря.  И  брат  у  меня  на
фронте,  так  мне  неудобно  волчка  давить.
 Но  на  работу  в  мастерские  он  все-таки  поступил.
 Борису 	Синявину 	было  в  ту  пору 	пятнадцать 	лет.
 Он  был 	тоненький, 	невысокого  роста 	и  казался  еще
 моложе 	своего  возраста.  Но  когда  прибыли  станки,  он
 вместе  с  самыми  рослыми  и  крепкими  парнями  Мартьяновым,
Шуклиным  и  Мухлыниным  взялся  за  выгрузку  массивной  и
тяжелой  стацины  электропресса.
 Все  четверо  долго  пыхтели  над  станиной,  подходили  к  ней
и  так,  и  этак.
 — 	Одному  командовать  надо,  —решил  Мартьянов,—Давайте
под  мою  команду.  Раз-два!  Взяли!
 И  все  взяли  станину,  кроме  Бориса  Синявина.
 — 	Ты  что  за  командир?—спросил  он.  —Кто'  тебя  над  нами
поставил?
 — 	Я  или  не,  я,  —ответил  Мартьянов,  —а  все  равно  командир
нужен.  А  то  не  поднять.  Разом  нужно,  по  команде.
 — 	Так  команду  и  я  могу  подать,  —огрызнулся  Синявин.—
Много  вас  тут  таких,  команды  подавать.
 — 	Подрасти  сначала!—посоветовал  Мартьянов.
 Спорили  долго.  Наконец,  взялись  снова,  без  команды.  Рва¬
нули—и  огромная  станина,  проломив  борт  грузовой  платформы,
ухнула  в  канаву.
 Только  через  два  дня  ее  сумели  вытащить  оттуда  и  перемести
в  цех.
 III
 Зашел  в  мастерские;  сосед,  товарищ  Каменских,  начальник
вагонного  депо,  помещавшегося  рядом,  внимательно  все  осмотрел,
хмуря  седые  клочковатые  брови.  Он  был  высок  и  грузен,  но
говорил  тонким  голосом,  совершенно  неожиданным  при  мощной
его  фигуре.  Его  водил  по  цехам  Ковалев,  начальник  новорожден¬
ных  мастерских,  единственный  на  все  предприятие  инженер.
Голос  у  Ковалева  тоже  совсем  не  вязался  с  внешностью.  Было
непонятно,  откуда  взялся  такой  густой  и  низкий  бас  у  этого
тоненького,  невысокого  и  совсем  еще  молодого  человека,  почти
юноши.
 Механический  цех  был  высокий  и  мрачный.  Здесь  когда-то
паровозы  проходили  промывку.  Покосившиеся  вытяжные  зонты
 1U

торчали  под  крышей  и  паровозные\  смотровые  канавы  зияли
посреди  цеха  незаделанные.  Крыша  текла,  стекла  в  высоких
окнах  были  выбиты.  Разрозненные,  части  станков,  только  что
перенесенные  сюда  на  новоселье,  валялись  в  беспорядке,  Ежились
от  холода  рабочие,  среди  которых  были  парни  семнадцати  лет,  но
были  и  четырнадцатилетщие,.
 Взвесив  и  оценив  все,  сосед  сказал:
 — 	Ничего  у  вас  тут,  дорогие  товарищи,  не  выйдет.
 Начальник  мастерских  выслушал  этот  приговор  и  промолчал*
 Но  пятнадцатилетний  Борис  Синявин  не  стерпел  и  ответил:
 — 	А  вот  выйдет!
 Не  удостоив  внимания  его  слова,  товарищ  Каменских  прошел
вслед  за  Ковалевым  в  кузницу.  Здесь  орудовал  кузнец  Федор
Семаков.  В  мастерские  его  прислал  на  работу  райком  партии.
 — 	Вот,  —сказал  он  посетителям,  —сложили  мы  с  мальчишками
горнушку  из  старого  кирпича,  вентилятор  поставили,  все  честь-
честью.  Мальчишки  ничего,  старательные.  Учу  работать.  Можете
посмотреть.
 Кузнец  вынул  из  жара  раскаленную  болванку  и  положил  ее
на  некое  подобие  наковальни.
 — 	Веретенников,  а  ну,  ударь!  —сказал  он  маленькому  уче¬
нику..
 Веретенников  ударил.  И  пока  кузнещ  держал  болванку  щип¬
цами,  из  нее,  хотя  и  нескоро,  под  ударах^и  молота  начало  полу¬
чаться  нечто  вроде  массивной  кувалды.
 — 	Все,  как  у  людей,  —одобрительно  сказал  гость.  Но  это  была
грубая  лесть,  явно  сказанная  в  утешение  хозяевам.  В  кузнице
вовсе  не  все  было  как  у  люде^й  и  гость  видел  это  не  хуже  хозяев.
Молотобойцу  было  тринадцать  лет,  его  удары  были  не  часты  и  не
сильны.  Наковальни,  в  сущности,  не  было  совсем:  ее  заме¬
няло  хитроумное  сооружение  из  буферной  тарелки,  укреплен¬
ной,  главным  образом,  на  честном  слове.
 — 	А  откуда  материал?—поинтересовался  гость.
 — 	Да  присылают  понемногу,  —отвечал  начальник  мастерских.
Видно  было,  что  вопрос  его  смутил.  Он4  вдруг  заговорил  об
индивидуальных  огородах,  о  танках  «КВ»  и  о  кинофильме
«Большой  вальс»,  а  затем,  деликатно,  но  настойчиво  взяв  гостя
под  руку,  сразу  же  уве^л  его  прочь  из  кузцицы.
 — 	Пронесло!—облегченно  сказал  кузнец,  поглядев  вслед  ухо¬
дящим.-А  ну,  ударь!
 Веретенников  .^ударил.  Красные  звезды  полетели  из-под  молота,
а  кузнец  Семаков,  отираягпот  со  лба,  объяснил:
 — 	Я  говорю  вчера  начальнику:  «Материала,  Николай  Андрёич,
нет.  Где  брать  будем?»  А  он:  «Ты  пошли,  говорит,  своих  орлов,
пусть  у  вагонников  старые}  бандажи  украдут».  Я  спрашиваю:  «Это
 10
 146

как  понимать,  как  приказание  от  вас?»  Он  же:  «Нет,  я  тебе  такую
команду  дать  не  могу,  а  пусть  мальчишки  украдут—и  все.
И  будеде  работать,  а  я  вам  ничего  не  приказывал».  Ну,  нашим
угланам  два  раза  повторять  не  пр^иходится:  старых  бандажей  и
всякого  лому  натаскали  сколько  угодно.  А  тут  нелегкая  при¬
несла  того  начальника  вагонного  депо.  Видел  он,  что  это  мы  из
его  материала  кувалды  куем,  ил^и  не  видел?
 Веретенников  высказал  мнение,  что  «наверно,  не  видел,  а  то
бы  заругал».  А  Семаков  спросил:
 — 	Остальные-те  ребята  где  же?
 — 	Нету.  Делать  сейчас  им  нечего,  так  они  на  крыше,  черто¬
полоху  набрали  и  с  крыши  в  прохожих  колючками  кидают.
 А  товарищ  Ковалев  сддел  в  это  время  с  гостем,  товарищем
Каменских  в  своем  кабинете,  вернее,  в  тесной  каморке,  носившей
гордое  название  кабинета.  Усадив  гостя  на  единственный  стул,
а  сам  примостившись  на  покосившейся  табуретке,  хозяин  выкла¬
дывал  ему  свои  сомнения  и  жалобы:
 — 	Станки,  конечно,  получены,  но  их  нужно  смонтировать  и
пустить,  а  они  некомплектные.  И  никому  неизвестно,  какое  обо¬
рудование  будут  получать  мастерские  в  дальнейшем.  Молодых
рабочих  нужно  обучить,  а  опытных  инструкторов  нет.  Надо  выпу¬
скать  нехитрые  вещи—простой  инструмент  для  паровозников  и
путейцев,—но  нужно  сперва  разработать  технологию  производства
каждой  такой  вещи,  а  кто  это  сделает,  если  тут  и  инженеров-то
нет,  кроме  самого  начальника?  Материалов  у  мастерских  тоже
еще  нет—прямо  хоть  посылай  своих  людей  воровать  материалы
у  соседей,  честное  слово.  А  поглядели  бы  вы,  в  каких  условиях
живут  эт,и  ребята,  которые  пришли  сюда  работать'!  Те,  кто  живет
в  окрестных  деревнях,  бегают  на  работу  за  пять,  за  восемь  кило¬
метров.  А  кто  поселился  в  общежитии,  тем  вовсе  не  сладко.
И  тесно,  и  темно,  и  холодно,  и  грязно.  Все  прелести!  Стоят
деревянные  топчаны,  и,  простите  за  выражение,  клопы  тоже
есть.  Ребята  в  цехе  мерзнут  ,и  бегают  на  паровоз  греться.
Ребята,  между  прочим,  не  плохие,  из  них  мог  бы  выйти  толк.
А  тут  и  с  едой  для  них  неважно:  столовая  кормит  жидковато.
 Гость,  старый  и  многоопытный  железнодорожник,  выслушивал
эти  сетования  и  давал  советы.  Он  учил,  откуда  взять  квалифициг
рованных  токарей,  слесарей,  прессовщиков,  немного,  но  хоть
столько,  чтоб  могли  обучить  группу  молодежи.  Он  напомнил,  что
предстоит  выпуск  из  ремесленных  и  железнодорожных  училищ.
Оттуда  мастерские,,  если  попросить,  могли  бы  получить  молодежь
уже  квалифицированную,  умеющую  работать.  И  об  организации
труда,  и  о  бытовом  устройстве  молодых  рабочих,  и  об  их  снабже¬
нии—много  дельных  и  полезных  советов  получил  молодой
начальник  мастерских  от  своего  гостя.
 146 	,

— 	Я  давеча  сказал  —ничего  у  вас  не  выйдет,—прибавил..
Каменских.  —Ну,  теперь  думаю:  может  и  выйдет  что.  Горячев*
беретесь.  А  если  за  дело  берутся  горячо,  оно  может  выйти.
 Потом  он  сказал,  помолчав:
 — 	Время  такое.  Должно  выйти  дело!
 Поднявшись,  чтобы  уходить,  он  добавил:
 — 	Я  на  вас,  конечно,  в  обиде  был.  Третьего  дня  звонят  мне
паровозники:  «Прибыл  молот  электрический,  и,  кажется,  это  вам».
Я  отвечаю:  «Нет,  вряд  ли,  наверно  это  вам».  Одним  словом,  они
отказались,  и  я  отказался.  После  я  разобрал:  нет,  молот  адресо¬
ван  нам,  вагонному  депо.  Ну,  а  пока  я  разбирался,  ваши  ребя¬
тишки  уже  этот  молот  к  себе  в  мастерские  перетащили  по  час¬
тям.  Я  глядел  и  дивился-  восемь  ребят,  мелочь,  от  земли
не  видать,  тащат  такую  махинищу.  И  как  только  они  ее  под¬
няли*.7!  Теперь  что  же?  Монтировать  будете?  А  кто  же  у  вае
его  смонтирует?
 — 	Да  |уж  как-нибудь,  —смущенно  ‘  засмеялся  Ковалев,  —сами
не  сможем,  так  позовем  кого-нибудь  помочь  —из  Молотова  или
из  Зуевк^и.  Уж  если  все  от  него  отказались,  так,  авось,  он  нам
пригодится.
 А  про  себя  облегченно  подумал,  провожая  уходящего  гостя:
 —  О  бандажах  не  спросил.  Может,  не  заметил.  Хотя,  как  же
он  мог  не  заметить?  Бандажи  лежат  в  кузнице  —у  кого  же  мы
их  и  стащили,  как  не  у  него  в  депо!'
 IV
 Вслед  за  новыми  станками  в  мастерских  появились  й  новые-
люди.  В  первый  же  день  один  из  новичков  Аркадий  Степанов'
сказал  Борису  Синявину:
 — 	Вы  это,  ребята,  бросьте.
 Дело  было  вечером  в  общежитии.  Степанов  пришел  туда
после  работы  и  уселся  на  топчан,  только  что  ему  отведенный.
Синявин  в  это  время  сосредоточенно  подвязывал'  бечевкой  от¬
валившуюся  подметку.  Он  поднял  голову  й  спросил:
 — 	А  что  бросать?
 — 	Вы  клички  эти  фазные  бросьте.  Вот  мы  к  вам  приехали
на  работу.  С  какой  стати  вы  нас  жуликами  Зовете?
 — 	А  очень  просто,  —охотно  объяснил  Синявин.—У  вас  у  каж¬
дого  пояс,  и  на  пряжке  написано:  «ЖУ».  Значит,  жулики.
 — 	Значит,  ты  по  морде  захотел.  Сами  жулье.  Сегодня  '  леди  ■
мне  огурцы  с  чужого  огорода  таскали  и  грызли,  без  соли,  без
хлеба.  А  «ЖУ»  —это  значит  «железнодорожное  училихце».
 — 	Да  ну-у!..-насмешливо  протянул  Синяв|ин.-А  я  и  не
знал.
 — 	Теперь  будешь  знать.  Мы  учились,  стали  слесарями,  токй^
рями.  А  из  вас  никто,  наверно,  долота  от  зубгхла  не  етлйчйзС  “
 10*
 т

Ну,  это  ты  извини,  подвинься!  Меня  вот  Шарапов  теперь
учИ^т,  слесарь  знаменитый.  Лучший  стахановец  был  на  все
Верещагинское  депо.  Он  так  учит,  даст  сразу  работу,  объяснит,
покажет  и  уйдет  к  чертям.  Ему  некогда,  у  него  учеников  четыр¬
надцать  душ.  Вот  он  говорит,  что  наши  ребята  за  неделю  на¬
учились  так,  чему  другие  прежде  за  год  не  научались.
 Разговор  постепенно  принимал  миролюбивый  характер.  Синя-
вйя  спросил:
 — 	А  ты  —слесарь?
 — 	Токарь.
 СИнявин  оживился.
 — 	Токарное  де^ло  я  еще  лучше  знаю.  Я  хотел  быть  токарем.
У  меня  брат—токарь,  старше  меня,  а  я  еще  в  школе  учился  и
решил  тоже  на  токаря.  Конечно,  это  для  начала:  стану  токарем,
•а.  потом  дальше  пойду.  Путь  большой.  Ну,  я  еще  в  школе  тео¬
рию  изучал.  Меня  бригадир  спрашивал  по  теории,  тогда
мне  тринадцать  лет  было.  Говорит:  «теорию  знаешь  изрядно».
Практики,  конечно,  было  мало  —только  вечером  у  станка,
за  которым  брат  работал.  Ну,  а  потом  окончил  я  семи¬
летку.  А  тут  война:  братишка—на  фронт,  а  я  —сюда,  в  мастер¬
ские.  Хотел  на  токарный  станок,  а  меня  на  слесаря  учат.
 — 	Ничего,  —  снисходительно  утешил  Степанов.  —  Слесарь  тоже  —
человек,  не  хуже  токаря.
 Тут  беседа  приобрела  совершенно  специальный  характер.
Пошли  в  ней  такие  названия  и  такие  словечки,  которые  по¬
нятны  только  посвященным  и  настоящим  профессионалам.  Сте¬
панов  орудовал  этими  словами  легко  и  непринужденно,  и  слуша¬
тели  совсем  развесили  уши.  Особенно  же  позавидовали  они,
когда  оказалось,  что  Степанову  приходилось  точить  и  корпуса
авиабомб—большие,  вот  такие.  Полутоннки.
 — 	Это—да!—сказал  Мартьянов.  —Это  тебе  не  гаечный  ключ.
 — 	Ну-ну*  —  подтвердил  Степанов.  —Когда  такая  штука  рвется,
-это  получается  очень  крепко.
 — 	А  ты  видал?  —  недоверчиво  спросил  Мартьянов.
 — 	Реберной!—солидно  возразил  Степанов,  который  был  моложе
"Мартьянова  ца  год.  —Четырнадцать  дней  под  бомбежками
«сидел.
 — 	Где  это?  —полюбопытствовал  насмешливый  Синявин.-На
станции  Чусовская?
 Когда  смолк  общий  смех,  Степанов  просто  ответил:
 — 	В  Киеве,  потом  в  Донбассе.
 Потом  он  рассказал,  что  и  он,  и  Лучинский,  и  большинство
нынешних  выпускников  Чусовского  училища  начали  свою
учебу  в  )ЕСиеве,  в  ремесленном  училище.  Но  вот  началась-  война,
начались  бомбежки...
 14В

Степанов  рассказывал  скупо,  перескакивал  с  одного  на  дру¬
гое,  но  у  е(го  слушателей  словно  стояло  перед:  глазами  вее„
о  чем  он  говорил.  Шумный  южный  город,  какого  они  никогда
не  видали,  притихший  и  затемненный,  патрули  бродят  вдоль
мостовых,  дозорные  стоят  на  крышах,  пахнет  цветущей  липой,,
а  вот  пронзительно  кричит  сиреща,  стонут  гудки,  репродукторы;
громовыми  голосами  провозглашают  воздушную  тревогу,  а  по¬
том—густое  шмелиное  жужжание  и  тонкий,  еле  слышный  свист:
летят!  Не  наши  летят:  у  наших  нет  свиста.  А  потом  шмель
жужжит  все  громче,  и  все  ниже.  Это  он  пикирует—на  нас!  Про¬
тивный  вой  летящей  бомбы,  и  грохот.
 — 	А  вы  что?  —спросил  хрипло  Мартьянов.  У  hqto  пересохло
в  горле.  Степанов  скучным  голосом  ответил:
 — 	А  мы  зажигалки  тушили  на  крышах.  Она  шипит,  а-  ее  пес¬
ком,  или  щипцами  да  в  воду,  или  на  землю  —с  крыши.
 — 	Да^а..  .  —  протянул  Мартьянов.
 ..  .Из  Киева  ремесленное  училище  перекочевало  в  Донбасс,
в  маленький  шахтерский  городок.  Там  Степанов  сделался  ком¬
сомольцем.  Было  не  до  учебы:  враги  рвались  уже  к  Донбассу.
Степанова  и  других  мальчишек  послали  на  завод,  и.  они  делали
ручные  гранаты.  Старшие  рабочие  все  были  в  эти  дни  уже
на  фронте^  и  малыши-ремесленники  заменили  их  у  станков.
Неопытные  ученики,  они  делали  ручных  гранат  больше,  чем  до
них  взрослы^  люди  за  теми  же  станками.
 — 	Продукция,  понимаешь,  была  очень  нужная;  —  пояснил  слу¬
шателям  Степанов,  —вот  и  работали,  как  следует.
 — 	Ну,  конечно,  —подтвердил  Мартьянов.
 А  потом  училище  переедало  из  Донбасса  на  Урал.  Уезжали,
когда  на  окраинах  городка  были  уже  немцы.  Эшелон  их  бом¬
били  четыре  раза.  Три  недели  ехали  до  станции  Чусовской.
Здесь  ремесленное  училище  металлистов  превратилось  в  учи¬
лище  железнодорожное.  Наспех  закончили  ребята  учебу  и  пошли
работать  на  предприятия  Пермской  дороги. 	,  ,л
 — 	Гайки  делать,  —заключил  Мартьянов.
 — 	А  что  ike,-  ес/ш  гайки?  —  возразил  Степанов.—Вот  попробуй?
не  дай  гаек  рельсы  завинчивать.  По  таким  рельсам  поезд  со
..снарядами  не  дойдет  до  фронта.
 V 	. 	.
 .  Виталий  Волегов  был  изобретатель.  Им  гордилась  комсо¬
мольская  организация.
 — 	Ты  понимаешь,  —сказал  он  Борису  Синявииу,—если  сконст¬
руировать  такой  двигатель,  то  можно  подниматься  в  стратосферу..
 — 	А  ты  сконструируй,—попросил  Синявин,—такую  воздушную
тревогу,  чтоб  она  вопила  .  каждый  раз,  когда  масгер  близко  к,  цеху
 ПОДХОДИТ.;;- 	. 	-  Д  Г.. 	,

- 	—  Нет,—вздохнул  Волегов.  —Это  я  не  сумею.  Это  реле.  Тут
 гбез  фотоэлемента  не  обойдешься.
 По  вечерам  Волегов  ходил  в  техническую  библиотеку,  рылся
в  брошюрах,  журналах,  брал  толстые  учебники.  В  общежитии
у  его  тоггчана  всегда  были  опилки,  обрывки  проволоки,  метал¬
лические  стружки.  В  цехе  после  работы  он  подолгу  возился
у  верстака,  что-то  строгал,  пилил,  растачивал.
 После  долгих  трудов  он  сконструировал  и  торжественно
водрузил  в  общежитии  так  называемый  «Умбусив  —1»,  что  озна¬
чало:  «усовершенствованный  механический  будильник  системы
Водегова».
 Движущим  центром  этого  сложного  механизма  были  обыкно¬
венные  ходики,  висевшие  на  стене.  Утром,  когда  все  спали  и
часовая  стрелка  ходиков  была  на  цифре  inecTbf  а  минутная  на
двенадцати,  приходила  в  действие  сложная  система  рычагов,
передаточных  цепей  и  канатов—и  в  результате  деревянный
топчан,  на  котором  спал  Волегов,  с  грохотом  переворачивался
 • 	вверх  тормашками.  Талантливый  изобретатель,  пробужденный
от  сна  таким  решительным  способом,  поднимался  с  пола  и,
потирая  ушибленные  места,  торжествовал:
 — 	«Умбусив  —1»  работает  безотказно!
 Но  через  три  дня  ходики,  не  выдержав  непривычной
«нагрузки,  сломались.  Волегов  решил,  что  починять  их  незачем:
гораздо  интересней  сделать  новые.  Обшарив  все  окрестные
 • 	свалки  и  все  груды  металлического  лома  в  мастерских  и  в  депо,
он  нашел  и  обрезки  медных  пластинок,  и  свинцовые  трубки,  и
деревянное  колесо  от  сломанной  тачки,  и  много  других  «драго¬
ценностей».  От  старых  ходиков  он  взял  только  циферблат  и
долго  корпел,  выпиливая  лобзиком  какие-то  тонкие  медные
•планки.
 Когда  все  было  готово,  Волегов  водворил  ходики  на  стенку.
'Они  шли  отлично  и  за  сутки  отставали  только  на  двадцать  пять
минут.
 Соединять  новые  •  ходики  с  механизмом  «усовершенствован¬
ного  будильника  системы  Волегова»  молодой  изобретатель  уже
не  захотел.  Он  поступил  иначе.  Теперь  по  утрам  всех  в  обще¬
житии  будила  построенная  им  паровая  сирена.  Она  завывала
диким  голосом  и  была  способна  разбудить  даже  покойников.
 — 	Очень  хорошо!  —сказал  Волегову  Ковалев,  начальник
мастерских,  когда,  зайдя  в  общежитие,  он  осмотрел  все  изобре-
тейие  в  действии^—Ну,  а  теперь  над  чем  будешь  рабо¬
тать?
 — 	Да  не'  знаю  еще.  .  .—Отвечал  Волегов  смущенно  и  уже*
бьйш,  подумал:  не  поделиться  ли  с  начальником  своей  затаенной
мечтой?  А  она  состояла  в  том,  чтобы  сконструировать  и
 <!150

построить  подвесную  дорогу,  по  которой  в  вагонетках,  укреплен¬
ных  на  стальных  тросах,  сам  Волегов  и  все  его  приятели
могли  бы  переезжать  из  общежития  прямо  на  крышу  мастерских.
 — 	Ну,  а  не  знаешь,  так  садись,  я  могу  посоветовать,—
сказал  начальник.
 То,  что  он  посоветовал,  казалось  очень  простым,  проза¬
ическим.  Начальник  так  и  сказал:  «Для  тебя  это  большого
труда  не  составит,  это  гораздо  легче,  чем  то,  что  ты  изобретал
раньше».  Но  когда  Волегов,  польщенный  доверием  начальника,
приступил  к  делу,  оказалось,  что  это  не  так-то  просто.
 Речь  шла  об  электропрессе,  на  котором  работал  теперь  сам
Волегов.  Прессовщик  вкладывает  под  пресс  материал  и  пово¬
рачивает  рукоятку.  Пресс  опускается  и  штампует  готовый  болт.
Прессовщик  снова  поворачивает  рукоятку;  остановив  пресс,  он
вынимает  болт  и  вновь  закладывает  материал.  Так  пресс  рабо¬
тает  все  время  с  перерывами.  Предстояло  придумать  такое
приспособление,  которое  позволило  бы  закладывать  материал  и
вынимать  готовые  болты  на  ходу,  не  останавливая  пресса.
 Волегову  пришлось-таки  поломать  над  этим  голову.  Решение
пришло,  как  всегда  в  подобных  случаях,  внезапно  и  было,  как
тоже  всегда  бывает,  совсем  простое.  Не  понадобилось  ни
зубчатых  передач,  ни  хитроумных  блоков.  Все  приспособление,
на  поиски  которого  ушло  столько  вечеров  напряженного  труда  и
мысли,  мо&но  было  вырезать  за  пять  минут  из  жестяной
пластинки.  Размером  оно  было  не  больше  обыкновенной  столовой
ложки,  которую  напоминало  и  по  форме.
 Зато,  когда  Волегов  начал  работать  у  пресса  со  своим  новым
приспособлением,  то  уже  через  час  слева  от  него  скопилось
вдвое  больше  болтов,  чем  за  час  бывало  прежде.
 Ковалев,  начальник  мастерских,  и  Игнатов,  мастер  цеха,
стояли  рядом  и  молча  наблюдали.  Пресс  безостановочно  подни¬
мался  и  опускался.  Волегов  несмело  спросил:
 — 	Можно,  я  увеличу  скорость?
 — 	Попробуй,  —согласился  Ковалев,  —только  успеешь  ли  сни¬
мать  болты  да  подкладывать?
 Волегов  не  ответил  и  увеличил  скорость.
 Вечером  начальник  вызвал  к  себе  художника.
 Художник  был  эвакуированный-,  он  недавно  отстал  на  этой
станции  от  своего  эшелона,  пока  ходил  -  за  кипятком.  Так  как
<»му  было  все  равно,  где  оставаться,  то  он  остался  здесь.  Началь¬
ник  мастерских,  у  которого  штаты  были  еще  не  заполнены,  при¬
нял  его  на  службу,  потому  что  художник  сказал  ему:
 — 	Я  лучший  художник  Одессы  и  Ленинграда.  Страшунский.
 .  Услышав  это,  начальник  в  ту  пору  не  осведомился  у  худож¬
ника  о  том,  какой  жанр  он  считает  для  себя  основным:  портре-
 №

тист  ли  он,  или  пейзажист,  баталист  или,  быть  может,  маринист,
а  прямо  заказал  ему  для  начала  большой  акварельный  портрет
товарища  Лунина.  Получив  исполненный  заказ,  начальник  рас¬
порядился  художника  немедленно  уволить,  потому  что  знатный
машинист,  зачинатель  стахановского  движения  на  транспорте,
был  на  портрете  кривой,  с  выпученными  глазами  и  свернутым
на  сторону  носом.  Но  художник  сказал:
 г—  Подождите,  я  напишу  вам  вывеску,  так  вы  останетесь
довольны.  Это  же  нехорошо,  когда  на  мастерских  нет  вывески.
 И  он  написал  вывеску,  темнозеленую  с  черными  прожил¬
ками,  как  уральский  малахит.  На  малахитовом  фоне  сверкали
буквы,  красные,  с  позолотой.  Художник  не  пожалел  ни  трудов,
ни  красок.  Он  остался  в  штатах  мастерских,  и  заказы  шлрг
к  нему,  не  иссякая.  Так  был  определен  основной  для  него  жанр.
 Вот  этого  художника  начальник  вызвал  к  себе  вечером  того
дня,  когда  Виталий  Волегов  в  первый  раз  применил  на  электро¬
прессе  свое  усовершенствование.
 — 	Сделайте  мне  большую  доску,  —сказал  начальник  мастер¬
ских  «лучшему  художнику  Одессы  и  Ленинграда».  —Чтоб  она
была  красная,  а  сверху  чтобы  была  надпись:  «Доска  почета».
 VI
 На  следующий  день  все  в  мастерских  говорили  только  об
одном  —о  том,  как  Виталий  Волегов  с  помощью  простого  приспо¬
собления  выполнил  за  день  без  малого  три  нормы.
 — 	А  болты  не  с  браком  вышли?  —усомнился  Синявин.
 — 	Чудак-человек!  —ответил  Шуклин.—Да  если  бы  с  браком,
как  он  дал  бы  286  процентов?  Брак  в  норму  не  засчитывают.
 — 	Ему  хорошо!  —отозвался  Степанов.  —Стоит  у  пресса  и  все
время  одну  и  ту  же  работу  делает.  А  тут  на  токарном  точишь
то  такую  деталь,  то  этакую..;
 Мартьянов  молчал.  Но  Синявин  спросил  его,  что  он  обо
всем  этом  думает.  Мартьянов  ответил:
 — 	Подумаешь,  делов!  Наштамповал  болтов  побольше.  А  на
что  они,  те  болты?  Хотел  дать  стратоплан,  а  дает  болты.
 Мухлынин  тоже  молчал.  Он  был  сменщиком  Волегова  и
с  тайным  волнением  ждал:  что-то  ему  скажут,  когда  вечером
придет  его  очередь  стать  за  электропресс  после  Волегова?
 Когда  настал  вечер,  к  прессу  снова  подошли  начальник
мастерских  и  мастер  цеха.  Виталий  Волегов  подробно  и  долго
объяснял  Мухлынину,  как  работать  на  прессе  с  новым  приспо¬
соблением.-  У  пресса  собралась  толпа.  Бее,  кто  был  -  вечером  сво¬
боден  от  работы,  пришли  смотреть  на-  действия  Мухлыникщ'как
на  -захватывающий  спектакль. 	>
 '  Наутро  на  ;  доске  почета  \  были,  уже  два  ..имени:  -Волегов  и
Мухлынин;--;  у  '  Волегова  -.  было  -  28-6,  у  /Мухлынина.  ,  264  -  процента.
 152

В  тот  &е  день  все,  кто  в  дневной  смене  работал  в  механи¬
ческом  цехе,  обратили  внимание  на  то,  что  Аркадий  Степанов,
токарь,  в  обеденный  перерыв  подошел  к  мастеру  и  что-то  долго
и  горячо  ему  доказывал.  Мастер,  видимо;  не  соглашался.  До  бли¬
жайших  слушателей  доносились  обрывки  разговора:
 — 	Да  чего  же  тут  подготавливать,  Павел  Игнатьич?  —  взвол¬
нованно  спрашивал  Степанов.
 Мастер  отвечал  ему  спокойно  и  веско.  Слышно  было:  «обес¬
печить  материал»,  «перегрузка  мотора»,  «рабочее  место».
 День  прошел  без  особых  событий,  в  конце  же  следующего
дня,  четвертого  после  того,  как  Волегов  поставил  свой  рекорд,
событий  оказалось  сразу  два.
 ^  Во-первых,  Мухлынин,  сменщик  Волегова,  неожиданно  пере¬
гнал  его:  на  электропрессе,  работая  с  волеговским  приспособле¬
нием,  он  дал  297  процентов  нормы,  а  сам  Волегов  дошел  только'
до  288.  Во-вторых,  все  узнали,  что  сегодня  токарь  Аркадий  Сте¬
панов  до  начала  смены  целиком  заготовил  материал  на  день  —
резцы  и  весь  инструмент  —и  заручился  обещанием  кузницы
снабжать  его  поковками  без  задержек.  После  этого  он  вдвое
увеличил  число  оборотов  И  дал  за  смену  203  процента  нормы.
 — 	Недобор!  —сказал  Степанову  Синявин.  Тот  рассмеялся.
 — 	Чудак-человек!  Мы  ведь  здесь  не  в  очко  играем!  Зато
уже  перебора  тут  быть  не  может  —давай,  сколько  влезет,
прыгай  хоть  выше  головы.
 После  этого  Поля  Южакова  решила,  что  настало  и  ее
время  действовать.
 — 	Товарищ  начальник!  —сказала  она  Ковалеву,  когда  ветре
тила  его  в  цехе.  —У  меня  к  вам  просьба.  Я  слышала,  что  элек¬
тромолот  уже  смонтирован...
 — 	Факт,—  ответил  Ковалев.  —Опробовали,  работает  нормально.
 — 	Николай  Андреич,  а  сколько  человек  на  нем  работать
будет?
 — 	Ты,  кажется,  хочешь,  чтоб  я  тебя  перевел  на  молот?  —
спросил  догадливый  начальник.  —А  что  тебя  уже  целый  месяц
на  слесаря  учат,  —это  нужно  покрыть  мраком  забвения  и  начи¬
нать  учебу  сначала?
 — 	Да  кет,  Николай  Андреич,  зачем  же  мраком...  Я  училась,
это  мне  пользу  принесло,  мне  теперь  легче  будет  -и  на  молоте
учиться,  не  с  азов  начинать...  :
 — 	А  почему  Ае  ты  слесарем  не  хочешь?
 — 	Понимаете,  молот—это  машина,  а  слесарь  —это  не  то.
 Понимаете,  управлять  большой  машиной!  И,  может  быть,  так
управлять,  что.  .  .  Вот  мальчишки  в  общежитии  смеются:  мы,
мол,  по  три  нормы  и  так  далее,  а  вы  что?  И  так  далее..  к  Пони¬
маете? 	, 	:  ;  !‘. 	• 	V  '  '  • 	'  Т
 153

— 	Ну,  если  «и  так  далее»,  то  понимаю,  —улыбнулся  Ковалев.—
Хочешь  от  мальчишек  не  отставать!  Ладно!  Я  подумаю.
 «Не  согласится»—решила  Поля  и  ушла.  Но  начальник  согла¬
сился.  Уже  через  два  дня  Поля  Южакова  стояла  у  электромо¬
лота  и  внимательно  слушала  объяснения  мастера.  Мастер  был
из  Верещагина,  он  смонтировал  и  пустил  этот  молот  и  должен
был  уехать  обратно  лишь  после  того,  как  научит  обращаться
с.  молотом  кого-нибудь  из  здешней  молодежи.
 Молот  оказался  для  Поли  простым  и  понятным.  Каждый
день  приносил  новые  успехи  в  знакомстве  с  молотом,  знакомство
становилось  все  более  коротким.  Зато  каждый  день  приносил  ей
и  новые  огорчения.  Девушка  огорчалась,  узнавая,  как  яростно
идет  соперничество  между  Волеговым  и  Мухлыниным  на  элек¬
тропрессе,  где  первенство  переходит  из  рук  в  руки,  а  число
болтов  и  гаек,  выпускаемых  за  смену,  изо  дня  в  день  растет.
Поля  с  завистью  узнала  о  том,  как  Виктор  Садовников  на  фре¬
зерном  станке  сделал  новые  фрезы,  которые  позволили  быстрее
и  чище  изготовить  сложную  и  затейливого  рисунка  деталь.
 — 	Они  уже  умеют,  —говорила  она  мастеру,  —а  когда  я  буду
уметь?
 Но  Поля  была  очень  возмущена,  как  и  все  ее  товарищи,
когда  Мартьянов  на  токарном  станке  запорол  простейшие  детали,
и  чуть  не  вся  его  дневная  выработка  пошла  в  брак.
 — 	Он  это  нарочно,  я  уверена,  нарочно!  —горячилась  она.—
Oif  работу  не  любит.  Он  говорил;  «болты  да  гайки»...  Я  сама
слъннала.  Презирает  работу!
 , 	VII
 — 	На  фронте  его  зовут  «папашей»,—разъяснил  Шуклин.—
Он  маленький,  но  увесистый.  Его  бойцы  любят  больше  всех,  и
без  него  никуда...
 — 	А  почему  «папашей»?  —сонным  голосом  откликнулся
Андрейка  Веретенников.
 Был  тот  вечерний  час  в  общежитии,  когда.  у&е  погашен  свет,
мальчишки  залезли  под  одеяла  и,  согревшись,  перестали  ляз¬
гать  зубами  от  холода.  В  этот  час  и  ведутся  нескончаемые  раз¬
говоры  «об  жизни»,  закипают  горячие  споры,  рассказываются
увлекательные  истории.
 —  Он  простой,—продолжал 	Шуклин.—Нажать 	спусковой
 крючок,  и  он  сразу  всадит  в  фашиста  семьдесят  пуль,  как  одну,
прошьет,  как  швейная  машинка.  А  между  прочим,  он  проще
даже  трехлинейки.  У  него  затвор  цельный,  из  одного  куска.
А  у  нее  —из  семи  частей,  и  собирать—разбирать  надо.  А  «папаша»
потому,  что  это  же  такое  название:  пистолет—пулемет  Шпи-
тального,  «ППШ».
 — 	Есть  еще  «ППД»,  —откликнулся  Борис  Синявин.
 154

— 	Есть,  ^согласился  Шуклин:  —  то  Дегтярева.  Они  похожи.
М  тоже  затвор  из  одного  куска.
 — 	Такой  затвор  точить,  наверно,  интересно,—  сказал  Мартья¬
нов.
 — 	И  браку  давать  сто  процентов?  —ехидно  спросил  Шуклин.
 — 	Очень  интересно.  На  фронте  бойцы  спасибо  скажут.
 — 	Это  в  мой  огород!  —невозмутимо  подтвердил  Мартьянов.—
Нет,  ребята,  если  бы  меня  поставили  точить  затворы  к  авто¬
матам,  уж  я  бы  точил  на  совесть.
 — 	Значит,  болты  без  совести  точишь?
 — 	Ты  к  слову  не  прицепляйся.  Ну,  ухнули  болты  в  брак.
Так  ведь  это  же  болты!
 — 	Сколько  раз  тебе,  дурню,  объясняли,  что  ты  запорол
металл,  а  он  нужен  для  фронта,  что  без  болтов  поезда  по
рельсам  не  пойдут,  на  фронт  не  пойдут,  дурацкая  твоя  голова!
 —  Знаю!  Слышал!  Ковалев  к  себе  на  исповедь  вызывал,  он
мне  еще  не  такую  лекцию  прочитал.  Целый  час  протомил.
Скучно!  Сегодня  —болты,  завтра  —болты,  ну  их  к  чортовой
бабушке!
 — 	А  ты  что  хотел  бы?  Сегодня  затвор  к  автомату,  а  завтра
замок  для  дальнобойного?  А  болты  пускай  дураки  натачивают?
 Мартьянов  не  сразу  ответил  Шуклину.
 — 	Нет,  затворы  точить,  наверно,  тоже  скучно,  —сказал  он
наконец.—Мне  не  точить.  Мне  интересно  из  этого  автомата
стрелять.
 —  Пожалуйста!  Кто  же  тебе  мешает?  По  воскресеньям  —все¬
вобуч.  Лейтенант  обещал  же,  что  боевые  стрельбы  будут  не
только  из  винтовки,  но  и  из  автомата.  Он  мне  сам  говорил,  что
автомат  достанет  и  отличным  стрелкам  разрешит,  а  ты—отлич¬
ный  стрелок.  '  Ты  у  нас  только  токарь  не  отличный...
 Тут  Мартьянов  разозлился.
 — 	Слушай,  ты!  Ударник!-крикнул  он.-Если  ты  мне  еще
вспомнишь  про  эти  болты,  так  я  тоже  буду  ударник.  Так
ударю—больше  не  захочешь.
 VIII
 В  поезде  Ковалев  наткнулся  на  товарища  Каменских,
начальника  вагонного  депо.  Позкав  руку,  Каменских  угостил  его
крепким  самосадом  и  объяснил,,  что  возвращается  из  Управле¬
ния  дороги,  куда  ездил  с  отчетом.
 Самосад  оказался  исключительного  качества:  от  первой  же
затяжки  глаза  у  Ковалева  полезли  на  лоб.  Покурив,  Ковалев
влез  на  багажную  третью  полку^  положил  под  голову  туго
набитый  портфель  и  укрылся  шинелью.  Товарищ  Каменских
занимал  соседнюю  такую  же  полку.
 — 	А  вы  откуда?  —  осведомился  он.

Ковалев  коротко  сообщил,  что  едет  с  посевной  кампании:
неподалеку,  за  три  перегона,  кончают  сев  в  подсобном  хозяйстве.
 — 	И  много  засеяли?  —спросил  товарищ  Каменских.
 Оказалось,  что  довольно  много  —десять  гектаров.
 — 	О-о!—протянул  товарищ  Каменских.  —Крепко!  И  зерновые
есть?
 Оказалось,  что  есть  и  зерновые,  —овес  и  ячмень,  почти  три
гектара,  два  гектара  с  лишним  под  овощами:  свекла,  морковка,
горох  и  всякая  такая  ерунда,  ну,  а  основное,  конечно,  картошка  —
пять  гектаров  целиком.
 Помолчали.
 — 	Ну,  что  ж!  —рассудительно  заметил  товарищ  Каменских.—
Если  сумеете  обеспечить  подходящий  урожай,  так  ваши  ребя¬
тишки  будут  сыты.  И  во  много  это  вам  обошлось?
 — 	Круглым  счетом  двенадцать  тысяч.
 — 	О-о!  —снова  протянул  товарищ  Каменских.  —Ну,  вы  моло¬
дец.  Такой  ассигновки  добились!
 Ковалев  молчал,  барабаня  пальцами  по  стенке  вагона,  потом
вд!эуг  сказал:
 — 	Ни  черта  я  не  добился.  Ни  копеечки.
 — 	Так  как  же  вы?..  —В  тоне  этого  вопроса  была  даже  неко¬
торая  растерянность.
 — 	А  вот  так  же.  Семенной  материал  я  купил,  горючее
достал,  за  вспашку  платил.  Да  еще  мои  ребята  колхозу  кое-что
сделали  по  кузнечной  части,  что  там  потребовалось;  инвентарь
кое-какой  подремонтировали.  Я  из  цехов  людей  оторвал.  Ну,  вот
и  засеяли.
 — 	Но  деньги-то  откуда?
 Ковалев  покраснел  и  внезапно  стал  злой.
 — 	Деньги  обыкновенные.  Три  месяца  людям  зарплату  не
платил  —вот  вам  и  деньги!  Никому:  ни  ребятишкам,  ни  масте¬
рам  и  сам  тоже  не  брал.  Столовая  при  наших  мастерских  кор¬
мила  всех  в  кредит,  продуктов  я  со  склада  у  ОРС’а  забрал
нахрапом  вперед  на  целый  квартал,  дрова  для  кухни  сами
рубили.  Так  и  живем.  Ну,  конечно,  без  денег  туго:  побриться,
например,  или  табаку  купить.  Зато  будем  с  урожаем.  Ребята
знакомы  с  положением,  я  с  самого  начала  собрал  коллектив  и
все  им  выложил—хотите  иметь  продукты  с  подсобного  хозяй¬
ства,  так  вот.  Ну,  согласились.  Потом  получат  задержанные
деньги  за  все  три  месяца  сразу,  и  вдобавок  картошку  получат,
лук,  свеклу,  морковку  и.  все  на  свете.
 — 	Нда-а...  протянул  товарищ  Каменских*  —А  если  -  вас  при¬
влекут  за  такое  дело?  - 	.:
 — 	Ну,  притянут,  так  отвечу.  А,  может,  *  судья  попадется
понимающий.  Ведь  надо  понять:  ребятам  тольюо  по  шестнадцать,
 156

по  пятнадцать  лет,  они  у  меня  по  две  нормы  уже  выполняют,
а  они  ребята,  дети,  понимаете?  И  я  их  должен  накормить.  Они
тогда  еще  хлеще  начнут  работать!
 — 	Так,  так..  .  —  задумчиво  проговорил  товарищ  Каменских  и
вдруг  рассмеялся.—Ну,  если  вас  теперь  посадят,  так,  по  крайней
мер.е,  будет  кому  носить  для  вас  передачи.  Ваши  ребята,
небось,  все  примут  участие  в  таком  деле...
 Поезд  подходил  к  станции.
 Ковалев  вышел  из  вагона  вместе  с  Каменских.  Паровоз
коротко  вскрикнул,  и  поезд,  лязгнув  буферами,  покатился  дальше.
 — 	Веретенников,  ты?  —окликнул  Ковалев  маленького  пар¬
нишку  на  перроне.
 — 	Я,  товарищ  начальник!  С  приездом.  Мы  вас  тут  все  ждем.
А  ребята  с  подсобного  скоро  приедут?
 — 	Вот  закончат  сев  и  вернутся,  дня  через  два.  Ну,  что
мастерские?  Все  в  порядке?
 — 	В  порядке,  товарищ  начальник.  Безобразие  было  только
одно...
 — 	Какое  еще  безобразие?
 — 	Сбежал  Мартьянов.
 — 	Как  это  сбежал?
 — 	А  так:  забрал  свои  монатки  из  общежития,  и  нету  его.
Ну,  и  пусть...  Без  него  еще  лучше:  лодырь  и  бракодел.  Ведь
правда?
 IX
 О  бегстве  Мартьянова  говорили  мало.  В  мастерских  было
известно,  что  Ковалев  уже  написал,  куда  надо,  чтобы  Мартьянов
был  разыскан  и  привлечен  к  ответу,  как  дезертир  труда.  Потом
от  Мартьянова  пришло  письмо.
 Письмо  было  адресовано  Шуклину,  Степанову,  Синявийу  и
Волегову.  Мартьянов  писал,  что  доехал  до  соседнего  городка»
явилсд  там  в  военкомат  и  заявил,  что  хочет  на  фронт.  Очень
боялся,  что  не  возьмут,  но  взяли.  В  райвоенкомате  сказали,  что
восемнадцать  лет  это  маловато,  но  парень  рослый,  и  если
доброволец,  то  можно  принять.  Теперь  Мартьянов  уже  в  при¬
фронтовом  районе,  в  артиллерийском  запасном  полку.  Пройдет
краткосрочную  учебу  и  скоро,  скоро  отправится  на  передовую  —
крошить  фашистов.
 «Живем  в  землянках,—писал  Мартьянов,—учимбя  по  шест¬
надцать  часов  в  сутки,  а  когда  и  больше,  так  что  вздохнуть
некогда.  Жизнь  здесь  настоящая,  а  не  то,  что  какие-нибудь
болты  и  гайки.*  Я  так  думаю,  ребята,  что  из  нас  каждый  должен
теперь  взяться  за  оружие.  На  фронте  люди  нужны,  и  мы  уже
доросли,  так  что  можем  и  мы  воевать..  Немец  еще  идет  вперед,
нужно  его  остановить.  А  эти  гайки  сейчас  никому  не  нужны».
 157

Письмо  читали  и  перечитывали.  Борис  Синявин  тоже  про¬
читал  его  и  ушел  на  речку.  Он  до  позднего  вечера  сидел  на.
берегу  и  думал,  потом  вернулся  в  общежитие,  где  застал  кипу¬
чий  спор.  Тут  он  и  выложил  все,  о  чем  сейчас  думал:  про
Мартьянова  и  про  его  письмо.
 Синявин  доказывал,  что  Мартьянов,  конечно,  дезертир.  Что  из-
того,  что  он  дезертировал  не  с  фронта,  а,  наоборот,  с  тыла  на  фронт?
Сиди  и  делай  свое  дело,  Красная  Армия  сама  знает,  когда  ей  будет
нужен  человек.  Придет  твой  день,  получишь  повестку.  Вот
теперь  в  мастерских  нехватает  токаря:  что  же,  прикажете  дру¬
гого  искать?  А  этот  другой,  может,  нужен  в  другом  месте.  Надо
кому-то  и  гайки  точить.  Если  все  пойдут  воевать,  у  нас  тыл
завалится.  А  без  тыла  и  воевать  нельзя.  И  потом,  Мартьянов,
конечно,  соврал  в  военкомате,  сам  об  этом  пишет.  Экое  молоде¬
чество,  подумаешь!  Сказал,  что  ему  восемнадцать  лет,  а  мы-то
знаем,  что  ему,  дураку,  только  семнадцать  недавно  сравнялось.
Обрадовался,  что  рослый,  дубина,  ему  ,  и  поверили.  Наверно  он  и
в  документах  себе  возраст  подправил...  Подлог,  попросту
сказать.
 Все  это  говорил  Борис  Синявин,  но  мало  кого  убедили  его
речи.  На  следующее  утро  у  верстака  привычная  работа  вдруг
показалась  ему  надоевшей  и  неинтересной.
 Бывало,  по  воскресеньям  он  скучал  без  работы.  С  тех  пор^
как  он  выучился  своему  слесарному  делу,  работа  стала  для  него
•лучшим  удовольствием.  Он  радовался  тому,  что  каждую  минуту
знает,  что  ему  надо  делать,  и  ни  одна  минута  не  потеряна  зря.
Вот  он  бьет  молотком  по  долоту,  вот  зажимает  деталь  в  тиски  и
скребет  ее  напильником,  вот  сверлит  дрелью...  И  все  у  него
под  рукой—достаточно  одного  его  взгляда,  чтобы  выбрать,  и:,
взять  именно  тот  инструмент,  который  нужен.  Было  весело  от
того,  что  бесформенный  кусок  ржавого  металла  превращался  под
его  умелыми  руками  в  ладную,  точную  по  размерам  и  формам  .
деталь,  грани  которой  блестели,  отражая  .свет.  Работа  не  каза¬
лась  Синявину  однообразной.  Было  интересно,  что  одинаковые
детали  получаются  из  кусков  материала,  иной  раз  вовсе  не
похожих  друг  на  друга.  Искусство  и  состояло  в  том,  чтобы  из
непохожих,  разных  кусков  сделать  близнецов,  совпадающих
друг  с  дружкой  д©  последней  мелочи,  И  чем  их  получалось
больше,  таких  близнецов,  тем  было  интереснее.  Только  что  за
час  получился  десяток  готовых  деталей,  а  за  следующий  час
вышло  уже  полтора  десятка.  Это  была  игра  наперегонки
с  самим  собой,  игра  азартная,  как  то  очко,  которое  увлекало
Синявина  и  остальных  мальчишек  в  первые  дни.  Теперь,
когда  из  рук  Бориса  Синявина  выходили  безукоризнен¬
ные,  хотя  и  очень  простые  детали,  он  нередко  мечтал  о  том,
 158

как  научится  работать  с  величайшей  точностью,  овладеет  мастер¬
ством  лекальщика,  будет  делать  тонкие  вещи,  измеряемые  даже
не  миллиметрами,  а  микронами...
 Так  было  до  сих  пор.  А  вот  сегодня,  после  письма  от
Мартьянова,  все  стало  иным.  Да,  Синявин  только  что  в  общежи¬
тии  горячо  громил  Мартьянова,  как  дезертира.  Он  привел  асе
доводы  и  доказательства,  словно  выложил  весь  их  запас  до
конца  так,  что  самому  ничего  не  осталось,  но  себя  самого  он  не
убедил...  Мартьянов  говорил:  «Сегодня—болты,  завтра—болты....
Скучно!».  И  Синявину  вдруг,  в  самом  деле,  стало  скучно.  Кому
они  нужны,  эти  болты?  Если  их  будет  больше  или  меньше  —
разве  от  этого  изменится  что-нибудь  там,  на  фронте?  А  там
решается  судьба  каждого  из  нас.  Там  командует  батареей  стар¬
ший  брат  Бориса  Синявина,  и  Мартьянов,  семнадцатилетний
парень,  такой  же,  как  любой  из  ребят  в  мастерских,  тоже  станет
У  орудия,  будет  делать  настоящее  дело,  тяжкое,  рискованное  и
самое  необходимое  из  всех  нынешних  наших  дел...
 Синявин  старался  прогнать  эти  мысли,  но  они  беспрестанно
лезли  в  голову.  Потом  он  заметил,  что  работает,  в  общем,  слиш¬
ком  медленно,  и  удивился  тому,  что  это  его  даже  не  огорчает.
Шуклин  его  обгонит  сегодня,  Синявин  уже  упустил  время...
Ну  и  пусть!
 Сегодня  —болты,  завтра  —болты...  Скучно!
 X
 Выработка  в  мастерских  внезапно  и  резко  уменьшилась.
 Ребята  работали  рассеянно,  и  состязания  наперегонки  больше
не  увлекали  их.  Электропресс  попрежнему  без  перерывов  опу¬
скался  и  поднимался,  но  Виталий  Волегов  был,  как  осенняя
муха,  неповоротливый  и  полусонный,  часто  пропускал  движения
пресса  и  не  закладывал  под  него  материал.  Пресс  работал  впу¬
стую...  Токари  в  обеденный  перерыв  уже  не  бегали  один  к  дру¬
гому  узнавать,  сколько  дали  за  полдня  их  соперники.  Степанов
работал  за  станком  на  сниженной  скорости.  Штамповщики  запо¬
роли  несколько  штампов  за  один  день.
 Ковалев  долго  не  понимал,  в  чем  дело.  Он  начал  понимать
только  тогда,  когда  Мухлынин  попытался,  по  примеру  Мартья¬
нова,  сбежать  из  мастерских.  Мухлынина  задержали  в  поезде
на  первом  же  перегоне,  при  проверке  билетов  и  документов.  Он
был  благополучно  препровожден  обратно  в  мастерские.
 В  тот  же  ве'чер  в  кабинет  к-  Ковалеву  пришли  Волегов  и
Степанов.  Волегов  сказал:
 — 	Товарищ  начальник,  отпустите  нас  с  работы.
 — 	Куда  это?  —поинтересовался  Ковалевой  насколько?
 — 	Насовсем.  Хотим,  значит,  уволиться  или,  значит,  переве¬
стись.
 159
 S

А  Степанов  пояснил:
 — 	Мы  хотим  на  оборонный  завод,  где  танки  делают.
 — 	Просто,  товарищ  начальник,  хотим  участвовать  в  пост^
ройке  танков,  —сказал  Волегов.
 Ковалев  спокойно  ответил:
 — 	Летуны  бывают  всякие.  Один  «гонится  за  длинным  руб¬
лем»,  другому  на  большом  заводе  работа  показалась  интереснее,
чем  на  маленьком.—И  оба  летуны,  одинаково  оба  не  думают,
что  же  станет  делать  тот  цех,  откуда  они  улетают.  Свои  инте¬
ресы  каждому  из  них  'дороже  общих.  «Все  —трын-трава,  лишь
бы  для  меня  было  интересно».  Так?  .
 Волегов  и  Степанов  уныло  молчали.  Потом  Ковалев  добавил:
 — 	С  работы  я  вас  не  отпущу.  Не  имею  права  отпустить.  А  со
всеми  ребятами  в  цехе  поговорю  —еам  соберу  их  завтра  в  обед.
Можете  итти.
 Волегов  и  Степанов  ушли,  а  Ковалев  взял  карандаш  и  стал
читать  рапортичку,  полученную  от  мастера  механического  цеха.
Колонки  цифр,  все  скверные  цифры  —нормы  не  выполнялись.
Ковалев  нарисовал  на  полях  рапортички  танк,  потом  пятилуче¬
вую  звезду  с  серпом  и  молотом,  а  рядом  кошку  с  необыкно¬
венно  длинным  хвостом.  Цифры  не  годились  никуда.
 Что  он  скажет  завтра  ребятам?  Ковалев  обдумывал  доводы
для  предстоящей  беседы  и  на  листке  бумаги  делал  пометки
карандашом.  Какого-то  главного  довода  нехватало.  Ребята  сами
все  прекрасно  понимают,  газеты  они  читают,  у  газетной  вит¬
рины  по  утрам  всегда  стоит  толпа.  Одни  ребята  хотят  на  фронт,
другие  стремятся  на  оборонные  заводы...  Никуда  он  их,  конечно,
не  отпустит—мастерские  нужны  для  дороги,  а  дорога  ну&на
фронту.  Но  не  отпустить  ребят—от  этого  еще  не  поднимется  вы*^
работка.  Какого-то  главного  довода  нехватало.  Пожалуй,  надо
■будет  сперва  собрать  комсомольцев  и  поговорить  с  ними.  Они
народ  сознательный.  Но,  чорт  побери,  комсомольцы-то  в  первую
очередь  и  хотят  покинуть  мастерские,  и  как  раз  ведь  из  самых
патриотических  побуждений:  одни  хотят  на  фронт,  другие  —на
оборонные  заводы.  Он  скажет  им  завтра:  дело,  товарищи,  пово¬
рачивается  так,  что  старшие  из  вас,  может  быть,  вскоре  пона¬
добятся  на  фронте,  им  доверят  оружие,  а  другие,  те,  которые
за  короткий  срок  уже  завоевали  себе  квалификацию,  ,пойдут,
предположим,  когда-нибудь  в  оборонную  промышленность,  на
большие  дела.  А  у  нас  в  дорожных  мастерских  дела-то  не  очень
большие.  Так  что  же?  Пока  вы  еще  здесь,  мы  план  выполнять
не  будем?  Завалим  всю  работу?  Оставим  паровоз  без  запасных
частей,  ремонтные  бригады  —без  инструмента,  путейцев  —без  на¬
кладок  и  противоугонов?  Так  он  им  скажет.  Но  какого-то  до¬
вода  еще  у  него  нет,  и  как  раз  самого  главного...

Ночь  опустилась  над  железнодорожной  станцией.  Из  окна
были  видны  водокачка  и  тракционные  пути.  Паровоз  вышел  из
депо  и  стал  у  контрольного  пункта,  сея  ослепительные  искры
из  поддувала.  Желтые  фонарики  стайкой  плыли  вдоль  путей  —
это  шла  к  поезду  кондукторская  бригада.
 Ковалев  встал  и  включил  репродуктор.  Но  репродуктор  мол¬
чал.  Ковалев  уселся  снова  и  успел  забыть  о  нем.  Прошло  не¬
сколько  мгновений.  Ясный,  громкий  голос  человека,  словно
стоящего  рядом  в  комнате,  произнес:
 — 	В  последний  час.  Успешное  наступление  наших  войск
в  районе  Сталинграда.
 Ковалев  вскочил,  шагнул  к  репродуктору  и  замер.  А  ясный
голос  продолжал:
 — 	Ha-днях  наши  войска,  расположенные  на  подступах
Сталинграда,  перешли  в  наступление  против  немецко-фашист¬
ских  войск.  Наступление  началось  в  двух  направлениях:  с  северо-
запада  и  с  юга  от  Сталинграда.  Прорвав  оборонительную  линию
противника...
 Ковалев  слушал,  почти  не  дыша.  Прозвучали  заключитель¬
ные  слова:
 — 	..  .Наступление  наших  войск  продолжается.  Совинформбюро,
 Схватив  шапку,  Ковалев  выбежал  из  кабинета.
 Вот,  наконец,  был  довод,  главный  довод,  которого  ему  для
беседы  с  ребятами  недоставало!
 XI
 Красный  шнурок  появился  на  карте,  висевшей  в  столовой.
По  утрам  Арсюшка  Журавлев  подходил  к  карте  с  молот¬
ком  и  с  запасом  мелких  гвоздей.  Шнурок  двигался  к.  западу.
Врага  гнали  от  Волги  и  Дона,  с  Северного  Кавказа  и  из-под
Воронежа,  а  здесь,  в  столовой,  едва  лишь  раздавался  стук
молотка,  вбивающего  гвозди,  уже  в  дверь  просовывались  любо¬
пытные  лица:
 — 	Что  сегодня  мы  взяли?  Какая  сводка?
 Чтением  свежей  сводки  начинались  теперь  планерки—утрен¬
ние  совещания,  с  недавнего  времени  введенные  в  мастерских.
На  одной  из  первых  таких  планерок  Ковалев  сообщил:
 — 	С  будущей  недели  мы  принимаем  двадцать  шесть  новых
рабочих.  Все—молодежь,  без  квалификации.  Новичков  нужно
будет  учить.  Мастера  цехов  Игнатов,  Семаков,  Шарапов  и  без
того  заняты,  им  работы  хватит.  Они  обучили  группу  токарей,
слесарей,  кузнецов  —и  обучили  неплохо.  Теперь  новичкам  смо¬
гут  передать  свой  опыт  такие  молодые  токари,  как  Степанов  и
Садовников,  такие  прессовщики,  как  Волегов  и  Мухлынин,  такие
слесари,  как  Синявин.  К  каждому  из  них  будут  прикреплены
ученики.
 U
 161

— 	Видал?  —спросил  у  Степанова  изумленный  Синявин.—Мы
с  тобой,  Аркаша,  уже  старички!  Отрастим  бороды,  будем  детей
учить.
 Когда  улеглись  страсти,  вызванные  необычайным  сообще¬
нием,  Ковалев  продолжал:
 — 	Новичкам  нужны  будут  места  в  общежитии.  А  оно  у  нас»
 .  вы  сами  знаете,  какое.  Так  вот  —общежитие  нам  дают  новое.
 .  Удалось  отвоевать  для  мастерских  домик,  который  построен  здесь
 неподалеку.  Там  чисто,  тепло,  просторно.  Но  надо  его  оборудо¬
вать.  Материалы  есть.
 С  тех  пор  работы  в  цехах  прибавилось:  по  вечерам  здесь
мастерили  табуретки,  столы,  шкапы.  Особенно  много  труда  по¬
требовали  Железные  койки  —над  ними  пришлось  потеть  и  кузне¬
цам,  и  прессовщикам,  и  особенно  слесарям.  Зато  койки  вышли  на
славу.  Правда,  они  остались  некрашенными,  потому  что  краску
для  них  так  и  не  удалось  достать,  но  и  в  таком  виде  они  были
неизмеримо  лучше  щербатых  и  шершавых  деревянных  топчанов,
которые  составляли,  «мебель»  старого  общежития.
 Нашлась  работа  и  девушкам.  Они  рьяно  взялись  за  изготовление
занавесок,  скатерок,  накидок.  Поля  Южакова,  к  этому  времени  уже
зарекомендовавшая  себя  как  умелый  кузнец  у  электромолота,  не¬
ожиданно  оказалась  замечательной  рукодельницей  —ни  в  быстроте,
ни  в  качестве  работы  никто  из  девчат  не  мог  за  ней  угнаться.
 Когда  в  мастерские  пришли  новички,  их  ожидал  радушный
прием  на  новоселья.  Борис  Синявин  сам  привел  в  новое  обще¬
житие  двух  свежеиспеченных  своих  учеников,  Саньку  Оплетина
и  Гришу  Ширинкина,  и,  показав  им  две  их  койки  рядом  со
своей,  назидательно  разъяснил;
 — 	Койки  железные,  мы  их  сами  гнули  из  трубок,  тюфяк  на¬
бит  сеном  высшего  качества,  с  подсобного  хозяйства,  набивали
лучшие  стахановцы  механического  цеха,  простыня  —совершенно
белоснежная,  и  края  навернуты,  обратите  внимание—поверх
одеяла,  а  почему?  А  потому,  чтобы  ни  одному  чорту  не  могла
 .  даже  прийти  в  голову  такая  несчастная  мысль  сесть  на  свою
роскошную  постель  в  верхней  одеже.
 Гриша  Ширинкин  слушал  с  почтением,  а  Санька  Оплетин
.спросил:
 — 	А  ты  зачем  же  сам  на  нее  сел?
 — 	Я—другое  дело,—объяснил  Синявин.—Я  ваш  учитель,  мне
можно.
 Новое  общежитие,  как  день  в  сравнении  с  ночью,  отличалось
от  прежнего  с  его  клопами  и  облупившимися  стенками.  Но  внеш¬
ность  самих  мастерских  то&е  преобразилась.  Теперь  здесь  были
чисто  беленые  стены  и  крыша  без  дыр,  особую  же  приподня¬
тость  и  торжественность  придавали  цехам  яркие  плакаты,  укра-
 IP2

сившие  их  стены.  Автором  плакатов  был  Страшунский,  «лучший
художник  Одессы  и  Ленинграда».  Это  было  торжество  живописи,
величественные  произведения,  игравшие  всеми  цветами  радуги*
а  тексты  плакатов  были  в  стихах.  Автором  текстов  был  Арсюшка
Журавлев.
 Сначала  Арсюшка  писал  стихи  тайком  и  почти  никому  их
не  показывал,  потом  написал  несколько  смешных  четверостиший
для  стенгазеты.  В  тот  ее  отдел  на  последнем  столбце,  который
«освящен  веками»  и  называется  «Кому  что  снится».  Затем  оц&
сочинил  песню.
 Прежде  по  вечерам  в  общежитии  хором  пели  «Бородино»:
«Да,  были  люди  в  наше  время:
 Могучее,  лихое  племя»...
 Арсюшка  Журавлев  предложил  на  тот  же  мотив  новые  слова:
«Однажды  Волегов  Виталий*
 Несметное  число  деталей
Наштамповал  за  день»...
 Песня  всем  понравилась,  потому  что  в  ней  упоминались  все
достопримечательные  люди  мастерских.  Тут  был'  и  Ковалев  —
«начальник  наш  рожден  был  хватом»,  и  Синявин  —  «успехами
богат  и  славен»,  и  Мухлынин,  «который  в  браке  неповинен»,  и
Степанов,  которого  в  труде  «не  обогнал  бы  сам  Стаханов»...,
Цесню  стали  часто  петь.  Ковалев,  придя  в  общежитие,  услышать,
и  присоединился  к  хору,  подтянув  басом,  а  Арсюшке  велел
зайти  к  нему  завтра  после  работы.  Арсюшка  вышел  от  началь-
ника  озабоченный,  а  еще  через  несколько  дней  на  стенке  в  меха¬
ническом  цехе  уже  красовался  огромный  плакат:
 «Лодырь  в  цехе  —  что  трус  в  бою:
 Оба  позорят  отчизну  свою».
 Вскоре  появился  и  второй  плакат,  еще  более  лаконичный:
«Норму  утрой—
 Будешь  герой».
 Справедливость  требует  отметить,  что  самому  Арсющке  было
еще  далеко  до  утроенных  норм.  За  своим  токарным  станком  он
работал  старательно,  но  ему  еще  нехватало  опыта,  навы¬
ков.  Зато  мастерские  в  целом,  после  недавнего  спада,  снова
выполняли  план,  и  заслугу  в  этом  Арсюшка  всецело  приписывал
себе—ведь  недаром  он  по  утрам  вколачивал  гвозди  в  карту  воен¬
ных  действий  и  каждый  раз  передвигал  красную  линию  фронта
всё  дальше  на  запад.  Как  Зсе  могут  мастерские  плохо  работать*
когда  шнурок  так  быстро  движется  по  карте?
 И  вот  однажды—в  мастерских  все  помнят  этот  день  —на  оче->
редной  утренней  планёрке  Ковалев  заявил:
 —  Мастерские,  товарищи,  получили  новый  заказ,  серьезный^
большой,  ответственный.
 11*
 163

V 	XII
 ,,  Речь  шла  об  обыкновенных  висячих  замках*  какими  запи¬
ваются  железнодорожные  стрелки.  Без  замка  стрелка  не  обеспе-
..чит  безопасности  движения  поездов,  поэтому  небольшой  замок—
 -  «ещь  очень  важная.  Кроме  того,  замок  гораздо  сложнее  и  инте¬
реснее,  чем  те  нехитрые  инструменты*  которые  вырабатывались
W.B  мастерских  до  сих  пор,  чем  те  болты  и  гайки,  против  которых
V,  ополчался  Мартьянов.
 Ковалеву  прислали  образец  замка,  производство  которого
предстояло  освоить.  Собрав  у  себя  мастеров  и  нескольких  луч¬
ших  работников,  Ковалев  расстелил  на  письменном  столе  газету
и,  вооружившись  отверткой,  молотком  и  долотом,  молниеносно
превратил  замок  в  кучу  разрозненных  мелких  частей.
 — 	Вот,  сказал  он,—двадцать  четыре  детали.  Они  составляют
замок.  И  некоторые  из  них  —очень  сложной  конфигурации.  Вот
эта,  например,  называется  «ригель».  Или  еот  две  «сугали».
 — 	Путаное  дело!  —отозвался  Синявин.  —  Как  у  станкового
.  пулемета.  Там  тоже  замок,  и  тоже  частей  не  оберешься.
 — 	Эти  детали,—продолжал  Ковалев,  —  нузкно  штамповать,  выре-
зывать-,  протачивать,  просверливать,  подпиливать,  изгибать,  скле-
пывать  и  точно  подгонять  друг  к  дтэужке.  Хватит  работы  и  куз¬
нецам,  и  прессовщикам,  и  токарям,  и  слесарям.  А  для  сборки
замков  создадим  бригаду.  Предстоит  разделить  изготовление
 'л  каждой  детали  на  отдельные  операции  и  разработать  технологию
'  .  труда.  Тогда  подсчитаем,  сколько  человек  войдет  в  бригаду.
V.  Я  думаю,  хватит  десятерых.  Бригадиром  должен  быть  хороший
слесарь.  Синявин*  ты  бы  взялся?
 Синявин  зарделся  и  как-то  испуганно  ответил:
 — 	Постараюсь,  товарищ  начальник!
 \  Новую  задачу  обсуждали  долго  и  тщательно.  Кое-что  было
непонятно,  многое  смущало.
 — 	А  где  у  нас  квалифицированная  сила?  —спросил  Игнатов,
'  мастер.—Где,  я  извиняюсь,  лекальщики?  А  инструмент  где?  Вот,
 я  думаю,  понадобятся  тиски.  А  у  нас  их  только  три  пары  —
 ‘  .  жёХЕатит.
 После  совещания  началась  подготовка  к  освоению  нового
•’  производства.  -Сделали  чертежи,  установили:  —для  того,  чтобы
'  .изготовить  один  только  ригель,  плоскую  пластинку,  которой  из-
ну  три  -замыкается  замок,  нужны  пять  операций;  изготовление
*  ч  дужки  замка  займет  десять  операций;  двадцать  одно  отверстие
предстоит  просверливать  в  деталях  замка,  причем  некоторые  из
.  отверстий—очень  прихотливого  рисунка.
 В  общежитии  к  Синявину  подошел  Виктор  Садовников.
 V;  •—  Это  тебя  бригадиром  ставят?  —осторожно  спросил  он.
 — 	Начальник  говорил—меня.  А  ты  откуда  знаешь?
 •%т

— 	Еозьми  меня  в  бррхгаду!
 — 	Не  выйдет.  Нам  фрезеровщики  не  нужны. 	■  '
 — 	А  кто  нужен?  Токари?  Ну,  так  я  перейду  на  тойарны#.*
 станок. 	•
 — 	Чудак-человек:  зачем  же  это?  Фрезеровщик  ты  хороший,;
а  на  токарном  станке  лучше  всех  работает  Аркашка  Степанов.  *
 — 	Плевать  я  хотел  на  твоего  г^ркашку  Степанова!  Вот  по¬
смотришь—как  стану  на  токарный,  я  его  обгоню  на  второй  день/
 В  тот  же  вечер  Санька  Оплетин  сказал  Синявину:
 — 	Ты  смотри!  Мы  —твои  ученики.  Ты  меня  впиши  в  бри-
гаду  —и  меня,  и  Гришку  Ширинкина.
 А  Шуклин  спросил:
 — 	Список  составил?
 — 	Какой  список?
 — 	Бригады,  замки  собирать.
 — 	Нет  еще.
 — 	Ну,  так  меня  включи.
 — 	Не  знаю.  Ты  что-то  последнее  время  неважно  работаешь.
 — 	Так  это  на  топорах.  С  топоров  заусеницы  снимать—это  Ж
не  работа.  А  на  замках  я  буду  на  все  сто!
 — 	На  сто  не  годится.  Нужно  будет  на  триста... 	'
 — 	Ты  не  воображай.  Кто  тебя  привел  в  мастерские-  в  пер¬
вый  раз?  Я.  Так  вот  запиши  меня  в  бригаду,  на  замки.
 После  этого  Мухлынин  спросил,  у  Синявина:
 — 	У  тебя  в  бригаде  сколько  будет  прессовщиков;  один  или-
 два? 	•
 — 	А  что?
 — 	Ну,  ясно  что.  Если  два,  тогда  все  понятно:  Витька  ВбЛе^
 гов  и  я.  А  если  один... 	'  ' 	"
 — 	А  я  еще  не  знаю.  Это  начальник  скажет.  Но  я  думаю,'  чт<$:
 если  один,  то  тебе  придется  Витьку  обогнать  на  полсотшг.  irpo£
центов,  иначе  возьмут  Витьку,  а  не  тебя. 	!
 Мухлынин  вздохнул.
 — 	Обогнать  —это  можно.  Но  я  же  его,  хитрого  чорта,  'знайф
 его  начнешь  обгонять,  а  он  станет  на  дыбы  и  поскачет  так,*  что
его  на  паровозе  не  догонишь.  Ты  взял  бы  обоих,  а?  : 	'
 — 	Не  знаю,—небрежно  ответил  Синявин.—Я  скажу  началь¬
нику. 	'
 За  один  вечер  у  Синявина  побывало  втрое  больше  ребят,  чей£.
нужно  было  для  бригады.  Приходили  и  парни,  и  девушки.  Синда?,
вин  держался  солидно  и  даже  немного  высокомерно.  Слесарю  .
Павлу  Кетову  он  прямо  сказал:
 — 	Нет,  тебя  не  возьму.  Ты  норму  не  выполняешь*  !
 — 	Так  я  буду  выполнять!
 — 	Сначала  начни  выполнять,  потом  будем  разговаривать*

"'Гы  что  думаешь?  У  нас  бригада  будет  особенная.  Это—вроде
'замка  от  пулемета,  факт!  Освоить  замки,  ты  думаешь,
эта—что?
 Но  Синявин  совсем  уже  был  удивлен,  когда  к  нему
-пришла  Поля  Южакова  и  тоже  попросилась  в  бригаду  сле¬
сарем.
 Уже  давно  Поля  завоевала  почет  и  славу  работой  у  электро-
"молота.  Она  ухаживала  за  ним  внимательно  и  заботливо,  и
молот  всегда  был  у  нее  в  отличном  виде.  Скупые,  точно  рассчи¬
танные  приемы,  ни  одного  лишнего  движения  —и  в  результате
«норму,  установленную  для  взрослого  мужчины,  эта  шестнадцати¬
летняя  круглощекая  девочка  перекрывала  вдвое.  О  ней  мастер
Семаков  говорил:
 — 	Южакова  работает  как  артистка!
 И  правда!  Со  стороны  казалось,  что  это  не  труд,  а  игра,  лег¬
кий,  вольный  танец.  Поля  то  повернет  рыча&ок,  то  быстро  пере¬
бежит  на  новое  место,  сама  заменит  молотобойца...
 И  вот  Поля  неожиданно  отказывается  от  работы  на  молоте,
где  каждый  месяц  получала  премии  и  почетные  грамоты,  отка¬
зывается  от  высокого  заработка  и  решает  пойти  в  бригаду  по
■сборке  замков  учеником  слесаря.
 Сперва  ее  не  .хотели  брать.  Она  запротестовала:
 — 	Моя  специальность  при  мне  и  останется,  теперь  я  освою
вторую.  А  на  молоте  будет  работать  Фиса  Фофанова,  я  сама  ее
выучила  как  следует,  она  справится.
 Полю  взяли  в  бригаду.  На  первом  собрании  новорожденной
бригады  Синявин  произнес  речь,  в  которой  было  много  энту¬
зиазма.
 — 	Первое  дело,  —  сказал  он,  —это  знать  каждый  день,  кто  как
сегодня  сработал,  кого  подтянуть,  кому  помочь,  а  с  кого  брать
гфимер.
 И  он  немедленно  договорился  с  Зоей  Куликовой,  нормиров¬
щицей,  что  она  будет  учитывать  работу  бригады  и  цифры  каж¬
дый  вечер  записывать  на  доске  в  цехе.
 Виталий  Волегов  безвыходно  проводил  вечера  с  Ковалевым
в  его  кабинете.  К  ним  забегал  и  Синявин,  но  он  был  непосед¬
лив,  убегал  снова  в  цех,  опять  возвращался  в  кабинет.  Втроем
они  придумывали  шаблоны,  кондукторы,  по  которым  каждую
деталь  можно  будет  штамповать,  отрезать,  просверливать,  подта¬
чивать.  Изобрели  они  зажимы,  которые  должны  были  не  только
заменить  недостающие  тиски,  ко  и  позволили  бы  работать  быст¬
рее  и  точнее.
 Наступил  долгожданный  день,  когда  кузнецы,  прессовщики
и  токари  приступили  к  изготовлению  деталей  замка.  .
 : 	Значит,  завтра  начнем  сборку,  —заключил  Синявин.
 166  г

— 	Ничего  подобного,—  возразил  Ковалев.—Собирать  начнете,
когда  накопим  три  тысячи  комплектов  деталей,  не  меньше,
тогда  за  первый  месяц  дадим,  по  крайней  мере,  десять  тысяч
готовых  замков.
 Бригада  ждала,  хотя  и  не  очень  терпеливо.  На  следующее
утро  она  в  полном  составе—десять  человек  и  бригадир,  одиннад¬
цатый,—явилась  в  кабинет  Ковалева.
 — 	Товарищ  начальник!  —сказал  Синявин  с  оттенком  •некото¬
рой  торжественности.—Мы  хотим,  чтобы  мы  назывались:  «моло¬
дежная  фронтовая  бригада».
 — 	Хотите  работать  по-фронтовому?  —  весело  сказал  Ковалев,  -г-
Но  такое  название  —почетное,  его  надо  сперва  заслужить!..
 А  потом  сообщил:
 — 	Завтра  отдаю  приказ  по  мастерским  о  введении  переходя¬
щих  красных  звезд.  Одна—для  лучшего  цеха,  две  —для  бригад,
.три  индивидуальных.  Каждый  месяц  будем  их  присуждать  луч¬
шим  из  лучших.  Дело  не  в  звезде  —дело  в  почете.  А  звезды  нам
сделает  Страшунский,  «лучший  художник  С)дессы  и  Ленинграда».
Уж  это  будут  звезды,  будьте  спокойны—других  таких  нигде  не
.будет.  И  попросим  Арсюшку  Журавлева  написать  стихи  об  этом
деле.
 — 	Ну,  звезды  все  будут  наши,  —обещал  Синявин.
 — 	Одну—мне!—добавил  Волегов.
 .Когда  все  одиннадцать  ребят  собирались  уже  уходить  из
кабинета,  Ковалев  сказал;
 — 	Радио  слышали?  Вчера  наши  войска  освободили  Орел  и
Белгород!
 XIII
 Мимо  станции,  где  расположены  мастерские,  пассажирские
поезда  проходят  поздно  вечером.  Поэтому,  выйдя  из  вагона,
Мартьянов  пошел  не  в  мастерские,  а  в  общежитие.
 Полтора  года  он  не  был  здесь.  Эти  полтора  года  прошли,
как  целая  жизнь  —столько  событий  случилось  с  ним  за  эти
восемнадцать  месяцев.  Его  здесь  и  не  узнают,  наверно,  —он  вы¬
рос,  окреп,  лицо  его  загорело  и  обветрено  всеми  ветрами  воен¬
ных  дорог.  А  вот  тут  ничего  не  изменилось:  та  же  небольшая
станция,  водокачка  и  старое  депо  поодаль,  в  общежитии,  должно
быть,  те  же  деревянные  топчаны  и  дырявые  одеяла...
 Он  долго  стучал  в  дверь.  Ему  отперла  незнакомая  женщина
и  объяснила,  что  общежитие  помещается  не  здесь.  Вот  .если
свернуть  направо  и  итти  все  прямо  мимо  водонапорной  башни,
мимо  садика,  потом  от  каменной  тумбы  свернуть  опять  направо,
то  там,  по.  левую  руку,  будет  новый  двухэтажный  дом,  деревян¬
ный,—он  там  один  такой,  остальные  дома  старые,  его  легко
узнать.  Вот  т&м  и  есть  общежитие  мастерских.
 167

В  новом  доме  Мартьянову  отпер  паренек  лет  пятнадцати  и
на  вопрос,  здесь  ли  живут  Синявин,  Волегов  и  Степанов,  отве¬
тил,  -что  здесь.  ,
 — 	А  вы  кто  будете?  —спросил  он.
 — 	А  я  буду  генерал  армии  или  маршал  артиллерии,  —сооб¬
щил  гость.  —Но  это  впоследствии,  а  сейчас  я  пока  еще  старший
сержан^  Мартьянов.  Вход  прямо?
 Мартьянову  повезло:  в  общежитии  он  застал  не  только  всех
своих  старых  приятелей,  но  и  сам  Ковалев  сидел  у  них  в  ком¬
нате.
 Первая  минута  встречи  была  неловкая,  и  Мартьянов  почув¬
ствовал  это  острее  остальных.  Он  шагнул  вперед  и  лихо  козыр¬
нул:
 — 	Товарищ  начальник,  .  разрешите  доложить!  Старший  сер¬
жант  Мартьянов  прибыл  в  отпуск  из  Действующей  армии.
 Получилось  черезчур  официально.  Гостя  усадили,  посыпа¬
лись  расспросы,  все  перебивали  друг  друга.
 — 	Нет,  ты  обожди  про  топчаны,  —сказал  Ковалев.  —Топчаны
у  нас  там  остались,  в  старом  общежитии,  не  к  ночи  будь  помя¬
нуты.  Мы  ими  печку  топили  еще  прошлой  зимой.  А  ты  расскажи
лучше,  как  ты  заработал  вот  это.
 И  Ковалев  показал  на  грудь  Мартьянова.  На  ней  блестели
орден  и  медаль.
 Мартьянов  покраснел,  как  девушка,  и  собственные  руки  вне¬
запно  сталрх  ему  мешать.  Не  зная,  что  с  ними  делать,  он  начал
сворачивать  папиросу,  но  только  рассыпал  по  столу  табак.
 — 	Орден  Отечественной  войны  второй  степени,  —тоном  знатока
сказал  маленький  Санька  Оплетин,  —  и  медаль  «За  боевую
доблесть».  Ничего,  подходяще.
 — 	Одним  словом,  —вымолвил,  наконец,  Мартьянов,  —был  в  боях,
товарищ  начальник.  Ну,  и,  одним  словом,  делал,  что  надо.
Ну,  награжден.  У  нас  вся  батарея  награждена,  разве  я  один?
 Однако,  как  он  ни  смущался,  его  все-таки  заставили  расска¬
зывать.  И,  хотя  из  рассказчика  каждое  слово  пришлось  вытяги¬
вать,  как  клещами,  но  это  был  интересный  рассказ.
 Мартьянов  говорил  о  том,  как  бойцы  тащили  пушки  на  себе
и  молнрхеносно  обрушивались  на  врага,  несмотря  на  распутицу,
совершенно  непроходимую;  о  неотразимой,  разрушительной  силе
нашей  артиллерии,  которая  пашет,  как  глубокий  плуг:  «все  вверх
тормашками,  —объяснял  Мартьянов,  —все  в  кашу  —где  ноги,  где
копыта,  ничего  не  разберешь».  Он  еще  рассказал  о  том,  как  фор¬
сировали  реку,  а  она  закипала,  как  кипяток,  от  немецких  пуль,
мин  и  снарядов;  под  таким  проливным  огнем  орудия  переправ¬
лялись  на  маленьком  плоту,  сбитом  из  бревен  и.  из  чего  попало.
Кое-кто  погиб  смертью  храбрых,  не  добравшись  до  берега,  где
 168

засели  немцы,  но  большинство  переправилось  —и  уж  тут-то
пришлось  фашистам  круто.  Прямой  наводкой  кромсали  их  и
не  давали  уйти.  Били  от  чистого  сердца,  от  всего  широкого
русского  сердца  громили  за  все:  за  сожженные  села  и  развалины
городов,  за  мертвых  детей,  за  кровь  и  смерть,  которые  принес
к  нам  враг,  за  пожары  и  взрывы,  за  крики  и  слезы  обезумевших
от  горя  и  страха  беззащитных,  мирных  наших  людей,  за  все,  что
в  долгом  и  тяжком  пути  на  запад  видели  наши  бойцы  своими
глазами.  Не  рады  они,  что  видели,  лучше  было  не  видеть  такого
совсем—это  больше,  чем  можно  видеть  человеку,  но  это  ровно
столько,  сколько  нужно,  чтобы,  увидав,  уже  не  давать  пощады
заклятому  врагу...
 Немало  случаев  из  боевой  жизни  рассказал  Мартьянов,  по¬
дробно  помянул  каждого  бойца  своего  орудийного  расчета,  но
о  том,  за  что  сам  получил  боевые  награды,  сказал  только
несколько  слов:
 — 	Медаль  за  то,  что  подавил  ДЗОТ  прямой  наводкой,  с  от¬
крытой  позиции,  а  орден  —за  форсирование  водного  рубежа.
 И  больше  из  него  уже  ничего  невозможно  было  выжать...
 А  ребята  слушали,  затаив  дыхание,  и  им  было  странно:  да
неужто  это  Мартьянов?  Этот  ладный,  статный  и  загорелый
сержант  с  орденом  и  медалью  на  груди—неужто  это  тот  самый:
паренек,  который  рядом  с  ними  стоял  в  цехе  у  станка  и  работал,
кстати  сказать,  xyike  всех,  искренне  ненавидя  ненужные,  по  его
мнению,  болты  и  гайки?
 — 	Ну,  так,  —сказал  Ковалев,  —победителей,  как  говорится,  но
судят.  А  попадись  ты  мне,  орденоносец,  полтора  года  назад,
когда  сбежал  из  мастерских,пришлось  бы  тебе  худо.  ..За  орден—
это  ты  молодец,  почет  и  уважение.  Ну,  сбежал  на  фронт,  не
успев  сказать  «до  свидания»,  ладно...  Но  зачем  ты  тогда  такое
письмо  сюда  прислал  про  болты  и  гайки?  Ведь  ты  у  меня  в  ту
пору  всех  мальчишек  перебаламутил!
 Мартьянов  окончательно  покраснел.
 — 	Товарищ  начальник,  —взмолился  он,—кто  старое  помянет...
 — 	Тому  глаз  вон?  —спросил  Ковалев.  —Нет,  глаза  нам  приго¬
дятся.  У  нас  еще  много  дел  впереди,  без  глаз  нам  никак  нельзя.
А  ты  сейчас  устраивайся  здесь  на  ночлег  и  завтра  с  утра
прйходи  в  мастерские.
 XIV
 И  наутро  он  пришел  в  мастерские  —старший  сержант
Мартьянов,  бывший  токарь.
 В  кабинете  Ковалева  шла  утренняя  планерка,  планировочное
совещание.  Еще  за  дверью  было  слышно,  как  в  кабинете  буше¬
вали  страсти.  Мартьянов  тихо  вошел  и  сел  у  двери,  в  уголке,
боясь  помешать.  Но  никто  не  обратил  внимания  ни  на  него,  ни  на

его  орден  с  медалью.  Семаков,  мастер  кузнечного  цеха,  зычно
кричал:
 — 	Нет,  вы  мне  скажите,  почему  лерок  нет  до  сих  пор?
Полторы  смены  вал  точили,  а  дыропробивной  станок  стоит.  Это
что  такое?  Разгильдяйство  это,  вот  что  это  такое!
 А  Ковалев  перекрывал  басом;
 — 	Ты  будешь  спрашивать,  когда  я  тебе  предоставлю  слово,
дорогой  товарищ.  А  сейчас  я  хочу  знать:  почему  отковали
двадцать  два  молотка  лишних?  Кто  их  вам  заказывал?  И  что  вы
с  ними  намерены  делать?  И  у  фронтовой  бригады  я  спрошу:
сколько  вчера  сделали  замков?  Тридцать,  по  плану?  А  сдали?
Не  скажете?  Ну,  так  я  вам  сам  скажу.  С^али  двадцать  девять.
Один  пошел  в  брак.  И  если  это  повторится,  товарищ  Синявин  и
товарищи  фронтовики...
 Страсти  накалялись  все  жарче.  Можно  было  подумать,  что
здесь  сидят  непримиримые  враги,  с  наслажденией  высчитывающие
друг  другу  взаимные  вины  и  промахи  и  готовые  утопить  один  дру¬
гого  в  ложке  воды;  можно  было  подумать,  что  мастерские  стоят  на
грани  неизбежной  катастрофы,  что  все  рушится,  что  продукция  —
сплошной  брак  и  работники—сплошь  разгильдяи  и  лодыри.
 Но  вот  планерка  кончилась.  Все  поднялись  с  мест,  и  оказалось,
что  все  это  —товарищи,  друг  к  другу  относящиеся  вполне  друже¬
любно,  что  никакой  катастрофы  нет  и.  в  помине,  все  обстоит
в  общем  вполне  благополучно,  если  не  считать  мелких  и  досад¬
ных  неполадок.  Просто  на  планерках  принято  ругаться  и  за
каждую  мелочь  крыть  друг  друга  предпоследними  словами.
Таков  уж  стиль,  вошедший  в  обычай,  в  привычку.
 — 	Позавтракаешь  в  нашей  столовой,  потом  пройдем  по
це£ам,  —  сказал  Мартьянову  Ковалев,  когда  участники  планерки
разошлись.  —В  твои  времена  столовая  кормила  скидкой  баландой.
Теперь  иначе.  Шурочка!  —крикнул  он,  приоткрыв  дверь.—Чем
сегодня  кормите?
 Голос  неведомой  Шурочки  ответил  из-за  двери:
 — 	Беф  о-пом-де-тер  фрит!
 —  В  переводе  на  русский  язык,  —пояснил 	Ковалев,  —это
значит  просто  говядина  с  картошкой.  Повар  у  нас  такой,  что
названия  дает  своим  блюдам  страшные  и  непонятные,  но,  не¬
смотря  на  это,  вкусно.  Ну,  говядина  у  нас  далеко  не  каждый
день,  однако  едим  сытно.  Подсобное  хозяйство  наше  неплохое,
ребята  на  поле  работали,  сами  овощехранилище  построили.  Да  еще
подсыпает  кое-что  подшефный  колхоз:  продает  продукты,  а  мы
ему  в  хозяйстве  помогаем.  На  еду  не  жалуемся.
 Не  пожаловался  на  нее,  в  частности,  и  Мартьянов,  когда
встал  из-за  стола,  после  чего  вместе  с  Ковалевым  прошел
в  механический  цех. 	. 	.
 т

Мартьянов  вошел  —и  не  узнал  цеха.  Было  чисто,  светло  и
нарядно,  яркие  плакаты  придавали  цеху  праздничный  вид.
Шелестели  и  жужжали  всевозможные  станки;  револьверные,
токарные,  фрезерные,  .строгальные,  долбежные,  ;  сверлильные,
болторезные.  «Старики»,  вроде  Степанова  и  Садовникова,  кивали
Мартьянову,  как  старому  приятелю,  но  тотчас  же  снова  углубля¬
лись  в  работу.  За  одним  из  станков  рядом  стояли  два  ученика.
Они  были  совсем  малыши,  подростки,  и  вели  себя,  как
школьники  за  партойг-быстро  и  незаметно  один  хлопнул  другого
по  спине  рукавицей,  тот  немедленно  ответил  тем  же,  и  оба  про¬
должали  работать,  делая  вид,  что  ничего  особенного  не  произо¬
шло.
 — 	Скоро  получим  большой  прокатный  стан,  —сказал  Ковалев
и  подвел  Мартьянова  к  прессу.  Здесь  стоял  Волегов.  Мартьянов
увидел,  что  пресс  работает  с  совершенно  непостижимой  быстро¬
той  и  непонятным  образом  штампует  по  пяти  деталей  за  один
раз.  К  станине  пресса  была  прикреплена  звездочка,  красная
с  позолотой,  удивительной  яркости  и  чистоты  красок,  и  под  нею
небольшой  плакат  с  надписью:  «Волегов,  383%».  Мартьянов
долго  смотрел  на  пресс  и  на  Волегова,  который,  однако,  на  него
даже  не  оглянулся.
 В  углу,  у  длинного  стола,  расположились  четверо  парней  и
две  девушки.  Перед  каждым  лежала  груда  одинаковых  деталей.
Один  из  парней  укрбплял  крошечные  стойки  на  тонкой  полоске
металла,  второй  изгибал  эту  полоску  по  шаблону—получался
ободок  замка,—третий  скреплял  ободок  с  крышкой  и  надевал
дугу,  четвертый  и  пятый  тоже  быстро  делали  каждый  свою  часть
работы,  и  из  рук  шестого  выходил  собранный,  готовый  висячий
замок.  Синявин  был  тут  же.
 — 	Ну,  погляди,  как  мои  мужики  работают,  —  сказал  он  Мартья¬
нову.
 Мартьянов  и  без  того  глядел....
 -г  У  нас  во  фронтовой  бригаде  было  десять  человек,—
объяснил  Синявин.—Потом  мы  высвободили  четырех,  и  вот
шестеро  теперь  делают  больше,  чем  раньше  десять.
 — 	Я  так  понимаю,  товарищ  начальник,  —сказал  Мартьянов,—
что  мастерские  процветают.
 — 	Нет,—ответил  Ковалев,—они  только  выполняют  план,
а  этого  мало.  Еще  много  чего  нехватает.  И  неполадок,  и  безо¬
бразий  всяких-больше,  чем  надо.  Производство  все  еще  полуку¬
старное.  Ну,  пойдем  ,в  кузницу.
 — 	С  материалом  перебои,—говорил  Ковалев  на  ходу.  —  Сорто¬
вое  железо  приходится  вымаливать.  Нужно  было  устроить  в  куз¬
нице  вытяжную  трубу  —четыре  месяца  волокитили!  Потом
я  догадался,  отправил  бумажку:  «В  паровозную  службу,  копия
 171

прокурору».  Конечно,  никакому  прокурору  я  копии  не  посылал,,
это  так,  для  устрашения,  но  в  службе  прочитали  и  поставили
мне  трубу.
 В  кузнице  было  жарко.  Летели  искры,  как  звезды.  Ухал
паровой  молот,  гремели  два  молота  электрических,  ручные
молотки  колотили  вразнобой. 	>
 — 	Л  ведь  это,  кажется,  Андрейка  Веретенников?  —спросил
Мартьянов.
 — 	А  вот  и  нет,  —ответил  Ковалев,  —это  Веретенников  Андрей
Петрович.  Иначе  его  теперь  никто  не  называет.  Ему  пятнадцать
лет,  а  он  лучншй  стахановец,  регулярно  дает  по  две  нормы,
недавно  в  награду  от  Наркома  получил  знак  «Почетному  желез¬
нодорожнику».  Какой  же  он  Андрейка?  Он  Андрей  Петрович,
у  него  уже  двухлетний  стаж  работы  кузнецом  и  двое  учеников,
еще  меньше  его.  В  твои  времена,  товарищ  старший  сержант,,
ему  было  тринадцать  лет.
 Ковалев  помолчал  и  с  неожиданной  мягкостью  сказал:
 — 	Дети!  Ведь  они  же  дети!  Такой  Андрей  Петрович  —ему  бы
в  школе  учиться  да  голубей  гонять.  И  вот  эти  дети  в  кузнице.
Грохот,  жара,  огонь  —ад  в  небольшом  масштабе.  У  Андрея
Петровича  отец—кузнец,  сейчас  он  на  франте.  И  вот  дети
пошли  в  цех  заменять  отцов.  Кто  подсчитает,  какую  долю
в  дело  нашей  победы  внесли  наши  дети?
 Потом  добавил:
 — 	За  что  сейчас  воюем?  За  многое.  И,  между  прочим,  за  тог
чтоб  дети  у  нас  были—дети,  а  не  молотобойцы.  После  войны  так
и  будет.  Ну,  а  сейчас  —помогают  и  дети.  Нужно!..
 XV
 — 	А  как'  тебе  нравится  наш  замок?  —  спросил  Синявин.
 Он  yike  много  раз  собирался  задать  Мартьянову  этот  вопрос,
но  все  не  решался.  А  теперь,  когда  всего  час  остался  до  при¬
хода  вечернего  поезда,  и  Мартьянов  зашел  к  товарищам  в  обще¬
житие  проститься  перед  отъездом,  Синявин,  наконец,  не  утер¬
пел,  спросргл  —и  тут  же  пожалел.  Ковалев  сидел  рядом,  вместе
с  Волеговым,  Степановым  и  Журавлевым,  и  Синявин  подумал,
что  такой  вопрос  надо  было  задать  не  при  начальнике:  тогда
ответ  был  бы  чистосердечнее.
 Но  Мартьянов  ответил  совершенно  чистосердечно:
 — 	Замок  ваш  неважный.  Конечно,  молодцы,  Нто  освоили,  и
говорят,  что  действуют  замки  безотказно.  Но  говорят  еще,  что
себестоимость  его  высока,  .  и  вид  у  него  неказистый.  Бывают
замки,  чище  сделанные.
 — 	Это  верно,  —согласился  Синявин.  —Это  теперь  наша
задача:  чтобы  дешевле  и  чтобы  лучше  на  вид.  Но  стрелочники
на  линии  довольны  —замки  годятся.
 172

Ковалев  сидел  молча.  Потом  сказал:
 — 	Итак,  товарищ  старший  сержант,  ты,  значит,  теперь  пря-
.мым  сообщением  в  Берлин.  А  куда  оттуда?
 — 	Еще  до  Берлина  порядочно,  пока  только  до  Днестра
дошли.  Ну,  а  после  победы  пойду  учиться  —хочу  на  судострои¬
теля.  Интересное  дело.
 — 	Гайки  были  неинтересны?'
 — 	Лично  мне  не  нраврхлись.  Наверно,  потому,  что  слишком
просто,  и  не  имеют  прямого  отношения  к  самому  главному
делу.  Так  мне  тогда  казалось,  только  я  не  умел  толком  расска¬
зать.  А  сейчас  я  считаю,  что  к  самому  главному  делу  имеет
отношение  все—вплоть  до  рельсовых  гаек.  И  кто  бы  какую
работу  ни  делал,  пушки  или  гайки,  он  должен  делать  ее  отлично.
Особенно  сейчас...
 — 	Вот  это  самое,—подхватил  Ковалев,  —чего  ты  раньше  не
понимал,  я  твержу  нашим  орлам  каждый  день.  Ке  знаю,  пони¬
мают  или  нет,  но  работают  хорошо.
 — 	Вернешься,  сколько  орденов  еще  привезешь?  —спросил
Журавлев.
 — 	Не  знаю,  —поморщился  Мартьянов,  —у  нас  про  это  ке  гово¬
рят.  На  передовую  люди  идут  не  за  этим.  Ну,  а  если  кого  на¬
градят,—носит  на  груди,  конечно.
 Прогудел  паровоз,  застучали  колеса.  Все  обернулись  к  окну.
Мимо  станции  без  остановки  шел  длинный  поезд.  На  открытых
платформах,  укутанные  брезентами,  стояли  танки,  и  длинные
хоботы  их  орудий  были  обращены  на  запад,  вперед,  словно
грозя  далекому  врагу.
 — 	Состав  на  фронт,  —сказал  Ковалев,  —их  много  здесь  про¬
ходит.  Везут  уральские  танки,  уральские  пушки.  Мы  танков  не
строим.  Но  на  пути,  по  которому  идут  эти  танки,  есть  наши
накладки,  болты,  противоугоны,  а  на  стрелках—наши  замки.
 И  Ковалев  посмотрел  на  часы.
 — 	Нет,  мой  поезд  еще  не  скоро,  —сказал  Мартьянов.
 — 	Я  не  к  тому.  Я  думаю  —  сегодня  сталинский  приказ  будет
по  радио.  Не  пропустить  бы,  послушать.
 — 	Интересно,  сколько  залпов,  —сказал  Журавлев.  А  Волегов
добавил:
 — 	Посмотреть  бы  когда-нибудь  на  такой  салют  в  Москве!
Говорят,  все  небо  в  цветных  огнях.  Ракеты!  Здорово!
 — 	Я  не  видал,  конечно,  —откликнулся  Журавлев,  —но  пред¬
ставил  себе  и  написал  об  этом  стихи.  Не  знаю,  хорошо  или  нет.
О  салютах,  о  родине...
 — 	Ты  прочти,  Арсюша.
 Журавлев  не  стал  упрямиться,  не  заставил  себя  долго  упра¬
шивать,  Он  вынул  тетрадку  й  прочитал:
 173

—  Бушует  орудийный  гром,
 И  небо  до  краев
В  огне  разрывов  за  Днепром
И  в  зареве  боев.
 А  вдаль  от  битвы  роковой
Иной  разлился  свет:
 Ракеты  светят  над  Москвой,
 Огни  больших  побед.
 И  дальше,  вглубь  родной  страны
Куда  ни  загляни,
 Над  всей  отчизной  зажжены
Военные  огни.
 Состав  доверху  нагружен:
 Лучем  взрезая  мрак,
 Свинец  и  сталь  проносит  он
Тебе  на  гибель,  враг.
 Спешит,  летит  локомотив,
 И  сквозь  ночную  тьму,
 Ему  дорогу  осветив,
 Огни  стеклись  к  нему.
 Ему  диспетчер  указал
Дорогу  на  простор:
 Призывным  светом  засверкал
Зеленый  семафор,
 И,  как  большие  светляки,
 Как  стаи  ярких  звезд,
 Горят  у  стрелок  огоньки,
Путейский  светит  пост.
 Под  гром  колес,  под  ветра  свист
Локомотив  летит,
 В  своей  кабине  машинист
У  реверса  не  спит,
 И  все  не  спит  вокруг  него,
Бессонно  все  кругом,
 Чтобы  приблизить  торжество
Победы  над  врагом,
 Чтобы  промчался  паровоз
Без  остановки  вдаль,
 Чтобы  с  Урала  он  пронес
 Свой  груз  —свинец  и  сталь,
Чтобы,  пронзив  ночную  тьму
Огнями  фонарей,
 «Зеленой  улицей»  ему
 Открылся  путь  быстрей,
 Чтобы  ракеты  взвили  ввысь

Свой  лучезарный  свет,
 Чтобы  над  родиной  зажглись
Огни  больших  побед!
 Журавлев  кончил  читать.  Помолчали.
 —  Немного  растянуто,  —заметил  Ковалев,  —Если  бы  короче,
было  бы,  наверно,  лучше.  Но  хорошо!..
 Мартьянов  встал  и  начал  прощаться. 	*

Ф
 Проф.  Е.  А.  БОГОЛЮБОВ
 ПЕРМСКИЙ  ПЕРИОД  ЖИЗНИ
Д.  Н.  МАМИНА-СИБИРЯКА
 Пермский  период  жизни  Мамина-Сибиряка,  охватывающий
около  четырех  лет  (с  сентября  1868  года  по  июнь  1872  года),
принадлежит  к  числу  наименее  обследованных  и  освещен¬
ных.
 Между  тем,  этот  период  жизни  писателя  сыграл  крупную
роль  в  формировании  его  мировоззрения,  в  интеллектуальном
росте  будущего  художника  Урала
 Товарищ  Мамина-Сибиряка  по  семинарии,  а  потом  и  по  Медико-
хирургической  академии,  пермский  врач-общественник  П.  И.  Сере¬
бренников  в  неопубликованной  биографии-некрологе  писателя
утверждает,  что  пермский  период  во  Есех  отношениях  имел
в  жизни  Мамина-Сибиряка  гораздо  большее  значение,  чем  период
обучения  в  петербургских  высших  учебный  заведениях.  «Я  по¬
зволю  себе  сделать  вывод,  —говорит  Серебренников,—что  высшая
школа  (Академия  и  Университет)  не  были  для  Д.  Н.  тем,  что
обычно  называется  alma  mater,  где  закладывается  прочный  фун¬
дамент  для  умственного  и  нравственного  мировоззрения  человека
на  всю  его  жизнь.  Как  известно,  первый  курс  высшей  школы
дает  для  этого  мало  духовного  строительного  материала.—
«Я  убежден,  что  это  так  и  было  по  отношению  к  Дмитрию
Наркисовичу,  и  поэтому  думаю,  что  основы  мировоззрения  его
были  заАожены  еще  здесь,  з  семинарии».
 Мнение  Серебренникова  подтверждается  как  позднейшими
высказываниями  Д.  Н.  Мамина-Сибиряка,  так  и  его  письмами
семинарского  периода.  Из  этих  писем  перед  нами  вырисовы¬
вается  образ  молодого  человека,  находящегося  в  периоде  иска¬
ния  новых  путей,  человека,  составляющего  новые  взгляды'  на
самые  существенные  и  коренные  вопросы  жизни,  закладываю¬
щего  основы  своего  нового  миропонимания.  Нигде  в  последую¬
щей  переписке  Мамина-Сибиряка  мы  не  найдем  такой  страст-
 176

ыости  высказываний  по  основным  вопросам  мировоззрения,  такого
пропагандистского  пыла,  такого  горения  ищущего  сознания.  *)  с
 К  тому  моменту,  когда  шестнадцатилетний  юноша  Дмитрий
Мамин  вступил  в  стены  Пермской  духовной  семинарии  (а  это
было  осенью  1868  г.),  семинария  была  полна  еще  неостьтших
воспоминаний  о  недавнем  бурном  прошлом,  о  своем,  так  сказать,
«героическом  периоде»,  отразившем  горячее  возбуждение  и
страстную  социально-политическую  борьбу  эпохи  шестидесятых
годов  и  явившемся  своеобразным  откликом  на  могучую  пропаганду
Чернышевского  и  его  соратников.
 Нужно  сказать,  что  почва  для  острого  восприятия  семи¬
нарской  молодежью  революционной  пропаганды  была  подготов¬
лена  всей  системой,  жизни  и  воспитания  в  семинарии.  За  тол¬
стыми  и  крепкими  семинарскими  стенами  скрывалось  положение
далеко  неблагополучное.  Жуткие  картины  этой  жизни,  нарисо¬
ванные  бесстрашной  кистью  Н.  Г.  Помяловского,  еще  не  отошли
тогда  в  прошлое,  а  были  неоспоримой  живой  явью.  Дух  крепост¬
нического  угнетения,  пропитывавший  все  стороны  семинарской
науки  и  бурсацкого  быта,  не  мог  не  возбуждать  неукротимой
ненависти  и  гнева  со  стороны  сотен  и  тысяч  юношей,  запертых
в  крепких  каменных  стенах  и  подчас  готовых  разбить  их
даже  своими  лбами.  Эта  молодежь,  социально  обиженная  своим
необеспеченным  и  пренебреженным  положением  в  обществе,
питавшаяся  мертвечиной  церковной  схоластики  и  ^сознававшая
свою  оторванность  от  подлинной,  передовой  культуры,  которая
предназначалась  для  «господ»,  испытывала  чувство  оскорбления
и  глубокого  недовольства  как  своим  нищенским,  голодным,  «пар¬
шивым»  существованием,  так  и  хамским  отношением  к  ней  со
стороны  высокого  и  маленького  начальства  и  отчаянно  сопротив¬
лялась  этому  положению,  этим  невыносимым  порядкам.  «Поги¬
бающие»  (термин  Д.  И.  Писарева)  не  хотели  погибнуть  и  со  всею
силою  своего  ума  и  способностей  боролись  за  свое  неотъемлемое
право  на  человеческое  существование.
 Иногда  эта  борьба  принимала  дикие  и  безобразные  формы
бытового  плебейского  нигилизма,  слепого  и  мрачного.  Выраба¬
тывался  тип  «отчаянного»  —юноши,  который,  протестуя  против  по¬
повской  истины  и  казенной  морали,  приходил  к  отррщанию
истины  и  морали  вообще,  был  одержим  неукротимой  страстью
разрушения  и  практически  руководствовался  популярным  тогда
лозунгом:  «Нет  истины  —все  дозволено»,  или  «Начал  косить  —коси
все!»  Проявления  этого  темного,  ,  но  страстного  недовольства  были
весьма  разнообразны.:;  и  своеобразны,  начиная  от  злого  («звер¬
ского»)  запоя  и  изощренных  пакостей  начальству  и  вплоть  ?до
 *)  Отсюда  естественный  интерес,  вызываемый  у  исследователя  этим
периодом  жизни  нашего  автора 	-
 12
 •  177

страшных  семинарских  «бунтов»,  во  время  которых,  иногда,
физически  уничтожались  наиболее  ненавистные  учителя  или
администраторы.  Все  это  знакомо  читателю  по  колоритнейшим
картинам  из  «Очерков  бурсы»  или,  например,  из  биографии
писателя  Николая  Успенского.
 Это  глухое,  но  глубокое  недовольство  открывало  две  совер¬
шенно  различные  дороги:  большинство,  чувствуя  всю  безнадеж¬
ность  протеста,  не  видя  впереди  никакой  перспективы,  заливало
«брожение  чувств»  вином  и  грузно  опускалось  в  поповство,  которое
самими  семинаристами  часто  рассматривалось  как  последняя  сту¬
пень  падения.  Но  много  было  и  таких,  которые,  соприкоснувшись
с  перёдовым  движением  эпохи,  сознательно  шли  вперед,  искали
опору  в  народе,  в  движении  широких  масс  черпали  оптимизм,  верили
в  возможность  и  победоносный  исход  революции.  Тут  достаточно
вспомнить  образы  хотя  бы  некрасовского  Гриши  Добросклонова
и  его  предполагаемого  прототипа,  великого  критика-революцио¬
нера  Н.  А.  Добролюбова,  чтобы  представить  себе,  до  какой  силы
идей  и  чувств  мог  подняться  демократ-разночинец,  осознавший
свою  кровную  связь  с  народом.
 В  жизни  Пермской  духовной  семинарии  конца  пятидесятых-
начала  шестидесятых  годов,  т.  е.  эпохи,  предшествующей  поступ¬
лению  в  нее  Д.  Н.  Мамина,  мы  видим  яркие  проявления  всех
этих  сторон  и  явлений  тогдашней  жизни.  Ее  официальный
историк  Лаговский  испытывает  явное  смущение,  когда  от  'изоб¬
ражения  умилительных  картин  того,  как  «воспитанники  выс¬
шего  отделения  с  заметным  благоговением  исполняли  самые  сми¬
ренные  обязанности  при  богослужении»,  он  вынужден  перейти
к  характеристике  совсем  иных  сторон  семинарского  бытия,—
таких,  как  «грубость,  непослушание,  дерзость,  противление  воле
начальства,  самовольные  отлучки  с  квартир  и  из  семинарского
корпуса,  переночевания  вне  заведения,  пирования  в  квартирах
ночною  порою  и  днем  в  окрестностях  города,  пьянство,  сопря¬
женное  с  позором  городу  (?!),  то  с  буйством,  то  с  опасностью
жизни  от  опьяневших,  холодность  к  богослужению  и  уставам
церкви»...,  «недостаток  уважения  к  священнослужительскому
благословению  —целованию  благословляющей  руки  и  к  святым
дням  прощения»  *)  и  т.  д.,  и  т.  п.
 Не  без  смущения  приводится  автором  колоритный  рассказ
о  «мятежнической  выходке»,  состоявшей  в  том,  что  несколько
семинаристов  пришли  в  кафедральный  собор  «ко  всенощному
бдению  с  винным  запахом,  были  узнаны  в  нетрезвости  по  непра¬
вильному  своему  пению  на  клиросе»,  в  наказание  должны  были
подвергнуться  «заключению  на  ночь  в  уединенную  комнату»,  •*)•*)  И.  Лаговский.  История  Пермской  духовной  семинарии  после  преоб-
разованияЧ849  г.  —  ст.  в  „Пермских  епархиальных  ведомостях0,1876  г.№  8

но  категорически  отказались  Ловиноваться  ректорскому  приказу*
Когда  же  для  приведения  их  к  послушанию  явилось  несколько
сторожей,  повествует  Семинарский  историк,  «ученики  Ф.  И,  и  ТХ,
в  помрачении  и  ослеплении  от  винных  паров,  забыли  благое
пристойность  и  подчиненность:  с  бесстрашием  схватили  .в  рукр*
железные  и  деревянные  вещи  и  съемы  и  с  острыми  концами
две  палки  и  с  общим  голосом:  «Не  выдавай!»  начали  отбиваться
вещами  сими  от  сторожей,  которые  приступали  для  взятия
их;  с  остервенением  отмахиваясь,  они  трех  из  них  поранили  до
крови.  Прочие  служители,  одолев  и  крепко  связав  буйных,  ло
приказанию  всех  их  свели  в  назначенную  комнату».*)
 Еще  через  несколько  страниц  Лаговский  с  прискорбием  рас¬
сказывает  о  другом  случае  ученического  буйства,  от  которого
пострадало  теперь  «самое  начальство»:  в  два  часа  ночи  выбиты
были  поленьями  окна  в  комнатах  ректора  семинарии.
 Когда  подобное  же  случилось  в  апреле  1856  года  с  инспекто¬
ром,  семинарское  начальство  не  на  шутку  переполошилось,  при¬
совокупило  подброшенную  инспектору  записку,  Е  которой  -со¬
общалось,  что  «в  недавнее  время  был  разговор  между  некото¬
рыми  учениками  семинарии  о  сговоре  против  нового  семинар¬
ского  начальства,  требующего  от  них,  вследствие  предписания
св.  синода,  нравственного  исправления  и  постоянного  хождения
з  класс»,  и  вынесло  соломоново  решение:  «Сообщить  о  подозре¬
ваемых  в  градскую  полицию  и  просить  ее  содействия  к  отыска¬
нию  виновных...  Поелику  же  подобные  события,  по  свидетель¬
ству  и  учащих  и  учащихся,  бывали  здесь  неоднократно,  а,  сле¬
довательно,  жизнь  начальствующих  ежеминутно  подвергается
опасности,  то  просить  гражданское  начальство,  в  обезопашенио
жизни  начальствующих  в  семинарии,  равно  как  и  э  снятие
пятна  бесславия  с  благонравных  воспитанников  семинарии,
чтобы  подле  корпуса  семинарского  поставлена  бкла  будка  с  при¬
личным  охранением;  для  чего  заготовить  от  имени  его  высоко¬
преосвященства  отношение  ко  гражданскому  губернатору;  а  до¬
коле  зто  дело  будет  производиться,  о.  эконому  семинарии  вме¬
нить  в  неотложную  и  неопустительную  обязанность  выставлять
на  каждом  углу  зданий  семинарских  по  служителю».
 Таким  образом,  разбушевавшиеся  семинаристы  умели  держать
свое  начальство  не  только  в  страхе,  но  иногда  почти  в  осадном
положении.
 Однако,  со  всеми  этими  проявлениями  полу  стихийного  буй¬
ства,  как  ни  были  они  неприятны,  семинарское  начальство  могло
бы  еще  примириться,  —страшнее  были  признаки  пробуждения
у  семинаристов  критического  сознания  и  острого  брожения
 *)  Там  же
12*
 J79

фшсли,  связанные  с  так  называемыми  «посторонними  влия-
•£ш&ми>>,  т.  е.  с  революционно-демократической  пропагандой.
•«Ё*  начале  шестидесятых  годов,  —говорит  Лаговский,—  или  даже
•несколько  ранее,  в  семинарии  между  легко  увлекающимися
‘'^юношами  стали  появляться  завлекавшие  тогда  многих  из  нера-
*зумнЬй  молодежи  противурелигиозные  и  •  противуправитель-
*ствениые  идеи,  соединенные  вообще  с  полной  распущенностью
в  нравственном  отношении».*)
 f  Это  наиболее  страшное,  с  точки  зрения  семинарского  началь¬
ства,  зло  постепенно  стало  вырисовываться  перед  ним  все  более
яснб  й  ощутимо.  В  марте  I860  года  ректор  входил  в  правление
"семйнарии  с  докладной  запиской,  в  которой  «изъяснял,  что  по
его  неоднократному  замечанию,  ученики  семинарии  получают
'•для  чтения  такие  светские  журналы  и  газеты,  которые  не  до¬
зволено  читать,  как  мало  полезные  и  даже  вредные  в  юношеском
возрасте,  и  что  такие  журналы  и  газеты  дает  читать  ученикам
учитель  семинарии  А.  В.  (имеется  в  виду  А.  Г.  Воскресенский,
Е.  В.),  несмотря  на  то,  что  ему  неоднократно  было  запрещено
давать  ученикам  такие  журналы  и  газеты».**)
 В  ноябре  того  же  года  ректор  доносил  семинарскому  правле¬
нию,  что  им  получено  анонимное  письмо  —очевидно,  от  семина¬
ристов,—которые,  «под  угрозой  происшествий,  подобных  разбитию
•Окон  11  ноября  й  других  разных  неприятностей»,  требовалр!  для
себя  всяких  вольностей,  вроде  уничтожения  между  учениками
«доносчршов»,  предоставления  права  ходить  в  светские  собрания,
прав^  брать  книги  из  общественных  библиотек,  сокращения  дли¬
тельности  богослужеьшя,  уничтожения  «солдатской  выправки»,
Нрава  выбирать  старших,  вежливого  и  гуманного  обращения
Преподавателей  с  учениками  и  т.  п.  К  этому  ректор  прибавлял
‘еще,  что  между  учениками  «пишется  и  Р1здается  журка/L,  направ¬
ленный  к  тому,  чтобы  подорвать  в  учениках  стремление  к  свя¬
тому  и  доброму  и,  вместо  уважения  и  доверия,  предупредить
учеников  против  начальства,  возбудррть  в  них  недоверие  и  не¬
уважение  и  поставить  их  в  неприязненное  отношение  к  нему».***)
Во  всем  этом  ректор  видел  «дух  дерзости  и  вольности».
 Образованная  семинарским  правленрюм  специальная  комис¬
сия  занялась  расследованием  дела,  и  тогда,  к  ее  удивленрпо,  на¬
шлись  ученики,  которые  смело  и  открыто  заявили  о  согласии
с.  мненршми  и  требованиями,  изложенными  в  анонимном  письме,
Все  они  перечислены  в  протоколах  комиссии,  и  их  оказалось
Ш  человек!
 Г,  : 	-
 ■*)  Там  же,  №  12,  стр.  147
 **)  „Пермские  епархиальные  ведомости",П876:;  №J0,  стр.^Нб  1
***)  Там  же,  стр.  148—149

Движение  недовольства  и  свободомыслия  на  .этом  н,е.  npifi;
остановилось,  и  в  следующем,  1861  году  сказалось  в  новых  прояв-;
лениях  недовольства.  То,  например,  инспектор  доносил,  что  уче-.
ник  низшего  отделения  Р.  «несколько  раз  своевольно  уклонялся
от  классов  и  уходил  или  на  базар,  или  на  квартиру  Ф,  для*
списывания  статьи,  направленной  против  правительства...  Не-
сколько  раз  своевольно  уклонялся  от  богослужения,  так  что  на
первой  седьмице  великого  поста  не  был  ни  разу  в  церкви,  ел
отчасти  скоромное,  не  исповедывался  и  ев.  тайн  не  приобщался..  „
при  случае  занимался  винопитием,  а  еще  более  романтизмом  ^  7)».
Другой  семинарист,  ученик  среднего  отделения  Т,  «ходил
в  театр,  в  клуб,  на  литературные  вечера,  играл,  ц  карты  на  деньги
и  даже  на  страстной  седьмице,  курил  постоянно  табак,  а  бого¬
служение  опускал..,,  всех  старших  (т.  е.  учеников,  назначенных
начальством  для  наблюдения  над  другими.  товарищами.  Е.  БЛ,
как  доносчиков,  считает  подлецами;  самое  учреждение  старших
осуждает  как  инквизицию...  О  самом  заслуженном  профессоре
отзывается  так:  «Это—подлец,  каких  бог  посылает  в  продолжен
ние  столетия  по  одному  экземпляру».  *) 	л
 Семинарское  начальство  подмечает  и  другр*е  формы,  возму¬
щения,  гораздо  более  серьезные:  «Среди  святой  четыредесяхниць^.
подброшена  была  буйная  записка  на  имя  начальника  семинарии,
в  которой  все  семинаристы  призывались  к  бунту  против,,  семи¬
нарского  начальства  под  тем  голословным  предлогом,  бу^то*  бы
оно  хочет  лишить  их  всякого  образования,  а  себе  набить  лицп^
карманы».  Когда  начальство  напало  на  след  -автора  «буйной  за¬
писки»  и  произвело  у  него  обыск,  у  него  был-  найден  черновид;
письма  (к  отцу),  в  котором  он,  по  донесению  ,  щщпектрра,  «вое?
стает  против  начальников-монахов,  под  руководством  которые
будто  бы  и  невозможно  истинное  образование,  особенно  ^потому*
что  они  позволяют  читать  не  все  книги..,  позорит  жизнь  семи¬
нарскую,  называя  ее  не  жизнью,  а  прозябанием  .  и  обвиняя  ,в,  то^
наставников;  хулит  все  духовенство,  называя'  его  жизнь.,  нера¬
зумною,  животною;  достойную  человека  жизнь  он  видит  трльщ^
в  светском  знании  и  истинное  образование,  надеется  получит^
только  в  светских  заведениях...  Сверх  того,  этот  учениц  вцекз?
зал  антихристианский  •  взгляд  на  предметы  в  последней  кл,ассиче^
ской  задаче  (т.  е.  в  классном  сочинении.  Е.  Б.),  доказывая,,  чт^
любовь  к  богу  есть  страсть,  —и  самая  пагубная  ддя  людей»*;**)...
 Еще  большую  дерзость  мысли  обнаружил-  воспитанник.  семи*
нарии  Р.,  занимавшийся  не  только  ^винопитием,»  и.  «романтизмом^
но  и  пропагандой  своих  вольных  идей  между  товарищей,  ч  ..рвдом^
 .  ,ч
 !  \
т
 *)  Там  же,  №  15,  стр.  189—190
 **)  Там  же,  стр.  166—167

Пз  ник  он  заявляет:  «Я  знаю,  что  вы—друг  и  последователь
Вольтера...  Поэтому  прошу  вас  почаще  говорить  с  избранными
товарищами,  внушать  им  вольные  мысли...  Представьте  в  монахе
Дьявола,  антихриста  и  пр.».  В  стихах  он  ведет  еще  более  горя¬
чую  пропаганду.  На  стенах  семинарского  корпуса  (!)  он  написал:
О,  ты!  Монах  презренный,
 Гонитель  общего  прогресса,
 Любимой  тьмою  окруженный,
 Умри!..  В  земле  найдется  место!
 В  Другом  стихотворении  он  обращается  к  товарищам  с  пря¬
мым  призывом  к  борьбе  и  действию: 	•
 Друзья!  Война!  Рубите  врагов!
 Рубите  их  скорее,  подлецов!
 Прочь,  монахи!  Прочь,  фискалы!
 Дайте  прогрессу  течение.
 ^Третий  семинарист,  «услышав  о  бунте  семинаристов  в  пен¬
зенской,"  самарской  и  еще  какой-то  семинарии»,  заявляет  товарищ
щгм:  «Видно,  семинаристы  уже  пробудились  от  своей  спячки!
Видно,  видят  что  и  они  люди,  и  поэтому  их  не  должно  держать
не  по-людски».  Наконец,  оказалось,  что  все  это  —не  случайные
Выпады  и  нарушения,  а  результат  пропагандистской  работы  не¬
скольких  учителей  семинарии,  связанных  с  подпольными  цент¬
рами  революционного  движения.
 В  мае  1861  г.  в  пермском  «духовном  вертограде  наук»  было
^раскрыто  целое  гнездо  пропаганды.  Основной  фигурой  был  назван
преподаватель  А.  Н.  Моригеровский*.  приехавший  в  Пермь  по
окончании  Московской  духовной  академии  в  1858  году  и  полу¬
чивший*  из  Петербурга  для  распространения  в  Перми  противо¬
правительственное  сочинение:  «Третье  послание  старца  Кондра-
тия».  *)  Моригеровский  организовал  через  семинаристов  пере-4
«иску  этого  сочинения  и  начал  распространять  его  не  только
в  семинарии,  но  и  по  разным  уездам  Пермской  губернии,  вообще
сеял  мятежное  настроение  и  недовольство.  В  своем  донесении
по  этому  делу  пермский  губернатор  высказывал  подозрение,  что
политическая  «зараза»  идет  от  двух  приятелей  Моригеровского  —
А.  Г*  Воскресенского  и  А.  И.  Иконникова.  Оба  они  окончили
Казанскую  духовную  академию  и  состояли  раньше  преподавате¬
лями  Пермской  духовной  семинарии  (первый—с  1858  г.,  второй  —
с:  1854  г.),  но  еще  до  начала  настоящего  процесса  выбыли  из  нее
в  связи  с  возникшими  против  них  подозрениями  в  противопра¬
вительственной  пропаганде,  Иконников  через  некоторое  время
по  выходе  из  семинарии  открыл  частную  публичную  библиотеку,
 *)  Об  этом  подробнее  см.  комментарии  М.  К.  Лемке  к  XI  тому  соч.
А.  Герцена,'  Петроград,  1919  г.
 ^482

куда  принял  библиотекарем  уволенного  из  учителей  семинарии
Воскресенского.  Вскоре  вокруг  этой  библиотеки  образовался
кружок  из  интеллигенции  и  учащейся  молодежи,  потом  при  Ней
была  организована  воскресная  школа.  Все  это  давало  теперь
губернатору  основание  заподозрить  библиотеку  в  противоправитель¬
ственной  пропаганде.  Но  пока  доказать  эти  обвинения  было
нельзя,  и  кружок  при  библиотеке  остался  только  «в  подозрении»*
Основная  тяжесть  обвинения  легла  на  Моригеровского,  который
после  ареста  и  увольнения  из  семинарии  был  сослан  по  цар¬
скому  повелению  в  Тотьму.  Вместе  с  ним  пострадало  около  двух
десятков  семинаристов:  у  них  при  обысках  была  обнаружена
подпольная  литература,  а  также  много  собственных  семинарских
«вольных»  сочинений,  в  которых  выразилась  острая  ненависть
ко  всякому  начальству.  Иконников  пока  что  получил  только
строгое  внушение  и  был  отдан  под  особый  надзор  губернатора;
 Вскоре,  однако,  дело  ,  значительно  расширилось.  Флигель-
адъютант  Мезенцев,  производивший  в  начале  1862  года  дознание
о  противоправительственной  пропаганде  в  Казани,  пришел  к  вы¬
воду,  что  наиболее  видные  казанские  пропагандисты  прибыли
в  Казань  из  Перми,  где  они  обучались  раньше  в  семинарии*  и
что  они  находятся  в  связи  с  членами  подобного  же  пермского
кружка.  След,  таким  образом,  и  на  этот  раз  вел  к  иконниковской
библиотеке  и  к  Пермской  семинарии.  Знаменитое  Третье  отделе¬
ние  поручило  Мезенцеву  перенести  свою  деятельность  в  Пермь
и  здесь  «расследовать  все  дело  основательно».  В  Перми  Мезенцев
установил,  что  член  иконниковского  кружка  Ефименко  привез
с  юга  России  для  распространения  в  населении  «ультра-револю-
ционные  сочинения,  направленные  против  царя»;  что  через
ссыльных  Европеуса  и  Годлевского  кружок  состоял,  повидимому,
в  связи  с  другими  городами;  что  кружком  был  заказан  литограф¬
ский  станок  для  напечатания  5000  экземпляров  брошюры  Огарева
«Что  нужно  народу?»;  что  кружок  вел  деятельную  пропаганду
между  семинарской  молодежью.  Дело,  следовательно,  приобретало
очень  серьезный  характер,  так  как  обнаруживались  идейные  и
организационные  связи  не  только  с  иногородними,  но  и  с  загра¬
ничными  центрами  пропаганды.  Иконников  и  Воскресенский  были
отправлены  в  ссылку,  был  уволен  со  службы  преподаватель
Стефановский,  через  которого  прощупывались  связи  пермского
кружка  с  «Современником»  (Стефановский  был  товарищем  Анто¬
новича  по  духовной  академии  и  в  студенческие  годы  сотрудни¬
чал  в  «Современнике»),  взяты  под  полицейский  надзор  и  затем
уволены  еще  двое  преподавателей  семинарии  (Лавров  и  Паради¬
зов),  арестованы  и  исключены  из  семинарии  многие  замешанные
в  деле  семинаристы.  Кружок  Иконникова  был,  таким  образом,
разгромлен,  его  библиотека  закрыта,  воскресная  школа  распу¬

щена.  Казалось,  «крамола»  была  уничтожена  начисто.  На  самом
деле  осязательные  следы  ее  деятельности  еще  сохранились  под
спудом  и  долгое  время  оказывали  свое  действие.
 Таковы  были  внешние  черты  и  факты  общественного  движе¬
ния,  пронесшегося  освежающей  грозою  над  Пермской  духовкой
семинарией  шестидесятых  годов  прошлого  столетия.
 Нет  никакого  сомнения,  что  своими  корнями  оно  связано
с  могучим  революционно-демократическим  движением,  ярчай¬
шими  выразителями  которого  были  сначала  Герцен,  а  потом
Чернышевский.  Эти  имена,  правда,  почти  не  фигурируют  в  тог¬
дашних  документах,  но  влияние  именно  этих  революционных
борцов,  особенно  Чернышевского,  несомненно.  О  нем  гокорит  не
только  пронизывающий  все  это  движение  дух  страстного  гнева
и  протеста  против  помещичье-крепостнических  порядков,  не
только  боевая  готовность  вступить  в  прямую  борьбу  с  силами
угнетения  и  реакции,  но  и  ясные  указания  на  организационные
нити,  протягивающиеся  к  Перми  из  революционных  центров.
 Д
 Изложенная  в  предшествующей  главе  история  движения
в  Пермской  духовной  семинарии  шестидесятых  годов  может  на  пер¬
вый  взгляд  показаться  не  связанной  непосредственно  с  жизнью  и
умственным  развитием  Мамина-Сибиряка,  так  как  по  отношению
ко  времени  его  пребывания  в  семинарии  (1868  —  1872  гг.)  она
является  предисторией.  Но  в  действительности  влияние  этого  дви¬
жения  шестидесятых  годов  на  всю  жизнь  и  духовную,  так  ска¬
зать,  атмосферу  семинарии  позднейшего  периода  было  настолько
сильно,  оно  было  воспринято  самим  Маминым-Сибиряком  Ца-
столько  глубоко,  что  нам  представляется  совершенно  невозмож¬
ным  понять  пути  и  мотивы  идейного  роста  писателя  (особенно
да  ранних  этапах  его  жизни)  без  учета  описанных  нами  событий
из  жизни  Пермзкой  семинарии  начала  шестидесятых  годов.
 В  этом  убеждает  нас  и  заявление  самого  Мамина-Сибиряка,
сделанное  им  в  неопубликованном  автобиографическом  очерке
«Худородные»,  *)  который  посвящен  семинарскому  периоду  его
жизни.  Изобразив  здесь  черты  и  обстановку  жизни  Пермской  семи¬
нарии  периода  «отцов»,  то  есть  40-х  —50-х  годов  XIX  века,  Мамин
далее  говорит  так:  «И  это  время  миновалось,  хотя  память  о  нем
свежа  еще,  —наступило  другое,  когда  наши  отцы  уже  вышли  ■  кз
семинарии,  а  мы  .еще  нигде  не  учились:  это  время  эпохи  славы
семинарии,  за  которым  последовало  мгновенное  падение.  Это
было  то  время,  когда  умственное  движение  охватило  разом  всю
семинарию,  когда  семинарские  профессора  подали  руку  семина¬
ристам,  когда  семинария  зараз  выставила  ряд  светлый  голов-1*
 *)  Рукопись  этого  произведения  находится  в  Свердловском  областном
музее
 184

свой)  гордость  и  славу.  Но  налетел  шквал  —профессора  в  ссылке,!
светлые  головы  рассыпались  по  не  столь  отдаленным  местам
России...  От  этого  движения  остался  широкий  след  в  истории
семинарии,  рассказы  и  воспоминания,  от  которых  у  честных  и
умных  людей  болезненно  билось  сердце  об  умных  и  честных
людях,  попавших  под  колесо,  раздавившее  их.  (Подчеркнуто
нами.  Е.  Б.)
 За  этим  наступило  темное  и  грустное  время  для  семинарии».
 Эти  строки  в  высокой  степени  важны  и  характерны.  Они
показывают,  что  молодой  Мамин,-  отталкиваясь  от  впечатлений
«темной  и  грустной»  семинарской  современности,  осуждаемой  Яш.
беспощадно,  обращается  мыслью  к  традициям  начала  шестиде**
сятых  годов,  с  которыми  он  устанавливает  духовную  связь  всех
«честных  й  умных  людей»  своего  времени.  В  этих  традициях
он  й  для  себя  лично  ищет  опору  и  руководство,  в  них  он  Хочет
почерпнуть  свет  и  силу.  Понятно,  насколько  все  это  было  важно
для  формирования  молодого  ума  и  мировоззрения.  И  хотя  тут
нельзя  искать  влияния  отдельных  частностей,  но  общий  дух  воз¬
мущения  и  протеста  против  схоластической  гнили  семинарской
науки,  отрицание  семинарского^  строя  Жизни  и  семинарских
властей,  перерастающее  в  резко-критическое  отношение'  к  обще¬
ственному  строю  в  целом,  питались  у  Мамина-Сибиряка,  как
увидим  далее,  в  значительной  степени  именно  из  этого  источ¬
ника.
 Переходя  к  характеристике  жизни  семинарии  времени  пре¬
бывания  в  ней  Мамина,  отметим,  что  это  была  пора,  когда  До^
семинарии  дошла,  нах^онец,  очередь  знаменитых  преобразований
шестидесятых  годов,  когда,  стало  быть,  и  на  этом  участке
реформа  должна  была,  по  замыслу  ее  вдохновителей^
вступить  в  борьбу  с  назревавшей  революцией.  Для  жизни
Пермской  семинарии  этого  периода  характерно  столкнове-*
ние  усилий  начальства  пролить  «целительный  елей»  на  закоре-*
нелые  семинарские  недуги  с  не  успокоившимися  еще  «буйными
мыслями»  и  «мятежным  духом»  передовой  части  семинаристов.
С  течением  времени  в  ходе  этой  борьбы  сказывается  все  более>
заметное  давление  усиливающейся  политической  реакции.
 Нужно  сказать,  что  если  вообще  реформы  шестидесятых
годов,  даже  подстегиваемые  опасностью  крестьянской  револю¬
ции,  проводились  6  оглядкой  й  всяческими  замедлениями,  тЬ
реформы  духовных  семинарий  власть  проводила  поистине
«кряхтя  и  охая»,  по  картинному  выражению  В.  О,  Ключевского.
Особый  комитет  по  рассмотрению  этого  вопроса  под  председа¬
тельством  херсонского  архиерея  Дмитрия  был  создан  еще
в  1860  году.  Но  лишь  в  1867  году  Александром  II  был  подписан
новый  «Устав  православных  духовных  семинарий».  Время  обуче*

жия  в  Перми  Мамина-Сибиряка  и  было  временем  введения
этого  «Устава»  в  жизнь  семинарии.
 Основной  смысл  «Устава»  состоял  в  том,  чтобы,  не  изменяя
«православной  ортодоксии  и  не  упуская  из  виду  задачи  воспи¬
тания  из  учащихся  послушных  власти  проводников  ее  задач
в  массы  «пасомых»,  дать  основам  семинарского  строя  более
приемлемые  в  новой  обстановке  формы,  устранить  или  смягчить
кое-что  совсем  устаревшее  и  тем  сделать  некоторые  уступки  так
называемому  «духу  времени».
 Такой  уступкой  явилось  прежде  всего  введение  в  жизнь
семинарий  выборного  начала.  Ректор,  инспектор  и  члены  семи¬
нарского  правления  отныне  избирались  прямыми  выборами  и
закрытой  баллотировкой  при  участии  всех  преподавателей,
а  преподаватели  и  старший  должностной  состав  администрации
избирались  особым  педагогическим  «собранием»  (то  есть  упол¬
номоченными  от  преподавателей)  в  составе  12  человек.
 Другое  новшество  состояло  в  том,  что  семинаристам  было
предоставлено  право  поступать  по  окончании  четырех  классов
в  светские  высшие  учебные  заведения,—мероприятие,  как  оказа¬
лось  вскоре,  слишком  смелое,&  так  как  семинария  поплатилась
за  это  уходом  из  духовного  сословия  самой  Лучшей  и  талантли¬
вой  части  ее  воспитанников.
 «Уставом»  была  установлена  новая  структура  звеньев  учеб¬
ного  заведения  (оно  теперь  делилось  не  на  три  отделения,  как
было  раньше,  а  на  шесть  классов),  введена  новая  сетка  учебных
часов  (в  нее  включены,  между  прочим,  такие  учебные  предметы,
как  еврейский  и  татарский  языки,  физика,  гимнастика,  пение),
рекомендованы  новые,  более  рациональные  по  сравнению
с  прежней  зубрежкой  методы  преподавания.  В  связи  с  этим
в  Перми,  например,  было  признано  необходимым,  чтобы  препо¬
даватели  не  просто  задавали  семинаристам  материал  для  заучи¬
вания  «от  сих  и  до  сих»,  но  предварительно  объясняли  его,  при¬
том,  по  возможности,  без  обращения  к  книге.
 На  основании  нового  «Устава»  были  созданы  местные  доку¬
менты,  воплощавшие  его  дух  и  дававшие  его  конкретизацию.
Наиболее  интересным  из  пермских  документов,  сохранявших
силу  в  период  обучения  Д.  Н.  Мамина  и,  следовательно,  отра¬
жавшихся  на  его  ученической  жизни,  является  постановление
правления  Пермской  духовной  семинарии  «Об  общих  мерах
к  сохранению  доброй  нравственности»,  принятое  в  1869
году.
 «Постановление»  проникнуто  стремлением  поставить  воз¬
можно  более  крепкие  преграды  разрушительным  началам,  про¬
никавшим  в  семинарию.  Соответственно  этому,  «Постановление»
стремится  мобилизовать  силы  учителей  и  родителей  учащихся
 186

на  борьбу  с  «вольнодумной  книгой»  и  против  «общения  с  людьми,
зараженными  духом  неверия  и  вольномыслия».
 Особые  опасности  таит  в  себе,  с  точки  зрения  семинарского
начальства,  чтение  естественно-научных  книг,  в  которых  «весьма
нередко  проводятся  материалистические  взгляды».  Чтобы  отвлечь
слишком  ретивых  семинаристов  от  чтения  книг  даже  из  семи¬
нарской  библиотеки,  вводится  такой  порядок,  чтобы  «из  фунда¬
ментальной  библиотеки  книги  не  иначе  выдавались  библиотека¬
рем,  как  с  разрешения  ректора;  из  ученической  библиотеки
также  получались  бы  под  известным  контролем  инспектора  или,
по  крайней  мере,  заведывающего  библиотекой  наставника».
Таким  образом,  даже  для  получения  дважды  цензурованной  и
специально  подобранной  литературы  из  семинарской  библиотеки
учащиеся  должны  были  проявить  .  исключительную  настойчи¬
вость,  так  как  общеизвестно,  как  мало  доступны  для  учеников
были  инспектор  и  особенно  ректор  семинарии*
 Пользование  частными  библиотеками  было  взято  под  жест¬
кий  контроль.  «Постановление»  возлагает  на  инспектора  и  его
помощника  обязанности  тщательно  «следить  за  тем:  а)  чтобы
посещение  учениками  публичных  библиотек  производилось
только  днем,  а  отнюдь  не  вечером,  б)  чтобы  они  не  занимались
чтением  в  самих  библиотеках,  а  только  брали  оттуда  для  проч¬
тения  на  дом,  в)  инспектор  непременно  должен  знать,  кто
именно  из  учеников  посещает  эти  библиотеки,  г)  наконец,
инспектор  должен  по  возможности  всячески  разведывать  Csic!)
как  идут  дела  в  посещаемых  учениками  библиотеках,  не  пред¬
стоит  ли  там  опасности  знакомства  с  людьми  подозрительными
в  каком  бы  то  ни  было  отношении  или  же  с  книгами  секрет¬
ными  и  т.  д.  В  случае  замеченной  опасности  этого  рода  инспек¬
тор  немедленно  доводит  об  этом  до  сведения  ректора  и  запре¬
щает  ученикам  посещать  такие  библиотеки».  Помимо  этого,
«инспектор  должен  следить  за  теми  книгами,  какие  ученики
берут  из  общественных  библиотек,  отчасти  посредством  наблю¬
дения  за  их  домашними  занятиями,  отчасти  через  просмотр
билетов,  выдаваемых  из  библиотек;  затем  книги  недозволенные,
если  таковые  найдутся  у  учеников,  должны  быть  немедленно
отбираемы  инспектором  и  его  помощниками».
 В  соответствии  с  общим  духом  всей  воспитательной  системы
находилась  и  система  наказаний,  разработанная  в  семинарских
инструкциях  также  с  большой  подробностью.  Такие  испытанные
средства  воспитания,  как  розга,  лоза  и  кнут,  вообще  физиче¬
ские  побои,  были  теперь  уничтожены  вследствие  слишком  оче¬
видного  их  несоответствия  либеральному  духу  времени.  Учите¬
лям  рекомендовалось  действовать  на  провинившихся,  помимо
увещаний,  замечаниями,  выговорами  и,  при  повторных  бесчин-
 187

етвах  и  непристойностях,  «оставлением  ученика  на  своем  месте
на  ногах».  Инспектор  также  должен  был  «действовать  более  ка.
нравственное  чувство  учеников»,  но  арсенал  средств  его  воздей¬
ствия  был  гораздо  шире  и  включал  в  себя  следующие  града¬
ции:  «увещание,  выговор  как  наедине,  так  и  публично,  при
товарищах;  стояние  на  ногах  в  классе:  а)  на  месте,  б)  вне  места;
в  столовой  также  на  месте  и  вне  места;  дневной  арест  в  ком¬
нате  сухой,  чистой,  светлой  и  теплой  от  нескольких  часов  до
двух  дней,  причем,  если  арест  назначается  целодневный  или  более,
инспектор  обязан  предварительно  донести  о  том  ректору  слове¬
сно;  учеников,  буйствующих  в  пьяном  виде,  инспектор  может
посадить  в  отдельное  теплое  помещение  и  отдать  под  присмотр
служителя,  но  лишь  до  вытрезвления.  Дальнейшую  ступень
наказаний  составляет  сидение  в  столовой  за  особым  столом,
причем  'виновному  подавались  только  хлеб,  солВ  и  вода  (т.  наз.
«голодный  стол»);  лишение  ужина,  лишение  права  отлучаться  из  се¬
минарии  в  течение  недели  и  более,  понижение  балла  за  поведение».
 Высшими  мерами  наказания  были  увольнение  по  прошению
и  исключение  из  семинарии.
 Такова  была  семинарская  педагогика  переходной  эпохи,
основанная  на  вынужденных  компромиссах  и  свидетельствовавшая
о  стремлении  спасти  существо  старой  Воспитательной  системы  через
уступки  и  уступочки  во  внешних  формах  и  частностях.  Вместо
откровенной  николаевщины  с  ее  грубой  муштрой  и  палками,
вводился  в  семинариях  порядок  более  благопристойный  и  опрят¬
ный,  внешне  даже  несколько  либеральный,  но  в  то  же  время  пред¬
ставлявший  своеобразную  профилактику  от  революционных  вея¬
ний.  Реформа  и  здесь  проводилась  «крепостниками  и  в  интере¬
сах  крепостников»,  а  потому,  конечно,  сохраняла  очень  мнбго
пережитков  старого  крепостнического  Духа,  тем  более  чт  6
осуществление  новых  начал  было  предоставлено  тем  же
самым  «воспитателям»,  которые  на  протяжении  десятилетий
видели  в  порке  первооснову  премудрости  и  спасение  от  всех
и  всяческих  зол.
 Нужно  к  этому  прибавить,  что  жизненная  практика  была
гораздо  ниже  и  грубее,  чем  нормы,  указанные  в  официальных
документах.  На  деле  часто  убивалось  и  обесценивалось  даже  то  тощее
рациональное  зерно,  какое  имелось  в  новых  Семинарских  уста¬
новлениях.
 В  жизни  Пермской  духовной  семинарии  периода  пребывания
в  ней  Мамина-Сибиряка  мы  и  наблюдаем  это  практическое  вы¬
травливание  немногих  хотя  бы  относительно  прогрессивных
сторон  семинарского  быта^  провозглашенных  в  «обновленном»
законодательстве,  и  последовательное  выявление  реакционной
сути  этого  последнего.
 Ш

Так,  например,  введенное  «Уставом»  выборное  начало,  по
•заявлению  историка  семинарии,  «не  могло  быть  осуществлено
с  достаточным  успехом  и  пользою  за  недостатком  кандидатов,
да  и,  кроме  того,  некоторые  частные  обстоятельства  вызывали
подчас  высшую  власть  отменить  совершенно  действие  выбор¬
ного  начала-».
 Затем,  инструкция  говорила  о  недопустимости  «власти¬
тельного  тона,  придирчивости,  бранчивости»,  а  на  деле
спустя  еще  десяток  лет  после  введения  ее  в  действие,  в  1880  году,
ректор  семинарии  архимандрит  Иаков  публично  с  непревзой¬
денной  наглостью  заявлял  семинаристам:  «Вы  тупы,  неразвиты,
глупы,  развратны,  узки,  дураки...  Я  это  вижу  своими  умными
глазами...  Вы  —дикие  звери,  крапива,  полынь;  зловоние  от  вас
распространяется  по  всей  России...  Я  под  топор  подведу,  кто
не  букет  слушать  меня!  Горе  вам!».
 «Устав»  говорил  оi  необходимости  действовать  на  воспитан¬
ников  мерами  убеждения  и  нравственного  влияния,  —на  прак¬
тике  Пермская  семинария  в  1869  году  ввела  в  наказание  за
опоздание  учащихся  из  домашнего  отпуска...  денежные  штрафы
с  их  родителей  (с  попов  —20  коп.  за  каждый  просроченный
сыновьями  день,  с  дьяконов  —15  коп.,  с  дьячков  —10  коп.).
Отметим,  кстати,  что  действие  этого  мудрого  правила  испытал  на
■себе  и  семинарист  Д.  Мамии.  В  письме  к  родителям  от  22  авгу¬
ста  1870  года  он  сообщает:  «Инспектор  с  меня  взял  1  рубль
серебром:  50  копеек  за  просрочку  16,  17  и  18  августа,  а  50  коп.
на  ученическую  библиотеку».
 Естественно  спросить,  оправдывались  ли  надежды,  возлагав¬
шиеся  начальством  на  реформу  семинарий?
 Наступившее  в  семидесятых  годах  внешнее  «успокоение»
в  семинариях  (в  том  числе  и  в  Пермской)  создало  в  глазах
начальства  видимость  благополучия,  а  потому  и  эта  реформа
причислялась  к  разряду  если  не  «великих»,  то  во  всяком  случае
«благодетельных».
 Но  на  деле  семинария  и  после  этой  реформы  не  осуще¬
ствляла  своих  непосредственных  учебных  задач,  не  говоря
уже  о  задачах  воспитательных.
 Просматривая  по  официальным  материалам  семинарии  дви¬
жение  из  класса  в  класс  того  курса,  к  которому  принадлежал
Мамин-Сибиряк,  мы  находим  такую  поразительную  картину:
в  первом  классе  состояло  116  учащихся,  из  них  окончили
учебный  год  и  переведены  во  второй  класс  только  39  воспитан¬
ников,  то  есть  третья  часть,  получили  переэкзаменовки  или
дополнительные  экзамены  10  человек,  оставлены  в  том  же  классе
на  второй  год  60  человек  и  уволены  из  семинарии  «по  безуспеш¬
ности»—7  человек.  Таким  образом,  уже  на  первом  году  обучения
 189

«отошли  в  брак»  66%  поступивших  первоначально  учащихся.
А  полный  шестилетний  курс  обучения  закончили  без  задержек
только  19  учащихся,  или  16%;
 Большие  недочеты  в  преподавании  отдельных  учебных  пред¬
метов  видны  даже  из  официальных  отчетов.  Ревизовавшие
семинарию  в  1869  году  и  в  начале  1873  года  (то  есть  как  раз
в  период  обучения  Мамина-Сибиряка)  С.  В.  Карский  и
С.  И.  Миропольский  сделали  такие  выводы:  «французский  язык
преподавал  Эйхберг,  приглашенный  единственно  потому,  что  не
находилось  другого,  ветхий  старик,  современник  нашествия
французов,  с  1814  года  трудящийся  в  образовании  Российского
юношества,  но  теперь,  видимо,  утративший  силы,  слаб  глазами
и  туг  на  ухо,  ибо  часто  заставляет  учеников  повторять  сказан-
ное  и,  несмотря  на  изумительно  варварское  произношение,  не
поправлял  учеников».  *)  На  уроках  немецкого  языка  ученики
переводили  с  грубыми  ошибками,  не  знали  грамматики  и  даже
читали  плохо,  в  целом  по  новым  языкам  у  учеников  не  оказа¬
лось  «ни  сведений,  ни  успехов»,  как  и  по  пению.
 Такие  же  плохие  знания  отмечены  Карским  в  том  классе»
где  обучался  Мамин-Сибиряк,  и  по  математике,  —  ее  преподавал  здесь
почему-то  (не  потому  ли  опять,  что  «не  находилось  другого?»)
поп  Зверев.  В  логике  ученики  оказались,  по  характеристике
ревизора,  «слабоваты»,  а  в  «обзоре  философских  учений»  и
психологии  определенно  слабы.  **)
 Если  такие  сведения  мы  получаем  из  чрезвычайно  осторож¬
ного  языка  официальных  документов,  то  само  собою  разумеется»
что  подлинная  действительность  заключала  еще  более  зияющие
провалы.
 Таковы  были  «достижения»  реформированной  семинарской
педагогики  в  области  учебной.
 Не  лучше  обстояло  дело  и  в  области  воспитания,  даже
в  смысле  чисто  внешней  благопристойности.  Уже  спустя  деся¬
ток  лет  после  введения  «Устава»,  в  1877  году,  инспектор  Попов
отмечает  в  семинаристах  «какую-то  классическую  грубость,  при¬
личную  только  перу  Помяловского».  ***)
 Спустя  еще  два  года  ректор  доносил  начальству  (в  1879  г.):
«Неблагопристойное  поведение  учеников  главным  образом  выра¬
жалось  в  самоволии,  непочтительности  к  высшим,  противодей¬
ствии  инспекторскому  надзору,  мщении  начальству  посредством
пасквилей,  протестов  и  других  предосудительных  поступков.
 *)  „Пермск.  егт.  вед.а  1900  г.,  №  17
 **)  Там  же,  1901,  N°  4
 ***)  П.  Н.  Седых.  „Очерки  истории  Пермской  духовной  семинарии
1877—1884  г.\  Пермь,  1916
 190

Протестам  учащихся  в  печати  подвергались  и  вновь  прибывшие-  ’
ректор  и  инспектор,  и  строгость,  принятых  ими  мер  к.  исправлен
нию  семинаристов.  Внешним  выражением  самоволия  семинари¬
стов  служила  привычка  к  одежде  нараспашку,  красной  рубашке-
с  кожаным  поясом  и;  т.  п.»  *)
 Но  казенные  семинарские  документы  слишком  робко  и  ,бедно
раскрывают  то,  что  было  в  жизни.  Молодой  Мамин-Сибиряк  яв¬
ляется  суровым  разоблачителем  звериного  образа  семинарской
жизни.  В  очерках  «Худородные»  и  в  рассказе  «Чудные  дела
рыцаря  печального  образа  А.  И.  Л.»  он  дает  художественные
показания,  проникнутые  ясным  пониманием  связи  основных  по¬
роков  семинарского  быта  с  господствовавшим  в  семинарии,
строем  духовного  угнетения  и  нравственного  насилия.  Рисуя
густыми  красками,  иногда  с  натуралистической  обнаженностью,,
пьяный  разгул,  нравственную  распущенность  и  жажду  разруше¬
ния,  как  характернейшие  черты  этого  быта,  Мамин-Сибиряк.
видит  в  них  явление  не  случайное  и  частное,  а.  глубоко-социаль¬
ное,  своеобразный  протест  против  стремлений  начальства  пода¬
вить  волю  и  мысль  учащихся.
 Замечательно  и  то,  как  глубоко  и  правильно-  понял  Мамин-
Сибиряк  политическое  существо  послереформенной  семинарской,
педагогики,  тщательно  маскировавшей  свое  крепостническое  со¬
держание  приглаженной  фразой  казенно-либерального  образца..
Пренебрегая  фальшивыми  внешними  формами,  Мамин-Сибиряк
смело  идет  к  самой  сути  новых  порядков  и  прямо  называет-
вещи  их  собственным  именем  —угнетение.
 Изобразив  в  очерке  «Худородные»  с  большим  сочувствием
период  острого  семинарского  брожения  начала  шестидесятых
годов,  он  так  говорит  о  годах  своего  пребывания  в  семинарии:
 «За  этим  наступило  темное  и  грустное  время  для  семинарии.
Беспощадный  террор  надолго  с  большой  силой  сжал  ее;  даже-
самый  воздух,  заключенный  в  семинарских  стенах,  проникся,,
кажется,  неудержимым  стремлением  давить  и  глушить  малейшие
проблески  зародившейся  мысли.  В  ответ  на  это  придавленные,  спер¬
тые  силы  молодости  нашли  себе  другой  выход  и  создали  целую
эпоху  общего  разгула  и  поголовного  пьянства.  Это  забытая  де¬
дами  бурса  проснулась  и  шевельнула  усами  на  страх  началь¬
ству...  Страшное  время,  страшные  люди  —очертя  голову,  броси¬
лись  они  в  бездну  разгула,  безжалостно-  превращая  в  пепел  свои-
лучшие  силы,  они  возвели  пьянство  и  разгул  в  какой-то  культ,,
они  были  артистами  и  поэтами  пьянства...
 Хорошо  была  известна  эта  торная  дорога  и  семинаристам,  и
профессорам,  много  по  ней  прошло  и  тех  и  других,  много  моло-
 *)  Там  же
 19Г

дых  жизней  стаяло  на  ней  бесследно,  как  тает  снег»  что  лежит
по  весне»..  .
 «Пили  один-на-один,—подытоживает  Мамин-Сибиряк  свои  наб¬
людения,—пили  по-двое,  пили  по-трое,  пили  компаниями  человек
по  десять-пятнадцать.  Пили  утром,  пили  вечером,  пили  днем,
пили  ночью.  Словом,  все  шло  в  каком-то  чаду».
 Эта  картина  делает  вполне  очевидным,  что  никаких  изме¬
нений  к  лучшему  в  нравах  пореформенной  семинарии,  сравни¬
тельно  с  нравами  эпохи  Помяловского,  начальству  не  удалось
достигнуть.
 Некоторые  дополнительные  оттенки  к  характеристике  семи¬
нарского  быта  и  нравов  даны  Маминым-Сибиряком  в  его  рас¬
сказе  «Чудные  дела  рыцаря  печального  образа  А.  И.  Л.».  Глав¬
ным  героем  рассказа  является  сын  ректора  и  историка  Пермской
духовной  семинарии  Лаговского  Александр  Иванович  Лаговский,
обучавшийся  в  одном  классе  с  Маминым  и  окончивший  семина¬
рию  в  1874  году.
 Здесь  похождения  «блудного  сына»  и  его  столь  же  блудных
товарищей  изображаются  происходящими  частью  прямо  в  квар¬
тире  ректора  семинарии,  у  него,  можно  сказать,  на  глазах,  что
придает  произведению  еще  большую  сатирическую  остроту.
 Она  усиливается  еще  и  тем,  что  основное  действие  происхо¬
дит  «святою  ночью»,  то-есть  в  ночь  под  Пасху,  наиболее  почи¬
тавшийся  в  христианстве  праздник,  и  отчасти  развертывается
в  «божьем  храме».  Герои-семинаристы  во  главе  с  ректорским
•сынком,  считавшимся  при  том  же  в  семинарии  одним  из  лучших
учеников  и  «благовоспитаннейших»  юношей,  отправляются  в  цер¬
ковь  не  для  христианской  молитвы,  а  для  самых  грязных  похо¬
ждений  с  какими-то  барышнями,  в  результате  чего  они  изго¬
няются  из  церкви,  а  Лаговский  вдобавок  получает  хорошую
потасовку  от  брата  преследуемой  им  барышни.  Все  это  сообщает
приключениям  семинаристов  характер  не  простого  озорства,
а  циничного  глумления  над  христианской  святыней,  над  «догма¬
тическим»  и  «нравственным»  богословием.
 В  рассказе  рассеяны  сатирические  штрихи,  иногда  очень
острые.  Так,  например,  в  одном  месте  главный  герой  говорит
товарищам:  «Я  у  папы  еще  вчера  успел  стащить  эту  бутылку
рома.  Там  осталось  еще  пять:  авос^>  не  догадается».  Этим  бро*
саетс'я  тень  на  самого  «папу»,  которому  его  монашеское  и  рек¬
торское  звание  не  мешает,  видимо,  иметь  близкое  и  непосред¬
ственное  знакомство  со  спиртными  напитками.
 В  другом  месте  автор  подчеркивает  у  ректора  Лаговского
Черты  лицемерия,  лживости  и  ханжества.  Лаговский  прекрасно
знает,  как  испорчен  нравственно  его  сын,  догадывается  и  об  его
пасхальных  приключениях,  но  на  вопросы  пасхальных  визите¬

ров  о  сыне  он  отвечает:  «Он  не  спал  сегодня  до  заутрени  ни¬
сколько,  да  и  после  заутрени  тоже  часов  пять;  ну,  разумеется,
как  он  приучен  ложиться  и  вставать  в  определенное  время,  то
сон  его  теперь  и  поборол».
 Заканчивается  рассказ  картиной  насилия  семинариста  Дагов-
ского  над  старухой—  родственницей  одного  из  преподавателей
семинарии.
 Таковы,  следовательно,  были  результаты  пресловутой  реформы
в  области  насаждения  «доброй  нравственности»  между  семинари¬
стами:  иначе  как  банкротством  их  назвать  нельзя.  Несостоятель¬
ная  в  целом,  лживая  и  лицемерная  педагогическая  система  про¬
изводила  и  на  этом  участке  прямо  противоположное  своим  целям
действие:  своим  ^  ханжеским  духом  она  воспитывала  моральный
нигилизм,  циничное  отношение  к  самому  понятию  добродетели,
пьяный  разгул  и  озорство.
 Но  самым  ужасным  провалом  для  семинарского  начальства
было  то,  что  ему  не  удалось  достигнуть  его  основной  цели—сло¬
мить  и  подчинить  себе  дух  воспитанников,  вытравить  посред¬
ством  реформы  революционное  брожение  и  направить,  таким  об¬
разом,  сознание  и  волю  наиболее  даровитых  и  развитых  уча¬
щихся  на  убежденное  служение  церкви  и  власти.  Дух  револю¬
ционного  брожения  был  загнан  в  подполье  и  не  проявлялся
теперь  в  .  таких  резких  и  острых  выражениях,  как  это  было
в  «героический  период»  семинарской  жизни  (т.  е.  в  начале
шестидесятых  годов),  но  этот  дух  был  жив  и  сохранился  именно
в  тех  головах,  которые  составляли  подлинный  цвет  семинарии,
ее  лучшие  жизнеспособные  силы.
 Два  явления  из  жизни  Пермской  семинарии  (периода  обуче¬
ния  в  ней  Мамина)  особенно  убедительно  вскрывают  этот  важ¬
нейший'  факт  семинарской  жизни.
 Первое  —массовый  уход  учащихся  из  богословских  классов
для  поступления  в  светские  высшие  учебные  заведения.  Как
только  семинаристам  было  разрешено  беспрепятственно  посту¬
пать  в  высшую  светскую  школу,  этим  правом  немедленно  вос¬
пользовались  чуть  ли  не  все  идейные  и  способные  юноши.
В  неопубликованных  записях  пермского  врача  П.  Н.  Серебрен¬
никова  мы  нашли  очень  ценный  материал,  характеризую¬
щий  это  неудержимое  стремление  лучшей  части  семина¬
ристов  уйти  от  поповства.  За  девятилетие,  с  1870  по  1879  год
вышли  из  4-го  класса  для  поступления  в  высшие  учебные  заве¬
дения  173  семинариста,  а  остались  .  обучаться  в  богословских
классах  158  человек,  т.  е.  менее  половины.  Единственная  тогда
в  Перми  гимназия  выпустила  за  то  же  девятилетие,  по  данным
доктора  Серебренникова,  только  92  человека,  т.  е.  почти  вдвое  менее,,
чем  дала  студентов  высшим  учебным  заведениям  семинария.
 13
 193

«Между  ушедшими  из  семинарии,  —указывает  Серебренников,  —
многие,  благодаря  своей  талантливости,  увековечили  свои  имена
как  в  научной,  так  и  в  художественной  сфере.  Достаточно  ука¬
зать,  помимо  Д.  Н.  Мамина,  на  А.  С.  Попова,  изобретателя  бес¬
проволочного  телефона,  Якоекинэ,  занимающего  теперь  кафедру
второго  Лавуазье,  Д.  И.  Менделеева,  проф.  Хлопина  и  многих  дру¬
гих,  чтобы  убедиться  в  том,  что,  действительно,  все  талантливые
уходили  тогда  в  высшую  школу,  чтобы  иметь  возможность  раз¬
вернуть  свои  таланты  на  широком  поприще  науки  и  литературы.
Остальные  шли  главным  образом  на  медицинский  факультет  и
работают  теперь  на  земской  ниве.  Чуть  ли  не  половина,  во  вся¬
ком  случае  значительная  часть  всех  земских  врачей  губернии  —
пермские  семинаристы».
 Получалась  выразительная  картина:  семинарскую  молодежь
всячески  толкали  на  путь  поповства,  она  же  сбрасывала  сюда
только  свои  отходы,  свою  худшую  часть,  а  лучшие  кадры  она
посылала  туда,  куда  неудержимо  тянулся  в  то  Бремя  рштелли-
гент-разночинец.  В  конце-концов  власти  вынуждены  были  распи¬
саться  в  своем  нравственном  бессилии  и  прибегнуть  к  испытан¬
ным  мерам  насилия:  «высочайшим  повелением»  от  20  марта
1879  г.  было  постановлено  «с  учебного  периода  1879  —1880  г.  прекра¬
тить  доступ  в  университеты  и  другие  высшие  учебные  заведе¬
ния  воспитанникам  семинарий».  Этим  «повелением»  учащихся
крепко  запирали  в  семинарское  стойло.
 Другим  выражением  духа  протеста  против  порабощения
мысли  мертвечиной  семинарской  науки  были  организация  и
многолетнее  существование  в  Перми  тайной  семинарской  биб¬
лиотеки,  состоявшей  из  книг,  строго  запрещенных  для  семина¬
ристов.
 Мы  уже  видели,  как  усердно  семинарское  начальство  пре¬
граждало  учащимся  доступ  в  частные  библиотеки  и  какой  шпион¬
ской  слежкой  окружало  тех,  кто  брал  в  библиотеках  книги.
В  семинарской  же  библиотеке  они  могли  найти  лишь  такую  же
схоластическую  мертвечину,  какую  им  предлагали  и  на  уроках.
 Но  неудержимое  стремление  к  свежему  знанию  и  сохранив¬
шаяся  от  шестидесятых  годов  закваска  были  настолько  сильны,
что  сломали  все.  преграды  и  нашли  для  себя  выход,  никак  не
предусматривавшийся  никакими  уставами  и  инструкциями,
именно,  организацию  подпольной  семинарской  библиотеки.
 Библиотека  была  идейно  и,  повидимому,  организационно  свя¬
зана  с  движением  шестидесятых  годов  и,  возможно,  представляла
собой  уцелевшее  от  разгрома  1861  года  ответвление  библиотеки
Иконникова.
 По  свидетельству  Н.  И.  Седых,  «с  того  времени  и  до  восьми¬
десятых  годов  она  передавалась  от  одних  учеников  другим».
 194

В  семидесятые  годы  библиотека  представляла  в  семинарии-
свято  хранимое  наследие  славного  прошлого.
 Библиотека  даже  в  том  составе,  какой  сделался  впоследствии,
известен  жандармам,  производит  впечатление  умело  подобранной-
с  единственной  целью  взорвать  все  основы  казенной  бурсацкой  пре¬
мудрости  и  разрушить  верноподданническое  мировоззрение.  Из
книг,  которых  опасалось  семинарское  начальство,  сюда  не  вошли
только  «заведомо  безнравственные  романы»,  —по  этой  части  биб¬
лиотека,  кажется,  отличалась  пуританской  строгостью,  —все  осталь¬
ные  опасные  для  начальства  разделы  были  налицо.  Здесь  была
представлена  естественно-научная  литература  примитивно  мате^
риалистического  направления  —Бюхнер,  Фогт,  Молешотт,  Гекели,—
а  также  капитальные  работы  Дарвина,  Сеченова,  Вирхова,  Тими¬
рязева.  Социально-экономические  дисциплины  были  представлены
работами  Берви-Флеровского,  Милля,  Спенсера,  Прудона,  Луи
Блана,  Португалова,  Лаврова-Миртова.  В  беллетристическом  и
критическом  разделах  мы  находим  почти  всех  виднейших  пред¬
ставителей  революционной  и  радикальной  демократии:  Добролю¬
бова,  Писарева,  Шелгунова,  Некрасова,  Щедрина,  Глеба  Успен¬
ского,  М.  И.  Михайлова,  Помяловского,  Решетникова,  Левитова,
Наумова,  —только  в  виде  исключения  и  вследствие  его  особой
популярности  сюда  попал  либерал  Тургенев.  Когда  просматри¬
ваешь  этот  список,  чувствуешь,  что  в  его  составлении  участво¬
вали  люди,  хорошо  понимавшие  задачи  революционной  пропа¬
ганды.
 К  этому  нужно  еще  прибавить,  что  наиболее  революционную
часть  библиотеки  семинаристы,  видимо,  сумели  скрыть  от  поли¬
цейского  глаза  и  потому  она  не  фигурирует  в  дошедших  до  нас
списках.  По  свидетельству  В.  А.  Ляпустина,  *)  сюда  входили
такие  книги,  как  роман  Н.  Г.  Чернышевского  «Что  делать»,
«История  цивилизации  в  Англии»  Бокля,  номера  «Колокола»  и
«Полярной  звезды»  А.  И.  Герцена,  его  же  «Былое  и  думы».  Все
эти  произведения  представляли  тогда  наиболее  преследуемую
нелегальщину  и  преемственно  восходили  к  революционным  тра¬
дициям  шестидесятых  годов.
 Таким  образом,  на  этом  участке  семинарской  жизни  перед
нами  открывается  та  же  картина  упорной  и  страстной  борьбы
передовой  семинарской  молодежи  против  попыток  погасить  их
сознание  и  подчинить  его  полицейской  команде.  От  семинари¬
стов  .  прятали  книги,  в  которых  чуть  проявлялся  дух  крPt-
ТИКИ,  а  они  подобрали  библиотеку,  насыщенную  грозовой  рево¬
люционной  страстью  и  накаленную  жаром  классовой  борьбы..
 *)  „Встречи,  которые  забыть  нельзя*,  в  книге  „Воспоминания?
о  Д,  Н.  Мамине-  Сибиряке*,  1936,  Свердловск
 13*
 195

44  ..  Так  отразились  в  жизни  Пермской  духовной  семинарии  те
процессы  и  та  эволюция,  какие  происходили  в  жизни  всего  рус¬
ского  общества  шестидесятых  и  семидесятых  годов.
 «Крамольный  дух»  в  семинарии  был  загнан  в  подполье,  но
притаился  там  глубоко  и  крепко,  действуя  на  многие  поколения
семинаристов  и  отрывая  лучших  из  них  от  поповского  «стада».
 Этот  дух  не  мог  не  подействовать  и  на  восприимчивого
юношу  Д.  Н.  Мамина,  когда  он  пришел  в  Пермскую  семинарию.
 III
 Мамин  приехал  в  Пермь  для  поступления  в  семинарию  либо
в  самом  конце  августа,  либо  в  самом  начале  сентября  1868  г.
 Вместе  с  другими  он  был  подвергнут  приемным  экзаменам
и  выдержал  их  довольно  успешно.
 Из  «Разрядного  списка  учеников,  принятых  в  низшее  отде¬
ление  Пермской  духовной  семинарии,  составленного  на  основа¬
нии  приемных  испытаний  в  начале  1868  —  1869  учебного  года»*)
видно,  что  между  57  учениками  своей  группы  Мамин  занял  по
результатам  экзаменов  18-ое  место  и  состоял  только  во  втором
разряде,  следовательно,  имел  средний  балл  при  поступлении
ниже  «четверки».  Но  все  же  он  обнаружил,  очевидно,  вполне  доста¬
точную  подготовку  и  занял  между  поступавшими  место  выше
среднего.
 Что  же  принес  молодой  Мамин  в  семинарию  из  родного  дома
й  из  Екатеринбургского  духовного  училища?
 Родная  семья  воспитала  в  Мамине,  несомненно,  много  здоро¬
вых  и  положительных  душевных  качеств.  Его  отец  был,  как  из¬
вестно,  священник  Висимо-Шайтанского  заводского  поселка.
Родители  Мамина  стремились  воспитать  в  детях  высокоценные
человеческие  качества:  внутреннюю  цельность  убежденных
в'  своей  правоте  людей,  верность  долгу,  любовь  и  привычку
к  труду,  постоянную  тягу  к  знаниям  и  к  книге,  искренний  демо¬
кратизм  и  отзывчивость  к  нуждам  и  страданиям  народных  масс.
 К  этому  нужно  прибавить  и  другие  очень  важные  черты,
•складывавшиеся  в  будущем  писателе  еще  в  обстановке  родного
дома.  Это,  прежде  всего,  глубокая  и  страстная,  сохранившаяся
на  всю  жизнь  любовь  к  могучей  природе  Урала,  далее  особо
острая  восприимчивость  к  социальным  контрастам,  проявившаяся
потом  во  всем  творчестве  Мамина.  Ей  было  совершенно  есте¬
ственно  возникнуть  и  развиться  именно  на  родине  Мамина,
в  демидовских  вотчинах,  где  так  резко  бросались  в  глаза  край¬
ние  полюсы  этого  мира  контрастов:  с  одной  стороны,  «все  беды,
напасти  и  страдания»  (см.  книгу  Мамина-Сибиряка  «Из  далекого
прошлого»),  выпавшие  на  долю  рабочего  класса,  с  другой-безум-
 *)  „Пермские  епархиальные  ведомости®,  1868,  №  39

ная  роскошь  и  изощренные  прихоти  «полудержавных»  владьщ,
целого  края.  Впечатлительному  мальчику  достаточно  было  на-t
блюдать  картину  приезда  одного  из  Демидовых  на  заводы,  чтобы
навсегда  запечатлеть  в  сердце  и  представлении  и  «добросовест¬
ный  ребяческий  разврат»  господ,  и  «бесправие,  темноту  и  приник
женность  привязанного  к  заводам  населения»*)  то,  что  фотьян-
ский  староста  (в  романе  «Золото»)  выразил  в  наивной  формуле;
«Кругом  золото,  а  в  середке  бедность».
 Наконец,  из  родного  дома  Мамин  вынес  большую  и  горячую
любовь  к  книге  и  к  чтению.  Круг  этого  детского  и  юношеского
чтения  хорошо  известен  из  собственных  воспоминаний  Мамина;
это  прежде  всего  библиотека  классиков  родной  литературы-^
Карамзин  и  Крылов,  Пушкин  и  Гоголь,  Кольцов  и  Некрасов,
Тургенев  и  Гончаров,  затем  детская  книга,  начиная  с  «Детского
мира»  Ушинского  и  кончая  рассказами  Разина,  Чистякова  и  дру>
гих  не  очень  многочисленных  тогда  детских  писателей;  наконец^
это—романы  фактические  и  авантюрные  (в  роде  «Черного  ящика»,
«Таинственного  монаха»  или  знаменитых  кавказских  романов
и  повестей  Бестужева-Марлинского).  На  периферии  этих  чита¬
тельских  интересов  стояли,  с  одной  стороны,  мистико-сентимен-,
тальные  сочинения  такого  типа  как  «Нравственные  письма
к  Лиде  о  любви  душ  благородных»  или  «Ключ  к  таий**
ствам  науки»,  с  другой  стороны  —сочинения  и  журналы  шести¬
десятых  годов,  «Современник»  и  Добролюбов  (эти  книги  названы
и  в  автобиографической  заметке  Мамина,  помещенной  в  жур¬
нале  «Педагогический  листок»  за  1913  год,  № 	3,  и  в  его
 автобиографическом  очерке  «Книжка»).  Первые  отталкивали  «за^
умностыо»  содержания  и  недоступностью  формы,  вторые  казались
слишком  серьезными  и  сложными  для  детского  ума  и  оказывали
влияние  главным  образом  через  посредство  старших,  которые
относились  к  этим  книгам  с  большим  уважением,  но,  в  свою
очередь,  воспринимали  их,  несомненно,  отнюдь  не  в  полную  меру.
их  революционного  смысла,  а  в  духе  широкого,  но  несколько
отвлеченного  человеколюбия  и  народолюбия.  Свидетельством
именно  такого  восприятия  в  доме  Маминых  литературы
шестидесятых  годов  является,  помимо  семейной  переписки,  хотя
бы  статья  отца  Дмитрия  Наркиеовича  «Тридцатилетие  существо¬
вания  училища  в  Висимо-Шайтанском  заводе».  **)  Выраженные
здесь  похвалы  филантропической  деятельности  Демидовых  и  их
челяди,  бесспорно,  никак  не  вяжутся  с  острой  классовой  зор¬
костью  Добролюбова  и  других  идеологов  революционной  демо*
кратии.  Но  в  то  же  время  гуманная  просветительная  закваска
 Ж
 *)  Ленин,  т.  III,  стр.  379
 **)  „Пермские  епархиальные  ведомости*,  1869  г.,  №  49

зд  глубоко-участливое  отношение  к  заводскому  бедному  люду
очень  чувствуются  -  даже  в  этой  оказененной  для  «специальных»
органов  статье  отца  Д.  Н.  Мамина.
 В  общем,  можно  сказать,  что  будущим  писателем  к  моменту
его  поступления  в  Екатеринбургское  духовное  училище  было  на¬
коплено  немало  больших  психических  ценностей  и  прекрасных
задатков  для  будущей  творческой  деятельности.
 Екатеринбургская  бурса  прибавила  к  этому  много  тяжелых
и  жгучих  опытов.  При  первом  соприкосновении  с  ней  (в  1864  г.)
она,  как  известно,  обожгла  и  поразила  чуткого  мальчика,  на¬
столько,  что  он  не  мог  в  ней  дольше  оставаться  и  умолял  отца
взять  его  обратно  в  Висим.  При  вторичной  встрече  (в  1866  г.)
он  выдержал  тяжелое  испытание,  но  с  величайшим  напряжением
всех  нравственных  сил  и  не  без  ущерба  для  морального  и  физи¬
ческого  здоровья.  Екатеринбургская  бурса  еще  сохраняла  в  пол¬
ной  неприкосновенности  черты,  увековеченные  Помяловским,  и
на  нежного,  внутренне-деликатного  мальчика  ее  звериный  быт
воздействовал,  как  тяжелый  молот,  который  ковал  в  характере
мальчика  черты  известной  суровости  и  замкнутости,  загоняя
глубоко  внутрь  мечты  о  лучшей  жизни  и  ласку.  В  Екатеринбургской
бурсе  Мамин  испытал  на  собственном  опыте,  что  такое  грубая
сила  и  как  влияет  ее  оскорбляющее  действие.  Недаром  Мамин-
Сибиряк  взял  впоследствии  эпиграфом  к  рукописному  рассказу
из  бурсацкого  мира  «Сорочья  похлебка»  афоризм  Бюффона:  «Из
всех  зверей  дикий  человек  —самое  страшное  животное».  «В  миниа¬
тюре  наша  квартира  представляла  целое  государство  со  своими
традициями,  заветами  предков  и  жестокостью  диктатора»,—писал
он  в  своих  воспоминаниях,  а  бурса  в  целом  представляла  еще
более  точную  копию  крепостнического  государства  с  его  непри¬
крыто-грубым  насилием.  Понятно,  что  изменить  хоть  что-нибудь
в  этой  смрадной  жизни  было  не  по  детским  силам,  и  мальчик
уже  тогда  прекрасно  сознавал  это.
 Чтобы  сохранить  себя  рядом  с  этой  грубой  силой,  нужно
было  как-то  приспосабливаться  к  ней,  а  это  обозначало  вынужден¬
ную  задержку  интеллектуального  и  морального  роста,  даже  пря¬
мое  движение  назад,  умственное  и  нравственное  огрубение.
«Екатеринбургское  училище  не  дало  ничего  моему  уму,—писал
сам  Мамин-Сибиряк  впоследствии,  —  я  в  нем  не  прочитал  ни
одной  книги  в  продолжение  двух  лет  и  не  приобрел  никаких
знаний»  (из  неопубликованного  письма  Д.  Н.  Мамина  от
2#  ноября  1870  г.).  Зато  пребывание  в  духовном  училище  вырабо¬
тало  в  Мамине  своеобразный  нравственный  закал,  относитель¬
ный  иммунитет  по  отношению  к  окружающей  общественной
среде,  оно  воспитало  в  нем  глубокую  ненависть  ко  всем  формам
насилия.
 т

Таков  был  предварительный  жизненный  опыт,  который
Мамин  принес  с  собою  в  Пермскую  семинарию  в  1868  году.
Здесь,  в  Перми,  за  четыре  года  он  должен  был  определиться,
как  человек  и  как  характер,  чтобы  в  дальнейшем  восприять
уже  в  столице  «черты  из  жизни  Пепко»  и  некоторые  другие
еще  более  важные  общественные  воздействия.
 Внешняя  сторона  семинарской  жизни  Мамина  в  Перми  про¬
текала,  в  общем,  благополучно.  Заняв  при  поступлении  в  семи¬
нарию  18-ое  место  в  разрядном  списке,  он  благополучно  прошел
через  четыре  класса,  нигде  не  оставшись  на  второй  курс.  Во  вто¬
рой  класс  он  перешел  со  средним  баллом  «тройка»  по  всем  пред¬
метам,  *)
 Во  втором  классе  Мамин  оказывает  более  высокие  успехи  и
значится  в  «Разрядном  списке»  **)  между  переведенными  в  тре¬
тий  класс  уже  на  4-ом  месте  со  средней  оценкой  «четыре»  —
выше  него,  таким  образом,  стоят  по  успешности  только  трое.
 В  третьем  классе  Мамин  поднимает  средний  балл  по  успехам
до  «пятерки»,  но  в  то  же  время  теряет  четвертое  место  в  «Раз¬
рядном  списке»  и  показан  только  8-м  между  9-ю  учащимися,
имеющими  высший  балл  «пятерку».
 В  четвертом  классе  мы  видим  почти  ту  же  картину:  опять
у  него  средний  балл  по  учебным  предметам  —«пятерка»  и  опять
не  очень  высокое  (9-ое)  место  в  «Разрядном  списке»:  между  уча¬
щимися,  имеющими  в  среднем  выводе  «пятерку»,  он  поставлен
последним.***)
 Чем  объяснить  это  странное  явление,  что  при  систематиче¬
ском  повышении  оценок  успешности  Мамин  так  же  последова¬
тельно  снижается  в  «Разрядном  списке»?
 Объяснение  мы  находим  в  письмах  Мамина.
 10  ноября  1869  года  он  сообщал  родителям:  «За  месяц  октябрь
у  меня  баллы  следующие:  поведение  четыре  с  минусом,  а  успехи
три  с  плюсом».  Это  еще  было  терпимо,  но  в  следующем,  третьем,
классе  его  поведение  внушило  родителям  уже  большую  тревогу:
«Еще  одну  маленькую  неприятность  имею  сообщить  вам,  —писал
Мамин  20  ноября  1870  года,  —за  октябрь  поведение  понизилось
до  «3»  за  то,  что  не  был  два  раза  в  церкви.  Что  делать,  наказал
бог?»
 В  дальнейшем  «тройка»  по  поведению  сделалась  у  Мамина
довольно  устойчивой.  Во  всяком  случае,  из  письма  от  15  января
1871  года  видно,  что  за  ноябрь  и  декабрь  1870  года  она  сохрани¬
лась  без  изменения  и  по  той  же  причине.  «В  конце  имею  сооб¬
щить  вам  неприятную-  новость,  —пишет  он.  —Я  уже  раньше  писал,
 *)  „Пермские  епархиальные  ведомости",  1869  г.,  №  21
 **)  Там  же  1870,  №  23
 ***)  Там  же  1871,  №  29
 199

что  за  ноябрь  по  поведению  у  меня  «три»,  но  помощник  (рхнспек-
тора.  Е.  Б.)  новенький  такой  скотина,  что  за  декабрь  опять  по¬
ставил  «три»  за  то,  дескать,  что  не  все  святки  ходил  в  церковь.
Право,  не  знаю,  где  найти  пример  подобной  дичи,  бессовестности
и  подлости...  На  мое  красноречие  (в  объяснении  с  начальством
Е;  Б.)  получился  такой  ответ,  что  начальство  вольно  все  делать,
и  его  поступки  не  должны  иметь  никакого  контроля.
 Конечно,  последняя  новость  неприятна  для  вас,  тем  более
неприятна  она  для  меня,  но  что  делать?  Ошибся  маленько,
к  тому  же  и  ошибка-то  поправимая».
 К  концу  этого  же  учебного  года  (в  мае  1871  года)  Мамин,
видимо,  сообщил  родителям  новую  неприятную  весть  в  том  же
роде:  «Вы  пишете,  —читаем  мы  в  его  письме  от  15  мая  этого
года,  —что  вам  неприятна  ведомость  о  моих  успехах  и  поведе¬
нии,  в  том  числе  и  «грубоватости»,  —на  это  я  могу  сказать  только
то,  что  пора  бы  не  только  вам,  но  и  вообще  всем  смертным  пере¬
стать  верить  безусловно  и  особенно  верить  таким  людям,  как
наше  начальство,  —но  думайте,  как  хотите,  а  я  больше  этого  ни¬
чего  не  могу  сказать  в  свое  оправдание».
 Все  эти  письма  не  оставляют  сомнения  в  том,  что  Мамин
был  снижен  в  «Разрядных  списках»  именно  за  неодобрительное
поведение  и  какие-то  «дерзости»  начальству  —они  написаны  в  том
самом  учебном  году,  когда  началось  «снижение»  Мамина.
 Итак,  постепенный  умственный  рост  и  «неукоснительное
нравственное  падение»  —такова  характеристика  развития  Мамина
в  Перми,  как  оно  рисовалось  во  мнении  начальства  И  отражалось
в  официальных  показателях  его  ученического  «паспорта».,
 За  этим  «внешними  приметами»  скрывается  обширная  исто¬
рия  переживаний  и  внутренних  кризисов  Мамина-Сибиряка.
В  настоящее  время  представляется  возможным  открыть  ее  путем
привлечения  довольно  обширного  материала  (черновые  тетради
Мамина  под  заголовком:  «Записки  семинариста»,  его  неопублико¬
ванные  письма,  автобиографические  указания  в  рассказах  и  по¬
вестях,  свидетельства  товарищей  и  знакомых).
 При  изучении  этих  материалов  прежде  всего  приходится  сде¬
лать  вывод,  что  непосредственно  с  пермской  общественной
жизнью  внешние  связи  у  Мамина  были  довольно  слабые.  Хотя
он  жил  на  частной  квартире,  а  не  в  семинарском  общежитии,
все  же  им,  очевидно,  глубоко  переживалась  традиционная  изоли¬
рованность  семинаристов  от  «хорошего  светского  общества»,  со¬
знание  их  ущемленного,  пренебрегаемого  со  стороны  «господ»
положения,  глубоко  затаенная  бурсацкая  обида  и  связанный
с  ней  взгляд  на  свое  окружение  несколько  «исподлобья».  По¬
этому  у  Мамина  не  образовалось  здесь  ни  таких  глубоких,  «на
всю  жизнь»  симпатий,  какие  он  хранил,  например,  к  своим  ви-
 200

симским  друзьям  —  дьячку-поэту  Матвеичу  или  любимому  другу
детских  лет  Косте,—ни  глубоких  интересов  к  местной  обществен¬
ной  жизни.
 Просмотрите  всю  пермскую  переписку  Мамина,  —  вы  нигде  не
встретите  упоминаний  о  каких-либо  явлениях  именно  пермской
общественности,  выходящих  за  'пределы  семинарской  жизни,
а  найдете  или  проблемы  широкого,  не  местного  масштаба  и  зна¬
чения,  или  темы,  связанные  с  жизнью  семинарии.
 Отчасти  это,  конечно,  объясняется  бедностью  общественной
жизни  самой  Перми.  Это  был  тогда  маленький  городок,  в  котором
по  переписи  1868  года  состояло  всего  19536  жителей,  зато  церквей
оказалось  14  и  лавок  353.  Подавляющее  большинство  жителей
принадлежало  к  глубоко  несимпатичным  для  Мамина  социаль¬
ным  категориям  —это  было  либо  чиновничество,  либо  городское
мещанство,  либо  купечество,  при  весьма  ничтожной  прослойке,
почти  отсутствии  «того  среднего  слоя  людей  (разночинцев,  интел¬
лигенции),  который  так  характерен  для  капиталистического  разви¬
тия  всех  стран,  не  исключая  и  России».  *)
 Таким  городом  чиновников  pi  обывателей  Пермь  сохранилась
в  представлениях  Мамина  навсегда.  Вспомните  ее  изображение
под  названием  «Мохова»  (или  другими  названиями)  в  целом  ряде
его  произведений  («Приваловские  миллионы»,  «Старая  реформа»,
«Хлеб»,  «В  худых  душах»,  «Переводчица  на  приисках»  и  др.).
Совершенно  отчетливо  и  неприкрыто  Мамин-Сибиряк  выразил
такое  свое  отношение  к  Перми  в  очерках  «От  Зауралья  до
Волги»,  печатавшихся  в  казанской  газете  «Волжский  вестник»
за  1885  год.  «Вид  на  Пермь  с  Камы  действительно  замечательно
хорош,—говорит  он  здесь.—Могучая  северная  река  разлилась
здесь  громадным  плесом,  который  уходит  из  глаз;  на  левом
высоком  берегу  красиво  рассыпался  самый  город:  внизу
пристани,  вокзал  железной  дороги,  а  наверху  красуются  церкви,
дома,  домики,  просто  лачуги.  Всякая  красота,  говорят,  обманчива,
а  пермская  в  особенности.  Стоит  только  подняться  на  этот
крутой  берег,  и  вы  сразу  попадаете  в  настоящее  захолустье,
которого  не  прикроешь  даже  пятиэтажными  домами.  За  послед¬
ние  годы  Пермь  действительно  устроилась,  но  все-таки  это
скучнейший  городишко,  какой  только  я  знаю,  и  уж  никакого
сравнения  не  может  быть  с  нашим  Екатеринбургом.  Что-то  такое
мещанское  чувствуется  на  каждом  шагу,  и  свежего  человека
начинает  душить  та  смертная  скука,  от  которой  люди  спиваются.
Особенно  неприятна  Пермь  зимой,  когда  в  ней  веет  какой-то
мертвой  пустотой».  **)
 *)  Ленин,  т.  Ill,  стр.  379
 **)  „Волжский  вестник"  за  1885  год,  №  263
 '201

Эту  характеристику  Мамин-Сибиряк  повторил  через  четыре
года  в  еще  более  суровом  тоне  в  отдельном  очерке  «Старая  Пермь»,
напечатанном  в  «Вестнике  Европы»  за  1889  год,  №  7,  и  не  вклю¬
ченном  потом  ни  в  одно  йз  изданий  его  произведений.  «Пермь
я  знаю  десятки  лет,  —пишет  он  здесь,  —  и*  всегда  на  меня  этот
город  производит  самое  тяжелое  впечатление,  особенно  по
сравнению  с  Екатеринбургом.  Главное  основание  всей  жизни
здесь  заключается  в  «двадцатом  числе»,  когда  чиновники  получают
жалованье,  а  все  остальное,  нечиновное  человечество  живет
«пакентами»;  ни  добывающей,  ни  обрабатывающей  промышлен¬
ности  в  Перми  нет...  Здоровый  и  трудящийся  человек  любит
обыкновенно  повеселиться  —это  его  отдых.  Самый  бойкий  сезон
в  Перми  летом,  во  время  навигации,  и  что  же?  Город  скучает,
как  параличный.  На  единственном  гулянье,  пристроенном,  как
задний  двор,  где-то  на  выезде,  в  совершенно  голом  месте,
толчется  человек  десять-пятнадцать,  и  это  «вся  Пермь».  Большой
театр  летом  пуст,  а  зимой  приносит  антрепренерам  одни  огорче¬
ния:  нет  публики.
 Всяк'ий,  кого  fortuna  adversa  (превратная  судьба)  заставит  провести
в  Перми  несколько  дней,  обыкновенно  не  знает,  как  убить  время,
и  скучает,  как  на  поминках.  Нечего  смотреть,  некуда  деваться...»
 Так  воспринимал  Мамин-Сибиряк  современную  ему  Пермь,  и
непоколебимая  устойчивость  его  высказываний  об  этом  городе
говорит  о  том,  что  соответствующие  впечатления  сложились
у  него  очень  крепко  в  годы  его  наибольшей  восприимчивости,
именно,  в  период  четырехлетнего  обучения  Мамина  в  Перми.
 Пренебрегая  интересами  местной  общественной  жизни,  Мамин
очень  занят  вопросами  жизни  семинарии,  с  которой  он
непосредственно  связан,  а  также  проблемами  широкого  мировоз¬
зренческого  характера.  По  его  переписке  семинарской  поры
можно  отчетливо  нарисовать  даже  последовательные  этапы  его
развития  за  четыре  года  пермской  жизни.
 Если  обозначим  эти  стадии  общей  и  несколько  схематиче¬
ской  характеристикой,  то  первый  год  жизни  нам  придется
назвать  временем  еще  наивного  и  патриархального  сознания,
второй  год—временем  пробуждения  в  этом  сознании  критических
элементов,  которые  пока  направлены  преимущественно  на
бытовые  черты  семинарской  жизни  и  еще  не  сложились
в  систему  критического  мировоззрения,  третий  год  —временем
глубокого  умственного  кризиса  и  пересмотра  мировоззрения
в  целом,  временем  стремления  к  усвоению  новых  взглядов  и
новой  морали;  четвертый  —периодом  оформления  решений,  осно¬
ванных  на  новом  жизнепонимании.
 Самый  первый  момент  семинарской  жизни  Мамина-вступи¬
тельные  экзамены—не  освещен,  к  сожалению,  в  известных
 Ш

нам  письмах  Мамина.  Некоторое  основание  судить  об  их  ходе  и
обстановке  дает, 	бесспорно, 	автобиографический  рассказ
 Д.  Н.  Мамина—«Старая  реформа».  Здесь  отмечены  некоторые
внешние  приметы  именно  пермской  природы  и  жизни:  так,
«семинария  стоит;  на  горе,  против  желтого  кафедрального  собора,
на  крутом  берегу  реки,  к  которой  она  выходит  задними  при¬
стройками»;  она  помещается  в  длинном  каменном  трехэтажном
здании».  «Река  под  городом  разливалась  громадным  плесом
в  версту  шириной»,  за  ней  видна  «темная  масса  далекого  леса».
Важную  роль  в  городе  играет  «Черный  рынок»  и  т.  д..  <Характе¬
ризуется  и  самый  дух,  и  строй  семинарской  жизни,  определяемые
заголовком:  «Старая  реформа».  Прекрасно  изображены  здесь
также  пустая  болтовня  семинарского  начальства  о  благодетель¬
ных  реформах  и  в  то  же  время  моральная  подавленность  и
безжалостный  разгром  насмерть  перепуганных  ребятишек,
являвшихся,  так  сказать,  живым  объектом  этих  начальнических
«благодеяний».  Злой  иронией,  например,  пропитано  изображение
предэкзаменской  молитвы:  «Перед  началом  была  совершена  общая
молитва,  а  потом  ректор  сказал  коротенькую  речь  по  поводу
преобразования  семинарии:
 —  Вы,  братцы,  должны  быть  счастливы,  что  попали  именно
в  эпоху  преобразования,  —объяснял  он.  —Все  будет  по-новому.
Высшее  начальство  позаботилось  обо  всем,  чтобы  дать  вам
лучшее  образованрхе.  Вы  даже  себе  представить  не  можете,
сколько  умных  людей  работало  над  этим.  Сколько  собиралось
комиссий,  сколько  было  заседаний  каждой  комиссии,  сколько
сделано  докладов,  —одним  словом,  все  взвешено,  изменено,  преду¬
смотрено».
 «Ну,  теперь  все  кончено,  —решил  про  себя  Аристарх  Иваныч
<один  из  экзаменующихся.  Е.  Б.),  окончательно  падая  духом,—
учили  по-старому,  а  экзаменовать  хотят  по-новому».
 И  дальше  Мамин-Сибиряк  с  большой  теплотой  изображает
горе  и  нужду  одного  из  тех,  кто  явился  жертвой  новых  «благо¬
детельных»  порядков  и  остался  за  дверями  семинарии.
 Рассказ,  в  целом,  по  нашему  мнению,  верно  и  глубоко  пере¬
дает  общий  характер  настроений  Мамина  во  время-  вступитель¬
ных  экзаменов,  хотя  придавать  всем  описываемым  деталям
•чисто-автобиографический  характер  было  бы,  конечно,  непра¬
вильно  и  рискованно,
 О  дальнейшей  жизни  Мамина  в  течение  первого  учебного
года  в  Перми  мы  имеем  гораздо  более  бесспорный  и  конкретный
материал  в  виде  его  писем  к  родным,  а  также  позднейших  сви¬
детельств.
 В  письмах  первого  года  мы  еще  не  встречаем  критического
отношения  к  семинарским  порядкам  и  семинарской  науке,—
 203

чувствуется  еще  не  оправившийся  от  училищной  запуганности
и  не  начавший  вольно  мыслить  ум.  Круг  тем  и  вопросов,  затра¬
гиваемых  в  письмах,  довольно  узок  и  ограничен.  Это  обычно
прежде  всего  сообщения  о  состоянии  здоровья,  которое  в  это
время  было  у  него  далеко  не  удовлетворительно,  и  об  успехах,
которые  обычно  оказываются  посредственными.  Затем  идут
подробные  отчеты  о  денежных  расходах  и  нуждах,  составленные
с  такой  подробностью  и  скрупулезностью,  какая  свойственна
только  самой  горькой  и  подлинной  бедноте.  Не  забыта  и  без
нужды  не  израсходована  ни  одна  копейка,  а  уж  если  употреб¬
лены  28  коп.  на  яблоки  и  орехи,  то  они  обязательно  попадают
особой  статьей  в  балансовом  отчете  юноши  родителям.  Между
прочим,  в  одном  из  писем  трогательно  сообщается:  «Вы  мне  дали-
рубль  сер.  на  яблоки  и  арбузы,  а  я  из  них  только  10  копеек
издержал  на  яблоки».  Эти  мотивы  суровой  нужды  проходят
через  переписку  Мамина  и  в  последующие  годы  его  семинар¬
ской  жизни.  Очень  нередки  также  в  письмах  исполненные
любви  и  теплоты  воспоминания  о  родном  Висиме,  его  природе  и
людях,  сопровождаемые  обычно  поклонами  милому  другу  Косте
и  Матвеичу.  Отношение  к  начальству  еще  вполне  почтительное
и  не  содержит  ни  малейшего  сомнения  в  правах  начальства  на
уважение.  Характеристики  преподавания  по  большей  части
даются  в  коротеньких  словах:  «Господин  наставник  такой-то
объясняет  отчетливо»  или  «весьма  отчетливо».
 Ряд  важных  дополнительных  указаний  относительно  этого
же  первого  года  мы  получаем  в  цитированном  уже  нами  авто¬
биографическом  очерке  «Худородные».  Здесь  прежде  всего
обстоятельно  и  картинно  изображен  ход  учебных  занятий  в  семи¬
нарии,  особенно  на  уроках  «священника  математических  наук»
Зверева.  Затем  густыми  красками  зарисованы  черты  повального
пьянства  и  разгула  воспитанников,  причем  указывается,  что
сам  Мамин  принимал  в  разгуле  некоторое  участие.  «Я  тоже  не
отставал  от  других  и  пил  кабацкий  ром,  который  жег  мои
внутренности»,  —сообщает  он.  В  то  же  время  Мамин  показывает
стремление  лучшей  части  воспитанников  к  светской  книге
и  к  горячим  критическим  рассуждениям  о  прочитанном.  «Что  за
молодец  этот  Гоголь,  —восторгается  один  из  семинаристов  Насо¬
нов,  хлопая  по  раскрытому  месту  книги,  —как  он  чудно  пишет!».
 «  —  Все  это  картинки  да  фантазии,—  возражает  другой  семи¬
нарист  Молосов,  поднимая  глаза  от  своей  тетради,  —ты  бы
лучше  почитал  вот  Смайльса  да  узнал,  как  люди  живут  на
свете».
 В  другом  месте  Мамин  рассказывает:  «Читая  книги  и  рас¬
суждая  о  некоторых  предметах,  мы  однажды  чуть  было  не  по¬
дрались  с  Иваном  (один  из  семинарских  товарищей.  Е.  Б.),  то  есть
 204

он  чуть  не  побил  меня.  Дело  было,  кажется,  по  поводу  «Само¬
деятельности»  Смайльса,  которой  Иван  восхищался,  а  я  опро¬
вергал».
 Таковы  немногочисленные  свидетельства  и  данные,  имею¬
щиеся  у  *  нас  относительно  первого  года  пребывания  Мамина
в  семинарии.  ' 	■ 	_
 В  письмах  второго  учебного  года  пермской  жизни  у  Мамина
чувствуется  уже  несколько  иное  отношение  к  семинарии  и
окружающим.  Совершенно  очевидно,  что  за  год  пребывания
в  семинарии  Мамин  значительно  вырос  умственно  и  освободился
от  гнетущего  чувства  страха  и  моральной  подавленности.  Важно
было  уже  то,  что  здесь  не  было  норки  и  вообще  физических
наказаний.  Помимо  того,  в  самой  семинарии,  которая  недаром
в  начале  шестидесятых  годов  пережила  большое  общественное
возбуждение  и  являлась  ареной  революционной  пропаганды,  уже
не  было  того  гнета  грубой  силы  и  засилия  невежественных
«временщиков»  из  самих  учащихся,  какое  Мамин  наблюдал
в  Екатеринбурге.  Теперь  в  товарищеской  среде  достаточно  высоко
ценился  интеллект,  и  это  давало  физически  слабому,  но  способ¬
ному  юноше  ощущение  своей  силы  и  полноценности.  Парал¬
лельно  с  этим  шло  и  высвобождение  мысли  от  власти  разру¬
шавшейся  традиции  и  •  от  наивно-почтительного  отношения
к  семинарскому  начальству,  к  учителям,  отчасти  к  семинарским
порядкам  в  целом.  Дух  такого  критического  отношения  носился,
Как  мы  видели  выше,  в  самом  воздухе  семинарии  60-х  —  70-х  годов.
Кое-в-чем  у  Мамина  чувствуется  даже  отраженное  влияние
идей  Чернышевского,  воспринятых,  правда,  не  в  полную  силу  их
политического  революционного  смысла,  а  скорее  в  бытовом  пре¬
ломлении,  но  сохранивших  и  в  таком  виде  серьезное  освободи¬
тельное  значение.  Новое  мировоззрение  еще  не  складывается  даже
в  своих  отдельных  элементах,  но  старое  уже  дает  серьезные
трещины  и  распадается,  —происходит  то  брожение  идей,  которое
предшествует  коренной  ломке  всех  и  всяких  взглядов  и  воззре¬
ний.
 В  письмах  Мамина  этот  процесс  отражается  довольно  отчет¬
ливо  и  полно.  После  письма  от  17  сентября  1869  года,  в  котором
он  сообщает  родителям  некоторые  колоритные  подробности  своего
путешествия  в  Пермь  после  летних  каникул,  идут  письма,  в  кото¬
рых  тревожные  сообщения  о  состоянии  здоровья  чередуются
с  несколько  необычными  новостями  из  семинарской  жизни.
6  октября  1869  г.  Мамин  пишет:  «Грудь  несколько  побаливает,
если  долго  занимаюсь;  перед  Рождеством  посоветуюсь  с  докто¬
ром,—если  дело  худо,  то  ждите  гостя  к  празднику...
 У  нас  в  семинарии  открыли  класс  гимнастики,  а  классы
живописи  и  музыки  пока  еще  не  открыли».  15  октября  он  пишет
 205

об  одном  из  «наставников»  уже  в  несколько  непочтительном
тоне:  «По  французскому  языку  у  нас,  вместо  Адриановского,
старик-француз  Николай  Эйхберг»  (это  тот  самый  Эйхберг,
который  по  отзыву  ревизора  Миропольского,  был  современни¬
ком  нашествия  французов  в  1812  г.,  Е.  Б.),  а  далее  идет;  довольно
характерная  отметка  относительно  квартирного  хозяина:
«Хозяин—отставной  приказный,  как  и  все  приказные,  страшный
сутяга».  В  письме  от  19  октября  критическое  отношение
к  семинарскому  начальству  проявляется  особенно  заметно.  Здесь
мы  опять  находим  жалобы  на  болезнь  груди,  затем  сообщение
об  усиленных  занятиях  гимнастикой,  а  потом  такие  интересные
строки:  «Учебники  нам 	еще  не  выдали,  теперь  учимся
 чуть  не  по  пальцам. 	Греческий  и  латинский  тексты
 принуждены  списывать  с  подлинников;  из  геометрии  еще
можно  заниматься,  потому  что  в  классе  все  подробно
объясняют,  а  вот  по  истории  литературы  так  скверно  очень
из-за  учебников,  а  требуют  ответов  хороших,  —без  учебников  чего
же  хорошего!  Нашему  начальству  только  получать  деньги  да
еще  придираться  к  каждому  ответу  нашему,  а  позаботиться  об
учебниках  так  не  ихнее  ровно  дело,  —ведь  шутка  сказать,  вся
семинария  почти  без  учебников  учится  второй  месяц».
 Такой  тон  осуждения  начальства  мы  встречаем  в  письмах
Мамина  впервые.
 Письмо  заканчивается  характерной  концовкой:  «Завидую  этой
бумаге,  на  которой  я  пишу,  что  она  идет  в  Висим,  а  я  остаюсь,
в  Перми».
 От  б  и  24  ноября  мы  имеем  два  важных  письма,  из  которых
в  первом  Мамин  просит  родителей  узнать  и  сообщить,  нельзя  ли
ему  перевестись  в  Тагильское  реальное  училище.  Это  свидетель¬
ствует,  конечно,  об  искании  каких-то  путей  выхода  из  семина¬
рии.  Во  втором  же  письме  он  сообщает:  «30  коп.  израсходовано
на  билет  из  библиотеки  Прощекальникова  (частная  пермская
платная  библиотека,  обслуживавшая  главным  образом  разночин¬
ную  интеллигенцию.  Е.  Б.).  Билет  из  библиотеки  я  беру
с  Григ.  Ив.  Псаломщиковым,  учеником  VI  класса,  на  месяц,
потому  что  в  святки  книг  из  одной  семинарской  библиотеки
недостаточно».  Если  вспомнить,  как'  строго  и  тщательно  семи¬
наристам  был  загражден  доступ  в  частные  библиотеки,  то  нужно
признать,  что  сообщенный  Маминым  факт  говорит  об  очень
настойчивом  стремлении  его  к  светской  книге.
 В  письме  от  6  декабря  мы  находим  у  Мамина  новую  черту;
проявление  сознательного  отношения  к  труду  и  в  связи  с  этим
пробуждение  любви  и  интереса  к  нему.  «Любовь  к  труду  у  меня
ныне  начала  проявляться,—пишет  он,-в  чем  это  выражается,
я  не  могу  сказать,  только  я  желаю  что-нибудь  делать,  а  не  про¬
 206

водить  время  даром».  Это  заявление  несколько  наивно,  но  прав¬
диво  и  непосредственно  отражает  умонастроение  Мамина-
Он  замечает,  что  в  нем  происходит  что-то  новое:  раньше  он  не
знал,  что  такое  труд,  он  знал  только  зазубривание  уроков,
а  теперь  понял  радость  творческого  отношения  к  труду,  получил
к  нему  вкус,  но  еще  не  умеет  объяснить  это  новое  для  него
состояние.
 Одновременно  у  молодого  семинариста  усиливается  и  инте¬
рес  к  театру,  посещение  которого  для  него  было  делом  запретным
и  опасным.  «Театр  давно  закрылся,  —пишет  он  10  ноября.—
Я  был  в  нем  пять  раз,  —играли  всяковато».  Тут  характерна  не
только,  так  сказать,  частота  посещения  театра,  но  и  стремление
дать  оценку  игры  артистов.
 •24  декабря  того  Же  1869  года  Мамин  без  всяких  комментариев
сообщает  родителям  еще  об  одной  новинке  семинарской  жизни:
«В  семинарии  устроили  комнату,  в  которой  вокруг  стен  диваны
и  табуретки,  а  на  середине  стол  с  журналами  для  чтения.  Жур¬
налы  следующие:  «Епархиальные  ведомости»,  «Вечерняя  газета»,
«Деятельность»,  «Современный  листок»,  «Литературная  лето¬
пись»,  «Сын  отечества»  и  «Пермские  губернские  ведомости».
 Это  новшество  —организация  читальни  для  семинаристов  —
явилось,  понятно,  одним  из  противоядий  против  влияния  на
них  частных  и  публичных  городских  библиотечек  и  имело  целью
предложить  семинаристам,  с  соблюдением  внешней  формы  и
обстановки  публичной  читальни,  таку  ю  умственную  пищу,  которая,
с  точки  зрения  начальства,  была  наиболее  полезна  для  духовной-
гигиены  семинаристов.
 Мамин  считает,  что  это  нововведение  полезно  й,  очевидно,
поэтому  сообщает  о  нем  родителям.  Но  в  то  же  время  он  далек
от  всяких  восторгов,  и  в  этом  сказывается  уже  холодно-скептиче¬
ское  отношение  к  мероприятиям,  проводимым  «богопремудрост-
ным  и  богоухищренным»  семинарским  начальством.
 Очень  заметный  рост  критических  элементов  в  сознании
Мамина  отражен  в  его  письме  к  родителям,  написанном,  оче¬
видно,  в  марте  1870  года.
 Здесь  Мамин  уже  довольно  отчетливо  выражает  свойствен¬
ную  тогдашней  передовой  семинарской  молодежи  неудовлетво¬
ренность  семинарской  реформой  и  прямо  заявляет  о  бесплодно¬
сти  схоластической  семинарской  науки.  «Хотя  и  много  шумели
о  преобразовании  семинарии,  но  в  сущности  пользы  немного.
Что,  например,  я  приобрел  за  четыре  года  учения?  И  что  впе¬
реди  мне  предстоит,  я  не  знаю  и  вы  также,  а  надеяться  на
«авось»  —самая  плохая  штука...  Наше  положение  в  семинарии
можно  сравнить  с  положением  ребенка,  которому  говорят,  что
белое  совсем  не  белое,  а  черное,  потому  что  святые  отцы  выка-
 207

лызают  всякую  мертвечину,  рухлядь  никуда  не  годную  и  застав¬
ляют  нас  ее  заучивать  как  что-то  путное:  время  самое  годное
для  приобретения  знаний  почти  на  всю  жизнь,  время,  которым
мы  должны  бы  дорожить,  у  нас  пропадает  на  заучивание  мертве¬
чины,  т.  е.  классиков,  —куда  нам  будут  годны  эти  классики?
Только  ведь  обманываем  себя  и  других:  никто  еще  никогда  не
делал  старое  новым,  годным  для  употребления.
 Сами-то  наши  наставники  не  знают  классиков,  несмотря
на  то,  что  измучили  тело  свое  и  ум  на  них.  Неужели  вам
хочется  лучше  получить  из  меня  такого  же  губителя  молодых
умов,  как  наши...  (неразборчиво.  Е.  Б;)  наставники,  чем  честного
и  трудолюбивого  заводского  человека?
 Право,  я  не  знаю,  что  вы  ожидаете  от  м.еня,  если  оставляете
в  семинарии.  Ведь  она  много  ли  мне  дала  пользы-то?  От  труда
она  всякого  отучит,  а  чему  хорошему  научит?»
 К  сожалению,  нами  не  разобрано  в  подлинном  письме
Мамина  слово,  которым  он  характеризует  своих  наставников,
но  оно  очень  похоже  на  слово  «идиоты».  Разумеется,  такая
характеристика  весьма  встревожила  его  родителей.
 В  письме  от  7  апреля  этого  же  года  Мамин  с  видимым
сочувствием  сообщает  родителям:  «Ученики  четвертого  класса,  и
притом  ученики  самые  лучшие,  после  окончания  курса,  то  есть
нынешним  летом,  выходят  из  семинарии  и  поступают  в  универ¬
ситет  и  прочие  учебные  заведения».
 Все  эти  письма,  вместе  взятые,  убедительно  говорят  о  том,
что  у  молодого  Мамина  последовательно  и  неуклонно  разви¬
вается  сознательное  отношение  к  действительности  и  крепнет
дух  критики  ее.
 Дальнейшее  расширение  умственных  интересов  и  запросов
Мамина  мы  наблюдаем  в  письме  к  родителям  от  30  апреля
1870  года.  Здесь  он  уже  выходит  за  пределы  семинарских  дел  и
чисто  учебных  забот.  Он  пишет  о  получении  из  Петербурга  от
бывшего  пермского  семинариста  Серебренникова  письма  с  сооб¬
щением  о  попытках  студенчества  организовать  новую  форму
своего  быта,  подсказанную,  конечно,  примером  знаменитых  «мас¬
терских»  Веры  Павловны  Розальской.  По  сообщению  Серебрен¬
никова,  8  студентов  прежде  всего  наняли  совместно  дом  за
54  рубля  в  месяц,  вместо  того,  чтобы  снимать  комнаты  от  хозяев.
«Серебренников  пишет,  что  этак  жить  невпример  выгоднее,  чем
врозь»,—прибавляет  Мамин.  Мало  того,  студенты  завели  на  артель¬
ных  началах  переплетную  мастерскую:  «Наниматели  умеют  слиш¬
ком  хорошо  пользоваться  стеснительным  положением  студентов.
Вот  во  избежание  этой-то  бессовестной  эксплоатации  своего  труда
8  студентов  й  открыли  у  себя  переплетную  мастерскую».
И  дальше  Мамин  с  удовлетворением  отмечает,  что  теперь  члены
 208

•этой  артели  успешно  конкурируют  с  «настоящими  переплетчи¬
ками».
 Здесь  характерно  не  только  то,  что  в  лексиконе  Мамина  по¬
явились  новые  слова:  «наниматели»,  «эксплоатация»,  —  важен  тон
глубокого  сочувствия  новым  людям,  которые  пробуют  новыми
способами  бороться  с  этими  нанимателями  и  эксплоататорами.
По  всему  тону  письма,  по  большому  вниманию  к  деталям  описы¬
ваемого  мероприятия  чувствуется,  что  Мамин  придает  этому
мероприятию  большую  важность  и  мысленно,  так  сказать,  приме¬
ряет  его  для  себя  и  для  своего  будущего.  Все  это  идет,  разу¬
меется,  не  от  казенной  науки  и  не  от  семинарского  начальства  —
это  внушено  тем  духом  революционного  брожения,  который,  резко
проявившись  в.  Пермской  семинарии  в  начале  60-х  годов,  был
затем  загнан  в  подполье,  но  не  утратил  своего  влияния  как  раз
на  наиболее  передовую  и  способную  часть  семинарской  молодежи.
 К  этому  же  году  мы  склонны  отнести  и  изображенный
в  очерке  «Худородные»  момент  первого  знакомства  Мамина
с  сочинениями  Писарева,  которые  сразу  же  произвели  на  него
очень  сильное  впечатление.  «Наступил  пост,—рассказывает  он
•об  этом,  —первую  неделю  мы  ходили  утром  и  вечером  в  семинар¬
скую  церковь,  так  как  положено  было  первую  неделю  всем  семи¬
наристам  говеть  неопустительно.  Мы  с  Рязановым  в  церкви
стояли  в  одном  ряду  и  все  время  беседовали  о  разных-  предме¬
тах,  за  что  иногда  и  получались  внушения  от  помощника  инс¬
пектора.  Классов  не  было,  время  было  свободное,  мы  от  нечего
делать  занимались  чтением  разных  книг,  которые  мы  получали
из  публичной  библиотеки.  Между  прочим,  нам  попался  пятый
том  Писарева,  в  котором  нами  и  была  прочитана  «Университет¬
ская  наука».  Я  читал  вслух,  Рязанов  слушал  и  делал  некоторые
комментарии.  «Так  их,  прощалыг,  вали  их  в  хвост  и  в  гриву,—
неистовствовал  Рязанов,  болтая  ногами  по  кровати.  —Лупи  их,
друг  любезный,  по  мордасам  луйи!..  Классики  анафемские!».
 Мы  прочли  Писарева  раза  по  два  и  потом  уже  успокоились
немного...
 Это  чтение,  по  крайней  мере,  как  мне  помнится,  оставило  по
себе  в  нас  сильное  впечатление,  —здесь  в  первый  раз  я  почув¬
ствовал  влияние  живого  слова  с  печатной  книги».
 Наконец,  в  этом  же,  повидимому,  году  Мамин,  под  влиянием
чтения  книг  и  разговоров  с  передовыми  товарищами,  приходит
к  своеобразному,  правда,  еще  ребяческому  и  наивному,  безбожрно.
В  том  же  автобиографическом  очерке  «Худородные»  он  так  рас¬
сказывает  об  этом:
 «Я  мальчиком  был  очень  религиозен,  в  училище  эта  рели¬
гиозность  меня  не  покидала,—теперь  нйкак:  не  могу  припомнить
Tot  момент,  когда  совершился  переворот  в  моих  убеждениях.
 14
 209

Йомню  только,  что,  сойдясь  с  Рязановым,  я  вел  себя  уже  как
атеист.  Этот  атеизм  был,  конечно,  полудетским,  неосмысленным,
но  почва  была,  и  мы  с  Рязановым  целые  дни  проводили  в  дис¬
путах  богословского  характера.  Мы  разбирали  подробнейшим
образом  самые  запутанные  вопросы,  которые  особенно  ставили
нас  етупик.  Первое,  что  было  предпринято,  —это  отрицание  бытия
Божия.
 — 	Вот  только  эти  мощи,  —смущался  я  каждый  раз,  вспоми¬
ная  о  слабом  пункте  своего  отрицания.
 — 	Да  что  мощи,  —болтал  ногами  Рязанов,  —мощи  восковые.
 — 	Да  ведь  ты  не  видал?
 — 	Не  видал,  а  знаю.
 — 	Откуда  же  это  знаешь?
 — 	Люди  сказывали.
 — 	А  знаешь,  что  мощи  пересматривают  через  известный
срок,  перекладывают  из  одной  раки  в  другую?
 — 	Знаю  и  это  —мудреного  тут  ничего  нет.  Живет  какой-ни¬
будь  угодник,  молится,  постится,  плоть  свою  истязает,—ну,  и
останутся  от  угодника  одна  кожа  да  кости.  Чему  тут  сохнуть-то?
А  то  есть  земля  такая,  —положат  в  нее  мертвого,  он  не  портится.
Кажется,  известковая  земля.
 — 	А  все-таки  люди-то  перекладывают,-не  убеждался  я.
 — 	Кожу  да  кости  перекладывают,  что  им  сделается?
 — 	Ты  прикладывался  к  мощам-то?
 — 	Прикладывался,-какое-то  черное  пятно!
 Так  вопрос  о  мощах  и  остался  открытым,  хотя  другие  были
решены  в  положительном  смысле.
 Крутояров  (товарищ  рассказчика  по  семинарии,  фамилия  вы¬
мышленная.  Е.  Б.)  защищал  бытие  божие,  обзывая  нас  дураками
и  безбожниками».
 Бот  какие  острые  вопросы  бродили  в  голове  юного  семина¬
риста,  и  вот  как  карабкалась  его  мысль  в  поисках  их  верного
решения.
 Таким  образом,  этот  второй  год  обучения  в  семинарии  был
для*  Мамина  годом  распада  старого  мировоззрения,  годом  боль¬
шого  брожения  сил  и  напряженного  искания  путей  выхода  из
семинарской  темноты.
 Но  хотя  в  течение  всего  этого  года  мы  замечаем  у  Мамина
беспрерывное  повышение  сознательности  и  расширение  идейных
запросов  при  одновременном  нарастании  духа  критицизма  и  про¬
теста,  письма  следующего,  третьего  года  обучения  представляют
такой  резкий  и  стремительный  шаг  вперед,  что  на  переходе  от
второго  года  учения  к  третьему  нужно  предположить  какое-то
большое  и  важное  событие  в  духовной  жизни  Мамина.  Должно
§ыло  произойти  что-то  весьма  серьезное  для  того,  чтобы  с  осеци.
 210

1870  года  он  начал  систематически  «просвещать»  своих  родите-1"
лей  по  части  совсем  новых  своих  взглядов  на  жизнь  и  чтобы
в  письме  от  14  сентября  он  сразу  огорошил  их  исполненной
воинственности  фразой:  «Конечно,  вы  не  будете  спорить  с  Бок-
лем,  а  также  и  я,  что  ничего  не  бывает  от  ничего,  и  все,  что  ни
случается,  есть  продукт  предшествующих  обстоятельств».
 Относительно  характера  этой  происшедшей  с  Маминым  пере¬
мены  можно  почти  с  полной  уверенностью  сделать  такое  предпо¬
ложение.  Мамин  дважды  рассказал  о  своей  летней  встрече  со
студентами-практикантами,  которая  раскрыла  перед  ним  «совер¬
шенно  новый  мир,  необъятный  и  неудержимо  манивший  к  себе
светом  настоящего  знания  и  настоящей  науки:  в  автобиографи¬
ческом  очерке  «Книжка»  (см.  серию  рассказов  «Из  далекого
прошлого»)  и  в  автобиографическом  же  рассказе  «Первые  сту¬
денты».  Автобиографическая  часть  обоих  прор13ведений  почти
целиком  совпадает,  но  в  рассказе  «Первые  студенты»  она  ослож¬
нена  развитием  сюжетной  линии  за  пределы  автобиографиче¬
ского  содержания—в  личную  и  общественную  судьбу  студентов.
И  мы  полагаем,  что  именно  эта  знаменательная  встреча  Мамина
с  его  просветителями-студектами  произошла  летом  1870  года  и
обусловила  его  быстрый  идейный  рост  за  эти  летние  каникулы.
 Правда,  этому  нашему  хронологическому  приурочению
противоречат  указания  самого  Мамина,  данные  в  очерке
«Книжка»  и  в  рассказе  «Первые  студенты».  В  очерке
«Книжка»  Мамин  говорит,  что  ему  было  лет  пятнадцать,  когда
через  посредство  студентов  произошла  его  встреча  с  новой  кни¬
гой,  т.  е.  он  относит  этот  момент  еще  к  Екатеринбургскому
училищному  периоду  (в  семинарию  он  поступил  16  лет).  А  в  рас¬
сказе  «Первые  студенты»  он  ясно  указывает  на  последние  кани¬
кулы  семинарского  периода,  т.  е.  на  момент  перехода  из  третьего
класса  семинарии  в  четвертый.
 Мы  глубоко  убеждены,  что  ни  первое,  ни  второе,  показание*
самого  Мамина  не  может  быть  принято  к  сведению.  Отнести
Естречу  со  студентами  к  училищному  периоду  невозможно,  так.:
как  Мамин  пришел  в  семинарию,  как  мы  видим,  еще  до  этого
умственного  перелома  и  на  протяжении  всего  первого  года  со¬
храняет  почти  нетронутою  ту  патриархальность  сознания,  какую
он  вынес  из  родного  дома.  А  отнести  ее  к  последним  канику¬
лам  в  семинарии,  т.  е.  ко  времени  перехода  из  третьего  класса
в  четвертый,  нельзя  также  потому,  что  именно  эта  встреча,  ш>
заявлению  Мамина,  «посвятила  его  в  тайны  первоначального
естествознания»,  познакомила  с  микроскопом  и  с  «книгами,  не*
известными  раньше  даже  по  названию».  «Тут  были,—'говорит
Мамин,-и  ботанические  беседы  Шлейдена,  и  Молешотт,  и  Фогт^
и  Аяйель,  и  много  других  знаменитых  европейских  имен».  Между
 21*
 14*

тем,  с  осени  1870  года  письма  Мамина  уже  обнаруживают  бес¬
спорное  знакомство  с  вопросами  естествознания  и  с  перечислен¬
ными  книгами.  Совершенно  очевидно,  что  Мамин  и  в  том  и
в  другом  случае  стремился  наиболее  полно  и  выпукло  отобра¬
зить  самый  процесс  «просветления»,  представлявший  в  его  гла¬
зах  громадную  важность,  но  не  придал  значения  точности  ука¬
зания  хронологического  момента,  когда  это  «просветление»  имело
место.
 В  чем  состояло  самое  существо  пережитого  Маминым  летом
1870  года  перелома,  отчасти  становится  понятным  из  вышесказан¬
ного.  Через  посредство  «первых  студентов»  Мамин  прежде  всего
познакомился  с  мировоззрением  и  представителями  того  «есте¬
ственно-научного»  материализма,  который  был  так  популярен
в  60-ые  годы.  «Зачитываясь  книгами  по  естествознанию,  я  жил
в  каком-то  совершенно  фантастическом  мире,—рассказывает  он.—
Много  лет  прошло,  а  я  как  теперь  вижу  эту  заветную  полочку
на  стене,  где  заманчиво  выглядывали  объемистые  томики  геоло¬
гии  Ляйеля,  «Мир  до  сотворения  человека»  Циммермана,  «Чело¬
век  и  место  его  в  природе»  Фогта,  «Происхождение  видов»  Дар¬
вина  и  т.  д.,  и  т*  д.  Сколько  бессонных  ночей  было  проведейо
•за  чтением  этих  книжек,  и  вера  в  естествознангш  разрасталась,  креп¬
ла  и  в  конце  концов  превратилась  в  какое-то  слепое  поклонение».
 В  очерке  «Книжка»  Мамин  прибавляет:  «Это  была  наивная
и  счастливая  вера  в  ту  науку,  которая  должна  была  объяснить
все  и  всему  научить,  а  сама  наука  заключалась  в  тех  новых
книгах,  которые  стояли  на  полочке  в  приисковой  конторе.  Имена
прежних  любимцев,  как  Загоскин,  Марлинский,  Лажечников  и
другие,  сразу  померкли  и  стушевались.  Выступили  вперед  дру¬
гие  требования,  интересы  и  стремления».
 Заметим,  что  «хорошие  разговоры»  собеседников  не  ограни¬
чивались  только  обменом  мнений  по  специальным  вопросам
естествознания.  Нет,  вопрос  шел  именно  о  новой  системе  миро¬
воззрения,  и  потому,  понятно,  были  подняты  вопросы  о  значе¬
нии  и  роли  науки  и  искусства,  об  отношении  к  мужику  и  т.  п...
•,  Насколько  можно  судитьчго  свидетельству  Мамина,  эти  вопросы
разрешались  его  новыми  знакомыми  в  писаревско-базаровскоМ
духе.  Социальным  наукам  отводилась,  по  сравнению  с  естествен¬
ными,  второстепенная  роль:  «Зоология,  ботаника,  анатомия,  физио¬
логия—все  это  были  такие  великие  науки,  без  которых  невоз¬
можно  ступить  шагу.  Ни  психологии,  ни  истории,  ни  философии
в;  настоящем  смысле  еще  и  не  было,  потому  что  все  эти  науки
должны  основаться  на  естествознании,  которое  еще  делает  свои
первые*  шаги».  Вспомним  для  параллели  писаревское:  «По  край-1
крему  моему  разумению,  история  вообще  не  такая  наука,—если
ярлькЬ  она  наука,  что  требует  доказательства,—которая  могла  бы
 212.; 	,р 	*  |

укрепить  и  формировать  молодое  мышление»  («Наша  универси-.
тетская  наука»),
 Базаровско-писаревское  влияние  очень  чувствуется  (особенно^
у  одного  из  студентов—Рубцова)  и  в  постановке  вопроса  об
искусстве  и  эстетике:  «Важно  только  изучение  природы,  —рассуй
ждает  он,  —тут  тебе  все:  и  ботаника,  и  геология,  и  зоология,  и
поэзия...  Остальное  все  —бирюльки  и  пустяки».—То  есть,  что
остальное-то?—лениво  спрашивает  Блескин.  —А  все  остальное,
чем  тешились  раньше:  стишки,  музыка,  чувствительные  романсы,*
картинки  разные,  идолы,  ну,  вообще  так  называемое  искусство
и  квази-наука.  Гиль  и  ерунда...  старое,  дрянненькое,  кисло-слад-*
кое,  вообще  гнусное...  Нужна  фотография,  нужны  рисовальщики-
для  хороших  сочинений,  нужны,  пожалуй,  две-три  хороших
песенки,  нужно  умение  приготовлять  из  папье-маше  манекена,'
нужна  музыка  для  домашнего  обихода,  т.  е.  когда  играет  Софрон)
на  своей  гармонии,  нужны  национальные  танцы,  чтобы  встрях¬
нуться,  и  только...  Коли  уж  ты  хочешь,  так  вот  в  этой  лягушке/
которая  корячится  в  банке,  все  твое  искусство  сидит». 	'
 Во  всех  этих  рассуждениях  близость  к  взглядам  Писарева  и
Базарова  доходит  даже  до  текстуальных  совпадений.  Опять  при¬
помним,  например,  дисаревское  «Тут-то  именно,  в  самой  лягуш-
ке-то,  и  заключается  спасение  и  обновление  русского  народа.  Ей-
богу,  читатель,  я  не  шучу  и  не  поражаю  вас  парадоксами.  Я  вьн
ражаю  только  без  торжественности  такую  истину,  в  которой
я  глубоко  убежден  и  в  которой  гораздо  раньше  меня  убедились
самые  светлые  головы  в  Европе»  («Мотивы  русской  драмы»),  ■
 Нечто  от  писаревского  скептицизма  заметно  и  в  отношениях
студентов  к  «меньшому  брату»—мужику.  В  этих  отношениях  не
только  не  заметно  преклонения  перед  мужиком  или  стремлений
к  заигрыванию  с  ним,  столь  характерных  для  народников,  но
моментами  чувствуется  прямо  родственная  Базарову  непочти--
тельность:  «Нет,  с  нашими  приисковыми  мужиками  ничего  но
поделаешь,  —заявляет  Рубцов.  —Какие-то  они  очумелые  совсем...
Толкуешь,  толкуешь  ему,  а  отвернулся,  он  —свое.  Выучил  Еиишку
с  Софроном,  читать,  дал  им  хороших  книг,  а  они  потихоньку  от
меня  читают  «Бову*>  да  какой-то  солдатский  песенник»*  Вспомт
ним,  кстати,  известные  базаровские  афоризмы  о  том,  что  «рус¬
ский  мужик—это  тот-  самый  таинственный  незнакомец,  о  которой
так  много  некогда  говорила  госпожа  Ратклифф.  Кто  его  поймет?
Он  сам  себя  не  пойимает».  И  по  доводу  своего  наблюдения,  что
рабочие  его  ловкую  пляску  ставили  неизмеримо  выше  ^сех
остальных  достоинств*  Рубцов  говорит  с  грустной  улыбкой:  «Все-
таки  добрым  словом  помянут:  «Ловко  плясал  Михаил  Иванов
вич!..»  Ведь  если  разбирать,  так  целая  трагедия  античная  полу*
чается  из  этого.  непонимания».  Это  очень  недалеко  от.  многс^
 213

кратно  цитированного  заявления  Писарева:  «Проснулся  ли  народ
теперь,  просыпается  ли,  спит  ли  попрежнему,  мы  не  знаем,—
народ  с  нами  не  говорит,  и  мы  его  не  понимаем.  Верно  только
одно:  если  он  проснется,  то  проснется  сам  по  себе,  по  внутрен¬
ней  потребности;  мы  его  не  разбудим  воплями  и  воззваниями,
не  разбудим  любовью  и  ласками»  (см.  «Бедная  русская
мысль»).
 Трудно  сказать,  какие  вопросы  прямой  политической
б'орьбы  обсуждались  Маминым  и  его  новыми  друзьями  и  в
какой  степени  они  их  занимали,  —рассказать  об  этом  с  полной
откровенностью  он,  возможно,  не  захотел  по  цензурным  сообра¬
жениям  или  из  боязни  скомпрометировать  даже  задним  числом
своих  «просветителей».  Очевидно,  эти  разговоры  должны  были
иметь  место:  ведь  неслучайно  Рубцов,  слушая  пение  студенче¬
ских  революционных  песен,  загорелся  восторгом:  «Голубчик,  по¬
нимаете  ли  вы...  ах,  нет,  надо  это  пережить...  да,  пережрхть!
Ведь  это  огнем  по  сердцу...  это  жизнь...  Петька,  понимаешь?».
Схватившись  за  голову,  Рубцов  застонал»...  Неслучайно  также
при  мысли  о  своих  университетских  годах  Рубцов  прежде  всего
вспоминает  студенческие  сходки,  бывшие  тогда  наиболее  обыч¬
ной  формой  политического  протеста  студехтчеекой  молодежи.  На¬
конец,  и  на  уральский  прииск  рубцов,  судя  по  его  намекам,  по¬
пал  в  качестве  политического  ссыльного.  «Я-то  не  кончил  курс,
а  вот  Петька  кончил...  Ну,  да  это  все  равно...  Не  знаю,  как  вам
удастся,  а  мы  пожили  на  свою  долю...  Да,  было  пожито,  молодой
человек...  Хороших  людей  виде/vrs,  умные  речи  слушали,  а  вот
теперь  на  свежую  воду  выплыли».  Все  это  говорит  о  том,  что
«первым  студентам»  и  их  юному  слушателю  не  были  чужды  по¬
литические  интересы...  Но,  видимо,  в  первую  очередь  молодых
людей  занимали  не  вопросы  политической  практики,  а  общие
вопросы  мировоззрения.  (Маленькая,  но  характерная  деталь:  сво¬
его  котенка  студенты  прозвали  «Мыслящим  реалистом»).
 Первоначальное  действие  на  Мамина  этой  новой  писаревской
веры  было  тем  громаднее,  что,  как  мы  видели,  он  был  подготов¬
лен  к  ее  восприятию  тем  духом  критики  и  неясного  брожения
мысли,  который'-  он  уже  впитал  в  семинарии.  Вера  в  прежних
«идолов»  была  подорвана,  теперь  она  разлеталась  прахом.
При  этом  раньше  он  шел  ощупью  и  не  знал,  чем  заменить  от¬
вергаемую  веру  отцов,  теперь  на  замену  ей  пришла  «наивная  и
счастливая  вера  в  ту  науку,  которая  должна  была  объяснить  все
и  всему  научить».
 Все  лето  прошло  для  Мамина  «в  каком-то  чаду».  Зачитываясь
книгами  по  естествознанию,  Мамин  «жил  в  совершенно  фанта¬
стическом  мире...  Хорошие  книжки  перемешивались  с  хорошими
разговорами,  тихими  вечерами,  беседами,  а  иногда  горячими  спо¬

рами,  студентов.  Да,  это  было  хорошее  и  счастливое  время»,—
вспоминал  он  впоследствии.
 Когда  после  этого  лета  Мамин  приехал  в  семинарию  «дотя¬
гивать  лямку  своего  ученического  существования»,  он  весь  нахо¬
дился  во  власти  новых  взглядов  на  жизнь  и  был  полон  стремле¬
ния  пропагандировать  их.  Нужно  думать,  что  в  это  именно  время
Мамгш  получил  доступ  и  в  подпольную  семинарскую  библиотеку.
 Факт  его  пользования  подпольной  библиотекой,  факт  ее  боль¬
шого  влияния  на  сознание  юного  Мамина  доказывается,  бес¬
спорно,  свидетельствами  лиц,  хорошо  его  знавших  —  П.  Н.  Сереб¬
ренникова,  Б.  Д.  Удинцева,  В.  А.  Ляпустина  и  др.  Но  едва  ли
Мамин  мог  получить  к  ней  доступ  до  этого  времени:  ведь  этот
доступ  был  открыт  не  всякому,  а  только  при  условии  поручи¬
тельства  и  рекомендации  трех  товарищей  (см.  свидетельство
Ляпустина  В.  А.  в  книге  «Воспоминания  о  Мамине-Оибиряке»,
ред.  3.  А.  Ерошкиной,  стр.  66).  Пока  Мамин  не  определился,  как
«мыслящий  реалист»,  оттолкнувшийся  от  старого  берега,  его
едва  ли  допускали  к  пользованию  библиотекой.  Теперь  он  был
вполне  духовно  подготовлен  к  этому,  вполне  заслуживал  товари¬
щеского  доверия,  и,  повыдимому,  именно  теперь  он  получрхл
к  ней  доступ.
 Эта  библиотека  должна  была  направить  внимание  и  интерес
Мамрша  еще  и  к  другим  исканиям  и  вопросам,  именно,  социаль¬
ным.  Раздел  социальных  наук  был  в  библиотеке,  по  учениче¬
скому  масштабу,  довольно  обширен  и  представлен  такими  выдаю¬
щимися  авторами,  как  Бокль,  Прудон,  Спенсер,  Милль,  Луи  Блан,
Берви-Флеровский,  Шелгунов,  Чернышевский,  Добролюбов,  Мир¬
тов-Лавров,  не  говоря  уже  о  передовой  беллетристике  60-х  —
70-х  годов,  насквозь  пронизанной  социальными  исканиями  и
нроблемами.
 Как  обычно  для  Мамина,  весь  этот  круг  разнообразных  идей
и  переживаний  нашел  себе  довольно  отчетливое  выражение
в  его  письмах  домашним.
 Эти  письма  теперь  отличаются  от  прежних  даже  и  с  внеш¬
ней  стороны:  они  становятся  обширными  по  размерам  и  содер¬
жат  не  столько  факты,  сколько  рассуждения  молодого  «искателя
истршы»,  стремящегося  распропагандировать  даже  .своих  родите¬
лей.  Всего  заметнее  проступает  что-то  новое  в  самом  содержании
этих  писем  и  в  их  тоне.  Так,  уже  в  письме  от  14  сентября,  кото¬
рое  должно  было  поразить  родителей  прежде  всего  обращением
к  авторитету  Бокля  (тогда  даже  самое  имя  Бокля  считалось
в  духовном  ведомстве  запретным  и  опасным),  Мамин  осмысливает
ту  радость  и  удовлетворение  сознательного  творческого  труда,
какие  в  предшествующем  учебном  году  он  с  таким  недоумением
и  несколько  наивно  выразил  в  письме  от  6  декабря  1869  года:
 215

«В  работе  нет  для  меня  никакой  горькой  прозы,—пишет  он.
теперь  отцу,—потому  что  учение  или,  лучше  сказать,  приобре¬
тение  знаний  есть  та  стихия,  в  которой  мне  жить  совсем  не
тяжело,  и  вообще  труд,  если  он  ведет  к  хорошим  результатам  и
притом  труд  сознательный,  почти  что  не  тяжел:  он  приятен,  он
гордость  нынешнего  поколения,  т.  е.  реалистов».
 Применяя  дальше  в  том  же  письме  понятие  о  сознательном
труде  к  своему  положению  учащегося,  Мамин  рассуждает  о  том,
что  умственные  занятия  могут  быть  двух  категорий:  одни  ведут1
к  цели  приобретения  знаний,  другие—к  получению  хороших  от¬
меток.  Он  сам,  конечно,  всецело  за  занятия  первого  рода,  за
работу  для  приобретения  жизненных  знаний.  Он  не  хочет  изу¬
чать  священное  писание  и  богословие,  греческий  язык  и  вообще
классицизм:  «Я  не  имею  призвания  быть  ни  теологом,  ни  греком,,
ни  математиком;  последним-то,  пожалуй,  и  мог  бы  быть,  да,
видно,  не  в  ту  сторону  поворотил  оглобли».  Таким  образом,  он
еще  раз  и  с  новой  стороны  атакует  семинарскую  учебу,  причем
его  высказывания  опять-таки  явно  перекликаются  с  некоторыми
положениями  нашумевших  статей  Писарева  (прежде  всего
статьи  «Наша  университетская  наука»).
 Очень  интересно,  далее,  длиннейшее  письмо  Мамина  от
29  ноября  того  же  1870  года.  Здесь  он  сообщает  из  семинарских
новостей  ту,  что  «на  одной  из  семинарских  квартир  устроили
театр—начальство  пока  смотрит  на  это  сквозь  пальцы».  О  себе
он  рассказывает,  что  с  тех  пор,  как  выехал  из  дому,  он  «более
читал,  чем  занимался  (т.  е.  чем  занимался  казенными  науками.
Е.  Б.)»  но  не  думайте,  что  читал  романы,—нет,  я  читал  почти
все  книги  серьезного  содержания  по  естествознанию  и  благодаря
этому  чтению  приобрел  знания,  которых  не  имел  раньше»,  Здесь
характерно  не  только  пренебрежение  к  семинарской  учебе,  но  и
тон  некоторого  высокомерия  по  отношению  к  беллетристике
(«романам»).
 Характерно  в  том  же  письме  Мамина  и  его  хладнокровное
сообщение  о  том,  что  он  получил  «тройку»  по  поведению  за  не-*
хождение  в  церковь.  Очевидно,  «мыслящий  реалист»  начал  уже
проявлять  новое  отношение  к  прежним  «идолам»  в  соответ¬
ственных  поступках,  и  это  не  укрылось  от  внимания  бдитель¬
ного  начальства.
 Главная  и  основная  часть  письма  посвящена,  впрочем,  не
этим  новостям  из  семинарской  и  личной  жизни,  а  подробней¬
шим  рассуждениям  (по  Боклю,  Писареву  и  отчасти  Чернышев¬
скому)  на  модную  тогда  тему  о  влияний  общества  и  окружающей
среды  на  личность  и  поведение  человека,  В  ответ  на  жалобы
отца,  вызванные  поведением  старшего  сына  Николая,  Мамин,
видимо,  решил  «просветить»  родителей  по  этому  вопросу  й  делает
 216

это  с  одушевлением  и  прямолинейностью  новообращенного.
Наивно  упрощая  вопрос,  он  готов  стать  на  чисто  биологическую
точку  зрения  и  предлагает  несколько  рискованную,  мало  подхо¬
дящую  к  данному  случаю  аналогию:  «Возьмем  какого-нибудь
щенка,  выкормим  его  и  отдадим  его  дрессировать  какому-нибудь
дураку,—  что  же  получится  в  результате  такого  воспитания?
А  то,  что  мы  вынуждены  будем  краснеть  за  его  неумение,  и
сколько  мы  ни  тратили  бы  красноречия  и  побоев,  чтобы  напра¬
вить  его  на  тот  путь  истины,  но  уж  будет  поздно  —и  нам  все-
таки  остается  краснеть.  Но  кто/  спрошу  я,  виноват  в  этом:  щенок,
воспитание  или  дурак-учитель?  Этот  вопрос  предоставлю  решить
вам  самим,  но  со  своей  стороны  скажу  вам,  что  таких  бедных
недоучившихся  щенков,  право,  совестно  обвинять  в  их  глупости.
v  Особенно  мне  неприятно  слышать,  что  виноват  все  более  и  более
становится  Коля.  Возьмем,  например,  меня,  почему  я  пока  еще
не  таков,  как  брат:  пока  мы  жили  дома,  не  особенно  мы  разли¬
чались,  кто  же  нас  так  изменил?  Я  скажу,  что  среда.  Пришлось
Коле  жить  на  худой  квартире  и  между  дураками,  уже  испорчен¬
ными  этой  глупой  жизнью,—ну,  и  он  испортился;  испортился  и
потому,  что  нечего  ему  было  делать,  некуда  девать  свои  силы,
не  иа  чем  остановить  свой  молодой  пытливый  ум.  И  останови¬
лось  правильное  развитие  этого  ума,  —мало  того,  что  останови¬
лось,  это  бы  еще  ничего,—но  этой  глупой  жизнью  было  заглу¬
шено  и  то  развитие  духовных  сил,  которое  он  получил
дома».
 С  тех  пор  общие  темы  принципиального  характера  занимают
основное  место  в  переписке  Мамина,  причем  писаревский  уклон
в  их  трактовке  дает  себя  чувствовать  до  конца  пермского
периода.  При  этом  вопросы  социально-политической  жизни  ста¬
вятся  в  письмах  не  очень  часто,  быть  может,  из  соображений
известной  предосторожности,  но  прежде  всего,  повидимому,  по¬
тому,  что  не  они  занимают  первое  место  в  сознании  Мамина.
Ведь  с  точки  зрения  Писарева  (последнего  периода  его  деятель¬
ности)  проблема  политическая  подчинена  проблемам  естественно¬
научным:  наша  главная  беда  состоит  не  в  негодном  социально-
политическом  строе,  а  в  том,  что  мы  бедны  и  глупы,  имеем
слишком  много  старого  мусора  в  наших  головах,  а  очистить
этот  мусор  и  привести  в  порядок  человеческие  головы
должно  в  первую  очередь  естествознание.  Вот  почему
на  социально-политические  темы  Мамин  отзывается  в  большин¬
стве  случаев  только  короткими  репликами  в  радикально-демо¬
кратическом  духе,  но  не  дает  по  этим  вопросам  развернутых
высказываний.  Еще  реже  он  обсуждает  в  письмах  вопросы  эсте¬
тики,  искусства,  литературы  и  т.  п.  Главные  интересующие  его
темы—темы  негодности  семинарской  жизни  и  науки,  несостоя-
 217

телькссти  богословия  и  классицизма,  необходимости  изучения
'естествознания,  борьбы  со  старыми  предрассудками.
 Совершенно  очевидно,  что  такое  соотношение  указанных  эле¬
ментов  в  сознании  Мамина  объясняется,  в  конечном  счете,  не
только  внушениями  его  учителей  —«первых  студентов»  —или  про¬
читанных  им  авторов.  Тут  прежде  всего  сказался  дух  времени,
влршние  всей  социально-политР1ческой  обстановки  семидесятых
годов,  когда  пошатнулись  надежды  на  крестьянскую  революцию
и  в  связи  с  ЭТР1М  был  охлажден  стремительный  политический
пыл  начала  60-х  годов  —времени  могучей  пропаганды  Чернышев¬
ского.  История  Пермской  семинарии  в  целом,  как  мы  видели,
в  своеобразном  преломлении  отразила  эволюцию  русского  обще¬
ства  за  этот  период,  поэтому  нет  ничего  удивительного  в  том,
что,  Еместо  прежних  горячих  призывов,  «Война!  Рубите  вра-  *
гов!  Рубите  их  скорее,  подлецов!»  теперь  раздались  лозунга:
«Долой  богословие  и  классицизм!  Да  здравствуют  реальные
знания,  свободная  человеческая  мысль  и  личность!»
 Для  подтверждения  такой  именно  направленности  писем
Мамина  за  этот  год  можно  было  бы  привести  множество  приме¬
ров.  Мы  ограничимся  лишь  несколькими,  наиболее  яркими  и
наименее  известными.
 Так,  письмо  от  28  декабря  1870  года  насквозь  пронизано
воинствующей  враждой  к  классицизму  и  семинарской  науке  и
в  то  же  время  напряженным  интересом  к  естествознанию  и
к  серьезному  чтению.  Отправляясь  опять  от  рассуждений  •  о  не¬
обходимости  труда,  но  труда  не  всякого,  а  полезного  и  разум¬
ного,  Мамин  ставит  в  пример  бессмысленного  труда  именно  семи¬
нарские  занятия:  «Я  укажу  на  язву  нашего  общества  —класси¬
цизм,—говорит  он.  —Да,  много  сил,  даже  слишком  много  трати¬
лось  и,  может  быть,  долго  будет  тратиться  понапрасну  на  изу¬
чение  мертвечины.  Люди  воображают  нас  какими-то  свиньями,
которых  чем  угодно  можно  подкормить  —особенно  падалью».
 Всю  свою  учебную  работу  и  в  Екатеринбурге,  и  в  Перми
Мамин  признает  теперь  бессмысленной  и  бесплодной:  «Трудился
я  в  Екатеринбурге  как  нельзя  лучше  и  все-таки  ничего  не  вы¬
нес.  ..  Только  кое-что  позаимствовал  из  посторонних  книг.  Ни¬
какие  красноречивые  доказательства  пользы  классицизма  не  до¬
кажут,  не  перевернут  того,  что  приобретено  мною  такой  дорогой
ценой;  и  я  думаю,  что  вы  не  будете  опровергать,  меня,  потому
что  теперь  заговорило  во  мне  то,  что  было  подавлено,  что  спало
так  долго». 	.  **'
 Анализируя  в  связи  с  новым  жизнепониманием  итоги  своих
предшествующих  занятий,  Мамин  готов  прийти  к  очень  неуте¬
шительным  выводам:  «Дела  моего  рассудка  в  очень  некрасивом
виде,  —заявляет  он.  —Слишком  мало  у  меня  настоящих  знаний  и
 218

очень  много  нужно  их  приобрести  для  дальнейшего  учения».
Но  все  это  вовсе  не  приводит  молодого  человека  в  уныние:  «Не
буду  бояться  этого,  нет  ничего  невозможного»,—  продолжает  он.
 И  дальше  Мамин  набрасывает  небольшую  программу  общеобра¬
зовательных  занятий  на  ближайшее  время:  «Какие  это  знания?
Это  сначала  математика,  потом  кое-что  из  естествознания  и  по¬
том  все  остальное,  что  преподают  у  нас,  кроме  классиков.
 С  математикой  мы  более  или  менее  знакомы  и  со  всем  осталь¬
ным,  кроме  отдела  естествознания».  Сформулировав,  таким  обра¬
зом,  свою  основную  задачу,  как  задачу  овладения  естествозна¬
нием,  Мамин  сообщает,  что  он  уже  приетугощ  к  ее  практиче¬
скому  осуществлению:  «Чтобы  сколько-нибудь  пополнить  этот
чувствительный  недостаток,  я  занимаюсь  химией,  потому  что  без  '
нее  положительно  шагу  нельзя  ступить.  Это  случилось  так:  кан¬
дидат  Казанского  университета  и  наш  наставник  по  матема¬
тике—г.  Бакланов  говорил,  что  не  худо  бы  кому-нибудь  из  семи¬
наристов  заняться  химией,  -  потому,  что  многие  имеют  время  и
средства,  притом  средства  нужны  очень  незначительные  —руб¬
лей  25;  но  желающие  не  находились.  Ив.  Яковлевич  Пономарев
и  я  думали  об  этом,  но  сначала  долго  не  решались;  ныне  же
перед  Рождеством,  так  как  ни  он,  ни  я  не  едем  на  святки,  сле¬
довательно,  у  нас  остается  свободное  время,  вздумали  осуще¬
ствить  свои  желания.  Я  спросил  об  этом  г.  Бакланова,  он,  конечно,
одобрил  наше  намерение,  выписал  нам  учебники  по  химии,  дал
записку,  без  которой  нельзя  было  бы  получить  необходимых
медикаментов  из  магазина,  и  обещал  помогать  нам,  если  мы
встретим  непреодолимые  препятствия.  .  Учебники  мы  получим
щ  ранее  конца  января,  а  теперь  пока  занимаемся  по  «Книге
природы»  Шодлера,  которая  у  нас  есть  и  которую,  обе  части:
одна  в  желтой  обложке,  другая  —в  сиреневой,  прошу  вас  при
первой  возможности  мне  выслать.  Конечно,  сначала  мы  испыты¬
вали  неудачи,  но  помаленьку  поправляемся;  только  у  нас  про¬
изошла  длинная  остановка  из-за  одного  аппарата».  «Может  быть,
вы  не  поверите  в  искренность  моих  слов,  по  свойственному  вам
скептицизму,  —заканчивает  Мамин  эту  часть  письма,  —то  спросите
у  Ефр.  Егор.,  он  видел  наши  аппараты,  и  при  нем  мы  делали
небольшой  опыт».
 В  конце  письма,—уже,  так  сказать,  петитом,  —Мамин  сообщает
родителям  не  лишенные  интереса  новости:  «У  нас  осенью  были
семинарские  спектакли,  играли  сами  семинаристы  без  веден’ия
начальства;  в  святки  будет  литературный  вечер,  а  после  святок
будет  издаваться  даже  небольшая  газета  «Семинарский  листок»,
две  последних  вещи  под  непосредственным  надзором  началь¬
ства».  ♦.  Мамин,  как  видим,  уделяет  этим  вестям  не  очень  много
внимания  и  интереса,  но  невольно  .бросается  в  глаза,  насколько

четко  он  отграничивает  мероприятия,  проводимые  «под  непосред¬
ственным  надзором  начальства»,  от  тех,  которые  начальству  не
поднадзорны.  В  этом  чувствуется  враждебная  настороженность
ко  всему,  что  идет  сверху  и  имеет  начальническую  санкцию.
 Глубокое  и  искреннее  возмущение  всем  строем  семинарской
жизни  выражено  в  письме  от  23  февраля  1871  года:  «В  семина¬
рии  у  нас,  кроме  подлостей  и  пакостей  на  все  руки,  новостей  ни¬
каких  нет,  —пишет  Мамин.—Для  чего  существует  наша  семина¬
рия,  для  чего  живут  наши  семинаристы?  Все,  все,  на  что  бы  ни
посмотрели,  носит  на  себе  печать  поголовной  глупости  и  мелоч¬
ных,  самых  пошленьких  интересов!  Ведь,  наконец,  в  конце
концов  становится  скучно,  жалко,  досадно,  глядя  на  себя  и
остальной  наш  люд.  К  чему  и  для  чего  живут  они?  Большая
часть  никогда,  должно  быть,  и  не  задает  себе  подобных  вопросов,
а  остальная  часть  удовлетворяется  первым  попавшимся  ответом.
Скучно,  досадно!  Есть,  пить,  ходить,  спать,  учить  всякую  дребе¬
день  надоест,  наконец,  а  где  лучшеТ»
 Эти  мысли  совпадают  почти  целиком  с  тем,  что
несколько  раз  выражал  в  своих  статьях  опять-таки
Писарев:  «Общество  наше  погруженно  в  спячку,  у  него
нет  никаких  серьезных  умственных  интересов,  а  между  тем,
великая  книга  природы  открыта  перед  всяким»  («Наша  универ¬
ситетская  наука»).
 Эти  последние  письма  третьего  года  обучения  Мамина
в  семинарии  как  бы  подводят  некоторую  итоговую  черту  всему
его  развитию  за  предыдущий  период;  в  следующем  году  к  ним
не  прибавится,  пожалуй,  ничего  принципиально  нового.  Крити¬
ческое  отношение  ко  всем  основам  и  сторонам  семинарскЛ
жизни  достигает  здесь  у  Мамина  высшей  своей  силы.  Юноша
проверил  эти  основы  перед  лицом  разума  и  произнес  им  суровое
и  убежденное  осуждение.  В  жизни  семинарии  он  ничего  не  уви¬
дел,  кроме  «подлостей  и  пакостей»,  а  все  свои  труды,  затрачен¬
ные  на  усвоение  семинарской  науки,  готов  признать  совсем  бес¬
плодными.  В  этой  форме,  несомненно,  сказалась  критика
социально-политической  российской  действительности  в  целом,
осуждение  всего  самодержавно-полицейского  режима.  Главным
средством  борьбы  против  этого  строя  Мамин  считает  распростра¬
нение  знаний,  которые  являются  в  его  глазах  громадной  освобо¬
дительной  силой,  в  первую  очередь  знаний  естественно-научных.
Он  уже  и  теперь,  в  семинарии,  параллельно  с  казенными  класс¬
ными  занятиями  проводит,  затрачивая  последние  деньжонки,
некоторую  работу  по  овладению  естествознанием.  Он  готов  хуже
кончить  семинарию,  решает  меньше  заниматься  «священным
писанием  и  греческим»,  лишь  бы  добиться  чего-то  в  области
изучения  естественных  наук.
 220

Но  Мамин,  конечно,  в  то  же  время  хорошо  понимает,  что
такое  «кустарничество»  не  приведет  его  даже  к  достижению  лич¬
ной  цели—к  получению  подлинного  образования,  не  говоря  уже
о  более  широких  общественных  задачах.  Для  осуществления
всех  этих  задач  нужно  было  покинуть  семинарию.  и  стать  на
путь  глубокого  и  организованного  изучения  естественных  наук,
т.  е.  нужно  было  поступить  в  высшее  светское  учебное  заведе¬
ние.  И,  действительно,  подготовка  к  этому  высшему  учебному1
заведению,  разговоры  о  нем,  борьба  за  него  составляют  основную
тему  писем  Мамина  на  четвертом  году  его  обучения  в  семинарии.
 Нам  нет  необходимости  давать  подробный  .  анализ  большого
количества  этих  писем.  Мы  остановимся  только  на  тех  письмах,
в  которых  тема  высшего  образования  поставлена  в  наиболее
развернутом  виде,  именно,  на  письмах,  написанных  весною
1872  года.
 Период  этот  был  в  некотором  смысле  критическим  в  жизни
Мамина.  В  июне  он  оканчивал  четыре  общеобразовательных
класса  сйминарии  и,  стало  быть,  должен  был  принять  окончатель¬
ное  решение  о  дальнейшем:  перейдет  ли  он  в  богословские  классы
или  оставит  семинарию  и  поступит  в  высшую  светскую  школу.
 Мы  видели,  что  для  самого  Мамина  вопрос  о  своем  ближай¬
шем  будущем  был  давно  решен  твердо  и  категорически—он
не  мог  больше  дышать  воздухом  семинарии  и  всем  сердцем
стремился  вырваться  отсюда  «в  открытое  море  жизни».
В  принципе  не  особенно  возражали  против  такого  решения  и
родители  Мамина  —ведь  его  отец  когда-то  сам  мечтал  отдать
сыновей  в  светскую  школу.  Но  когда  подошел  самый  момент
окончательного  решения,  родители  Мамина,  видимо,  заробели...
Самое  же  главное  —они  хотели  вместе  с  сыном  разобраться
в  вопросе,  на  что  именно,  на  какую  специальность  и  будущность
молодой  Мамин  меняет  верный  кусок  хлеба,  обеспеченный
поповским  званием  *).  Ведь,  усвоив  новое  радикально-демократи¬
ческое  воззрение,  он  в  то  же  время  не  порвал  со  своими
родителями,  не  утратил  к  ним  уважения  и  почтительности.
Понимая,  что  они  —люди  другого  века  и  другого  понимания'
жизни,  что  поэтому  во  многом  он  не  может  найти  с  ними  даже
общий  язык,  он  уважал  в  них  честность  и  цельность  жизни,
ценил  большую  и  непритворную  сердечность,  трезвое  отношение
к  практической  стороне  жизни,  близость  к  народным  массам.
Мамин  поэтому  легко  разрешил  в  своей  практике  проблему  «отцов
и  детей»  и  установил  с  родителями  сносный  и  очень  уютный
modus  vivendl  как  с  ближайшими  друзьями.  И  теперь,  стоя
на  перепутьи,  он  считал  необходимым  объяснить  родителям,
 *)  Со  своей  стороны  Д.  Н.  Мамин  очень  не  прочь  был  с  ними  об  этом
побеседовать.
 221

какой  путь  жизни  он  для  себя  намечает  и  какими  соображениями
при  этом  определяется  его  выбор.  Вот  почему  он  так  детально
разбирает  этот  вопрос,  беседуя  в  письмах,  кажется,  одновременно
и  с  родителями,  и  с  самим  собой.
 В  письме  от  2  мая  1872  года  Мамин,  например,  прежде  всего
разбивает  все  высшие  учебные  заведения  на  две  группы:
дающие  образование  теоретическое  (университеты  и  лицеи)  и
учебные  заведения  «практического  направления»  (из  них  он
называет  Медико-хирургическую  академию,  Технологический
институт  и  Петровско-Разумовскую  сельскохозяйственную  акаде¬
мию).
 Последовательно  перебирая  различные  факультеты  универси¬
тета,  он  все  их  отвергает  прежде  всего  потому,  что  они  далеки
от  практических  потребностей  и  задач  жизни,  слишком  теоре¬
тичны.  «На  чистую  математику  я  не  иду,—  пишет  он,—потому  что
я  вообще  недолюбливаю  излишних  умозрений,  притом  математи¬
ческих,—сделаться  чистым  математиком  —это  никогда  не  входило
в  мои  расчеты;  по-моему,  ближе  к  действительности,  к  самой
жизни  —гораздо  лучше,  чем  питаться  отвлеченностями  всю  свою
жизнь;  значит,  совсем  не  так  голова  моя  устроена,  чтобы
сделаться  таким  ученым».  О  юридическом  факультете  Мамин  не
считал  нужным  даже  много  говорить:  «Вы  сами  знаете,  что  итти
туда  незачем,  кроме,  впрочем,  диплома».  Его,  видимо,  не  удовле¬
творяет  ни  содержание  изучаемых  на  этом  факультете  дисциплин;
ни  их  метод.  Филологический  факультет  для  него  все-таки  более
приемлем,  но,  в  кокце-концов,  тоже  им  забраковывается  главным
образом  потому,  что  с  ним  связано  представление  о  классицизме,
отчасти  и  потому,  что  его  не  радует  открывающееся  при  выходе
с  факультета  будущее.  «Вам,  конечно,  очень  бы  приятно  было’
видеть  меня  учителем  гимназии,  а,  пожалуй,  и  профессором
университета,  конечно,  последнее  слишком  уж  далеко,  но  это
в  порядке  вещей  так  иногда  заноситься  СЕоей  мыслью;  но  первым
быть  я  не  имею  пока  никакого  желания,  притом  же  языки
древние,  которые,  может  быть,  скоро  отойдут  в  вечность,  так  что
мое  крайнее  изучение  оных  сделается  ничем,  а  последним  никогда
мне  не  сделаться,  потому  что  тут  нужно  окончательно  разорвать
всякую  связь  с  действительностью,  зарыться  в  книги».  «Я  говорил,
и  это  же  теперь  говорю,  и  говорит  со  мной  то  же  самое  все
молодое  поколение,  что  древние  языки  никуда  не  годятся,—
прибавляет  он  через  несколько  страниц.—Я  не  знаю,  почему  это
особенно  горячо  принимаю  к  сердцу  это  вопрос...  Но...  вспомните,
^то  пуганая  ворона  куста  боится,  что  кто  обжегся  на  своем
молоке,  на  чужую  воду  дует».
 Много  привлекательных  сторон  представляет  для  Мамина
факультет  естественных  наук:  «Это  отделение,—по  его  мнению,—
 222:

в  настоящее  время  своим  процветанием  и  движением  совершенно
затемняет  остальные  факультеты».  Но  его  опять-таки  смущает'
мысль  о  том,  что  проходимые  на  этом  факультете  дисциплины
изучаются  только  в  теоретическом  плане,  без  прямого  практиче¬
ского  приложения  к  жизни.
 Наконец,  факультет  медицинский  также  очень  привлекает
Мамина  с  разных  сторон,  но  он  боится  его  избрать  потому,  что
«здоровья  нехватит».
 Последовательно  отвергнув,  таким  образом,  Есе  факультеты
университета,  Мамин  переходит  к  специальным  высшим  учеб¬
ным  заведениям:  «Теперь  рассмотрим  высшие  специальные  заве¬
дения  с  чисто  практическими  целями,—пишет  он.  —На  первом
плане  стоит  Медико-хирургическая  академия,  но  в  нее,  как  и  на
медицинский  факультет,  не  позволяет  итти  мое  здоровье.  Техно¬
логический  институт  —хорошее,  даже  очень  хорошее  заведение,
да...  слишком  много  математики,  да  притом  и  механиком-то  не
хочется  сделаться,  —значит,  как  раз  охладеешь.  Петровско-Разу¬
мовская  академия  тоже  хороша,  как  и  технологический  инсти¬
тут,  притом  математики  гораздо  меньше,  да  в  том  беда,  что
итти-то  из  него  бог  знает  куда  придется.  Если  бы  не  последнее,
остальное  Есе  бы  хорошо.  Институт  путей  сообщения,  Горный'
институт,  Лесной  институт  —это  все  такие  заведения,  о  которых
я  мало  знаю».
 В  конце-концов,  Мамин  в  этом  письме  так  и  не  делает'
окончательного  выбора  высшего  учебного  заведения,  оставляя-
этот  вопрос  открытым.
 Подробного  же  содержания  и  другое  обширное  письмо  от  14-
мая  того  же  года.  Опять  мы  находим  здесь  заявление  о  том,  что
факультеты  юридический  и  филологический  «не  стоят  того,  чтобы
на  них  поступать,  потому  что  дают  только  кучу  знаний  теоре¬
тических,  с  которыми  после  и  возись,  как  знаешь.  Словом,  эти
факультеты  в  настоящее  время  уже  устарели,  —я  неправильно
сказал,  что  они  «устарели»,  нужно  сказать,  что  они  стоят  не  на
той  почве,  на  которой  бы  должны  стоять».
 Дальше  опять  отвергаются  по  известным  уже  нам  причинам
факультеты  естественных  наук  и  медицинский,  а  потом  опять-
таки  дается  краткая  характеристика  специальных  высших
учебных  заведений.  Но  теперь  Мамин  уже  склоняется  в  своих*
решениях  в  определеную  сторону,  именно  в  сторону
Петровско-Разумовской  сельскохозяйственной  академии.  В  защиту
этого  предпочтения  он  приводит  целый  ряд  мотивов,  начиная  от
заявленр1я  одного  из  студентов,  какого-то  Козельского,  который*
в  письме  к  товарищам  писал:  «Петровско-Разумовскую  академшо-
я  очень  ценю  и  ставлю  ее  в  один  ряд  с  Медико-хирургической
академией  и  Технологическим  институтом.  Эти  три  заведения:
 223?

лучшие  у  нас  в  России  и  сравнивать  их  с  университетом
нельзя».  «Я  привожу  подлинные  слова  письма  не  потому,  что
считаю  их  за  безусловную  истину,—продолжает  Мамин,  —а  при¬
вожу  как  мнение  наших  студентов  и  вообще  мало-мальски  мыслящих
людей  об  этом  предмете,  потому  что  мнения  этих  людей  одинаковы».
 Привлекает  Мамина  и  практическая  постановка  занятий
в  академии  и  богатство  вспомогательных  учебных  учреждений:
*Эта  академия  находится  в  шести  верстах  от  Москвы,  при  ней
находятся  лошади,  коровы  и  другой  скот,  сады,  коллекции  рас¬
тений  и  животных,  лаборатории  и  казенные  квартиры  для  сту¬
дентов,—содержание  дешевле  петербургского.  Летом  с  1  мая
отправляются  в  экскурсии  для  исследования  почвы,  растений  и
дроч.  Имею  указать  при  этом  и  мое  не  блестящее  здоровье».
 В  конце  nncbivia  Мамин,  однако,  заявляет,  что  его  выбор  пока
предварительный  и  определится  окончательно  во  время  пред¬
стоящих  каникул.
 Эти  письма  очень  интересны  и  характерт-хзуют  Мамина
в  конце  его  семикарского  периода  во  многих  отношениях.  Прежде
всего,  из  этих  писем  становится  несомненным,  что  Мамин  тогда
еще  не  определился  как  будущий  писатель  и  даже  не  представ¬
ляет  себе  такой  возможности,  хотя  бы  в  отдаленном  будущем.
Свой  выбор  факультета  он  подчиняет  отнюдь  не  перспективе
будущей  писательской  деятельности,  а  совсем  другим  соображе¬
ниям. 	; 	;!
 Затем  необходимо  отметить  замечательную  устойчивость  и
резкость  критического  отношения  Мамина  к  богословской  науке
и  вообще  ко  всякой  схоластике.  Тут  он  делает  вывод  оконча¬
тельный,  не  допускающий  никаких  колебаний  и  возражений.
 Отчетливо  проявляется  в  письмах  этого  периода  и  стремле¬
ние  Мамина  к  жизненно-практическим  знаниям  при  некоторой
даже  недооценке  научной  теории  («умозрения»)  и  гуманитарных
наук.  В  то  же  время  для  Мамина  характерно'  отсутствие  сообра¬
жений  чисто  карьеристского  порядка  и  сознательное  стремление
руководствоваться  при  выборе  факультета  главным  образом  своими
склонностями.  Наконец,  письма  показывают  веру  молодого  разночин¬
ца  в  себя  и  в  свои  силы,  готовность  смело  бороться  с  препятствиями
и  пробивать  их  хотя  бы  лбом:  «Я,  как  всякий  другой,  годен,
только  не  знаю,  на  что  я  больше  годен,  —оттого-то  и  пишу  так
много.  А  годен  я  потому,  что  желаю  непременно  работать...
Надеюсь  найти  то,  что  ищу.  Ищу  же  этого  так  упорно  и  так
долго  потому,  что  в  своей  жизни  насмотрелся  довольно,  что  зна¬
чит  взяться  не  за  свое  дело...  Надеюсь...  достать  работу,  кото¬
рая  как  раз  ‘могла  бы  удовлетворить  моим  наклонностям  й  через
это  сделать  жизнь  действительно  жизнью»  (Подчеркнуто
в  обоих  случаях  самим  МаминыМ).
 224

В  последних  письмах  Мамина  из  Перми  еще  раз  выражается
недависть  к  тому  строю  жизни,  который  он  переживает,  и  к  той
духовной  мертвечине,  которой  его  питают  в  семинарии.  G  глубо¬
кой  грустью  говорит  он  о  страшной  «тяжести,  которая  на  нас
лежит,  от  которой  одни  умирают  —в  физическом,  нравственном  и
умственном  отношениях,  и  только  очень,  даже  слишком  немно¬
гие  выходят  целыми  и  невредимыми...  Мало  того,  что  нам  не
дают  того,  что  от  нас  требует  жизнь  разумная,  честная,  —словом,
жизнь,  достойная  названия  человеческой,-мы  и  то,  что  при¬
обрели  бы  4  с  этой  целью,  можем  потерять  при  столкновении
с  той  средой,  в  которой  приходится  нам  жить».
 Эти  письма  как  бы  подводят  окончательную  черту  под  перм¬
скими  переживаниями  Мамина.
 IV
 Из  всего,  что  сказано  выше,  видно,  как  вырос  Мамин  за
время  пребывания  в  Перми  в  области  интеллекта  и  мировоззре¬
ния.  В  столкновении  двух  сил,  боровшихся  в  семинарии  за  его
душу,  за  его  здоровое  миропонимание,  победила  сила  передовой
демократической  мысли,  а  не  реакционно-церковная  идеология,
хотя  она  и  усвоила  в  шестидесятых  —  семидесятых  годах  новые
quasi  либеральные  формы  обольщения  учащейся  молодежи.
Эти  новые  формы  не  помешали  юноше  Мамину  разглядеть
в  семинарской  мертвечине  ее  противонародную  сущность  и  воз¬
ненавидеть  ее  всеми  силами  молодого  сердца.  Они  не  убили
в  нем  «душу  живу»,  не  уничтожили  «жизни  чистой,  человече¬
ской  плодородное  зерно».
 Понятно,  что  этот  путь  к  передовому  демократическому  миро¬
воззрению  был  не  только  труден  для  Мамина-Сибиряка,  но
иногда  тернист  и  мучителен.  Прочь  от  этого  пути  уводили  буду¬
щего  писателя  не  только  усилия  начальствующих  аргусов,  не
только  заветы  домашней  патриархальности,  за  которыми  стоял
авторитет  любимых  родителей,  но  и  примеры  десятков  товари¬
щей,  оборонявшихся  против  идейного  насилия  посредством  без¬
удержного  скептицизма  и  нигилистической  морали.  Иногда
Мамйн  и  сам  поддавался,  против  воли  и  желания,  их  действию,
которое  нездоровыми  пятнами  сказалось  в  некоторых  чертах
его  личного  быта.  Но  «огни  великого  движения  конца  пятидеся¬
тых  и  начала  шестидесятых  годов»,  сохранившего,  в  различных
чертах  и  формах,  свое  действие  и  в  период  пребывания  Мамина
в  Перми,  вывели  его  из  стоячего  болота  церковности  и  из  пря¬
ных  туманов  нигилистического  анархизма.  Следуя  за  этими
огнями,  он  вышел  на  путь  передовой  демократической  мысли
и  уЗке  не  сходил  с  него  до  самого  конца  жизни.
 Естественно  теперь  спросить,  что  он  получил  за  пермский
период  своей  жизни  как  будущий  писатель,  художник  слова.
 225

Судить  об  этом  н&м  гораздо  труднее,  чем  пб  Предшествую-
щему  вопросу,  —и  прежде  всего  потому,  что  сам  Мамин  на  эту
тему  говорит  в  своих  письмах  и  произведениях  очень  мало.
Сказалась  ли  тут*  его  авторская  скромность,  или  некоторая  недо¬
оценка  важности  и  серьезности  этих  занятий,  или,  наконец,
сознание,  что  их  значения  не  поймут  его  родители,  —но  только
остается  фактом,  что  о  своих  литературных  замыслах  и  заня¬
тиях  он  почти  ничего  не  говорит  в  переписке  семинарского
периода.  Основные  данные  по  этому  вопросу  мы  получаем,  сле¬
довательно,  уж  не  от  него  самого,  а  только  из  вторых  рук,  от
более  или  менее  достоверных  свидетелей  его  юности  и  разви¬
тия  в  это  время.
 Один  из  этих  свидетелей,  доктор  Серебренников,  отводит
существенное  значение  в  процессе  формирования  писательских  спо¬
собностей  Мамина  большой  практике  в  писании  ученических  сочи¬
нений,  которая  постепенно  вырабатывала  у  семинаристов  технику
писательского  дела  и  некоторые  приемы  очеркистского  и  белле¬
тристического  жанров.  «Немалое  влияние  на  развитие  литератур¬
ного  таланта  Дмитрия  Наркисовича,  —говорит  Серебренников,—
оказало  увлечение  тогдашних  семинаристов  длинными  сочи¬
нениями  с  явным  подражанием  тому  или  другому  из  кори¬
феев  русской  литературы.  Эта  писательская  жилка  и  зуд  яви¬
лись,  очевидно,  результатом  чтения  журнальных  статей,  подра¬
жания  им,  и  сочинения  писались  иногда  по  частям  с  обычной
припиской:  «продолжение  будет»  и  т.  д.
 Некоторые  имеющиеся  архивные  материалы  подтверждают  тот
факт,  что  развитию  через  посредство  письменных  работ  «риториче¬
ских»  (в  широком  смысле)  способностей  придавалось  в  семинарии,
действительно,  довольно  большое  значение.  «Вместе  с  классным  обу¬
чением,—заявляет  историк  семинарии  Н.  Н.  Новиков,  *)  преподава¬
тели  семинарии  упражняли  учеников  в  сочинениях,  которые  тща¬
тельно  прочитывались  наставниками,  обстоятельно  разбирались
и  затем  сдавались  ученикам.  Лучшие  и  худшие  сочинения
наставниками  представлялись  ректору.  Число  сочинений  было
велико:  всех  сочинений  написано  в  течение  1868  —  1869  учеб¬
ного  года  учениками  высшего  отделения  13,  ученикатди  среднего
отделения  15,  а  низшего  даже  22».  Кроме  того,  ученики  высшего
отделения  писали  по  две  проповеди,  а  в  среднем  и  низшем  отде¬
лении  были  письменные  переводы  как  с  древних  языков  на
русский,  так  и  наоборот».
 Понятно,  что  для  выработки  техники  письма  эти  много¬
численные  упражнения  должны  были  сыграть  известную  поло¬
жительную  роль.
 *)  *  Пермские  епархиальные  ведомости11  за  1900  год,  №  14
 226

•  Некоторое  значение  имел  также  и  особый  вид  письменных
упражнений,  практиковавшийся  в  семинарии,  именно,  составле¬
ние  письменных  отчетов  о  прочитанном  за  известный  период.
Об  этом  Н.  Н.  Новиков  пишет  так:  «Чтобы  упорядочить  учени¬
ческое  чтение,  правление  семинарии  постановило  обязать  всех
воспитанников  семинарии  завести  тетради,  в  которых  воспитан¬
ники  должны  были  сделать  в  виде  отчетов  краткий  обзор  прочи¬
танных  ими  по  рекомендации  наставников  книг.  Эти  тетради
ежемесячно  представлялись  для  просмотра  и  замечаний  настав¬
никам  и  после  каждого  полугодия  —ректору.  Это  постановление
действовало  долгое  время».
 Можно  допустить,  что  эти  записи  семинаристов  о  прочитан¬
ном  являлись  в  глазах  начальства  прежде  всего  одной  из  форм
контроля  над  их  политическим  настроением  и  интересами,
но  не  подлежит  в  то  же  время  сомнению,  что,  независимо  от
этого,  разнообразные  виды  письменных  работ  в  своей  совокуп¬
ности  упражняли  семинаристов  не  только  в  логическом  мышле¬
нии,  но  и  в  искусстве  изложения  мыслей,  заставляли  соблю¬
дать  соотношение  частей  и  элементов  сочинения,  развивали
способность  анализа  художественных  произведений.
 Особое  значение  эти  упражнения  приобретали  в  Перми,’
повидимому,  потому,  что  между  преподавателями  пермской  семи¬
нарии  нашелся  такой,  который  сумел  увлечь  учащихся  этой
работой  и  вообще  привлек  их  внимание  к  вопросам  писатель¬
ства  и  художественной  литературы.  Это  был  преподаватель  сло¬
весности  Иван  Ефимович  Соколов,  сделавшийся,  вместе
с  названным  ваше  преподавателем  физики  Баклановым,  любим¬
цем  воспитанников  Пермской  духовной  се^напитл.
 Было  бы  совершенно  неверно  представлять  себе  этого  учи¬
теля  Мамина  человеком  революционного  и  даже  радикального
образа  мыслей  —время  таких  учителей-революционеров,  после
многочисленных  арестов  в  начале  60-х  годов,  для  пермской  семи¬
нарии  миновало.  Насколько  можно  судить  по  дошедшим  до  нас
данным,  И.  Е.  Соколов  был  человек  большой  сердечной  отзывчи¬
вости  и  «поэтической  нежности  души»,  далекий  от  провинциаль¬
ной  обывательской  спячки,  исполненный  сочувствия  к  идеалам
отвлеченного  народолюбия  и  гуманизма,  но  совершенно
лишенный  духа  революционности  и  вообще  политической  стра¬
сти.  Несомненно,  он  был  далек  от  всякой  мысли  вести  полити¬
ческую  пропаганду  между  учениками  —не  в  этом  состояло  его
значение  в  жизни  Мамина  и  его  товарищей.  Иван  Ефимович,
видимо,  очень  любил  свой  предмет  и  горячо,  с  увлечением  изла¬
гал  его,  сообщая  своим  лекциям  характер  какого-то  широкого
поэтического  полета  и  заражающей  лиричности.  «Духа  не  уга¬
шайте,  господа,-говорил  он  своим  ученикам,-куда  бы  вас  ни
 15*
 227

забросила  служба,  в  каких  бы  глухих  местах  вы  ни  работали,
не  падайте  духом,  сохраняйте  энергию  и  веру  в  свое  дело,  не
останавливайтесь  в  своем  развитии,  идите  все  вперед  и  вперед».
Эти  горячие,  от  сердца  идущие  призывы  поднимали  настроение
слушателей,  поэтому  в  памяти  многочисленных  учеников  лекций
Соколова  навсегда  сохранились,  как  исполненные  «теплоты  чув¬
ства,  возвышенных  мыслей  и  картинных  оборотов  речи».  Его
далеко  не  ироническое  прозвище  у  семинаристов  было  «поэзия».
 К  этому  нужно  прибавить,  чго  Соколов  был  чужд  казенного
формализма  во  взаимоотношениях  с  учениками,  старался  с  ними
сблизиться  и  согреть  их  обиженные  души.  «Обладая  глубоким
й  любознательным  умом,  Иван  Ефимович  делился  своими  зна¬
ниями  с  семинаристами,  нередко  в  дружеских  беседах.  В  лице
его  семинаристы  видели  человека,  проникнутого  любовью  к  правде,
его  искренняя  любовь  одушевляла  и  поддерживала  советами
молодые  умы».*)
 Соколов  придавал  особенно  большое  значение  сочинениям
семинаристов,  предъявлял  к  ним  доеольно  большие  требования,
учил  относиться  к  этим  работам  не  по-казенному,  а  с  душой  и
увлечением,  то  есть  поддерживал  в  учащихся  огонек  молодого
*  творчества.  Его  влияние  на  Мамина  в  этом  отношении  было,
несомненно,  заметное  и  положительное,  о  чем  мы  имеем  не  под¬
лежащие  сомнению  свидетельства  целого  ряда  современников  и
прежде  всего  сестры  Д.  Н.  Мамина-Сибиряка  Елизаветы  Нарки-
совны  Удинцевой.  «Брат  начал  писать  очень  рано,  —рассказывала
она  с  его  слов.—Крупную  роль  в  первых  его  литературных  ша¬
гах  сыграл  преподаватель  словесности  в  Пермской  семинарии
И.  Е.  Соколов.  Он  страстно  любил,  великолепно  знал  свой  пред¬
мет  и  умел  заинтересовать  им  почти  всех  способных  воспитан¬
ников.  Он  был  строг,  требователен,  но  далек  от  педантизма  и
рутинных  приемов.  За  первые  сочинения  Дмитрия  Наркисовича
И.  Е.  Соколов  поставил  ему  «единицу»,  но  в  то  же  время  ска¬
зал:  «В  таком  виде  никуда  не  годится,  а  дарование  чувствуется.
Вы  должны  заниматься  литературой.  Работайте  над  слогом,
больше  читайте».  Брат  всегда  вспоминал  этого  преподавателя
с  благодарностью  и  уважением,  признавая,  что  многим  был  ему
обязан».**)
 Впоследствии  писатель  почтил  память  своего  любимого  учи¬
теля,  возложив  венок  на  его  могилу.
 Другой  способ  выработки  литературных  навыков  у  Мамина
состоял,  повидимому,  в  участии  его  в  подпольных  ученических
журналах,  издававшихся  в  Пермской  семинарии.
 *)  „Пермские  епархиальные  ведомости",  1902,  №  17
 **)  ,.У  сестры  Д.  Н.  Мамина  Е.  Н.  Удинцевой",  из  сборника  „Урал",
стр.  76
 L
 226

Правда,  ни  в  одном  из  опубликованных  первоисточников  мы
пока  не  нашли  прямых  указаний  на  то,  какие  именно  журналы
тогда  выпускались  семинаристами  и  в  чем  выразилось  участие
в  них  Мамина.  Сам  Мамин,  как  мы  уже  упоминали,  в  письме
родителям  сообщал,  что  у  них  в  начале  1871  года  будет  выхо¬
дить  небольшая  газета  «Семинарский  листок»,  но  тут  же  при¬
бавлял;  «под  непосредственным  надзором  начальства»,  притом  же
в  дальнейшем  он  никогда  не  указывает,  было  ли  на  деле  осу¬
ществлено  это  мероприятие.  С  другой  стороны,  у  В.  А.  Ляпустина
в  статье;  «Встречи,  которых  забыть  нельзя»  *)  мы  находим  указа¬
ние  на  то,  что  у  семинаристов  издавались  подпольные  рукопис¬
ные  журналы,  сперва  «Бурсак»,  а  потом  «Окурок»,  но,  по  смыслу
этого  сообщения,  оно  относится  скорее  к  семинарским  годам
самого  Ляпустина  (т.  е.  к  80-ым  годам),  чем  ко  времени  обучения
Мамина.  Е.  В.  Бирюков,  бывший  товарищ  Мамина  по  семинарии,
говорит  об  этом  совсем  глухо:  «Занимался  ли  Д.  Н.  писатель¬
ством  на  школьной  скамье,  нам  было  неизвестно;  слухи  были,
что  он  что-то  пописывает,  но  что  и  куда  посылает,  мы  не  знали#
достоверно»**).  От  других  современников  Мамина  мы  печатных
указаний  на  издание  семинарских  подпольных  журналов  в  эти
годы  совсем  не  имеем.
 Зато  мы  имеем  положительные  устные  свидетельства  некото¬
рых  лиц  о  том,  что  такие  журналы  выходили  и  что  Мамин  был
их  участником.  В  Перми  до  настоящего  времени  здравствует
вдова  врача  Александра  Петровна  Золотова,  которая,  по  расска¬
зам  мужа,  прекрасно  помнит  интересующий  нас  период  в  жизни
Мамина.  Ее  муж  Михаил  Иванович  Золотов  учился  в  семинарии
в  одном  классе  с  Маминым  и,  по  ее  словам,  некоторое  время
сидел  с  ним  за  одной  партой.  Со  слов  мужа  (а  он  умер  пять
лет  назад)  А.  П.  передает,  что  подпольный  семинарский  журнал,
действительно,  выходил  и  что  /  Мамин,  как  и  другие  члены
кружка  подпольной  библиотеки,  принимал  в  нем  участие.  Он  во¬
обще,  по  ее  словам,  считался  юношей  умным  и  передовым,  при¬
том  же  творчески  одаренным,  а  потому,  очевидно,  не  мог
остаться  в  стороне  от  этого  дела.
 Приблизительно  таково  же  свидетельство  вдовы  другого
пермского  врача  А.  С.  Серебренниковой-Кузнецовой  со  слов  ее
умершего  в  1917  году  мужа.
 Наконец,  существование  подпольного  семинарского  журнала
в  период  обучения  в  Перми  Мамина  приходится  предположить
еще  и  потому,  что  мы  имеем  бесспорные  указания  на  наличие
 *)  Сборник  „Воспоминания  о  д.сН;  Мамине-Сибиряке*
 **)  К  В:  Бирюков;  Н:  ‘..Мамин*семинарист*  в  книге  „воспоминания
о  Д.’  Н.  Мамине-Сибиряке*  ^

такого  журнала  и  до  и  после  этого  времени.  Из  докладной  за¬
писки  ректора  семинарии  Палладия  видно,  что  такой  журнал
существовал  в  60-х  годах,  а  упомянутое  нами  свидетельство
Ляпустина  указывает  на  его  существование  еще  в  80-х  годах.
У  нас  нет  никаких  оснований  предполагать,  что  в  промежуток
между  двумя  этими  датами  имел  место  перерыв  этой  установив¬
шейся  в  семинарии  традиции.
 Из  свидетельства  В.  А.  Ляпустина  видно  еще,  что  подполь¬
ные  журналы  содержали  не  только  животрепещущую  хронику
семинарской  жизни,  но  также  и  «рассказы  и  сцены  из  жизни  кре¬
стьян  и  заводских  рабочих»,  т.  е.  имели  отдел  беллетристики.
Мояуно  думать,  что  Д.  Н.  Мамин  уже  тогда  упражнял  свое  перо,
участвуя  в  этом  разделе.  Сказать  о  мере  участия  его  в  этих
журналах  что-нибудь  большее  мы  пока  не  имеем  возможности.
 Итак,  годы  обучения  в  семинарии  сыграли  положительную
роль  не  только  в  формировании  мировоззрения  Мамина-Сиби-
ряка,  но  и  в  выработке  у  него  техники  и  первоначальных  навы¬
ков  писательского  дела.
 Но,  понятно,  отнюдь  не  следует  преувеличивать  роли  семи¬
нарии  в  жизни  Мамина  в  этом  последнем  отношении.  Нельзя
упускать  из  виду  показаний  самого  Мамина  в  «Чертах  из  жизни
Пепко»,  как  он  уже  много  позднее,  в  Петербурге,  мучился  над
техникой  писательского  дела,  а  также  свидетельства  его  первой
жены  М.  Я.  Алексеевой  (относительно  екатеринбургского  периода):
«У  Дмитрия  Наркисовича  в  языке  был  сначала  большой  недо¬
статок,—его  периоды  были  длиннейшие,  выражения  семинар¬
ские»*).  Alma  mater  Мамина-Сибиряка,  очевидно,  даже  к  тому
положительному,  чему  она  его  научила,  прибавляла  нёчто  такое,
от  чего  нужно  было  потом  освобождаться  путем  длительной  и
упорной  работы.
 У  ■  <
 В  речи-некрологе  памяти  Мамина-Сибиряка  Серебренников
говорил,  что  в  формировании  мировоззрения  писателя  Пермская
духовная  семинария  сыграла  более  важную  роль,  чем  Медико¬
хирургическая  академия  и  университет.  Сам  Мамин  также  заяв¬
лял  знакомым,  что  Пермская  семинария  дала  ему  больше,  чем
могли  бы  дать  университет  и  академия.
 В  то  же  время  Мамин  в  своей  юношеской  переписке  и
в  позднейшем  черновом  наброске  «Записок  семинариста»  («Очерки
современной  бурсы»)  дал  гневную  и  беспощадную  оценку  всей
системы  семинарского  воспитания  и  жизни:  «Я  убежден,  что
семинаристы  гибнут,  как  мухи,  именно  потому,  что  они  с  детства
 *)  А.  И.  Шубин.  „Д.  Н.~Мамин  в  Екатеринбурге"  в  книге  „Воспомина¬
ния  о  Д.  Н.  Мамине-Сибиряке“ 	>  ■  .
 230

йбпадаюФ  в  казарменную,  каторжную  обстановку.  Й  знаю  Дёсйткл
сильных  людей,  которые  погибли  в  этой  обстановке...  Бурса-
это  специальная  и  исключительная  форма  борьбы  за  существо¬
вание,  которая  в  последнее  время  приняла  зловеще-обострив-
шиеся  формы,  потому  что  ее  час  пробил,  и  она  должна  уступить
место  более  новым  формам...  Бурса  —это  старый  пень,  давно
гнилой  внутри,  который  держится  прямо  благодаря  преданию  и
привычке  русского  человека  ко  всякой  гадости...  Нужно  было
много  лет,  много  страшного  труда,  чтобы  вытравить  все  то  зло,
которое  было  вынесено  мною  из  бурсы...  Время  бурсы  миновало,
ее  историческая  роль  миновала,  и  ее  пора  так  же  сдать  в  архив,
в  назидание  потомству,  как  сданы  крепостное  право,  старые  суды..
Единственный  выход,  по  которому  неизбежно  и  должно  пойти,
это  наивозможно  скорейшее  слитие  духовных  учебных  заведений
с  гимназиями»  *). 	’
 Нет  ли  здесь  противоречия?  С  одной  стороны,  «семинария
дала  больше,  чем  университет  и  медицинская  академия»,  с  дру¬
гой  стороны,  «нужно  было  много  лет,  много  страшного  труда,
чтобы  вытравить  все  то  зло,  которое  было  вынесено  из  бурсы»
(т.  е.  из  той  же  семинарии).  Или,  может  быть,  у  Мамина  меня¬
лось  отношение  к  системе  семинарского  образования  на  разных
этапах  его  жизни?
 Нет.  Отношение  Мамина  к  семинарскому  образованию  оста¬
валось  неизменным  с  восемнадцатилетнего  возраста  до  послед¬
него  дня  его  жизни  и  всегда  было  резко  отрицательным.  Новая
маска,  надетая  на  себя  семинарией  в  связи  с  реформой  1867  года,
не  обманула  Мамина  и  не  помешала  ему  разглядеть  в  ней  гнус¬
ные  черты  обскурантизма,  ханжества,  лицемерия  и  схоластич¬
ности.  Он  считал,  что  семинария  развращает  и  губит  молодые
умы,  делает  вредное  для  народа  дело,  и  решительно  вынес  ей
самый  суровый,  самый  беспощадный  приговор.
 Но  это  совсем  не  мешало  ему  признать,  что  семинарский
период  его  жизни  явился  для  него  временем  громадного  умствен¬
ного  роста.  Ведь  этот  рост  он  вовсе  не  ставил  в  связь  с  систе¬
мой  семинарского  образования  и  воспитания,  наоборот,  он  считал
и  заявлял,  что  вырос  вопреки  всему  действию  этой  системы,
что  он  счастливо  спасся  от  угрожающей  ему  со  стороны  семи¬
нарии  духовной  гибели.  Он  ненавидел  семинарию,  но  с  благодар¬
ностью  вспоминал  свою  юношескую  пору  с  ее  благородными  иска¬
ниями  и  порывами  в  стенах  этой  самой  семинарии.
 Он  умственно  уцелел  не  только  потому,  что  имел  богатырскую
натуру,  которая  крепла  и  развивалась  под  сыпавшимися  на  нее
ударами.  Ему  помогли  уцелеть  сохранившиеся  в  семинарских
 *)  См.  сборник  „Урал*
 231

етбнйх  традиции  Могучего  общественного  двйженйя  60-х  годов,
связанные  с  идеями  крестьянской  революции,  со  славными  име¬
нами  Чернышевского  и  его  соратников.  Оно,  это,  движение,  отра¬
жало  назревшие  народные  потребности,  имело  глубоко-народный
характер,  поэтому  око  проникало  сквозь  самые  толстые  стены  и
везде  собирало  под  свои  знамена  все  мыслящее,  живое,  здоровое.
Это  движение  проникло  даже  под  мрачные  семинарские  своды  и
живым,  освежающим  воздухом  прошло  через  это  смрадное  место.
Попытки  семинарского  начальства,  опиравшиеся  на  общую  поли¬
тическую  реакцию  конца  60-х  —начала  70-х  годов,  рассеять  эту
свежую  атмосферу,  имели  '  только  внешний  и  кажущийся  успех.
Они  загнали  движение  внутрь,  но  отнюдь  не  уничтожили  его
глубокого  действия.  Эти  попытки  были  бессильны  погасить  дух
страстной  критики  и  протеста,  который,  как  мы  видели,  прояв¬
лялся  даже  в  «духовных  вертоградах»  в  разнообразных  и  выра¬
зительных  формах.  Этот  освежающий  дух  обвеял  и  юношу
Мамина,  задыхавшегося  в  смраде  семинарского  болота,  углубил
его  здоровое  дыхание  и  насытил  мысль  духом  критики  и  про¬
теста.  Мамин  на'чал  с  отрицания  жизни  и  быта  семинарии,  но
вскоре  поднялся  до  осуждения  всей  социально-политической  си¬
стемы  в  целом,  как  неразумной  и  несовместимой  с  требованиями
подлинно  человеческой  жизни.
 Мамин  не  сделал  из  этой  критики  революционных  выводов,
не  поставил  главной  и  основной  задачей  своей  жизни  мобилиза¬
цию  народных  масс  на  борьбу  с  самодержавно-полицейским
режимом.  Тут,  несомненно,  сказался  спад  революционной  волны,
наметившийся  в  конце  шестидесятых  годов  и  проявившийся,
между  прочим,  в  том,  что  теперь  взгляды  и  программа  Писарева
сделались  более  популярными  в  рядах  молодежи,  чем  идеи  Чер¬
нышевского. 	.1
 t
 Но  в  самом  отрицании,  овладевшем  сознанием  юноши  глу¬
боко  и  сильно,  была  великая  жизнедеятельная  сила.  Оно  помогло
Мамину  разглядеть  врагов1  и  друзей  народа,  верно  оценить  мно¬
гое  в  окружающей  жизни.  Оно  заставило  его  напряженно  всмат¬
риваться  в  те  явления,  которые  были  причиной  народных  не¬
счастий,  и  побуждало  рассказывать  о  них  другим.  Оно  воспитало
в  нем  ненависть  к  самодержавию,  насилию  и  гнету.  Оно  заста¬
вило  его  настойчиво  и  упорно  искать  путей  выхода  из  этого
полностью  отрицаемого  им  мира  к  другой,  более  разумной,  более
достойной  мыслящего  человека  жизни...
 Последние  месяцы  жизни  Мамина  в  Перми  проходят  в  со¬
стоянии  лихорадочного  нетерпения.  Он  рвется  прочь  из  стен
семинарии,  в  которой  для  него  не  оставалось.  ничего  нужного
и  ценного.  Он  весь  впереди,  в  том  большом  городе,  где  «можно
далеко  видеть  вокруг»  (подчеркнуто  самим  Маминым.  Е.  Б.),  где
 232

имеется  возможность  «получать  из  первых  рук  не  только  те  идеи
и  мысли,  какие  пропущены  нашим  правительством,  но  и  те,
которые  не  пропущены  им»  (подчеркнуто  самим  Маминым.
Е.  Б.),  где  имеются  «всевозможные  научные  пособия,  которые  при
научных  занятиях  положительно  необходимы,  —музеи,  коллекции,
кабинеты,  лаборатории,  клиники,  фабрики  и  проч.».
 Там,  в  Петербурге,  ждали  его  новые,  великие  волнения,
горести  и  муки,  но  пока  еще  он  их  не  предврхдел  и  не  хотел
о  них  думать.  Перед  ним  •  призывно  горели  огни  большого
города...
 .  '■)
 Пермская  краевая
БИБЛИОТЕКА
им.  А.М.Горыюго

СОДЕРЖАНИЕ
 Стр.
 В.  Панова  —  СЕМЬЯ  ПИРОЖКОВЫХ  —  повесть 		 .  .  3
 В.  Занадворов  —  СТИХИ 	> 	59
 Борис  Михайлов  —  СТИХИ 	.  .  .  .  • 	62
 Е.  Трутнева  —  СТИХИ 	• 	65
 Николай  Вагнер  —  МОЕ  МОРЕ  —  повесть  (окончание) 	69
 Глеб  Семенов  —  СТИХИ 	-  .  97
 Исаак 	Тройнин  —  СТИХИ 	100
 В.  Панова—  ВЕЧЕР  ТРУДНОГО 	ДНЯ  —  рассказ 	102
 А.  Лаврентьева  —  ВТОРОЙ  ВЕК  —  рассказ 	110
 Елизавета  Полонская  —  ЗАРИФА  И  ДРУГИЕ  —очерк 	Л9
 Евгений  Люфанов  —МЕМОРИАЛЬНАЯ  ДОСКА  —  очерк  .  .  .  .  130
А.  Старосельский  —  БОРИС  СИНЯВИН  И  ЕГО  ТОВАРИЩИ—
 очерк  . 	 	 141
 Проф.  Ш.  Л  Боголюбов  —  ПЕРМСКИЙ  ПЕРИОД  ЖИЗНИ
 Д. 	Н.  МАМИНА-СИБИРЯКА 	176
 MojiSTftcr:-
 Ну'/
 Редколлегия  —  Е.  Боголюбов,С.  Гинц,Р.  Имас,  М.  Коаюш.кин,  Б.  Михайлов
 Подписано  к  печати  28  апреля  1945  г. 	Формат  84Х1081/3
 Объем  14,62  печ.  л.  14,54  автор,  листов.  17,34  уч.-изд.  Изд.  №  12*
ЛБ  04497. 	Тираж  7.000. 	Цена  9  руб.
 г.  Молотов.  Тил.  Ns  8  треста  „Полиграфкнига*  ОГИЗ'а  при  СНК  РСФСР
 Заказ  №  4922

А