Г  Л-  ‘  '
 о
 о  К  '
 ПРИКАМЬЕ
 ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ  АЛЬМАНАХ
 огиз
 МОЛОТОВСКОЕ  ОБЛАСТНОЕ  ИЗДАТЕЛЬСТВО
 1944

СЕРГЕЙ  ВАСИЛЬЕВ
 На  Урале
 ВСТУПЛЕНИЕ
 Откуда  этот  ветер  смоляной?
 Откуда  этот  гордый  звук  металла,
 как  музыка  летящий  над  страной? 	,
 С  железных  гор.
 От  быстрых  рек.
 С  Урала.
 Откуда  этих  пестрых  песен  клад?
 Откуда  эти  ясные  поверья,
где  все  слова  сверкают  и  горят,
 как  светляки,  как  райской  птицы  перья? 	>
 Откуда  этот  камень-самоцвет,
то  розовый,  . 	v
 то  красный,  •••
 то  зеленый,
 запечатлевший  нежных  радуг  след,
лазурь  небес  и  блеск  волны  студеной?
 Похожая  на  вольную  струю,
откуда  эта  сабля  расписная,
готовая  проворствовать  в  бою,
неистовство  казачье,  прославляя?
 Откуда  эта  пушка-громобой? 	*
 Какой  суровый  мастер  несравненный
 свою  судьбу  сроднил  с  её  судьбой,
 вдохнув  в  металл  свой  разум  вдохновенный?
 Откуда,  он,  бывалый  человек,
 чья  жизнь  причиной  этой  пфсни  стала?
 С  железных  гор.  ’ 	/
 От  шумных  быстрых  рек.
 Кузнец  и  воин.
 Верный  сын  Урала.
 4  .  « 	3

2.  ХАРАКТЕР  У  ГОРОДА  СТРОГИЙ  ТАКОЙ
 Город  стоит,  на  широкой  реке,
 Окутанный  дымом,
 пронзённый  гудками.
Короткие  громы  встают  вдалеке
и  ^атятся  нехотя  меж  берегами.
 Бывает  гром,
 что  летит  скуля 	^
 с  какой-то.  нотой  басовой  лени.
 А  бывает  гром, 	4  '
 что  дрожит  земля
и  лошади  падают  на  колени.  ^
Приезжему  с  фронта  сперва  не  понять,
куда  он  попал
 и.куда  он  приехал:
окопную  музыку  слышит  опять
^  иль  грохот  грозы  откликается  эхом?
 Но  это  надолго.
 Один  только  миг.
 Один  только  раз  ошибется  он  шибко.
Услышит  повторный  удар  фронтовик  —
 J  и  сразу  лицо  раздвигает  улыбка-
—  Вот  это  вот  да!—.
 фротювик  говорит—
 -  Фашисту  беда  от  таких  колоколен!
 И  взор  у  солдата  Задором  горит,
й  видно,  что  парень  доволен-доволен.
 А  выстрелы  снова  гремят  над  рекой.
 И  вьется  дымок  на  лесном  горизонте.
Характер  у  города  строгий  такой—
от  фронта  вдали,  $ 	•
 а  нальба*  как  на  фроцге.
 С  ТОБОЙ  ГОВОРИТ  'ПУШКАРЬ
 Здесь  живут  уральцы-пушкари.
Гордость,  Строгость—
 Задержись,'
 ’  в  каждом  их  ответе!
 ■  (
 с  любым  поговори  \
и  узнай,  как  надо  жить  на  свете.
 —  Да,  браток,  работаем  сейчас,
скорости  хорошей  достигая.  ‘
 Потому  профессия  у  нас
сердцу  с  малолетства  дорогая.
 Дед  пушкарь  и  прадед  был  пушкарь
и  внученок  этим  же  гордится.
 Только  то,  чтЬ  делали  мы  встарь,
с  нынешйей  работой  не  сравнится.

Нынешняя  пушка  —
 чудеса!
 Эвон,  чуешь, 	/ 	^
 как  снаряд  буравит.
 Хочешь  —
 залетит  на  небеса,
хочешь  —
 землю  насквозь  продырявит.
 С  нашей  пушкой  действовать  в  бою,
сказывают,
 каждому  охота...
 А  работу  любим  мы  свою,
потому— 	.
 <  полезная  работа!
 И  опять  с  восторженным  лицом,
голос  напрягая  до  предела,
говорит  пушкарь  тебе  о  том,
как  он  любит  пушечное  дело.
 И  вот  здесь,
 * 	вдали  от  битв,
 '  v  в  тылу;
ты  постигнешь  с  чувством  удивленья,
что  такое  верность  ремеслу,
равная  успеху  наступленья.
 И,  с  трудом  спокойствие  храня,
ты  припомнишь  с  самого  начала
славную  историю  огня
грозного  оружия  Урала.
 Урал!
 Как  свежий  ветер  поутру,
шумит  его  прославленное  имя.
 Он  помогал  Великому  Петру
ружейными  богатствами  своими.
 Урал!
 Родник
 несметных  русских  сил.
 Четыре  эт#х  буквы  прославляя,
Суворов  с  торжеством  произносил,
Кутузов  называл,  благословляя.
Уральских  пушек  седоватый  дьщ
видали  Альп  продрогшие  вершины.
 По  мерзлым  склонам,  голым  и  крутым,
стучали  гулко  кованые  шины.
 Стирая  нормы  всех  военных  карт,
•слепшие  от  вьюги,  бородаты,
их  на  руках  несли  чрез  Сен-Готард
втчаянныё  русские  солдаты.
 Уральских  пушек  слышен  голос  был
далече  от  отечества  родного.
 ©ни  когда-то  брали  Измаил,

валили  на  холмах  у  Ватерлоо.
 Колеса  их,  пространства  не  щадя,
сбивая  спесь,  внушительно  и  чинно,
ирогрохали
 по  хмурым  площадям
впервые  покоренного  Берлина.
Уральской  саблей  нехристей  рубал
Денис  Давыдов
 в  честь  родного  края.
■Уральской  ковки  солнечный  металл
играл  в  руке  Василия  Чапая.
 Отсюда, 	‘
 от  уральского  хребта
бежал  Колчак,  разбойник  и  меняла,  '
и  каждая  уральская,  верста
его  кровавый  след  запоминала.
 Мы  долго  будем  в  памяти  беречь,
как  под  Смоленском,
 в  утреннем  <  тумане
прямой  наводкой  сыпали  картечь
кунгурцы,
 .  кудымкарцы,
 чусовляне.
 Урал!  Урал!
 Недаром  пушкари
гордятся  родословной,  как  победой.
Остановись,
 с  любым  поговори  —
и  не  уснешь  до  самой  до  зари,
взволнованный  вечернею  беседой.
 4. 	ПО  РЕКЕ  ПЛЫВЕТ  БАРЖА
 Крытый  солнца  позолотой  г
гбнит  легкий  катерок.
 Катерку  "с  большой  охотой
помогает  ветерок.
 А  навстречу  катерочку,
над  волною  ворожа,
за  буксиром  в  одйночку
не  спеша  ползет  баржа.  ,  :  ,
 А  за  черной  за  баржою
в  три  сажейи  шириною,
долиной  на  полверсты
чередом  идут  плоты.
 Тяжело  буксиру,  трудно,
гулевой  волне  вдогон
тащит  маленькое  .  судно
сразу;  может,.  тыщу  4-онн.
 И  чего  тут  только  нету!

Словно  странник-великан
много  дней  гулял  по  свету
й  находки  клал  в  карман.
 Лом  чугунный,
 лом  железный,
драгоценный  лом  стальной.
 По  причине  неизвестной
якорь  сломанный,  кривой,
паровозные  колеса,
отслужившие  свой  срок,
ствол  пожарного  насоса,
перебитый  поперек,
две  рессоры  ржавой  масти
старика-грузсчика,
развалившийся  на  части
полукруг  маховика,
обод,  погнутый  и  жалкий,
извлеченный  из  золы,
лемеха,
 кронштейны,
 'балки,
 одряхлевшие  валы,
с  расщеплёнными  боками
паровой  котел  худой,
танки  с  белыми  крестами,
с  развороченной  броней.
 Все  заводу  пригодится,
 все  пойдет  на  переплав,
 все  в  орудья  превратится,  ’  —
 снова  грозной  силой  став.
 '  Чародей—завод  прожорлив,
виснет  зарево  над  ним.  •
 День  и  ночь  в  кщйгичыом  горле
.  смоляной  клокочет  дым.
Многотрубный,
 коренастый,
 тучей  вставший  над  рекой,
огнедышащий,
 горластый,
 потерявший  сон-покой,
пожирающий  бессчетно
уголь,
 нефть,
 еловый  лес,
злые,  дымные  полотна
протянувший  до  небес,  ,
льющий,
 плавящий,
 кующий,
 "  грому  родственник  прямой,

он  живет,  как  мастер  сущий,  .
трудной  жизнью  тыловой!
 Но  чего  б  он  ни  присвоил
и  чего  б  не  сжег  в  огне,—
в  самый  краткий  срок  е  лихвою-
возвращается  стране.
 /
 /
 5. 	МЕТАЛЛ  КИПИТ  И  ЛЬЕТСЯ
 Вот  берет  магнит-лебедка
щепоть  лома  в  тонну  весом
и  несет  свою  находку
с  хищным,.
 жадным  интересом.
Вот  плывет, 	'
 вот  повисает,
на  мгновение  помешкав,
и  звенящий  груз  бросает
з  мульду—круглую  трлежку.
 У  тележки  —нрав  серьезный,  л
так  сказать,  не  нрав,  а  норов,  —
катит  мульда  с  песней  грозной
в  печь  без  лишних  разговоров.
Лезет  му  льда-к  чорту  в  душу,
а  за  ней  десяток  цугом—
и  порожние)  наружу
возвращаются  с  испугом.
Побывать  в  печи  —не  шутка,
неприглядная  картина:
как  в  аду  красно  и.  жутко
и  до  ужаса  пустынно.
 Гаснет  звуков  перепалка.
Кран^магнит  давно  в  отставке.
Быстро  кончилась  завалка,
наступает  время  плавки,
г  Не  создаст  воображенье,
не  раскроет  описанье 	.,
 это  страшное  брожень^  .
это  злое  клокотанье.
 Как  живой  металл  бормочет!
Презирая  муки  плавки,
 ;  он  из  твердого  не  хоч^т
снова  стать,  послушно—мягким»
Но  в  печи  температура
душит,
 давит,
 наступает—  *
 и  железная  натура 	1
 .  постепенно  уступает-.

Гордый  якорь  уж  не  якорь,
весь  поник  с  тоской  немою,
будто  он  вовек  не  брякал
толстой  цепью  за  кормою.
 Может  быть,  еще  минута
и  печальный  миг  настанет  —
всхлипнет  якорь  почему-то
и  его  совсем  не  станет.
 Потеряет  якорь  имя,
захлебнется  пузырями
и  смешается  с  другими
обреченными  друзьями.
 И  начнет  ,  бурлить  по  кругу,
все  стремительней  и  пуще,
взвихрив  огненную  вьюгу,
вулканическая  гуща.
 Не  дыша  стоишь  в  молчанье,
если  видишь  ты  впервые
v3to  мёртвое  качанье,
эти  волны  неживые.
 А  вокруг  —
 июль  сверкает.
 Говор.
 'Радость.
 Воскресенье.
 Люди  ждут  и  ’  наблюдают
смертоносное  кипенье.
 Людям  нужёй  дозареза
этот  кладезь  гневной  лавы.
 /
 Люди  будут  из  железа
делать  памятники  славы.
 Солнце  село.
 Даль  поблекла.
 Час  пришел,
 пора  настала  —
вырывается  из  пекла
голос  пленника-металла.
 Кто-то  властною  рукою
 где-то,  что-то  отодвинул,— 	4
 и  пошел,
 ударил,
 хлынул
 огнепад  струей  крутою.
 Как  неопытному  глазу
разглядеть  струю  такую
искрометно-огневую,
ослепляющую  сразу!  ?
 Даже  дрожь  бежит  по  коже
(как  поэту  жить  не  мучась!),
с  чем  сравнить,  чтоб  было  схоже,

эту  яркость,
 эту  жгучесть!  ?
 С  крепкой  удалью  народной,
с  боевой  порукой  братской,
с  хлесткой  песнею  походной,
с  русской  доблестью  солдатской.
 С  жаркой  кровью  в  'наших  жилах
с  нашей  дерзостью  извечной,
с  нашей  славой,  с  нашей  силой,
с.  нашей  верой  бесконечней.
 С  твердой  волей  человека,
чьи  дела  и  думы  стали,
сокровенным  чувством  века,
блеском  солнца,  зеоном  стали.
 Кто  идет  в  огне  и  дыме
с  нами  вместе  неразлучно,
чье  торжественное  имя
с  чистой  сталью  так  созвучно!
 6. 	САМОЕ  ГЛАВНОЕ-СТВОЛ!
 Ушки  прошу  держать  на  макушке
о  чем  бы  я  речь  ни  вел.
 Самая  главная  часть  у  пушки
это,  конечно,  ствол.
 *  Пушка,
 считай,
 без  ствола  не  штука,
как  лук  без  струны-тетивы,
как  боевой  барабан,  без  звука,
как  всадник  без  головы.
 Каждой  детали  —
 своя  дорога,
 свой  на  пути  приют. 	г
 Посмотрим,  однако,  на  дело  строго,
как  этот  ствол  куют.  ^
 Падает  вниз  громовержец-молот,  у
зол  и,.как  бык,  мордаст.
 Пощады  никто  у  него  не  молит,
он(  все  равно  не  даст.
 Любо  смотреть,
 I 	как  одним  ударом  „
 сводится  толщь  на-нет..
 Стонет  болванка,
 плюёт  нагаром,
вытягивает  хребет.
 Там,  где  горбатое  было  место  —
гладь  возникает  вдруг., 	.
 Так  разминают  тугое  тесто
сильным  нажимом  рук.

Лобко,
 уверенно,
 точно,’
 быстро,
 •множество  раз  подряд.
 Только  белесые  брызги-искры
вместо  свечей  горят.
 А  в  ковочной  —
 ветер  горячий  злится.
 Чад.
 Духота.
 Жара.
 Людям  хочется  окатиться
попросту  из  ведра.
 Стоишь  в  рубахе  в  одной,  исподней,
а  кажется,  что  в  дохе.
 Так  же,  наверно,  стоят  в  прерюподией,
каясь  в  своем  грехе.
 И  диву  даешься,  с  каким  терпеньем
люди  весь  день  куют.
 Мало  терпенья  —
 с  ожесточеньем
песни  еще  поют.
 Нет,  не  горька  им  исчадья  чаша.
 Они  на  .войне.  Бойцы.*
 Вот  они,
 гордость  и  совесть  наша,—
уральские  кузнецы!
 Вот  она,
 нация  мировая,
люди,  что  бьют  сплеча,
ливнем  осколочным  накрывая
Гитлера-палача.
 Вон,  как  один  из  них,
 с  виду  кроткий,
 весело,
 напрямик,
 в  насквозь  промокшей  косоворотке
действует  в  этот  миг.
 Ловит  пылающую  болванку
и  набок  ее  кладет.
 Так  бронебойщик  навстречу  танку
один-на-один  идет.
 Будет  немедленно  ствол  откован
и  двинется  к  мастерам
и  каждым  в  отдельности  облюбован,
станет  казист  и  прям.
 И,  может  быть,  будет  еще  удобно,  4
 после  когда-нибудь,
 легким  стихом  описать  подробно

весь  его  долгий  путь.
 .Как'  закаляют,
 как  выпрямляют,  '
ведут  на  цепях  под  уздцы,
как  исступленно’  его  строгают
с  разных  сторон  резцы.
 Как  с  ястребиным  упрямством  сверла
лезут  в  нутро  винтом,
как  в  перегретом  и  дымном  горле
долго  першит  потом.
 Как  его  гладят,
 '  качают,
 вертят,
 ставят  затем  на  дыбы, 	'
 как  по  стальному  каналу  смерти
тянет  змею  резьбы.
 Как  он  прямой,
 маслянистый,
 4 	,чистый,
 бурям  наперекор,
светлый,
 ликующий'  ^ 	(
 и  плечистый
 идет,  наконец,  на  сбор.
 7. 	ПУШКА  ДОЛЖНА  ПЕТЬ!
 Радостный  говор  стали 	>
 ,  звонок,  как  на  торгу.
 Сходятся  все  детали 	г
 в  сборочном,  на  кругу.
 Здесь  и  светло,  и  гулко.
 Жить  не  охота  врозь.
 Прочно  ложится  люлька
'  на  боевую  ось.
 Впредь  никакая  тряска.
пушечке  не  страшна.
 Масляная  салазка
в  люльку  погружена.
 Тесно,
 надежно,
 ■  туго
 ствол  на  нее  надет.
Держат  они,  друг  друга
.  ‘  .  так  же,  как  их—лафет.
Накрейко  все  приперто,
начисто,  до  конца.
Прочность  такого  сорта
не  подведет  бойца.
 Но;й<тоб  огневого  вала

сила  была  грозна,—
прочности  пушке  мало,
ей  .  точность  еще  нужна.  .
 И  снова  кипит  работа¬
ло  тонкости,  до  мечты
подъема  и  поворота
доводятся  все  винты.
 Работа  —
 над  каждой  гранью,
над  каждой  резьбой  внутри.
 С  пристрастием,
 со  стараньем
трудятся  пушкари.
 Работают-  дружно,  рьяно,
как  будто  в  листах  брони
не  пушку,
 а  фортепьяно
настраивают  они.
 И  кажется  в  этом  раже:
попробуй,  людей  спроси  —
и  люди  тебё;  покажут,  '
где  «до»  прозвучит,
 где  «си».
 Црочнссть  —
 чтоб  без  износа
сыпало  дуло  жар.
 Точность  —
 чтоб  даже  носа
не  подточил  комар!
 Чтоб  круче,
 быстрое,
 дальше
 тяжелый  снаряд  летел,
чтоб  голос  его  без  фальши
в  холодной  ночи  звенел.
'Чтоб  пушка  жила  и  пела,
чтоб  даже  не  застил  дым
угол  того  прицела,
 /
 который  необходим!
 8. 	НА  МИРНОЙ  ТРАВЕ  ПОЛИГОНА
 бегодня  особенно  тих  и  печален
уральский  закат  над  вершинами  бора.
Певучие  звуки'дневных  наковален
расплавились  в  море  цветного  набора.
 Как  редок  он  здесь,  этот  час
 безмятежный!
 Дритйх  зачарованный  труженики-город.
 '  •. 	-  •*  ' 	Л 	Л  < 	*

Н©  вдруг  заколдованный
 воздух  прибрежный
 качнулся,  немыслимой  силой  распорот.
Теперь  уже  громы  помчатся  с  разгону,
хоть  уши  зажми,  хоть  шепчи  заклинанья.
На  мирной;  на  влажной  траве  полигона
опять  и  опять  начались  испытанья/
 —  Еще  раз!  Еще  раз!  —
 хмельной,  потрясенный
кричу  я  во  тьме  пушкарю  молодому,
 *  Кричу  и  бегу  по  дорожке  бетонной
навстречу  летящему  новому  грому.
 Удар  за  ударом,
 удар  за  ударом.
 Впиваются  в  небо  тугие  спирали.
 Нет,  в  песнях  Урал  прославляют  .  недаром,
недаром  несется  молва  об  Урале!
 \  .Еще  раз!  Еще'раз!  —
 Удары  крепчают.
 Один  одного  тяжелее  и  тверже.
 За  Керчью,  под  Яссами  нам  отвечает.
Ответы  грохочут  под  древнею  Оршей.
 С  Урала  на  Запад  летят  эшелоны,
груженные  страшным  стальным  урожаем  —
приветливым  словом,  глубоким  поклоном,
с  великой  надеждой  мы  их  провожаем.
Гремит  перекличка  широкого  боя.
Окрестности  неба  в  багровом  покрове.
 Лихой  «бог  войны»  с  огневой  бородою
нахмурил  суровые,  дымные  брови...
 _  Урал,  город  Н.
 0
 /  ■

СЕРГЕЙ  СПАССКИЙ
 v  KAMA 	.  '
 Дружбой  верною  и  долгою
я  за  век  тревожный  свой
связан  был  с  могучей  Волгою,
с  полноводного  Невой.
 Вопрошая  дни  грядущие,
коротал  я  вечера
под  каштановою  кущею
у  поспешного  Днепра.  \
 И,  смотря  сквозь  воздух  розовый,
пил  таинственный-покой 	>  '
 в  роще  блещущей  березовой
над  задумчивой  Окой.
 И  окольною  дорогою
мне  теперь  пришла  пора
до  тебя  добраться,  строгая,
 Волги  смуглая  сестра.
 Кама,  Кама,  гладь  глубинная,
ты  спокойна  и  горда. 	^
 Тихо  дышит  голубиная,
сизая  твоя  вода.
 Не!  шутливой,  не  беспечною,
без  шумливой  суеты*
 Кама,  труженицей  вечною
представляешься  мне  ты.
 Горы  высятся  над  водами,
сосен  бронзовых  леса.  .
 Над  бессонными  заводами 	\
 вздулись  дымов  паруса.
 И  скользят  в  струистом  лепете- 	л
 :  отбегающей  волны

пароходы,  словно  лебеди,
барж  надежных  табуны.
 Ты  подчас  бываешь  хмурого,
думу  древнюю  тая,
оудто  ржавчиною  бурою
грудь  покроется  твоя.
 Но  отходит  туча  мрачная,
не  к  лицу  тебе  тоска,  *
откровенная,  прозрачная*
дружелюбная  река.
 Кама,  свет  ты  мой  теперешний,
я  за  свой  нелегкий  век
с  нежностью  'запомнил  бережной
много  славных  русских  рек.
 И  с  любовью  нерастраченной,
с  неисчерпанной  душой
я  стою  сейчас  охваченный
тишиной  твоей  большой.
 И  весну  всем  сердцем  празднуя
на  высоком  берегу,
на  тебя,  моя  прекрасная!  <
наглядеться  не  могу.

ND
 ВАСИЛИЙ  КАМЕНСКИЙ
ПОБЕДА  БУДЕТ  ЗА  НАМИ!
 Час  испытаний—
тяжкий  год.
 В  опасности
 любимая  страна:
 Зловещий  враг 	. 	ч
 ползет  в  поход
и  путь  его  —
война.
 Враг  жаждет  крови.
 Враг  у  врат.
 Не  пустим!
 Не  дадим!
 Сражайся,  друг,
 сражайся,  брат,
победа  впереди.
 Мы  знаем  силу,
свою  мощь,
закалку  верной  стали.
 И  с  нами  каш
 великий  вождь,
 наш  полководец  Сталин.
 Полки  идут,
 врагов  громя,
 от  севера  до  юга.
 А  в  небе  соколы  гремят
как'  будто
 в  небе  вьюга. 	...  .. 	,
 А  там,  на  зыбкйх
на  морях,
взреэая  хлес:
оберегают  корабли
страны  своей
Грохочет  гроз
 военный  гром. 	:  в  •
 Мы  охраняемы  кругом;  ^ 	~  '
 весь  наш  народ 	л
 в  борьбе  един,
семья  одна,
 как  отчий  дом,
 V7
 \

и  сердце  обще©  в  груди,
непобедимо  храброе.
 Могуч  отец.
 Могуч  народ.
 И  дело  наше  правое.
 В  тревожный  этот
грозный  час
готовы  все,
 от  мала  до  велика,
отдать  и  жизнь
 за  родину  свою.
 Мы  победим!
 Эй,  берегись,  ты,
гитлерская  клика!
 Как  гордо  славится
 бессмертие  народа,
так  Родины  светла
 чудесная  свобода.
 Как  крепко  держим
 сталинское  знамя,—
так  навсегда
 победы  торжество
останется  за  нами.
 Из  цикла  «КАМА»
 1. 	МОЛОТОВ
 Вот  где  люди  —
 шумно,  людно!
Торжествует  город  Молотов
на  высоком  берегу  '
и  глядит-не  наглядится
на  широкую  водицу,
на  любимую  реку.
 Славный  город
счастьем  горд,
 что  живет  на  Каме,
и  всегда  его  простор
 озарен  свистками.
 Жизнь  идет  и  поет,
как  летит  самолет.
 Это  —песни  труда.
 Здесь  людская  страда
 создала  гордость  лет
на  любовь  и  расцвет'*»
 город  Молотов  славы
грядущих  побед.
 Быль  звенит
 -  на  всю  радость-реигу,

на  всю  чудо-страну.
 Вот  где  жизнь
на  крутом  берегу!
 Город  воли  вихревой,—
город  чести  боевой.
 Чувства  наши
льются  в  песне,
 льются  в  марше,—
расцветают
 дни  чудесней,
дни-краса,
 как  по  Каме  пробегают
крыловые  паруса.
 Ветер  счастья
гонит  волны,
 гонит  дни
в  златую  новь
 к  светлым  далям,  /
по  раздолью,
 по  прикамскому  приволью,
где  всегда
 нас  ждет  любовь
и  с  открытою  душой
 город  гордый  и  большой,
город  творческих  затей,
 город  доблестных  людей.
 2. 	СМОТРИШЬ  НА  КАМУ
 /
 Смотришь  на  Каму—,
сверкают  глаза:
вечно  зовет
 за  собой  бирюза.
 Так  бы  и  сел
/  на  любой  пароход
и  поехал  в  раздолье,
 в  зеленый  проход.
меж  лесных  берегов
аметистовых  гор,
м§ж  полей  и  лугов
 на  узорный  простор.
Зазвенели  б  в  душе
 васильковые  дни,
загорелись  бы  звезд
золотые  огни.
Засветились  бы  песни,
как  мир  разодет,
как  все  мы  чудесней
растем  для  побед.

Как  гордых  восторгов
врату  не  понять,
так  наших  просторов
врагу  не  отнять.
 Мы  свою  Родину,
 каждый  цветок,
озаряем  любовью,
 как  солнце  восток.
 Смотришь  на  Каму
 в  жемчужную  даль
и  чувствуешь  силу—
 '  вседружную  сталь
всеми  хранимой
 несметной  семьи
нашей  любимой,
 бессмертной  земли.
 Реченька  счастья  —
большая  вода,
нам  не  расстаться
 с  тобой  никогда.
 3. 	ЕСЛИ  КАМА  И  УРАЛ...
 Если  Кама  и  Урал,
 пароходы  и  металл—  \
'наша  быль
 и  наша  кровь,
грянем  песню  за  любовь,
 за  любовь  к  родным  горам,
к  изумрудным  берегам,
 к  людям,  что  цветут  вокруг,
что  живут  длтя  друга  друг,
 чтобы  всюду  жизнь  играла
самоцветами  Урала,
 серебром  лесных  ключей,
звонким  золотом  речей.
 Если  Кама  и  Урал,
 пароходы  и  металл  —
наша  быль
 и  наша  кровь,
грянем  славу  за  любовь,
 -  за  любовь  к  родным  горам,
к  изумрудным  берегам.

НИКОЛАЙ  ВАГНЕР
 Мое  море
 ТЕРИБЕРКА
 На  паруснике  убирали  паруса.  Тупая  корма  покачивалась  на  легкой
зыби.  Сверху,  с  перевальнрй  горы,  среди  острогрудых  рыбацких  ботов,
еще  поблескивавших  свежей.  краской,  он  казался  неповоротливым,  допо¬
топным  каким-то.  Матвей  Куим  с  усмешкой  глядел  на  парусник.
 —  ‘Откуда  и  взялся,.—проговорил  он  с  расстановкой,  —старина-мать,
вроде  как  мы  на  таких  хаживали. 	,
 Петр  молча  посмотрел  с  горы.  Губа  казалась  тесной,  как  щель.
Камень  навалился  отовсюду,  как  будто  хотел  схоронить  море  и  землю,
и  небо.  Коричн|ево-серый  на  гребне,  он  спадал  в  воду  неровными  розо¬
выми  глыбами  гранита.,  Его  покрывала  карликовая  .  береза'—каринга.
Нод'  ногами  вилась  по  земле  мохнатая  зелень  вороники.  Из  озера  на
горе,  звеня,  скатывался  ручей. 	i  (
 — 	Пошли,  что  ли,  сын:  —  сказал  Матвей  и  двинулся  вниз  к  поселку.
 Но  Петр,  все  стоял,  глядя  вокруг,  и  не  мог  наглядеться,  ч  Вода
 внизу  изгибалась  между  гор  и  зелено  блестела.  Залив—тотг  что
'  ближе..  бйгл  теперь  глазам,  казался  выше  левого  и  зеленей,  бирюзовей;
а  еще  правей,  похряз  горы,  как  змея,  ползла  к  нему  среди  изъеденных
холмов  речка.  И  она  тоже  блестела  и  зеленела,  и  такой  простор  и
тишина  тянулись  от  залива  и  дальних  хребтов,  что  Петру  хотелось
петь.  Но  он  молчал.
 Близ  устья  реки  Матвей  остановился,  и  Петр  догнал  его.  Вода
в  реке  ’была  безмерно  светла;  ракуша  виднелась  на  дне,  корич¬
нево-красный  камень  и  песок.  Озираясь  по  сторонам,  плыла  нерпа.
 — 	Ну  и  промысел  осегодь;  —сказал  Матвей  и  присел  на  камень.
 — 	Ноне  вам,  молодым,  потеха:  годы  такого  промысла  не  было.
 Петр  присел  рядом  с  отцом,  подумал:
 «По  морю  томится,  то  ли  былое  вспомнил».
 Шел  Матвею  шестьдесят  второй  год,  но  был  он  еще  в  цвету  и  силе.
Никто  не  поверил  бы,  глядя  на  него,  что  -полвека  рыбацких  лет  —от
зуйка  к  капитану,  —штормов,  бед,  сотен  тонн  рыбы,  смертельной  уста¬
лости,  гибели  друзей,  уносимых  морем,  удачи  и  всяческих  ловецких
забот—осталось  позади.
 Были  теперь  у  Матвея  Куима  и  рыжая  борода,  подстриженная
в  кружок,  волосычтоже  в  кружок,  черные,  длинные,  напуском  на  шею,
'  и  желтос&дая  прядь  у  лба.
 \
 21

Были  у  Матвея  два  сына  —  Варнава  и  Петр  —и  внучка  от  старшего,
Варнавы  и  Веры,  дочери  Феклы  Пернатовой.  Названа  внучка  была
Параскевой,  но  никто  по  всей  Териберке  не  называл  ее,  темноглазую,
иначе,  как  Пашей  —  Пташкою.  Ходил  Варнава  старпомом  по  Бареыцовым
водам,  тралил  рыбу,  вместе  с  женой  квартировал  в  Мурманске-городе,
и  только  Петр  да  внучка  жили  в  его,  Матвея,  и  Марфином  доме.
 —<  Рассольный  климат  у  нас,  —сказал  Матвей,  —соль  глаза  мне
съела.  А  то  ввек  не  ушел  бы  с  промысла.
 — 	Годы,  отец!  —сказал  Петр:  —бот—не  ивняка.  На  боту  легче  рабо¬
тать.  Вон  он,  парусник,  невидаль  просто!  Открыт  весь  ветрам  и  волне  —
много  ль  на  нем  находишься?..
 — 	Хаживали,  —сказал  отец.—Ясно  —бот  не  шняка:  страда  рыбацкая
 на  парусной  посуде.  Волна  бьет  с  кормы  и  носа,  и  рыбак  весь  в  пене,
с  головы  до  ног  течет,  ветер  лицо  ест  —укрыться  негде,  а  соль  на  лице)
что  маска. 	7
 И  сразу  припомнилось  Матвею  былое,  неизбывное,  рыбацкое  горе.
Волна  бьет  с  кормы,  и  -ничто  не  спасет  рыбака.  Ни  куртка  —  «маслянка»,
нр!  «буксы»—широкие!  штаны,  ни  «бахилы»  на  ногах.  Ветер  ледянит
воду;  лед  нарастает,  как  обшлага  на  рукавах;  ледяной  трос  режет
руки;  волна  валит  на  бок  шняку  —парусник.  Держись,  рыбак,  пока
не  снесло,  в  море!  И  упустить  троса  нельзя,  на  котором  на  длинных
удах  трепещет  уловленная  треска:  рыбу  потерять  жалко!  Ясно:  бот—не
шняка;  мотор—не  парус;  руки  —не  лебедка!..
 — 	Эх,  и  была  работа!  —говорит  Матвей  и  глядит  на  рыбацкий  посе¬
лок,  что  лежит  у  реки  со  своими  новыми  избами,  магазинами,  цер¬
ковью,  переделанной  под  клуб,  «факторией»  -^бывшей  рындинской,
купеческой,  с  ее  засольными  цехами.
 — 	Пойдем,  отец!  —говорит  Петр.  —Мать,  поди,  ждет,  а  еще  собрание
 ненче.  Пойдем  —погляди,  доходы  наши  послушаешь:  хорошо  ль  рабо¬
тали? 	.
 Но  Матвею  не  хочется  двигаться  с  места.  Карбас  лениво  плещется
у  берега,  и  оконные  стекла  в  домах  поблескивают  от  солнца,  что
зеркала.
 — 	Э-эх,  Териберка!  —  говорит  он  со  вздохом.^-Душа  ты  наша,  рыбац¬
кая  родина.
 ПЕТР  КУИМ
 ^  В  этот  вечер  на  Териберке  подсчитывали  доходы.
 —  Одно  слово  —  сезон!—говорили  старики.
 Они  были  довол^ы  трудами  рук  своих  и  рук  сыновей  и  внуков.
И  рыбы  на  зиму  поосталось  вдосталь,  и  госпоставки  изрядно  были
перевыполнены,  и  кредитки  добро  пощелкивали  под  грубыми  рыбачьими
пальцами.
 Матвей  Куим,  почетно  восседавший  на  всетериберском  рыбацком
собрании,  положив  стариковский  поклон-привет  рыбакам,  сказал:
 —  Ноне  рыбы,  как  иногодь  не  бывало.  Просто  шквалом  рыба  шла.
Упромыслили  несхуда  —  с  добра  сработали.  Доходный  сезон  осегодь,  и
я  этак  пораскинул—пора  б  нам  и  для'  радостей  наших  раскошелиться.
Работать  работаем,  а  как  где  отдохнуть,  собраться—просто  теснот  Чтв
 22

это  клуб  наш?  Такой  ли  клуб  для  молодцов  наших  должен  быть?
И  нече  нам  жаться  да  жалиться.  Сезона,  как  осегодь,  когда  теперь
ждать:  годы  такого  не  видывали!  Разве,  что  перед  германской  уловы
схожие  были.
 — 	Германскую  тож  вспомнил,  —сказал  Прохор  Ильич,  когда  Матвей
сел  на  свое  место,  положив  шапку  на  колени.  —Не  к  месту,  Матвей,
будь  не  в  зло  тебе  сказано:  доход  выводим  —веселье  надо  душе;  погля¬
дишь  округ  —полюбуешься!  А  ты  печаль  вспомнил:  мало  ль  она,  гер¬
манская,  молодцов  наших  покосила?
 —  Глаз  у  меня,  что  ль,  дурной?  —  обиделся  Куим.  —  Косо  никому,
кажись,  не  наглядел...
 И  подумал:
 «Остался  Прошка  на  нашем  берегу,  одни  усмешки  пошли».  И  вспом¬
нил  Марфу,  и  здо  разобрало  Матвея:  баба,  знать,  до  старости  беса
в  себе  носит,  будь  то  самая  хоть  примерная  да  степенная.  Кому  что,
а  ей  шутки  Прошкины  понутру  будто!
 Он  отвернулся  от  Прохора  Ильича,  обвел  воспаленным  глазом  со¬
брание.  Председатель,  ероша  рыжые  усы,  умиленно  помахивал  рукой
в  воздухе;  гул  голосов  стоял  в  правлении,  рыбаки  тоже  были
умилены  и  добрым  доходом  за  пройденный  без  потерь  людских
год,  и  хлестким  словом  Матвея.  И  впрямь  не  к  месту  териберцам  было
тесниться  в  таком  помещении.  Что  это  за  клуб?  Вон  в  Мурманске  —
городе  кто  бывал,  знает:  клуб  водника—это  домина.
 Председатель,  все  еще  помахивая  рукой,  вдруг  сказал,  громко,  как
на  море:
 — 	Слово  даем  стахановцу  моря,  бригадиру  нашей  «Девятки»,
а  «Девятка»  —ока  ноне,  что  к  лони  *,  на  первом  месте  идет.  Петру  Куиму
даем  слово!
 Шстр  встал  нахмурившись,  усмешка  покривила  губы,  подернула
прищуренные  глаза.  Но  чем  да/^ыпе  говорил  он,  тем  озорней  играла
усмешка.
 — 	Не  плохо  оно,  конечно,  поработали,  ловцы  у  нас  боевики  —  мор¬
ские  ястреба,  можно  сказать!  И  доходы  знатные,  далеко  ль  ходить?
Оно  и  как  в  песне  у  нас  поется:  «Пьем  не  с  полрюмочки,  а  с  полу¬
ведра:»  Вот  Бережных  Ссливак.  «Семерка»  его  —бет,  быстрее  нет.
Далеко  в  море  ходит  —километра  три,  гляди,  от  берега  отойдет.  С  рыбой
завсегда!  Уловы,  что  надо:  все  дно  в  рыбе  по  щиколодху.  Или  на
«Молодежном»  Семерной-  Вася—тоже  ловец  крепкий!  Или  Вадим  Петро¬
вича,  возьмем  —на  втором  месте  по  Териберке^Да  и  мы.  что  греха
таить?  Вез  сельди,  скажу,  к  столу  не  садимся.
 — 	А  что  —  мало  что  ль  упромыслили?  —  спросил  Вадим  Петров,  ловец
не  в  малых  годах,  с  у  выгнутыми  как  дуга  плечами,  с  бородой  рыжей
по  грудь.
 — 	За  тобой  не  угнались,  то  и  заносишь!  —поддержал  Семерной.
 — 	Да,  не  угнались,  Вася,  что  и  говорить!—сказал  Петр.  —Где  же
угнались?  Сто  и  одна  процента  на  круг  по  сезону.
 — 	Куимов  род  —ловцы  руки  первой!  —пробубнил  Бережных.—Гляди,
перегоним!
 ::)  лони—прошлый  год  (местн.)

ь
 — 	Не  перегонишь,—уверенно  сказал  Петр.—Куимов  род,  он—и  то
сказать  —верно*  не  лыком  шит.  Вон  и  батя  сидит—ловцом  не  из  пло¬
хих  был.  Оно  и  нам  не  тянуться  приказано:  по  наследству  и
наследник.
 — 	Славу  себе  нагоняешь,  Петя!—крцкнул  кто-то  из  задних  рядов.—
Портрета,  знать,  мало,  что  в  клубе  В|исит.
 — 	Портрет  на  всю  Териберку  виден,  —сказал  Семерной.  —Не  плох
ловец—не  замажешь.
 — 	Славу  нагоняет,—повторил  кто-то.
 — 	Вот  опять  о  славе!  —сказал  Петр,  и  глаза  его  метнулись  жо  со¬
бранию.—И  песню  опять  припомню  тебе,  тезка  ты  мой,  Петенек  Самойлов!
.Что  по  углам  тулишься?  Говоришь  —глаза  показывай.  А  то,  чего  глаз
не  кажешь,  из-за  спин  голосуешь?  О  славе  той  по  песне:  «Хороши  наши
ребята,  только  славушка  худа!»  Вот  оно  и  у  нас  так.
 — 	Ты,  Петя,  к  долу  ближей  держись!  —’  заметил  председатель.
 — 	Я,  Филипп  Серапионыч,  и  то  к  делу  держусь,  дай  сказать,  —»о-
высил  голос  Петр,  и  все  приумолкли  —так  крепок  был  голос.
 — 	Ястребок,  —прошептал  Матвей,  —что  на  море  говорит—коман¬
дует.
 — 	Я  без  дела  не'  мастак  'языком  трепать,—  продолжал'  Петр.—Что
бога  гнеЕить  —как  старики  на!ши  определяют:  улов  да  «доход
сей  год—мировой!  От  добра  добра  не  ищи.  И  славу  нам  подымать  не
для  чего!  Выше  своей  славы  не  взлететь—жар  поземный  по  небу  не
раздуешь.  Семерной  или  Бережных  тоже  не  мимо  славы  идут.  Треиать
имена  такие  даром  нечего!  Слава  их  —что  сокол  в  небе.  А  только  скажу,
не  отопрусь:  эту  славу  в  три-девять  раз  поднять  можно!
 — 	А,  ну,  как?—крикнул  кто-то,  не-^то  вопрошая,  не-то  соглашаясь
с  Куимом.
 — 	А,  ну,  так!  —сказал  Петр.—Позабыть  о  ней,  о  славе  той.  А  то  мы,
словно,  прости  ты  мне}  ‘  Серапионыч;  словно  в  море  в  этой  славе
купаемся!  А  она—не  горазд  обильна!  Я  вот  те  прямо  скажу:  отчего
с  рыбой  мы  осегодь?  Близ  берера  сельдь  шла  —оттого  и  с  рыбой.  На
сельди  бережной  она,  наша  слава,  и  держится.
 — 	На  работе  она  держится,  —не  утерпел  сказать  председатель.
 — 	А  прошлый  год?^-спросил  Петр.
 И  опять  все  замолчали,  и  Петр  сам  ответил  себ|е|  и  рыбакам;  втвед-
шим  глаза  в  сторону:
 — 	Шалишь,  брат:  работа  работой,  не  спорю,  работать  можем!
А  сельдь—сельдью!  То  оно  прошлый  год  на  круг  с  грехом  на  девяно¬
сто  девять  натянули.  До  нормы  не  дошли.'  А  почему?  Не  шла  она,
сельдь,  по-вдоль  берегу.  А  в  море  мы  за  ней  бегать,  ой,  не  хотим!
 И  вдруг  заговорил  тихо,  мягко  укладывая  слова,  душевно
как-то: 	,
 — 	Я  вот  прошлый  год  сам  куда  не  охоч  был  в  море  за  сельдью
гоняться.  Придет,  мол,  сама.  В  сводки-разведки,  просто  скажу,  не  ве¬
рил:  мудрецы,  де,  откуда  знают!  Плескался7  у  берега,  а  рыбы  нет.  И  вот
однажды  зло  разобрало—нет  да  нет  рыбы.  Пошел  в  море,  глыбко  ношел.
По  разведке—по  сводке.  И,  что.  же,  друзья  мои,—рыбы  там,  ой  же,  и
рыбы  там—косяками!  Вот  на  той  рыбе,  v  на  трех-четырех  каких  выходах,
план  свой  учетверил.  А  работа,  она,—причем  тут  работа,  али  сладе!?
 24

Он  помолчал  недолго  и  закончил:
 — 	Рыбу  в  море  промышлять  надо.  На  открытой  воде  сельдь'пере¬
хватывать.  То  же,  как  в  бою:  наступать!  С  разведкой,  значит,  и  связь
со  штабом  держать,  с  рыбной,  стало  быть,  станцией.
 — 	Опытом,  значит,  пренебрегаешь  нашим,  —сказал  кто-то  из  стариков.
 — 	Опыт  опытом,  —ответил  Петр,  —а  наукой  пренебречь  —не  те  вре¬
мена  теперь.  Может  «Девятка»  и  вышла  сой  год  от  этой  науки  на  пере¬
довое.
 — 	Комсомольцам  наука—первое!  —поддержал  председатель.
 — 	А  и  что  же,  —согласился  Петр.  —Комсомолец—он  в  передовых
итти  и  должен:  он  что  глаза,  а  глаза  завсегда  впереди  идут.  Вон,  Петруш-
ков  Федя  с  братом  на  «Леще»  ходит!  Штурвальный  на  траулере.
Уж  до  Чего  молод,  а  медальку,  сказывают,  цодцепил...
 — 	Федька,  как  ты  норовист!  —сказал  Семерной.
 — 	Ты,  слыхать,  в  засольщики  ноне  идешь,  в  инструктора,  —сказал
Бережных,  —Она  тебе,  наука,  спокоя  и  не  дает!
 — 	Солить—не  ловить!—усмехнулся  Самойлов.
 Петр  не  ответил.  Он  сел  рядом  с  отцом  и  так  же,  как  Матвей,  по¬
ложил  шапку  н&  колени.
 ..  .Когда  председатель  закрыл  собрание  и  рыбаки,  поскрипывая  но¬
венькими  сапогами,  вывалили  на  улицу,  Матвей,  выйдя  из  клуба,  ска¬
зал  сыну: 	,
 — 	Ладно,  Петруша,  говоришь.  Мы  неучи—тебе  учиться  сам  бог.
велит.  Езжай  в  Мурманск  —инструктор  из  тебя  по  засолу  толковый
выйдет:  не  все  же  шкерить  *)  да  яруса  **)  ставить!
 И,  помолчав,  усмехнулся:
 — 	А  клуб-то  решили  все  ж  возвести,  Петруша!..
 Петр  тоже  из  почтенья  помолчал  немного.
 — 	Еозведут  клуб!  На  тот  год  еще  малость  деньжат  отвалим  —с  ко¬
лонками  зал  недо  чтоб!..  А  инструктора,  отец,  из  меня  не  выйдет.
Нс-выс  боты  к  нам  идут:  знать,  я  на  тех  ботах  водителем  ходить  буду*
В  пя.тницу,  отец,  в  Мурманск  уеду;  с  правлением  договорился  —на  веди-
теля-механика  учиться  буду.
 Матвей  так  и  остановился  посреди  улицы,  уставясь  одним  своим
зрячим  глазом  на  сына.  И  Петр  заметил,  как  наливается  кровью,  дер¬
гается  отцовский  грлз.
 --  «Сейчас  пойдет,  что  не  по  его  слову...»—подумал  Петр.
 Он  приобнял  вдруг  отца,  прежде,  чем  тот  успел  оттолкнуть  ег®.
проговорил,  как  бы  между  делом:
 — 	Нам,  отец,  берег  люо,  а  без  морю  тоска  лютая:  моряки  мы!
 СОЛЬ
 ‘Как  в  прежнее  время,  все  крутилась  между  рук  и  не  давалась  Петру
астраханкй-залетка.  Вот  привелось  же  судьбе  бросить  ее  через  весь
материк,  с  юга  на  север*  Петру  Куиму  на  горе.  А  уж  его  ль  не|лх)билр$  девйи?
 Уже  подходили  они  к  дому,  отец  и  сын,  каждый  раздумывая
о  своем,  когда  Петр  сказал:
 *)  шкерить—потрошить  рыбу  (нести.)
 **)  яруса—снасть  для  ловли  трески
 26

— 	Я,  отец,  к  Василью  еще  загляну.
 Матвей  Куим  и  не  взглянул  на  сына,  словно^  и  не  расслышал.  Он
шел,  не  торопясь,  погнутый  годами  и  все  еще  крепкий.  Рыбацкая  шапка
заломлена  была  на  затылок.  Новый  брезентовый  плащ,  как  пузырь,
топорщился  на  ветру.
 — 	Пташку-то  себе  Верка  в  город  требует,  —сказал  вдруг  Матвей.—
Ты  уедешь  —убудет  семья  вовсе.
 У  отцовского  дома  Петр  повторил:
 — 	К  Василыо  я,  отец.
 — 	Чего  к  •  Семерному  делать?  —сказал  Матвей,  хмурясь.  —Вечеряет
вовсе,  матка,  поди,  с  пирогом  ждет,  остынет.
 — 	Не  остынет,  отец.
 — 	Какие  дела  ночью?  —не  уступал  отец.  —Идем,  Петруша.
 — 	Нет,  отец,  —твердо  сказал  Петр,  и  Матвей  ровно  вздрогнул,  за¬
суетился.
 — 	Да  отужинал  бы,  Петруша:  матка  обидится,  знаешь  матку-то,  пекла,
Коди*  думала  —сынка  попотчует.  Пирог-то  с  семужкой,  опосля  сходишь.
 — 	Нет,  —сказал  Петр,  —не  зови,  схожу.
 Матвей  хотел  было  рассердиться,  накричать,  но  только  рукой  мах¬
нул:  Куимова  кровь,  кобель  бешеный!
 Он  сразу  словно  ссохся,  поник,  постарел  и,  не  простясь,  пошел
к  дому.
 Петру  стало  жаль  отца.
 — 	Я  на  часок.!—крикнул  он,  сворачивая  в  сторону  брюги,*)  но  отец
уже  скрылся  в  калитке.
 .  Петр  пошел  прямо  на  ветер,  что  бил  теперь  в  лицо,  но  ветра  он
.  не  замечал:  ему  казалось  —жарко-  Он  шел  прямым  путем  к  брюге,
к  цехам  засола,  где  еще  не*  зажигали  света,  а  ему  казалось  —у  брюги
горят  огни.
 .  —  «Уйдет,  —думал  он,  —коль  огни  зажгли,  знать,  ночная  смена  при¬
была.  Уйдет!..»
 Он  подошел  ближе  и  увидел:  огни  и  в  самом  деле  светились.
Только  покачрхвались  они  не  в  цехах,  а  на  суденышке,  стоявшем  по
ту  сторону  помоста.  Он  вздохнул  свободней,  отер,  рукой  пот  на  лбу  и
вошел  в  ворота. 	'
 —  Бывшая  Рындинская!  —  сказал  себе  Петр,  —фактория!  Где  ж  она,
у  сельди  своей,'поди...
 И  увидел  свою  астраханку.
 Она  стояла  посреди  двора)  и  обтирала  руки  о  фартук.  Может  быть,
ока  не  была  красива:  по  плечо  Петру,  налитая  и  тонкая,  в  то  же  время
е  грудыо  углом,  с  глазами  'насмешливыми,  иссиня-черными,  с  тугими
губами,  за  которыми  словно  играли-поблескивали  злобные  зубы.  Но
Петру  сна  казалась  одной  среди  ессх.  Как  будто  и  не  ‘было  во  дворе
друвих  женщин,  может  быть,  и  по  всему  миру  их  не  было;  и  вот
одна  среди  всех  этих  людей  стояла  перед  ним  женщина,  стояла,  смот¬
рела  на  него  и  ухмылялась. 	I
 — 	Кончаешь,  что  ль?  —спросил  он,  подходя  к  ней.
 Она  ответила:
 *)  Брюга—помост,  к  которому  пристают  для  разгрузка  рыбы  суда  (мести.)

— 	А  тебе  что?
 — 	Ты  же  обещалась,  сказал  он,  —в  пятницу  еду.  Завтра  четверг,
хозяйЛво  свое  сдаю,  поздно  выберусь.
 — 	Ну,  и  поезжай!  —сказала  она  и  пошла,  но  Петр  с  силой  схватил
ее  за  руку.
 Она  не  вскрикнула,  лишь  повела  глазами..
 — 	Силы,  что  ль,  девать  некуда?
 — 	Некуда!  —крикнул  ей  в  лицо  Петр.
 — 	Некуда,  так  молоток  возьми  да  гвозди  в  стенку  вколачивай!—
 Ока  усмехнулась  и  зло  подразнила  Петра  плечами,  засмеялась.  —Я  тебе—
не  стена! 	*
 Она  вырвала  руку  из  руки  Петра.  И  рука,  и  вся  она  пахла  солью;
на  лице  белым  налетом  лежала  соль.
 — 	Нет!  —сказал  Петр  и  зло  усмехнулся.  —Ты  —не  стена.  Ты  —соль!
 — 	Любовь  я,  —сказала  она.  ' 	.
 — 	Любовь?  —повторил  он.
 — 	Любовь,  да  твоей  не  буду! 	’
 Из  цеха  крикнули  ей:
 — 	Мальцова!
 — 	Не  буду!  —она  помахала  пальцами  у  самого  носа  Петра.
 Из  цеха  вновь  крикнули:
 — 	Мальцова!  Любка!
 Сна  пошла  к  цеху,  не  оборачиваясь,  дразнящая,  подплясывающая;
у  деревянных  мостков  остановилась  —уже  зажигали  огни  —вскинула
головой.
 — 	Занята  я  вечер!  —крикнула  она  и  бросилась  по  мосткам  к  цехо¬
вой  двери.
 ..  .Марфа  медлила,  собирая  ужин.
 — 	Что  ж  Петюша,  —говорила  она,  —  последние  деньки  дома  не  по¬
сидит.
 Матвей  ворчал,  перебирая  край  клеенки,  покрывавшей  стол.
 -  —  Что  соколу  в  клетке?  На  то  и  парень!..  Ты,  матка,  быстрей  со¬
бирай—есть  охоз;а  —собрание,  ишь,  затянулось.  А  Пташка  где?
 — 	К  подругам  ушла.
 Марфа  все  не  вынимала  пирога,  поджидала  сына.  Самовар  давно
пыхтел  у  печи,  начищенный  до  красного  блеска.  Чашки  стыли  -на
столе,  и  старый  Мартын,  разжиревший  до  одури  на  рыбьих  потрохах,
разлегшись  на  петюшином  месте,  тараторил  песни,  ожидая  лакомого
куска  рыбы. 	!
 — 	Чтой-то,  Марфуша,  копошишься,  —вновь  сказал  Матвей,  —руки
 болят,  что  ли?  .. 	'
 — 	Не  руки  —душа,  —твердо  сказала  Марфа,  и  Матвей  подумал:
 — 	'«Твердость  у  него  маткина.  Эх,  Петруша,  любезный  сын»..  .
 Дальше  медлить  было  нельзя.  Марфа  вынула  пирог,  сдобыо  и
 рыбой  повеяло  на  Матвея.  И  враз  дрогнула  дверь:  кто-то  вошел  в'гор¬
ницу.
 — 	«Прошка,  видать!»  —подумал  Матвей,  обернулся  и  увидел  сына.
 — 	Вон  он,  желанный  твой,  к  самому  пирогу,  —нарочито  грубо  при¬
крикнул  Матвей,  но  Марфа  почуяла  в  самом  звуке  отцовского  голоса
тепло.  Ей  стало  хорошо  на»  душе  за  сына  и  за  мужа.

— 	Я  всегда  ко  времени!—крикнул  с  порога  П}етр,  скинул  брезенто-
вик  и  долго  мыл  руки  под  рукомойником,  а  мать  все  хлопотала.
 — 	«Пирог-то?  Петюша!  Остынет  пирог-то!»
 А  он  только  отшучивался,  и  голос,  казалось,  был  у  него  веселый.
 — 	Мое,,  мамка,  никуда  не  уйдет,  не  остынет...  Горяч  будет,  мамка,
мой  кусок,  завсегда  жарок  будет  да  сочен...
 Он  не  успел  еще  пройти  к  столу,  обтирая  руки  о  полотенце,  как
дверь  вновь  отворилась  и  на  пороге  показался  Прохор  Ильич.
 — 	Иду  вдоль  улицы—пирогами  пахнет!—кричал  он  с  порога:—Где
пир,  смотрю,  где  песни?  Он,  огонек  в  окне  —я  на  огонек.  Оно  и  есть  —
к  пиру  попал!
 — 	Захаживай,  гостем  желанным,  —  сказал  Матвей.
 — 	Захаживай,  Прохор  Ильич!—поддержала  Марфа  и  улыбнулась.—
Пир  не  пир,  а  пирожка  отпробуй.
 — 	Пироги,  Марфа,  твои  по  Териберке  первые.  —Прохор  быстро  сни-
■  мал  армячок,  оглядывал  горницу.—Изба  н)з  углами,  пирогами  да  душев¬
ностью  красна.  Я  к  вам  зайду  —ровно  годки  поскину,  так  оно  былым  и
'полыхнет,  а,  Матвей?  И  мы  ж  когда-то  такими  были!.'.
 Он  указал  рукой  на  Петра.  А  Петр,  между  тем,  .подняв  кота  на
руки,  усаживался  за  столи  Он  положил  Мартына  себе  на  колени,  еро¬
шил  шерсть,  чесал  у  ушей. 	,
 — 	Ой,  Мартын,  Мартын,  —смеялся  Петр,—пирог-то  какой,  пирожком
полакомимся.  Вон,  мамка,  пирог  какой  состряпала,  красота!..
 Он  был  шум!ен,  и  Матвей  все  поглядывал  на  сына  и  не  мог  решить
никак,  что  на  душе  у  него,  веселье'или  забота,  но  Марфа  уже  все
знала,  что  творится  в  душе  Петра.
 — 	«У,  вертихвостка!  —говорила  она  себе,  —даром  Петрушу  вокруг
пальца  водит.  То  и  едет  он,  чтобы  с  глаз  долой,  дай  ему,  господи,  за¬
быть  вертушку!  И  дернул  чорт  ее  с  отцом  прикатить  на  берег:  что  отец
ньяница,  ¥о  и  дочь  —вертихвостка!..»
 — 	Оно  и  хорошо,  что  едешь,—присаживаясь  к  пирогу,  шумел
Прохор  Ильич.  —Моторы  новые  придут,  аттестат  потребуют.  Знать  его»
мотор,  надобно!
 — 	Как,  не  надо!  —  смеялся  Петр.—Мотор  —сердце.
 .  —  Вон  и  Семерной  говорит  —поехал  бы!  Да  разум  его  не  пускает!
Слабо  учился,  не  то,  что  ты  —сокол!
 — 	Ему  наука  завсегда  дав^лася,  —  сказала  Марфа,  накладывая"  гостю
мирога  и  глядя  на  сына.
 — 	Ух,  пар'духовитый,  —говорил  Прохор.  —Ему  и  мотор  дается!  Что
тёбе,  Марфа,  да  тебе,  Матвей,  не  давалось?  За  какое  дело  не  возьметесь,
все  идет,  бывало!
 — 	Дело  прилежанья  требует,  —сказал  Матвей,—прилежанье  есть  —и
дело  -сбудетея!...
 — 	Верно!  Оно  так  по  пословице...  И,  забыв  пословицу,  Прохор  рас¬
катисто  засмеялся. 	-
 — 	Мальцов  это  тоже  говорит:  «На  курсы  поеду,  только  6  дочь
жристроитъ!..»
 — 	Куда  ему,  в  годах  он,—заметила  Марфа.
 — 	На  покой  ему  пор>а,—пробурчал  Матвей.
 28

— 	Ой,  не‘  говори!-вскричал  Прохор.-Это  мужик  двужильный.
 Посмотри:  работает  —пыль  летит...  что  он,  что  девка—один  яруса  мечет,
другая  —засольщицей  первой  на  берегу...  Эх,  Марфа,  ну,  и  пирог  твой:
руки  у  тебя  золотые. 	^
 — 	Ну,  что  руки!  —вспыхнула  Марфа  и  поглядела  на  мужа.
 — 	С  таким  мужиком,  как  мой,  и  руки  в  жизнь  не  сработаешь.
 Блаженная  улыбка  прошла  по  лицу  Матвея.
 — 	Уж  ты  и  скажешь,—пробурчал  он.  —Может,  и  впрямь  неплох.
 Марфа  подошла  к  Матвею  и,  ставя  перед  ним  стопку,  чуть  приоб¬
няла  сзади.
 — 	А  мотор  изучить  —изучишь,  —сказал  Прохор  Петру.  —Тебе  что!..
Пирог^то  хорош,  а,  Петя?  ...
 Но  Петр  вдруг  отодвинул  тарелку,  отложил  вилку  с  насаженным
куском  пирога.  Его  молодое,  крепкое  лицо  напряглосД,  как  будто  заме¬
тил  он  что-то,  чего  другие  не  видели,  не  слышали.  Сквозь  стекло  окна
просочился  жидкий  голос  баяна.  Еще  издалека  узнал  его  Петр,  и
теперь  он  рос,,  набирайся  удали.
 —  Семерной  гуляет!—сказал  Прохор,—Вася,  Васек!
 — 	Да  ты  пирожка  отпробуй,  —сказала  Петру  Марфа,  —скажи"  хоть,
какой  на  вкус?
 По  Петр  так  и  не  прикоснулся  к*  пирогу.  Неожиданно  громко  взре¬
вел  баян  и  оборвался  у  подоконника.  Петр  подошел  к  окну  и  выглянул
на  улицу.  У  самого  дома  при  дороге  стояла  Любовь,  Мальцова.  Она  все
разводила  руками  и  говорила  что-то,  но  что  она  говорила  Василию
Семерному,  этого  Куим  не  мог  расслышать.
 — 	Астраханка  —  чорт!—прошептал  он  сквозь  зубы  и  хотел  отойти  от
окна,  но  что-то  держало  его,  как  судно  на  тросе.  И  вдруг  он  заметил,
что  глаза  ее  глядят  на  дом  Куимов,  может  быть,  ца  окно,  за  которым
стоял  он,  Петр.  .
 — 	«Блажь  одна»,—подумал  он  и  уже  сделал  шаг  к  £толу,  все  еще
глядя  на  улицу,  но  Любовь  тоже  сделала  шаг  в  сторону  Петра  и  пома¬
нила  рукой.
 — 	'Обознался,  знать!—подумал  он  и  припал  лицом  к  стеклу.
 Но  теперь  уже  ясно  видел  Куим,  как  машет  рукой  и  манит  его
к  себе  астраханка.  Вот  она  обернула  лицо  к  Семерному,  ногой  притоп¬
нула,  крикнула  что-то,  словно  приказывая,  и  он  тож^е  стал  махать
рукой  и  манить  к  себе  Куима.
 Петр  почувствовал  испарину  на  лбу,  коротко  кивнул  головой  и  по¬
шел!  за  шапкой.  Он  долго  не  мог  найти  ее  на  стенных  гвоздях,  и  голос
Прохора  Ильича  доходил  до  него  теперь  тусклый,  как  сквозь  туман.
 На  моторы  новые  смельчаков  надо!  Ход  огромадный  у  них,  так-
то,  Петя?
 Петр  бессмысленным  взглядом  обвел  Прохора,  невпопад  как-то
сказал: 	9
 — 	Мотор—сердце!
 И  вышел,  не  прикрыв  за  собой  накрепко  двери.
 Прохор  Ильич  степенно  прошел  к  двери,  подтянул  ее  за  скобу,  на¬
глухо  закрыл,  как  бы  ненароком  заглянул  в  окно.  Там  все  еще  стояла
астраханка  рядом  с  Василием,  и  Петр  тяжелой  походкой  подходил
к  ним.
 29

Прохор  Ильич  сел  за  свое  место.  Матвей  протянул  ему  стопку
с  вином.  Они  выпили,  и  Прохор  чуть  прищелкнул  языком.
 — 	Надо  быть,  завеселимся  скоро,  с  Петром  Матвеевичем  вместях!
Что  южная  кровь,  знать,  что  северная:  никак  одинакова?  Спознается  —
еиолюбится!
 — 	Чтой  ты,  Прохор!  —строго  взглянула  на  него  Марфа.
 —  ,А  чего  ж,  —  развел  он  руками,  —на  одном  селе  живешь  —все  по¬
басенки  знаешь!
 — 	Брось  болтать,  —прохрипел  Матвей  и,  глядя  в  окно,  в  синий  его
сумрак,  подумал  с  горечью:
 — 	«Куимова  кровь!»...
 ..  .А  Петр  Куим  стоял  в  ту  пору  в  двух  шагах  от  Любови  Мальце¬
вой,  и  глаза  его  наливались  мрачным  светом,  серо-голубели.
 — 	Что  я  тебе  изнадобился?  —  спросил  он.
 Мальцова  усмехнулась,  не  глядя  на  Петра. 	^
 — 	А  так,  мимо  шли!
 Он  хотел,  было,  повернуть  -.к  дому,  рванулся,  но  она,  и  рукой  не
дотронувшись,  остановила  его  одним  движением.
 — 	Вот  что,  Васек,—  сказала  она  в  то  же  время,  обращаясь  к  Семер¬
ному,—ты  пойди-ка,  малость  пройдись  с  баяном  по  улочке.  Вон  он
в  четверг  уезжает:  мне  Петру  Матвеичу  сказать  чтой-то  нужно.
 — 	Петру  Матвеичу  дорога!—проговорил  Семерной  врастяжку,  и
нельзя  было  понять,  о  какой  именно  дороге  он  говорит.—Мы  ужо
с  дружком  двоем  по  улочке  пройдемся—кому  какое  счастье.  Эх,  ты,
баян  мой  разбаян!  Играни-ко,  полосни  по  сердцу!
 Он  взметнул  бровями,  хлопнул  рукой  по  баяну,  широко  растянул
меха  и  пошел  к  речке.
 Когда  Семерной  скрылся  за  домом,  Любовь  поглядела  в  глаза
Куима  —  глаза  были  у  нее  иссиня-черные.  Куим  тоже  поглядел  на  нее.
И  так  они  стояли  молча,  не  шевелясь,  не  размыкая  взглядов.  Словно
сруб  полыхающий  стоял  между  ними  —и  боялись  они  кромешного  этого
пламени  и  глаз  от  него  отвести  не  могли.
 СТАРИКИ
 Писем  давно  не  приходило  от  Петра,  и  Марфа  грустила.
 Зима  на  Териберке  была  необычайной.  Лицо  земли  словно  переме¬
нилось.  Горы  ощерились—куда  ни  ступи,  стояли  окрест  покрытые  бре¬
зентом,  словно  чудовища-слоны,  непривычные  рыбацкому  глазу  орудия.
Часовые  ходили  в  тулупах,  морозы  упали  пудовой  тяжестью:  таких,
казалось,  испокон  века  не  было  на  этой  земле.
 Три  раза  пролетал  над  Териберкой  самол!ет.  Снега  перемерзали  так,
что  сани  катились  с  трудом;  и  все  звенело  —и  снег,  и  лед  на  реке,  и
воздух.
 •Парни  писали  прошения.  Они  хотели  быть  добровольцами  в  армии
й  во  флоте,  но  желающих.  стать  добровольцами  было  слишком  много,
им  отвечали:  ждите—нужно  будет,  позовем.
 Старики  под  вечер  выползали  из  своих  домов,  кряхтели  под  тя¬
жестью  мороза,  шли  к  соседям  коротать  вечеру  поразузнать,  что  нового
 слышно  из  Мурманска,  куда  продвинулись  наши  части,  много  ль'  «муку-
 /
 3§

шех»  сбито'  нашими  снайперами,  удачно  ли  бомбят  наши  летчики
врага?
 Матвей  Куим  тоже  ходил  к  соседям,  слушал  новости,  крепко  при¬
правленные  людскими  домыслами,  и  мысли  о  Петре  все  острей  бере¬
дили  его  ко  многим  бедам  привыкшую  душу.
 — 	Видать,  и  мой  Петруша  подался  куда,  —  говорил  он  порой,  —ни
вести  нет!
 Он  приходил  домой.  Пташка  с  осени  жила  в  Мурманске—в  Доме
было-  пусто.  Он  глядел  на  Марфу,  на  беспокойные  руки,  которые  она
не  знала,  куда  девать,  пытался  шутить  и  тут  же  понимал,  что  слова
неуклюже,  неумно  ложатся.  Он  рассказывал  новости,  удачи  коасноармей-
цев,  о  которых  ему  приходилось  слышать  у  соседей.  Марфа  слушала,
спрашивала  даже  —будто  интересовалась,  но  в  глазах  ее  стояла  печаль
 — 	Видать  и  Петюша  наш  воюет  где,  —говорила  Марфа.
 От  Варнавы  по  началу  войны  письма  приходили  часто:  он  был  на¬
значен  старшим  помощником  капитана  на  транспорт.  Куим  гордился
успехами  старшего  сына.  Старший  помощник  на  большом  океанском
судне—легко  ли  сказать!  Но  но&ая  забота  приостудила  гордость.  Эта
забота  была  —Петр.
 Началась  финская  война,  —и  как  в  воду  канул  меньшой  сын.  Вар¬
нава  писал  о  своих  делах:  он  побывал  в  Педсамо,  был.  обстрелен.  Но  ни
словом  не  могли  порадовать  отца  и  мать  эти  письма  о  Петре.
 Марфа  все  ждала  вестей  от  Веры.  Письмо  пришло,  наконец,  с  за¬
поздавшей  датой.  В  нем  писала  Вера,  жена  Варнавы,  немногие,  уже
известные  старикам  новости  о  муже  и  больше  всего  о  Паше-Пташке,
что  лежала  в  тяжелой  болезни  в  больнице.  Письмо  было  горькое,  и
Марфа  долго  плакала  о  внучке.  Шутка  сказать—перелом  ноги,  зараже¬
ние  крови!  Она  вспомнила  щупленькую  свою  Пташку  —много  ль  крови-
то  в  ней!  Она  кляла  себя  в  том,  что  послушалась  Матвея,  отпустила
внучку  в  город;  еще  больше  плакала  Марфа  о  Петре,  потому  что  ни
слова  не  было  в  пршьме  Веры  о  Петюше.
 Подошли  весенние  месяцы.  Стояли  еще  свирепые  морозы,  и  война
оборвалась  вдруг.  И  сразу,  с  мирными  днями,  пришли  одно  за  другим
з  Териберку  три  письма  на  имя  Матвея  Куима.
 Матвей  перенял  их  у  почтаря  тайком  от  Марфы  и  понес  в  школу
узнать,  что  таится  за  их  обильными  строками.  Он  выслушал  с  мужеством*
с  каким  подобает  помору  жить,  работать,  бороться  со  смертью,  сложил
все  три  в  один  конверт,  завернул  в  платок,  спрятал  в  карман  на  груди,
»вышел  к  заливу,  сел  на  опрокинутый,  закуржевелый  карбас  и  заплакал.
 По4  вечер,  замерзший,  разбитый,  пришел  Куим  домой.  Марфа  вози-
лась  у  печи,  побрякивая  ухватом.  Матвей  тихонько,  прикрыл  за  собой
дверь,  стал  раздеваться.  Повесив  на  крюк  полушубок,  он  вспомнил,  ни-
весть  почему,  как  искал  в  ту  далеко-памятную  среду,  здесь  вот,  среди
этих  стенных  гвоздей,  рыбацкую  свою  шапку  сын  Петр,  как  вышел  он,
не  жрикрыв  3*3i  собой  двери,  и  сказал:  «Мотор-сердце».  И  злоба  к  Любови-
астраханке  наполнила  Матвея.
 — 	«Чортова  вертлюга!  Был  бы  зд^есь  Петруша,  может,  и  тоге
не  было  б!»...
 Бку  хотелось  незамеченным  зайти  за  полог,  лечь,  утониться  в  духоте
и  темноте  постели,  все  забыть,  кроме  того,  что  жило  в  этих  жисьмах,
 31

а,  главное,  не  встречать,  не  видеть  Марфиных  глаз,  которых  не  обма¬
нуть,  не  обойти..
 Но  Марфа,  казалось,  вовсе  и  не  заметила  прихода  мужа,  и  Матвей
пробрался  за  полог,  улегся.  Он  закрыл  глаза,  но  сон  бежал  от  него.
Он  силился'  все  представить  себе,  что  узнал  из  писем,  но  мысль  раз¬
бегалась,  ветвилась.  Ему  хотелось  плакать  —слезы,  казалось,  высохли
в  груди.  Он  закрыл  глаза,  лежал,  не  шевелясь,  напрягая  слух  —что
делает  там  Марфа?  —и  ничего  не  слышал.  Он  подумал  уже  —не  встать,
не  посмотреть  ли?  Он  открыл  глаза  и  увидел  рядом  с  собой  Марфу.
 Она  сидела  у  изголовья  на  табур-эте,  лоснившемся  от  времени,
смотрела  вниз,  в  угол.  Свет  из  горницы,  проникая  за  полог,  скупой,
освещал  ее  лицо,  плечи.  Она  Показалась  ему  непомерно  маленькой,  такой,
какой  только  во  снах  бывала  она  порой.  Матвей  протянул  руки  к  ее  руке.
 — 	Марфа!
 Она  не  дрогнула,  не  пошевелилась.  Ему  показалось  даже,  что  это
нс  она,  а  кто-то  другой  сказал  ему:
 — 	Говори,  что  в  письмах:  тесна  Териберка  наша  поморская—не
укроешь!
 Он  не  знал,  что  сказать  ей.  О  том  ли,  что  писал  Варнава  —и  это
было  единственно  радостно  —о  Пташке?  И  это  можно  было  двумя  сло¬
вами  высказать,  и  он  даже  начал  было:
 — 	Варнава  пишет—Паша  поправляется.  Он  ее  на  Териберку  кри-
 везть  хочет
 И  тут  ж0  осекся,  а  Марфа  вдруг  прошептала:
 — 	О  Пётзоше.
 Но  как  было  сказать  ей  о  Петюше?  И  то,  что  писал  он  сам  два
с  лрхшним  месяца  назад,  уйдя  добровольцем  на  фронт;  и  то,  что  писал
о  нем  безвестный  Фома  Алексеев:  ранен,  мол,  сын  ваш  тяжело  и  лежит
в  госпитале.  А  где  этот  госпиталь,  бог  весть!  И  штамп  на  конверте  смазан.
 А  говорить  надо:  и  верно  —тесна  Териберка.  Не  уживется  новость
в  общительном  сердце  терибержца,  от  одного  к  другому  переползет
и  докатится,  все  равно,  до  Марфы.  Солгать?  Но  ложь  не  простит  Мат¬
вею  Марфа.4  Не.  была  она,  ложь,  в  укладе  их  жизни,  не  ходила  в  по¬
чете  среди  коренных  поморов,  Матвей  вздохнул.
 — 	Что  ж,  Марфа.  Поморы  мы,  а  море  —оно  правильное,  ложи  не
любит.  Видно,  не  в  легдий  год  покинул  Териберку  нашу  Петруша.
Рацен  он,  Марфа,  зело  ранен!  Сын  наш,  Петруша  родной,  изувечен
треклятыми  финнами!  Изранен,  сын  наш  родной,  изранен,  Марфуша,
исколот...
 ВАРНАВА  КУИМ
 Вновь  зашумела  Териберка.  Новые  богатства  моря  привозили  на
берег  ловцы,  тонны  и  тонны  чешуйчатого  серебра,  тонны  мясистых
рыбьих  туш,  тонны  жирной,  целительной  тресковой  печени.  Мирный
труд  и  солнце  после  войны  и  горьких  морозов—есть  ли  участье  более
полное  на  земле,  равно  и  на  море?  Есть  ли  ощущение  жизни  более
просторное?  Есть  ли  страсть  более  властная?
 Варнава  Куим,  старший  помощник  капитана,  оставив  свой  неразво¬
ротливый  транспорт,  плыл  теперь  на  юрком  катере  в  отпуск  в  Териберку.

Он  глядел  помолодевшими,  еще  более  поголубевшими  глазами  на
берег,  на  скалы,  вспоровшие  разбег  залив,о^,  на  море.  Рядом  стояла
Вера.  Она  тоже  смотрела  н-а*  морэ  и  берег,  приобняв,  как  жердочку,  тон¬
кую  Пашеньку.  Порой  Варнава  переводил  взгляд  на  жену,  на  бледное
лицо  доченьки  —сердце,  казалось,  расширялось,  разбухало  в.  груди,  и  он
говорил,  не  находя  других  слов:
 — 	Вот  и  вместе.  Вот  и  на  Териберку!  —и.вновь  глядел  на  море.
 За  катером  тянулись  чайки,  стальной  след  ложился  за  кормой,'
Рыбацкие  боты  шли  от  Териберки,  шли  в  Териберку,  полные  снастей
и  полные  рыбы.  Ловцы  щитком  подносили  руки  к  глазам:  солнце  золо¬
тило  волосы  и  руки,  .оно  врезалось  в  пучину,  словно  тонуло  в  серо-
стальной  воде,  зеленевшей  у  бортов  катера  и  лиловевшей  у  горизонта,
и  вновь  выплывало,  рябило  в  глазах  на  некрутой  волне.
 Море!  Варнава  глядел  на  суда,  на  снасти,  на  солнце  и  тосковал
по  усвоему  «Лещу»,'усизому  тральщику  с  высокой  кормой,  по  буд¬
ничной—но  это  ч  и  был  постоянный,  неубывающий  праздник,—чре¬
ватой  бедами  рыбацкой  работе  —рыбачьей  доле,  по  тоннам  чешуй¬
чатого  серебра,  по  радости  удачнбго  уловз,  даже  по  штормам
тосковал  он.
 И  была  эта  тоска  легка-  и  радостна,  и  такой  покой,  и  такое  волне¬
ние  в  крови  шли  от  нее,.и  так  хотелось  петь,  кричать,  горланить,  так
необъятен,  так  полон  был  этот  мир,  что  В-арнава  Куим,  закаленный
ветрами  и  бурями  моряк  .и  рыбацкий  капитан,  будто  впервые  узнавал
нет  для  души  полнее  счастья,  нет  Ощущения  жизни  более  просторного,
нет  страсти  более  властной.  Море!  . 	^ 	л  4
 — 	Море,  ты  богатое  наше  море,—шептал  он  сквозь  сжатые  зубы,—v
 нашими  руками  ты  ^обшарено,  нашими  судами  рбхожено.  Мирное  ты
наше  море—Ввек  было  ты  нашим  от  отцов,  дедов  и  прадедов;  ввек  ты
и  будешь  нашим.  Кто  не  полюбит,  не  отдаст  за  тебя  глаз  своих,
дыханье  свое,  голоса...  Эх,  ты,  морюшко-море,  приворожлйвое... 	'  \
 — 	Скоро  ;В^  Териберке  будем,  —говорил  он,  оборачиваясь,—Веруня,
глянь,  k  мыс\  наш  виден!  Он  самый,  глянь,  горло  каменное,  наше  тери*^
берское.
 — 	Оно,  оно,  папка!  —кричала  Пашенька,  —оно,  папка!  Дедушка-гто,
поди,  ждет,  да  и,  бабушка...  И  еще  Мартын  старый,  ой  уж,  поскорей  бы!..
 Варнава  широкой  ладонью  накрывал  взвихренные  пашины  волосы,
обнимал  вместе  с  ферой  одним  движением  руки. 	ч 	v
 И  слова  брались  откудакго  сами,  будто  и  не  он,  Варнава  Куим,'
вовсе  произносил  их. 	| 	,
 < 	—  Ой,  родные,  любезные  сердцу  вы  мои!  ‘Чаял  ли  вас  видеть  ещё?
 И;морехэто  родное,  вольное,  и  мирные  суденышки^-чаял  ли  еще,  видеть
их?  -  Но  миловало  меня  море—жить  будем,  значит,  еще!  Обихаживать
его  будем!  Стоять  за  него...  Эх,  море—морюшко!..
 Он  глядел  вокруг  голубыми  глазами  и  не  мог  наглядеться.  И  всюду
было  это  море—вплоть  до  Териберки.
 Матвей  и  Марфа  не  знали  дня,  в  который  должен  был  прибыть
Варнава*  с  Верой  ,  и  ПашейЧХташ&ой.  C^yTjSa  у  Матвея  ломило  cipiHy*
Он  долго  лежал  на  печи,  и  Марфа  напрасно  будила  его  к  чак?—  Матвей
не  вставал. 	'

В  полдень  Марфа  ушла  за  «балкой».  * *)  Начальник  конторы  -давно
обещал  Куиму  тресковой  печени  за  то,  что  помогал  бондарям
чинить.
 Марфа  вернулась  скоро,  с  печенью  и  пикшей.  **)  «Ясная  улыбка
оживляла  ее  все  еще  сочные  губы.
 — 	Вот-то  подыму  его,  —думала  она,  —как  скажу:  «Матвеюшко!  Вста¬
 нешь  ли,  родимый,  балку  принесла!..»  Вот-то  вскочит  старый  мой,—
уж  до  чего  он  до  балки  горазд! 	»
 Но,  открыв  дверь,  Марфа  увидела  Матвея  в  шапке  и  бр(эзентовике.
На  его  ногах  поскрипывали  новые  сапожки,  а  в  руках  была  суковатая
налка,  которую  он  носил  теперь  с  весны.
 * 	—  Куда  собрался-то?  —оторопела*  Марфа.  —То  лежит-кряхтит,  то
в  контору'  на  полчасок  ушла,  думаю,  дай  моему...
 — 	Слышь,  Марфа,  —перебид  он  ее,  направляясь  вдруг  к  порогу,
близ  которого  все  еще  стояла  Марфа.  —Слышь,  Марфа,  Варнава  нонче
прибудет.  Спеши,  давай!..
 — 	Чего  взял-то!  —спросила  Марфа.—Али  телеграмма  пришла?
 — 	Чутье  мое  говорит,  —  сказал  '  Куим.  —  Чутьем  чувствую,  не  обма-
нусь^  едет  Варнава.  Собирайся,  Марфа!..
 Марфа  с  трудом  уговорила  мужа,  раздеться,  остаться  дома.  Где  ж
это  ждать  гостей  у  причала  и  день  и  ночь,  и  вести  не  имея  о  том,
когда  они  прибуАут.  Только  людей  тешить,  а  посмеяться  в  Териберке
-любят,  ой,  любят.,.. 	..
 Матвей  нехотя  расстался  с  дожде^яком'  и  палкой  и  весь  день  про-
сновал  по  комнате  от  угла  к  углу,  брался  за  дело  и  бросал,  седился
к  столу  и  ровно  забывал  о  еде,  и  все  поглядывал  в  окно,  «все  ожидал
Варнаву.
 В  ночь  он  не  ложился  долго  на  покой,  все  заводил  разговор  о  том.
что  былью  поросло:  вспоминал  сыновей,  как  росли  они,  как  выходили
с  ним,  Матвеем  Куимом,  впервые  в  моое,  а  МагкЬа  крестила  их  ’мелким
крестом’  из-за  спины  мужа,  все  боялась  —потонут.
 Уже,  когда  загасили  ночник,  и  полог  закрыл  их  от  окон,  за  кото¬
рыми  плелась  к  реке,  к  заливу  сонная  Териберка,  Куим  сказал:
 — 	Чтой-то  оммаыулся:  нет  его,  Варнавы,  как  нет!.. 	|
 ..  .С  утра  Матвей  решил  поисправить  бочки.
 • 	—  Воды,  и  той  держать  не  в  чем,—ворчал  он,  беседуя  «сам  с  собой.—
 Совсем  хозяйство  забросил.  Вон  Марфе  белья  постирать  негде,  прости  *
господи!  Чаны  все  истрескались... 	-
 В  амбарушке  у  дома  досок  подходящих  недоставало,  и  Куим  по¬
шел  к  калитке—занять  досок  у  соседа.  И  вдоуг  словно  голова  закру¬
жилась,  захолодело  сердце:  нет,  не  ослышаться,  не  спутать  с  другим
такого  голоса.,.  Матвей  схватился  рукой  за  жердь  забора,  и  жердь
захрустела,  погнулась.  Нет,  не  смешать,  не  спутать  —так  говорить
только  Варнава  и  может...  Варнавы  голос,  с  рокотком,  ровный,  с  на¬
смешечкой.  Варнава!
 Варнара!—кричит  Матвей  и  бежит  на  улицу.—Варнава-а!
 И  надает  тут  же,  за  калиткой,  в  крепкие  мужские  объятья.  '
 ■  .  ■  1
 		—г
 *)  Балка—тресковая  печень  (местяое).
 **)  Пикшаг-сбрт  рыбы. 	,

—  Полно,  отец,  чего  ты,  полно!—приговаривает  Варнава,  приобни¬
мая,  похлопывая  по  спине  отца.—Полно,  батя,  а  ну,  ободрись,  полно!..
 А  за  спиной  Варнавы  щебечут  женские  голоса,  и  всех  их  в  миг
узнает  Матвей:  и  Веры,  и  Пташки,  и  Марфы,  матери  Семерного,  и
Феклы,  матери  Прохора,  и  хохотуньи  Анны  Дорофеевны,  и  говорливой
Авдотьи  Ивановны.  И  слаще  всех,  моложе  всех,  чудится  Матвею  Куиму,
ноет  голос  Марфы.
 ~  Ой,  жизнь-*то,  ой,  сын-то,  Варнавка...  —  вскрикивает  Матвей  и,
нриосклабясь,  посморщив  брови,  запинаясь,  говорит:  —Ой,  поразмяк,  со¬
старился  вовсе  я,  сынок!..  \
 И  ведет  дорогих  гостей  в  старый  свой,  искони  рубленный  дом.
И  идет  впереди  Матвея  в  золоте  наручных  нашивок,  в  белом  кителе,
с  командирским  знаком  на  околыше  морской  фуражки,  твердый  весь,
чуть  пониже  Петра,  старшой  сын  Куима  Варнава  Матвеич.
 АСТРАХАНКА
 *
 И  то  правда,  что  срль,  как  зелье,  разъедает  руки;  глаза  мутнеют  —
как,  говорят  поморы  —от  соли;  и  вдруг  ровно  слепым  становится  чело¬
век.  Так  оно  сталось,  и  с  Варнавой.
 И  до  чего  ж  угодливо  подводит  человека  судьба  к  испытаньям
го^ечей  и  страстей  жизни;  как  бы  случайно  и  ненароком  опутывает  его
звеньицами  крепчайшей  цепи,  груза  которых  он  вначале  и  не  чувствует.
Пять  д^сей  прожил  Варнава  Куим  в  отцовском  доме.  Никуда  не  тянуло
его,  и  никуда  не  выходил  он.  Весь  мир'  как  бы  закрылся  для  него  за
дверью,  и  не  видел  он  его,  забыл  на  эти  пять  дней  материнскую  ласку
и  всяческие  постряпушки,  которыми  потчевала  его  Марфа.’
 Не  мог  нарадоваться  старшему  сыну  и  Йатвей.  Что  за  сын  такой
вырос,  статный  да  ладный;  станет  перед  тобой  —не  налюбуешься!  Все
на  нем,  как  с  иголочки:  и  штаны,  отутюженные  в  стрелку,  я  китель
с  нашивками  на  рукавах,  и  на  фуражке  «капуста».  „
 *  —  Капитан  ты  мой!  —с  почтением  произносит  Матвей,  —до  чего  ж
ты  образовался:  не  признать,  прямо,  сына  в  тебе  —капитан  форменный!
 И  хотелось  Матвею  Куиму,  чтоб  прошелся  по  рыбацкой  Териберке
его  сын,  людям  на  восхищенье,  друзьям  на  зависть,  на  гордость,  чтобы
вебя  показал  да  и  Териберку  новую  поглядел:  тоже  ведь  есть  на'что
поглядеть  —вон  как  шаганула  она  за  годы,  пока  рыскал  по  морю  Варнава.
 Та  полнота  жизни,  что,  наполняла  теперь  старый  дом  рыбака,  весе¬
лила  Матвея.  Вот  приехал  сын  и  привез  с  собой  эту  полноту,  от  кото¬
рой  на  сердце  широко,  как  на  море. 	"
 И  письмо  от  Петра  пришло  вслед  за  Варнавой.  Петр  поправлялся,
к  осени  обещал  быть  в  Териберке.  Видно, 	обман  писал  он  письмо:
 к  строкам,  оповещавшим  о  здоровье,  была  приложена  фотография—на
ней  играли  живые  глаза"Петра,  правда,  немало  исхудавшего,  но  живого.
 Все  направлялось  в  семье  Куима.  Иг  пташка  вновь  щебетала  в  гор¬
нице,  приносила  одной  ей  известные  териберские  новости:  и  то,  что
вемерной  покупает  новый  баян,  и  то,  что  Вадим  ^  Петрович  уловил,
акулу.  Она  пела  песни,  смеялась,  подшучивала  над  незлобивым  дедом.
 И  от  того,  что  все  направлялось  теперь  в  доме,  и  от  той  полйОты*
что  вошла  в  него  с  приездом  Варнавы,  одолевало  Куима  непоседливое

желание  вынести  эту  полнокровную  радость  за  стены  старенького
своего  дома.  На  шестой  день  Матвей  сказал  сыну:
 — 	Ты  б  прошелся,  капитан,  по  Териберке!  Погляди-ко,  чтой  новень¬
кого  понаросло,  да  не  грех  и  себя  покажи.
 — 	Что  показывать?  —спросил  сын.
 — 	Что  и  показывать!—повторил  отец,  обижаясь,  как  за  себя,  на
сына.  —Может,  и  нечего?
 — 	И  вправду  нечего,  —подхватила  Вера,  —будто  он  и  райьше  другой
 бЫЛ?  N 	‘
 — 	А  то  как!  —  вскрикнул  Матвей,  —капитан,  чай!
 И  Варнава  ради  того,  чтоб  утолить  отцовск^  тщеславие,  решил
пройтись  по  селению,  навестить  старых  друзей-поморов,  Так  и  оста¬
вшихся  ка-жизнь  на  берегу.
 Он  вышел  из  дома  Матвея  уже  под  вечер,  побывал  у  причалов,
посмотрел  рыбацкие  боты,  сходил  на.  «факторию»  —всюду  была  рыба  и
соль.  И  здесь,  на  бывшей  «рындинской»,  встретил  Варнава  астраханку.
 Сн  не  знавал  ее,  но(  она  сразу  признала  в  нем  брата  Петра  и  за¬
говорила,  вернее,  спросила: 	. 	^
 — 	Вы  не  Куим  ли?  ^
 Он  сказал:
 — 	Куим.
 Она  повторила:
 — 	Куим.  Стало  быть,  тоже  Куим.  Она  повела,  своими  иссиня-
черными  глазами:  таких  глаз  никогда  за  свою  жизнь  не  видел
Варнаца.
 Он  хотел  спросить  ее,  кто  она  'И  откуда  знает  его.  Но  чудные,  но¬
вые  какие-то  чувства  зародились  в  нем  —как  будто  приласкала  его
женщина.  Дикое  веселье  перекатилось  по  сердцу.  Он  смотрел  на  нее,
молчал,  а  ему  казалось,  что  он  все  говорит  с  ней,  и  она<  все  понимает.
Может  быть,  это.и  было  так,  потому  что  глаза  иной  раз  куда  вырази¬
тельнее  слов. 	’ 	ч
 Потом  она  отвернулась  и  ушла.  Девушки  туго  набивали  сельдью
бочки.  Они  шушукались,  глядя  на  статного  капитана,  и  Варнава  шутил
,с  ними,  смеялся^  и  все  искал  глазами  ту,  что  ушла.
 Но  кругом^  были  только  девушки-засольщицы,  “сельдь  и  соль.  Ему
казалось,  что  и  воздух  в  цеху  пропах  солью,  хотя  раньше  никогда  он
этого  ,не  замечал.  Привкус  соли  стоял  у  него  во  рту.
 Возможно,  Варнава  зебыл  бы  про  эту  случайную  встречу,  но,  выйдя
из  «фактории»,  он  столкнулся  с  невысоким  стариком,  еще  плотньйя  и
мускулистым,  и  сразу  признал  его. 	'
 — 	Савелий  Петрович!  —вскрикнул  Варнава,—вот  судьба-то!
 Старик  прищурился,  поглядел,  не  признавая  Куима,  в^руг  улыб¬
нулся* 	'  }
 — 	Мамоньки!—с  хрипотцей  пробасил  он.  —Никак  Куим  будёт?
 , 	—  Точно!—обрадовался  Куим.—Как  же  это  ты,  Савелий  Петрович,
 на  нашем  берегу?  Вот  встреча!
 —  Mpip—он  круглый,—хитро  подмигнул  старик,—ноги—они  длин-
вы&.  /- 	^ 	■ 	.
 Он  смешно  приосанился,  поспешно  приобнял  Варнаву  и,  увлекая
:его  за  собой,  заговорил:  ... 	\ 	V 	1

— 	Вы,,  батюшка  мой,  Варнава  Матвеич,  не  дивуйтесь:  рыбка  —она
ищет,  где  глубже,  человек  —где  лучше!  Я,  как  с  вашего  «Леща»  списался,
думал-пораздумал  да  сюда  подался:  дай,  погляжу,  не  милей  ли  оно
здесь  сердцу?  .А,  стариковское  сердце  к  покою  клонит..,
 — 	Ну,  и  нашел  покой  сердцу  своему?  —спросил  Варнава  и  сразу
вспомнил  былого  матроса  и  вечного  непоседу  Савелия  Петровича
Мальцова...
 Мало,  правда,  проплавал  он  на  «Леще»  с  Варнавой,  но  что  за  любо¬
пытный  старик  был  этот  Савелий  Петрович!  Хитрый,  медлительный
в  повадках,  в  штормы  словно  преображался  он.  и  душа  пробуждалась
в  нем,  отчаянная  в  смелости  и  неутолимая  в  веселье.  Казалось,  свире¬
пые  непогоды  были  милейшими  часами  жизни,  где  и  жизнь-то  сама
стоила  не  дороже  медного  гроша,  и  только  море  ставало  мерилом  несо¬
крушимого  владычества  и  всяческого  существования.  И  какой  весель¬
чак  бывал  этот  Мальцов  в  часы  отдыха—словом,  рыбацкая  душа...
 С  тех  пор,,  как,  отклоняя  уговоры,  списался  на  берег  Савелий  Петро¬
вич,  прошло  несколько  лет,  и  Варнава  уже  успел  позабыть  ^Мальцова,
а  старик  все  остался  таким  же,  как  будто  годы  застыли,  не  тревожа
его  старости.  ' 	\  ^
 — 	Наш  покой,  батюшко-ты,  Варнава  Матвеич,  —посмеивался  Маль¬
цов,  что  море:  в  самом  себе!  Море  тихо  —на  чсердце  застой,  море
весело—и  сердце  к  нему  ластится!  А  оно  здесь  неплохо,  местность  креп¬
кая—камень  да  вода,  дыши  не  надышишься.  Больно  одно  —зима  долга*
метели  живут  здесь,  каких  не  привиделось  в  других  местах.  А  летом  —
благодать  здесь...
 — 	Благодать,  —согласился  Варнава  и  поглядел  на  солнце.  —Солнце
не  переводится!
 — 	А  и  рыбы  идет,  —сказал  Мальцов,  поприумолк  и  добавил:  —верь
мне,  Варнава  Матвеич,  к  войне  она,  рыба.  Урожайна!
 — 	Какой—к  войне!  —сказал  Варнава.  —Война  кончилась.  С  кем  вое¬
вать?  Пусть  другие:  вояки  теперь  повоюют  —мы  посмотрим.
 Ой  ли?—усмехнулся  старик.  —По  приметам  оно  —к  войне....  Да  ты
куда,  Варнава  Матвеич!  Уж  коль  встретился,  не  выпущу,  мои  руки,
знаешь,  хоть  стариковские,  да  жильные*:  попадешься  в  них  —не  выпущу!
Уж  придется  тебе,  батюшко,  старика  уважить  —зайти!  У  старика,  прав¬
да-то,  одно  веселье:  молодцу—девки,  старику—беседы!  Зайди,  зайди
в  мой  чертог,  Матвеич!  Ишь,  с  повышеньем  тебя—на  руках  вон  что
жонакручено!  Старшим  ходишь.  А  •  хоть  и  старшим,  стариковским  при¬
ветом  не  побрезгуй.  Старик  —  стариком,  а  вино  —вином  будет;  не  пущу,
батюшко,  загляни-ко  на  час.
 И  Куим  зашел  к  Мальцову.  В  доме  было  пусто  ич  чисто,  пол  выме¬
тен,  стены  украшены  фотография^,  на  окнах  полотенца  в  богатых
вышивках,  скатерть  покрывала  хстол,  пестрый,  полог  отделял  треть
избы. 	,
 — 	Садись  в  красный/  угол,  —сказал  Мальцов,  провожая  гостя
к  столу,—как  старпома  и  принимать  не  знаю.  Уж  о  ком,  о  ком,  а  о  вас,
6атк>шко,  всегда  .вспоминал.  Помнишь,  в  сентябре  том,  v  какой  штор-
мяшко  нас  в  море  нагнал.  Ой,  и  штормишко!  Ввек  не  забудешь!
 / 	—  рдин,  что  ли,  живешь?  —спросил  Варнава.—Хозяйки  не’  видать,
 а  хорошо  у  теб^,  Петрович!  Словно  женской  рукой  прибрано.
 I 	- 	.

— 	Женскую  руку  сразу  приметишь,—  сказал  хозяин.  —  Как  без  жен¬
ской  руки  в  доме?  Оно  и  порядок  оттуда  в  избе.
 — 	А  где  же  жена?  —спросил  Куим.
 — 	Померла  жена,  —доверительно  Проговорил  Мальцов,  —хозяйка  моло¬
дая  теперь  у  меня,  скоро  явится.  Дочь  у  меня—хозяйка  здесь.
 Он  без  суетливости  подошел  к  стенному  шкафчику,  вынул  графин
и  стопки,  поставил  на  стол  соленой  семги  и  сказал  почти  строго:
 — 	Отведай,  пока  дочь  придет.  По  печи  не  хозяин  я.
 Куим  выпил  стопку.  Настойка  была  душиста  и  крепка.  Он  с  насла¬
ждением  отер  губы  платком  и  спросил: 	х
 — 	Сам  готовил?
 — 	Дочь,  —сказал  Мальцов. 	ч
 — 	Хорошая,  видать,  дочь,  —сказал  Куим.
 — 	Сам  увидишь,  —прищурился  Савелий  Петрович.  —Как  дочь  .  хва¬
лить?  До  меня  —первая  по  берегу.
 Он  налил  еще  стопку  гостю.  И  так,  от  рюмочки  к  рюмочке,  завя¬
залась  беседа,  и  в  этой  беседе,  как  в  каждой  беседе  рыбаков,  разлива¬
лось  во  все  стороны  иг  пенилось  море.
 Пора  была  уж  итти  к  дому,  но  старик  не  отпускал  от  себя  Варнаву.
Многие  былые  события  оживляла  память  Савелия  Петровича,  настойка
разогревала  кровь,  речь  хозяина  была  жива  и  разнообразна*  И  Варнава
Куим,  все  порываясь  домой,  продолжал  сидеть  за  столом  и  все  попивал
и  попивал  из  графина,  который  прилежно  и  не  торопясь  наполнял
старик. 	- 	'
 — 	Однако  пора!  —с  решимостью  сказал,  наконец,  Варнава  и  хотел
уже  встать  со  скамьи,  на  которой  сидел  он  у  стены  в  углу,  но  Савелий
Петрович  вновь  удержал  Куима.
 — 	Вон  она,^сказал  он  шопотом  и  указал  в  сторону  двери.  —Ты  на  нее
 глянь-погляди.  Не  то  на  меня  осердится  —уйдешь,  не  посидишь
с  ней... 	*
 Варнава  отвел  глаза  от  старика  и  увидел  девушку.  Казалось,  она  и
 входила  в  дом,  не  открывала  двери,  не  меняла  одежды,  и  только
цветной  полог  едва  покачивался  за  ее  спиной-.
 Цветистое  платье  обтягивало  грудь  и  бедра  и  ширилось,  извива¬
лось  у  подола,  над  голыми  ногами,  наскоро  вдетыми  в  туфли  из  рыбьей
кожи.  Волосы,  чуть  сры&а,  обрамляли  лицо,  оставляя  открытыми  малень¬
кие  уши.  Ноздри  слегка  шевелились,  как  будто  тайный  смех
осиливал  девушку.
 Но  Куим  не  замечал  ни  платья,  ни  волос,  ни  туфель  на  босу  ногу.
Иссиня-черные  глаза  и  рот,  может  быть,  слишком  большой  и  пылкий,
 маячили  перед  ним,  и  он  ничего  не  видел,  кроме  этого  рта  и  глаз.,
 — 	Знакомьтесь!  —сказал  отец  дочери,—Варнава  Матвеич  Куим,  стар¬
пом,  знсьчит,  вместях,  было,  плавали.
 И,  обратясь  к  Куиму,  добавил:
 — 	Вот  она,  хрзяцка.  Астраханка  моя—Любаша!
 Мальцева  еще  постояла,  посмотрела  с  полминуты  на  Варнаву,-модв-
шла,  протянула  руку. 	*
 — 	Знакомы  уж! 	ь  , 	. 	• 	.
 И  усмехнулась.
 — 	Любовь  я.  Поди,  отец  говорил.

— 	Любовь  Савельевна,  —  Подхватил  отец,—да  ты,  батюшко,  Любкой
ее  зови,  Любонькой.—И  вдруг  прикрикнул:-А  ну,  угощай  гостя,  что
в  печи,  на  стол  мечи!
 И  засмеялся.
 — 	Стопочку? 	ч
 — 	Нет,  —сказал  Варнава,  отводя  в  сторону  руку  Мальцова,  —выпьем
по  одной,  так  с  дочкой  твоей  —pi  до  дому!
 Любовь  косо  взглянула  на  Варнаву  и,  отойдя  к  печи,  усмехнулась.
 — 	Она  выпьет.  Вы,  батюшко,  ужо  пейте,  она  завсегда  уважит.
 Любовь  быстро  уставила  стол  горшками  и  мисками,  села  рядом
 с  Варнавой,  выпила,  не  поморщась,  и  вновь  усмехнулась.
 — 	Теперь  нс  уйдете!  —  сказала  она.  —Пироги  не  по-вашему  стряпаны,
пробуйте.
 Юна  положила  Варнаве  пышущий  паром  кусок  пирога,  почти'  заде¬
вая  руками  руки  Куима,  и  Варнава  увидел  теперь  и  цветистое  платье,
и  грудь,  высоко  подтянутую,  и  розовое  ухо,  и  плотные,  проворные
руки,  изъеденные  солью,  в  порезах  —  рупривкус  соли  вновь  ощутил  во  рту.
 — 	РГ  впрямь  астраханка?—спросил  Варнава.
 — 	Родилась  в  Астрахани,  —сказала  она  строго,  —а  и  не  жила!  Где
с  батей  Только  и  не  жР1ли  —что  цыгане.
 — 	Оно  верно,  —  поддакнул  отец,  вдруг  присмиревший  с  приходом
дочери.—Так  это,  как  прозвище,  у  нее  здесь—астраханка.
 — 	Астраханка,—повторил  Варнава.  —Может,  еще  'по  одной  выпьем?
 — 	Выпьем,  —ответила  она  и  посмотрела  в  глаза  Куима.—Не  одну
еще!
 — 	«Пашенька  ждет,  верно»,  —подумал  Куим  и  сразу  забыл  дом,
дочь,  Веру.
 Он  пил  теперь  с  охотой,  с  какой  не  пил  давно,  не  хмелел  и  не
отказывался  —может  быть,  пбтому,  что  наливала  стопки  теперь  Любовь
Мальцова.
 Они  почти  не  говорили,«  старик  быстро  хмелел,  глаза  его  осоловели,
а  глаза  Мальцовой  все  становились  сочней,  ярче,  и  губы  влажнели.
Варнаве  Куиму  казалось,  что  он  все  говорит,  и  что  Любовь—все'
понимает.
 Один  раз  только  она.  отодвинула  свою  стопку  и  сказала:
 — 	Будет! 	*  ,
 Но  Куим  взял  ее  руку,  поднес  к  стопке,  и  рука  Любови  дрогмула;
загоралась. 	, 	1
 — 	Пообожди,  —сказала  она,  —кажись,  много.
 И  тут  же  выпила,  засмеялась.
 — 	Батя!  Ты  ^б  лег,  а  то  на  улицу  вышел,  проветрилей.  Захмелел
 больно. 	v‘
 — 	Я  что!-крикнул  старик,  поднялся  со  скамьи,  зашатался  и  чуть
не  упал,  но  Любовь  была  уже  по^ле  него.
 Она  подхватила  отца  под  руки,  провела  к  двери  и  скрылась  со  ста¬
риком  во  дворе.  Была  уже  ночь,  но  солнце  все  катилось  по  йебу,  й
жидкие  его  лучи  играли  на  заборе  мальцовской  усадьбы.
 Варнава  закурил,  поджидая.  Мальцова  вошла,  запыхавшись,  закрыла
дверь,  стала  на  пороге,  посмотрела  куда-то  в  угол.  Куим  тоже  хотел
встать,  подойти  к  ней,  но  она  сказала  с  порога:

' 	—  Сиди.  Я  и  сама  подойду. 	,
 Подойдя,  она  села,  неверной  рукой  наполнила  отопки,  приливая
капли  вина  на  скатерть.  .. 	. 	' 	_
 Куим  хотел  сказать  ей  что-то.  и  не  знал,  что  сказать,  а  она,  при¬
падая  к'  нему,  вдруг  посуровев,  сказала:
 — 	Петр  как,  оправляется,  сюда  будет?
 — 	Петр?-^-переспросил  Варнава.  —Ты  зачем  о  нем,  о  Петре?
 — 	Забыл  он  Териберку!  —проговорила  она  со  .  вздохом,  и  Варнава
тоже  посуровел,  насупился.
 — 	А  что  тебе  Петр?
 — 	А  так!  —Она  махнула  в  воздухе  рукой.—Вспомнила.
 — 	А  ты  Петра..  .—начал,  было,  Варнава,  но  она  не  дала  дого¬
ворить.
 — 	А  просто  вспомнила.  Брат,  ведь,  твой  будет!
 Брат. 	ч
 — 	Ну  и  пусть,  брат!  Да  ты  чего?
 — 	Я?—переспросил  Варнава,  и  словно  тень  беспокойства  прошла  по
 его  строгому  лицу. 	,
 — 	Да  ты  чего?  —повторила  она  и  приблизила  свое  лицо  к  лицу
Варнавы.  —Чего  ты,  старпом?
 — 	Я?
 И  вдруг  Варнава  увидел  у.губ  своих  сочные  её  губы,  закушенные
и  зл^е:  ни'  глаз,  ни  лица  —одни  губы. 	.
 — 	Соль  ты,  —сказал  он  через  силу,  —соль!  '
 И  с  силой  рванул  за  руку.
 С  того  вечера  словнб  подменил  кто-то  Варнаву.  Со  дня  на  день
суровел  ...  и  хмурел  он,  пожелтел  и  осунулся,  как  ни  кормила,
ни  потчевала  его  Марфа.
 — 	Словно  опоили  его,  —говорила  Вера,  —не  тот  Варнава  (стал.
 Она  бесшумно  двигалась  по  избе,  боясь  рассердить  мужа,  нарушить
покой  дум,  в  который  подолгу  погружайся  Варнава.  Ничто,  казалось
не  занимало,  не  веселило  его  более.
 Даже  Пташкино  щебетанье,  не  отрывало  Ку^ма  от  затаенных  дум.
И  Паша  приумолкла  сразу,  с  трепетом  поглядывала  на  отца.  Та
широта  жизни,  что  вошла  в  дом  Матвея  с  приездом1  старшего  сына,
пропала,  сузилась:  ,  все,  как  на  цыпочках,j  ходили  вокруг  Варнавы,
■будто  не  живой,'  веселый  человек  стоял  между  ними,  а  ^троб
с  покойником.
 К  вечеру  Куим  становился  живей,  брал  на  колени  Пашу,  шутил
с  Марфой,  с  Верой,  ходил  из  угла  в  угол,  вглядывался  в  окно.  И  чуяла
Марфа:  тесно  сыну  среди  четырех  стен  отцовского  дома.
 ' 	.  —  Плох  Варнава,--••говорила  она  себе,  —ой,  плох  сынок!
 ,  Потом  Варнава  ссаживал  с  колен  дочь,  коротко  говорил:  N
 — 	Пойду-пройдусъ  по  Териберке!
 .И  уходил  Варнава  до  полуночи.  Марфа  рризакрывала  глаз-ац  чтоб
не  видеть,  как  против  совести  дрожат  руки  сына,  когда  ищет  Варнава
фуражку  на  стене,  чтоб  не  думать,  не  знать4  о  том,  куда  йдет  и  этот,
•стцршой  ее  ^ын. 	/ 	‘
 ~  9%  мама!^вскрикивала  Вера,  погда  шаги  Куима  замирали  за
г  уг^ом  Дома.г-Ой,  мама,  что  сталось  с  Варнавушкой?  Силы  нет.
 ,  ‘V 	* 	’ 	N

— 	Терпи,—сухо  говорила  Марфа.
 Прошла  неделя,  другая—тесна  Териберка.  Пришли,  как  бы  ненаро¬
ком,  соседки,  и  словно  ненароком  зашла  речь  •  о  Варнаве  и  астраханке.
Так,  будто  и  ничего  нет—лишь  к  слову  пришлось.
 '  —  Ой,,  и  муженек  у  те^я,  —  проронила  Анна  Дорофеезна,—  н$,  и  кра¬
сив—всем  девкам  по  с'еленыо  на  загляденье!
 — 	Такого  только  и  подавай  девкам!  —усмехнулась  Авдотья  Ивановна.
 Вера  и  бровью  не  повела,  но  лицо  побелело,  и  Марфа  подумала:
 — 	Грохнется  о  пол/  сраму  наделает  на  деревню  всю!
 — 	Вы  мужа  моего  не  затроньте,  —сказала  Вера.  Ее  голос  отвердел
и  глаза  стали  жесткими.  —Каждой  жене  свой  муж  хорош,  и  мне  луч¬
шего  судьбой  не  заказано.
 Соседки  Съежились,  приумолкли  сразу.' 	>
 — 	Да  мы  что?  —пролепетала  Дорофеевна.
 — 	Да  мы  нешто  в  обиду?  —протянула  Авдотья  Ивановна.
 Они  степенно  подняли  со  скамьи  широченные  юбки,  -  проплыли  по
горнице,  и  подчеркнуто,  приветливо  улыбаюсь,  вышли  из  дома  Куима.
 — 	Ой,  мама,  убью  я  Варнаву!  —вскрикнула  Вера,  лишь  дверь  затво¬
рилась  за  ними.  —Не  снесу  позора,  зарежу...
 — 	Терпи,  —сказала  Марфа.  —Нешто  он  по  своей  воле  мается?
 И  вновь  потекли  дни,  как  река,  текучие,  тугие,  и  была  та  река  тоской.
 Как-то  вечером  .рано  вернулся  Варнава  в  дом.  Бросил  фуражку  на
табурет,  прошел  к  окну,  сел,  уронил  голову  на  руки.
 В  доме  никого  не  было,  кроме  Марфы,  и  Марфа  долго  молчала,
глядя  на  сына. 	>
 — 	^то-й-то,  сынок;  сказать  я  тебе  хочу,  —проговорила  она  вдруг  к
почувствовала:  дрожит  голос.  ч
 — 	Сказать  тебе  мне,  Варнавушка,  надо,  —тверже  произнесла  она.—
Сердце  матери,  что  вещун.  Езжай,  сын,  к  себе  в  город,  Забери  Веру  и
езжай—легче  тебе  будет,  а  здесь  добра  не  дождешь!
 Варнава  молчал,  казалось,  не  слышал  мать.
 — 	Езжай,—твердо  повторила  она.—Может,  думаешь,  мне  тебе  легко
говорить  такое.  Знаешь,  как  ждала  тебя,  как  о  Петре  измаялась.  Сколько
вас,,  сынков  моих,  не  видела.  А  говорю:  Езжай!  Езжай,  Варнава.
Езжай,  сын  мой,  соколик  мой,  езжай.  Счастья  своего  пожалей!...
 ‘  Варнава  опустил  руки  и  все  глядел  на  пол,  тупо,  неподвижно,  как
будто  читал  что-то  на  истертых  его  половицах.
 — 	Счастье,  —сказал  он,  наконец,  —бывает  ли,  мать,  оно,  счастье
людям?  Иль  так  только  —примерещится"  да  около  ходит.
 И,  помолчав,  прохрипел,  словно  душил  его  кто-то:
 — 	Себя  удушу,  а  уеДу. 	...
 .  \
 ' 	‘ 	р  ПОРТУ
 .  Была  полярная  ночь  и  туман,  когда  Петр  прошел  в  портовые
ворота.  Туман  скрывал  от  него  стены  комбината,  залив,  корпуса,  траль¬
щиков  и  железнодорожные  составы  на  подъездных  цутях.  Только  огни
на  мачтах  судов  говорили  о  море. 	*
 Петр  прошел  несколько  метров  и  остановился.  Запах  сырости,  тины  ок¬
ружил  его,  он  чувствовал  присутствие  рыбы,  но  рыбы  не  было  нигде  видно.

Gh  ускорил  шаги.  От  тральщиков  ползли  клубы  пара.  Люди  гнали
сквозь  пар  и  туман  тачки,  железные  плиты  вздрагивали  под  колесом,
Хлопали  двери:  И  вдруг  он  увидел  рыбу.
 Она  лежала  на  тачках,  и  крупные  розовые  тела  вздрагивали  вместе
с  плитами,  по  которым  люди  катили  и  катили  тачки.
 Она  наполняла  чаны,  вделанные  в  пол  просторных  цехов,  штабелями
поднималась  с  деревянных  настилов.  Она  загружала  трюмы  тральщи¬
ков.  но  самую  ватер-линию  оседавншх  в  воду  зал,и&2(.  Она  плыла  по
воздуху  в  деревянных  стампах  и  с  шумом  скатывалась  в  мойку,  и  из
мойки  шла  на  конвейер,  где  женщины  на  ходу  подхватывали  и  разби¬
рали  ее  по  породам.
 Вдоль  конвейера  стояли  тачки,  и  женщины  бросали  в  них  рыбу.
Сна  падала,  с  шумом  ударяясь  о  дерево,  тачек  и  вздрагивая,'когда  но¬
вый  поток  рыбы  ложился  на  нее.
 Так  давно  это  было  —изрытая  земля  и  вздрагивающие  от
падения  еще  живых  людей  мертвецы.  Снег  лежал  там  такой  же.
какой  лежал  -  теперь  за  стенами  корпусов  комбината,  и  только  рыжие
пятна  были  на  том  снегу:  они  говорили  о  пролитой  человеческой
крови.
 1  Перед  Петром  так  явственно  встал  тот  день,  когда  вслед  за.
другим  бежал  и  он  со  своим  ручным  пулеметом,  и  впереди  сначала
вниз,  е  горы,  а  з%тем  вверх,  в  гору,  неслись  лыжники-финны;  и  то,  как
с  фланга  врезался  отряд,  который,  увлекшись  преследованием,
 •  проглядели  разведчики;  '  и  то,  как  упал  сразу  самый  юный  боец  Вася
Семерный;  и  то,  как  толкнуло  в  плечо  Петра,  и  £>н  упал  й  увидел  штык
над  собой  и  ярое  чужое  лицо.
 Петр  тряхнул  головой,  как  бы  стремясь  стряхнуть  с  себя  воспо¬
минания;
 Он  смотрел,  как  быстро  наполнялись  тачки,  и  мысли  его  вновь
обращались  к  рыбе.  Женщины,  напрягая  руки,  оттаскивали  в  стороны
голвые  тачки  и  гнали  их  к  цехам.
 Он  пошел  за  этими  тачка^,  в  которых  в  своем  последнем  пути
вздрагивала  рыба,  ударяясь  друг  о  друга,  подпрыгивая  на  стыках  плит,
выстланных  железной  дорожкой.
 — 	Ой,  и  богатство,  —шептал  он,  слушая  гудки  кораблей,  возвраща¬
вшихся  с  моря.  —  Ой,  и  богатство!
 Он  долго  шел  все  вперед,  мимо  цехов  комбината,  где  солили,  замо¬
раживали,  варили  рыбу,  позабыв  о  цели,  ради  которой  пришел  в  порт.
 На  повороте  он  чуть  не  упа^х,  зацепив  каблуком  за  выступ  желез-
.  ной  плиты,  _  и  женщина,  гнавшая  за  спиной  Петра  тачку,  смачно
выругавшись,  прикрикнула:
 — 	Ты,>  слепой  чорт!.. 	■
 Пётр  отскочил  в  сторону,  тоже  выругался,  крикнул  женщине  вслед:
 — 	Эй,  тетка!  Филейный  цех  где?
 Женщина,  не  оборачиваясь,  мотнула  повязанной  платком  го¬
ловой. 	?
 ‘  ,  —  Влево  держись,  корпусок  пообогни!..
 Ова  скрылась  среди  фонарей,  тускло  прорывавшихся  сквозь  туман.
Метр  обогнул  массив  корпуса),  к  которому  люди  гнал^  все  те  же  тачпйи,
увидел  другой,  поменьше,  нащупал  двери,  поднялся  по  лестнице.

Яркий  свет  ослепил  его.  Прищурясь,  он  различил  широкий
зал  и  широкую  ленту  конвейера,  что  ползла  между  длинными  столами.
Над  столами,  лицом  к  лицу,  стояли  женщины.  'Рукава  белых  халатов
были  закатаны  по  локоть,  клеенка  поблескивала  на  ногах.
 Он  увидел  вдруг  отборные  тушки  трески.  У  них  не  было  голов,  они
плыли  по  ленте»1  конвейера,  колыхаясь,  как  по  волнам;  он  увидел  ровные
движения  рук  и  вспомнил  о  Вере. 	■
 Вера  должна  была  быть  здесь,  но  Петр  не  мог  разыскать  ее  среди
множества  одинаковых  женщин  и  вновь  на  мгновение  забыл  о  ней,
о  Вере,  ради  встречи  б  которой  пришел  в  порт. 	'
 Резчица,  что  стояла  напротив  Петра,  левой  рукой  плотно  прижимала
рыбину  к  столу.  В  правой  поблескивал  нож—женщина  слегка  нагиба¬
лась,  и  нож  проводил  глубокий  надрез  вдоль  спины.  ПЪтом  женщина
распрямлялась  —длинная,  певучая  линия  ножа  и  мясистый,*  белый  иласт
рыбьего  бока  падали  на  стол.
 Женщина  просовывала  нож  под  хребет,  легкий  треск  нарушал
тишину.  Вот  рыба  перевернута,  плавник  надрезан,  и  вновь  певучая,
.длинная  линия  ножа,  и  новая  боковина  срезаны'  до  кости.  Женщина
подымала  нож  и  сбрасывала  в  ящик  рыбий  скелет.
 —  Чешет!—вскрикнул  Ьро  себя  Петр  и  почувствовал,  против  воли,
что  не  может  стоять  вот  так,  ничего  не  делая,  и  смотреть  на  чужой
труд. 	Ч
 Он  хмурился,  и  улыбался,  и  отходил  в  сторону,  блуждая  взором  но
^нвейеру,  разыскивая  Веру.
 — 	Надо  быть,  Куимиха  вчера  три  тонны  за  смену  нарезала!—  услы¬
шал  он  вдруг.
 —  Ну,  три!  —крикнула  резчица  справа.—Где'  тебе  три  за  смену
 уходить?
 Ее  зубы  блестели,  губы  кривила  зависть.  Она  спешила  поплотней
прижать  новую  рыбину  к  столу*  но  было  что-to  лишнее  в  ее  движении,
и  линия  реза  была  короче,  чем  у  соседки. 	'
 * 	—  Глянь-поглянь  на  соседку!—кричали  ей  отовсюду,  но  она  не
 хотела  никуда  глядеть,  ничему  учиться;  и  Петр  за  нее  поглядел  на
соседку  и  по  рукам  узнал  Веру.
 — 	Пять  резов,  пять  ударов  всего,  —думал  он,  глядя  на  рассчитанные
движения  веринЫх  рук.  —Машина,'не  человек!
 Он  так  увлекся  ее  работой,  что  позабыл  даже  о  том,  что  это  Вера,
что  у  ней  только  мог  он  узнать  теперь  о  Варнаве,  ушедшем  в  плава¬
ние,  и  о  своих  тер^берцак.  ,
 Все  было  совершенно  в  этой  работе  -*ни  одного  рывка,  ни  одного
лишнего  движения.
 Он  простоял  бы  так  и  дольше,  замерев  на  месте,  не  переводя  дыха¬
ния,  повторяя  про  себя:  «Чисто  работает!»  потому  что  и  сам  любил
четкость  в  работе,  но  Вера  приподняла  глаза  и  заметила  его.
 Нож  выпал  из  ее  рук,  лицо  залила  густая  краска.
 — 	Нетюша!—вскрикнула  она,  не  зная,  продолжать  ли  работу  или
 броситься  к  нему,  приласкать. 	,
 Но  Петр  предупредил  ее: 	.  ч  j
 .  —  Работай,  Веруша!

Он  стоял  перед  ней'  в  шинельке,  похудевший  и,  казалось,  вырос¬
ший.  Его  лицо  еще  хранило  больничную  бледность,  и  лишь  по  глазам
догадывалась  Вера,  что  здоровье  его  поправилось.
 Она  неуверенно  подняла  кож  со  стола,  и  вскоре  руки  се  заработали
 с  прежним  усердрюм.
 Поди  сюда,  —сказала  она,  —ближе  стань,  несподручно  так.
 Петр  обошел  столы,  стал  рядом  с  Верой. 	^
 .  —  Не  ждала,  Веруня?  —спросил  t  он. 	, 	.
 — 	Где  ждать?  —сказала  она  с  упреком.  —Писем  не  пишешь.
 — 	Письма  писать  я  не  мастак,  —сказал  Петр.—В  письме  коряво  все:
думал—приеду,  расскажу.
 — 	Ты,  как  снег  на  голову,  —сказала  Вера.
 — 	Со  снежком  и  прибыл,  —усмехнулся  Петр.  —На  дом  зашел—пусто.
Соседи  говорят:  „«Варнава  Матвеич  в  плавании».  Не'  утерпел,  сюда
явился,  больно  о  вас  всех  соскучился.  Да  ты  работай,  директор  ваш
мне  в  цех  позволил,  допустил.
 — 	Ты  когда-ж  в  Мурманьск  прибыл?  —спросила  Вера,  и  Петр  заме¬
тил:  чудно  произносит  она  это  слово:  «Мурманьск».
 — 	Днем  я  сюда  прибыл,  —сказал  Петр.  —  Смена-то  скоро?
 '  —  Десять  минут  никак  осталось. 	-
 Петр  посмотрел  по  сторс*нам. 	-
 — 	Где  ж  часы  у  вас?  —спросил  он.
 — 	Я  по  работе  чувствую,  —сказала  Вера.
 Петр  вынул  из  брючного  кармана  часы:  стрелка*  показывала  без
десяти  минут  полночь. 	&
 .  —  Я  к  тебе  собираюсь,  —  Петр  усмехнулся.—Без  Варнавы-то  пуетшпь?
Не  заревнует?
 Не  подымая  головы,  Вера  проговорила  быстро:
 — 	Куда  ж  ночью  пойдешь?  Ясно,  Петя.  Не  заревнует.
 ,  Подсобница,  что  стояла  справа,  ухмыльнулась.
 — 	Брат  твой?  —спросила  она.
 — 	Мужний  брат,  —сказала  Вера,  —с  финской  не  виделись.
 — 	Ранен  был?  —спросила  подсобница.
 ;  —  Все  было,  —усмехнулся  Петр.  —Может,  я  пойду,  обожду  у  входа?.
 — 	Холод,  куда,  пойдешь?  Вера  сбросила  в  ящик'  рыбий  хребет,  но
он  екользнул;  перекатился,  упал  на  пол.
 /Петр  быстро  нагнулся,  поднял  скелет.
 . 	—  Добрая  треска!—сказал  он.  —Ну,  у  вас  тут  и  рыбы  ж  —  куда  Тери-
 §ервд  тягаться!
 ,  ч  С  тральщиков  получаем,  —проговорила  Вера,  проворно  перевора¬
чивая  рыбу  и  замедляя  слова  при  резс.  —  Этот  год  рыбы  что-то,  как  ни¬
когда.  ..  И  крупнющая.  ..  Да  что  рыба?..  Ой,  и  спросить  мне  тебя  надо
сколько... 	‘ 	.
 г  .  —  Кончишь,  поговорим! 	v  v
 •  Но^ь  наша,  —сказала  Вера,  —наговоримся.
t  ^^зчица,  что  стояла  напротив,  бросила  нож  в  банку,  отерла  рук-и
‘•фартук.  ,
 ■  V  Конец!-'"  1 	\ 	.  г,  '
 Но  .Вера  все  еще  спешила,  резала.  v
-г  Куимиха!  -крикнула  резчица.  -  Кончай,
 все  процент
 нагоняешь!

— 	Еще  маленько,—  сказала  Вера.—  Побольше  не  грех!
 — 	Все  тебе  мало—ненасытная  ты...  Териберская!;.
 — 	В  Тёриберке  весь  народ-,  наш  таковский,  —сказал  Куим  и  увидел,
 что  Вера  откладывает  нож. 	К
 Он  вынул  вновь  часы  и  поглядел  на  циферблат:  было  ровно  две¬
надцать.
 — 	Пообожди  у  входа,  Петюша,  —  тепло  проговорила  Вера,—я  быст¬
ренько  управлюсь.
 Она  почти  побежала  от  стола,  я  Петр  неторопливой,  рыбацкой  по¬
ходкой  пошел  к  выходу.  У  весов  взвешивали  рыбьи  тушки;  по  цеху
везли  ящики  с  только-что  снятым  фр!де;  точильщик'  собирал  и  ощупы¬
вал  ножи. 	‘ 	^
 Петр  стал  у  двери,  приготовясь  ждать:  женщина,  известно,  мед¬
ленно  собирается.  Но  не  прошло  и  пяти  минут,  'как  кто-то  тронул  его  .
за  рукав.  Петр  обернулся  и  в  первый  момент  не  признал  Веры.  На  ней
-были  меховое  пальто,  меховая  шапка,  серые  боты.  Она  показалась  ему
.маленькой  такой,  как  мать,  потоньше  только.
 — 	Ой  и  модна  ты!  —сказал  он,  когдц_  они  вышли  из  цеха.—Та  ль
ты  была,  Веруня,  в  Териберке.  Принарядил  тебя  Варнава!  Любит?
 — 	и  сама  зарабатываю,  —сказала  Вера  и  остро  поглядела  на
Петра.—Дай  же,  поцелую  —не  поздоровались  ведь.
 .  Она  обняла  его  рукой  и  трижды  поцеловала  его.
 — 	Ну,  вот  и  жив  ты,  Петюша,  оправился  —сказала  она.
 — 	А  Варнава  как?  —спросил  Петр. 	.  1
 — 	Варнава,  —повторила  Вера,  —что  ж  Варнава  —плавает.
 И  засуетилась.  , 	•  ' 	. 	\
 — 	Ты,  Петруша,  о  себе  скажи.  Все,  все  я  'о  тебе  знать  хочу,
слышишь?
 Она  подхватила  его  под  руку,  прижалась  шубкой.
 — 	Ты  мне  все  скажи.  Много  нам  поговорить  надо.
 И  вдруг  засмеялась.
 — 	Помнишь,  вот  так  мы  с  тобой  шли,  —когда  это?  —по  Л’ериберке,
 У  речки...  Луна  еще  занималась  .... 	-
 — 	Ой,  помню!—усмехнулся  Петр;  —  Верно,  и  луна  такая  ж  была.
 — 	Была,  —  повторила  Вера.—А  что  говорил,  помнишь?
 — 	Помню,  —в  растяжку  произнес*.  Петр.  —Давно  это  было.  ,
 — 	Давно!  —сказала  она.  —И  хорошо,  Петр,  /что  ты  на  мне  не  женился.
 Уж  лучше  —Варнава.  Вот  я  тому  теперь  р^да:  легко  мне  с  тобой—гляжу
на  тебя,  радуюсь. 	* 	"* 	4
 — 	А  то  ли  б  не  радовалась,  коль  поженилйсь  бы?  —спросил  Петр,
все  еще  усмехаясь.
 — 	А  все  вы,  Куимы,  на  один  лад,—жестко  проговорила  вдруг  Вера.—
Разве-что,  кроме  отца.
 — 	Ты  чего  это?  —  спросилч  Куим.  Но  она  не  ответила  на  вопрос  и  i
 только  сказала: 	. 	'  * 	,
 — 	О  себе,  Петя,  расскажи.
 — 	Что  о  себе?  —спросил  Петр. 	4 	.
 И  стал  рассказывать.
 Так  они  дошли  до  дома  Варнавы.  В  комнате  было  тепло,  Петр
«  наслаждением  потянулся,  сел  в  кресло.

— 	Хорошо  у  вас—мир  и  покой!—  сказал  он.
 — 	Я  сейчас  рыбки  поджарю,  —сказала  Вера,  но  Петр  не  захотел,
 отпустить  ее  от  себя. 	'
 Ему  еще  о  многом  нужно  было  порасспросить  Веру.
 — 	На  Териберке,  говоришь,  была  лето-сь?  —сказал  он.
 Ему  еще  много  нужно  было  узнать  —об  отце,  матери,  брате,  Пташке*,
о  друзьях,  да  мало  ли  о  ком  еще?..
 — 	Рыбка  успеет,  —заговорил  он  весело.  —Ты  мне  об  отце  скажи  —
 как  он?  И  мать,.  верно,  переменилась?  Ну,  ясно,  жалилась  но  мне.
А  Пташка  твоя  все  там?  Да  ты,  Вера,  ровно  молодеешь.  Ну,  вирямь,
как  раньше  бывало... 	. 	.
 И  верно  —она  казалась  ему  теперь  в  точности  такой  же,  как  много
лет  назад,  когда  '  нравилась  ему,  ой,  как  нравилась!  Но  приехал  Варнава
и  увез  Веру,  и  Петр  Ескоре  забыл  ее:  ^идать,/  то  была  не  любовь...
 — 	«Любовь  забыть  не  забудеЪпь»,—подумал  он.
 Вот  и  сейчас  испытывал  он  к  Вере  какое-то  тепло,  родственность
какую-то,  не  любовь.  Может  быть,  просто,  давно  не  видел  своих*
соскучился.
 Вера  то  улыбалась,  то.  становилась  тихой:  не  то  печаль,  не  то  уста¬
лость  гнездилась  в  глубине  ее  глаз.  Она  все  рассказала  Петру,  что
могло  волновать  его  на  Териберке.  О  всех  друзьях  узнал  Петр  из  слов
Веры.  Об  одном  человеке  только  не  знал,  как  спросить.  Он  уже  начал,
было,  но  слова  сами  обернулись  иначе.
 — 	Ну,  а  брат  как?  —спросил  он.  —Все  у  вас,  как  ни  зайду,  мир  да
 кокой! 	/.
 Вера  пристально  посмотрела  на  Петра.
 / 	—  Ты  не  шути,  —сказала  она,  и  глаза  у  нее  повлажнели.  —Сказать
 я  тебе  хочу:  стала  я  Варнаве,  как  не  жене.  Разлюбил  мейя  Варнава,  Петя.
 — 	Что^это  ты?  —вскрикнул  Петр,,  вскакивая  с  кресла.
 — 	Верно  говорю—не  жена,  —повторила  Вера  и  Заплакала.
 Он  £  плакала  тихо,  не  всхлипывая,  утирая  слезы  платкой,  как  пла¬
чет  женщина,  пораженная  горем.  Петр  не  знал,'  как  Утешить  её.
Всегда  она  была  живая,  веселая,  как  Пташка,  рг  вот  плакала  и  говорила
о  своем  горе,  и  голос  ее  был  тцх  и  ровен.
 — 	С  той  поры  и  о  Териберке  слышать  не  могу,  —  говорила  о«а.—
Не  мила  мне.  И  все  через  девку  эту,  злую  девку.
 Петр  спросил,  еще  не  понимая  всего,  что1  случилось.
 — 	Через  кого  ж,  Вера?
 — 	А  ты  Варнаву  знаешь,—продолжала  она,  как  бы  не  расслышав
вопроса,  j  Варнаве,  что  на  чувства*  падет,  ни^ем  не  вышибешь.  Все
ему  отдай—мало.  У  него  на  душе  всё  свое.  Он  тебе  добр  будет,  а  на^
душе  всё  свое...
 — 	А  Пташка  знает?  —спросил  Петр.
 — 	Что  она?—дите!  —сказала  Вера.
 — 	Так  как  же  это  приключилось?  —Петр  развел  руками.  —Жили  ж
вы,  йодой  не  разлить...
 — 	А  Петя,—сказала  Вера,—мужское  сердце  —оно  ищет.  Любит  да
ищет.
 т  Петр  хЪтел  свести  разговор  на  сторону,  йо^Вера  вновь  вернулась
к  Варнаве.
 М
 \

— 	Что,  Петя,  и  говорить!  Разве  он  сам  в  себе  волен?  Думаешь  —
не  вижу?  Тоже  мучается.
 Она  помяла  ,в  руках  платок  и  вдруг  с  жаром  ненависти,  на  какую
только  и  способно  женское  сердце,  выговорила:
 — 	Всё  через  нее,  Петя!  Через  девку  эту,  через  Мальцову... 	4
 — 	Через  Мальцову?  —переспросил  Петр,  заикаясь.  —Через  какую
 Мальцову? 	/
 — 	Я  ее  и  в  глаза  видеть  не  видела  и  видеть  в  жизнь  не  желаю,  —
оказала  Вера.-Через  девку  эту,  Любовь  Савельевну.  И  сволочь  же  —
девка  эта,  Петя,  и  сказать  тебе  не  умею.
 Петр  смотрел  куда-то  поверх  плеч  2  Веры  и,  казалось,  не  слы¬
шал  ее.
 — 	Петя!  —жалобно  повторила  она.  —Голоден,  может,  поджарю  я-тебе
 рыбки? 	\
 Петр  перевел  глаза  на  Веру.  Его  губы  были  сжаты,  и  лицо  бледно.
С  минуту  он  смотрел  на  заплаканные,  пустые  глаза  Веры.  Потом  губы
его  разжались,  дрогнули.
 — 	Сволочь,  девка!  —сказал  он  и  хрустнул  пальцами.
 ' 	БРАТЬЯ
 В  мае  Марфа  прислала  Петру  последнее  письмо.  Она  звала  сына
домой,  и  он  уже  собирался  съездить  на  Териберку,  но  в  июне  качалась
война  и  Петр  ушел,  не  в  Териберку  на  восток,  а  на  боевом  катере
в  море  на  запад. 	'
 В  июле  катер  Петра  вернулся  в  Мурманск.  Петр  отпросился
с  катера  повидать  Веру,  но  Веры  он  не  застал  дома.  Словоохотливые
соседи  поведали  Петру  о  всех  новостях  семьи  Варнавы  Куима.  Веры
в  Мурманске  не  было,  она  ушла  санитаркой  в  армию,  лишь  только  на¬
чалась  война,  Паша  попрежнему  жила  в  Териберке,  а  сам  Варнава
Матвеич  Куим  вторые  сутки  как  прибыл  с  обстрелянным  своим  транс-
 I
 портом  и  стоял  в  порту.  -
 Петр  поспешил  в  порт.  Ему  хотелось  увидеть  брата,  и  обиды  ника¬
кой,  казалось,  не  оставалось  в  душе.  Какая  обида  —война!
 Он  долго  разыскивал  судно  брата  и,  наконец,  нашел  его  на  по¬
грузке  угля.  Брат  стоял  на  мостике,  опираясь  руками  о  барьер,  по¬
грузка  кончилась,  з  машинном  отделении  разводили  пары.  Он  сразу
увидел  Петра  и  крикнул  матросу  —пропустить.  Ош  сошел  навстречу
Петру,  протянул  руку  и.  сказал:
 — 	Вот  хорошо,  брат!  Уходим,  кончаем  погрузку,  часок  бы—и  не
 застал. 	. 	' 	4 	/
 .  Они  обнялись,  поцеловались.  Варнава  дважды  похлопал  Петра  и  о.
млечу  и  сказал:
 — 	Вытянулся,  Петя!  Ну,  рад,  рад.  ,
 Петр  тоже  сказал:
 — 	Рад!  <
 И  ему  показалось,  £удто  особенно  светло,  прозрачно  лицо  Варнавы,
и  весь  он  светлый,  как  озаренный—и  руки,  и  глаза,  и  вся  коренастая,
широкая  в  плечах  фигура.
 4Т

t  Он  попытался  отогнать  от  себя  эти  мысли,  но  они  всё  возвращались.
 И  на  палубе,  по  которой  он  прошел  с  Варнавой,  и  на  лесенке,  где
впереди  шел  брат,  и  в  каюте,  где  они  сидели,  спеша  поделиться  чув¬
ствами,  что  неумело  укладывались  в  слова.
 — 	Что  ж  на  Териберку  не  поехал?  —вдруг  спросил  Варнава.—
Скучают!
 — 	Скучают?  —переспросил  Петр,  —скучать  некому.
 — 	Я  о  матери  да  про  батьку,  —пояснил  Варнава.
 Он,  казалось,  всячески  обходил  разговора  о  терибержанах.  Петр
также  стремился  подальше  уйти  от  этого  разговора.
 — 	«Знал  ли  Варнава?»—думал  он.
 — 	Потрепало  вас  малость?  —спросил  он  Варнаву.  —Заметки  на  кор¬
пусе  крепкие. 	, 	■ 	' 	'
 — 	Ничего,  залатали.  На.  войне,  сам  знаешь,  без  царапин  трудно.
 — 	Да,  —  сказал  Петр  и  вновь  увидел,  что  лицо  у  брата  светится.—Ты,
верно,  ночь  не  спал?  Бледный  ты.
 — 	Пять  ночей  не  спим,  —сказал  Варнава.  —А  вы  опять  с  катерами
 'Своими  отличились!  Ты,  Петр,  ^  поаккуратней. 	4
 — 	Чего  трусить!  —вскрикнул  Петр. 	^
 — 	Не  трусить,  —остановил  его  брат,—Трусов  средь  Куимов  не  знаю,
 ,э  поаккуратней:  смелость  Хороша  ко  времени.
 — 	Жалеешь  ты  меня,  что  ли?  —спросил  Петр. 	. 	.  , 	f
 — 	Жалею,  Петя,  —сказал  Варнава.—Род  наш  жалею  —крепкий  он,
работящий  род.  И  тебя,  в  особенности...
 — 	А  ты  что  ж  ‘не  в  счет?..
 — 	Все  под  небом  ходим.  Да  я  —старше!
 — 	Ну,  это  не  к  делу,  —засмеялся  Петр.—Пуля  года  не  меряет.  -
И  опять  поразило  его  лицо  Варнавы  —зрачки  .так  и  светились,  небесно-
голубые  ••
 — 	«Уж,  не  болен  ли?»  подумал  он  и  спросил: 	'  .
 — 	Здоров?..  Ну,  здоров  —добре,  брд,*!  ,А  Вера  где,  пишет?
 — 	Пишет,  —сказал  Варнава;  —От  матери  давно  писем  нет.  Надо  было
 тебе  побывать. 	^ 	х
 И-  подумал:
 — 	«Знает  ли  Петр  про  Любовь?» 	.
 ^  Петр  не  ртветил  на  сл^ва  брата,  и  Варнава  понял  в  друг:  —  Знает!  ,
 '  —  Tb-то  он  и  на  Териберке  после  ранения  не  побывал.  Значит,
правда,  что  про  него  болтали  —любит!
 И  сам  почувствовал,  что  любит.  Вот  никогда  не  любил  так,  не  знал
такого,  Когда  и  днем,  и  шочыо,  в  работе;  во  сне'  всё—то  глаза;  то  губы,
то  голос,  то  движение  руки,  ...то  слова,  ч^о  и  нарочно  не  подберешь.  .  .
 .  И  посмотрел  на  Петра  —переменился,  другой  ровно.  Не  от  боли,  не  от
ранения,  еще  от  чего-то  переменился.  Поглядел  еще  Варнава  и  понял  —
 ОТ  ТОСКИ  ЛЮбОВНОЙ. 	\ 	v 	:
 ■Третий  помощник  Зашел  к  Варнаве,  доложил  о  чем-то.  Петр  не
слушал:  он  видел  только  брата;  и  непонятная  горечь  заполняла  Петра.
 — 	Встретимся  \дь  еще?  —спросил  он,  .  когда  ушел  ^  помощник.—Ты,
 брат,  бам-то  себя  береги. 	V  '  ‘
 '  —  Трусить  чего?—повторил  слова  Петра  Варнава. 	1  ,
 —  Не  то,—сказал  хмуро  Детр,—люблю  я  тебя,  брат.

Варнава  побарабанил  пальцами  по  столику...
 — 	Вот/  что,  Т1етя.  Увидимся  еще,  не  спорю.  Рейсы  —оно,  правда,
у  каждого  не  из  простых.  А  на  Териберку  после  войны  поезжай.  Привет
всем  от  Варнавы  Куима/  всему  рыбацкому  Териберскому  роду  привет
передавай.  Мне  там  все  одно,  больше  не  бывать:  хотел  бы  в  рай,  да
грехи  держат.
 И,  вставая  со  стула,  привинченного  к  полу,  и  тем  как  бы  подска¬
зывая  брату,  что  пора  прощаться,  в  поход  итти,  добавил:
 — 	Ты,  вот  что,  Петя:  лихом  меня  не  поминай.  Мужики  мы  6  тобой,
 а  мужикам  прямо  в  глаза  всему  глядеть  надо.  В  чем  виноват  —скрывать
нечего!  И  ты  на  меня  не  серчай:  езжай  на  Териберку—война  кончится..
Не  знал  я,  что  ты  <с  Любовью  дружил,  честное  тебе  слово,  не  знал.  Да
и  то  промене  нас  такого  чего  не'было.  , 	.
 — 	Чего  там,  брат,—сказал  Петр,  отводя  глаза  в  сторону—так  не¬
постижимо  Светло  и  спокойно  было  лицо  Варнавы.  —  Будет-те,  брат!
Какое  там—лихом  поминать?  чего  ты?..
 Он  обнял  Варнаву/  Трижды  они  поцеловались,  не  размыкая  объятий
И  Петр  Куим,  последний  раз  взглянув  на  брата,  покинул  судно.
 (продолжение  следует)

ГЕННАДИИ  ГОР
 Юсьва
 Речку  звали  Юсьва.  Вода  в  ней  была  нездешняя.  Она  очень  торо¬
пилась,  будто  в  том  месте,  куда  она  спешила,  у  ней  было  какое-то
неотложное  дело. 	. 	'
 На  коричневом  глинистом  берегу,  окруженный  синими  соснами
стоял  старый  дом.  Бревна,  из  которых  он  был  сложен,  были  такие  тол¬
стые,  что  -даже  не  верилось,  что  они  настоящие  и  что  на  свете  могут
быть  такие  деревья.  Дом  был  построен  девичьими  руками.  В  нем  жили
сестры.  Их  было  пять.  Сестры  построили  баню,-  чтобы  чаще  мыться,
а  через  речку'  поставили  мост,  чтоб  пешеходам,  шедшим  мимо,  через  их
деревню,  не  надо  было  итти  по  жердочкам  и  убояться  воды,  в  которую
можно  упасть.' 	• 	•
 ^  Жители1  вышли  на  берег  и  видят:  мост.  А  под  мостом  спешит  вода
и  сердится,  как  обычно.
 Теперь,  когда  девушки  строят  фабрики  и  пароходы,  никого  не  уди¬
вишь  мостом  или  баней,  .но  в  то  время  люди  очень  этому  удив¬
лялись.
 Было  это  давно.  Девушки  уже  стали  бабушками  и  жили  в  той  же
деревне.  Деревню  прозвали  в  их  честь  «Пять  сестер»,  хотя  на  карте
у  нее  было  другое  название.
 Случилось  так,  что  началась  самая  большая  война.  Все  мужчины
ушли  на  фронт,  дома  остались  старики,  дети,  бабы  и  девушки.
 У  одной  девушки  было  такое  же  имя,  как  у  речки.  Ее  тоже  звали
Юсьва.  Она  была  внучкой  одной  из  пяти  бабушек-сестер.  Парни  еще
до  того,  как  уйти  на  войну,  часто  смеялись:^
 — 	Какая  ты  Юсьва?  Юсьва  деловая,  все  торопится,  роится  опоздать.
А  ты  некрасивая.  И  всегда  опаздываешь—  на  собрание  ли,  на  свиданье-
ли.  Никогда  тебя  нету.
 Девушка,  названная  в  честь  быстрой  речки,  в  самом  деле,  непре¬
красная,  говорила  небойко,  ходила  неспешно.  Так  и  повелось  с  тех  пор
говорить  ей: 	.
 — 	Кака$£  ты  Юсьва!?
 Особенно  часто  приходилось  ей  это  слышать  на  работе,  на  покосе
или  во  время  жатвы.
 т  Эх,  ты,  Юсьва  неторопливая!
 А  началась  война,  ее  еще  чаще  стали  пробирать  за  неторопливость.
Ее  нарисовали  в  стенной  газете,4  а*  под  смешным  рисунком  написала
 как  будто
 серьезно:
 «Юсьва  спешит».

Чтобы  еще  лучше  высмеять  ее  за  ее  медлительность,  написали
Заявление  будто  бы  от  самой  реки  с  .просьбой,  чтоб  ей  переменили  имя:
ока  не  желает  больше  называться  Юсьвой.
 Бабушка,  одна  из  пяти  сестер,  сказала  своей  внучке,  будто  спра¬
шивая:
 — 	В  кого  ты  такая  нескорая?  Уж  не  подменили  ли  тебя?  Говорила
я  твоей  матери:  рожай  дома.  В  больнице  докторам'  некогда.  Еще  по
ошйбке  подменить  могут.  Вот  ты  и  ес$ь  такая  подмененная.
 Бабушка,  -говорившая  обычно  по-коми-пермяцки,  спрашивала  внучку
по-русски  и  громко,  чтобы  все  могли  слышать  и  понять,  о  чем  она
гозорит.
 Девушке  было  очень  обидно  слышать  эти  слова  и  она  сердилась,  но
но  на  людей,  а  на  себя.
 — 	Зачем  я  такая  медлительная?—думала  она.—Может,  в  самом  деле,
меня  подменили  в  больнице?  И  та  настоящая  внучка  где-то  .  живет,
быстрая,  расторопная,  а  я,  толстоногая  Юсьва,  хожу  всегда  точно  спя¬
щая  и  люди  меня  не  любят?
 '  И  она  решила^  не  жить  больше  в  своей  деревне,  а  уйти  куда-нибудь:
область  велика  и  даже  для  нерасторопных  рук  найдется  какое-нибудь
дело.
 — 	'Может,  я  найду  ту  настоящую,  расторопную  внучку,  с  которой
меня  подменрхли  в  детстве',—подумала  она.  —Мы  поменяемся,  она  пойдет
в  деревню  к  бабушке,  а  я  стану  на  ее  место.
 ,  Села  она  в  поезд,  а  билет-то  и  позабыла  купить.  Подходит  человек
и  спрашивает  ласково:
 — 	Гражданочка,  ваш  билетик?
 Она  вспомнила,  #что  билета  у  нее  нет.  Вместо  того,  чтобы  сделать
вид,  что  билет  у  ней'был,  но  она  его  потеряла,  она  сказала:
 — 	Нету  у  меня  билета.  Я  его  -позабыла  купить.
 Гражданин,  который  проверял  билеты,  даже  растерялся  от  такого
неожиданного  ответа  и,  подумав,  сказал:
 — 	Ну,  что  же?  Придется  мне  вас  высадить,  гражданка,  не  говоря
уже  о  том,  что  придется  вас  немножко  оштрафовать.
 И,  выдав  ей  квитанцию,  в  которой  было  указано,  что  с  нее  получено
сорок  рублей  за  безбилетный  проезд,  он  высадил  ее  легонько  на  бли¬
жайшей  станции.  А  она,  держа  в  руке  ненужную  бумажку,  которую
следовало  бы  выброситй,  просидела  сутки  в  ожидании  следующего
поезда..  Она  подходила  к  кассе,  из  окошечка  выглядывала  кассирша  и
спрашивала: 	v  •
 —.  Вам  докудова? 	' 	• 	-
 А  так  как  Юсьва  сама  не  знала,  куда  он-а  едет,  а  ехала  она  не  только
переменить  (жизнь,  но  и  самой  измениться,  сделаться  быстрой,  расто¬
ропной,  чтоб  над  ней  не  смеялись  (у  ней  даже  была  справка,  что  ко'л-
хоз  ее  отпускает  для  работы  на  заводе),  то  она  подумала,  что  кассирше
это  неинтересно,  и  потому  решила  не  покупать  билета.
 — 	Ишь  какая  строгая,—подумала  она.—Чем  у  ней  просить  сдачу,
а  у  меня  крупные,  лучше  заплатить  штраф  тому,  с  вежливым  голосом.
Он,  наверно,  хороший.  Деньги  у  меня,  слава  богу,  есть.  v
 Она  села  в  поезд.  Там  уже;  было  много  пассажиров.  Они  ехали  кто-
куда.  Одни—на  работу,  другие—на  рынок  или  проведать  мужа,  который
 4*
 5L

лежал  в  госпитале,  и'все  они;  наверно,  были  расторопные,  ловкие,  ско¬
рые  на  всякое  дело.  И  Юсьве  стало  грустно,  она  подумала,  что  у  всех
у  них  есть  крыша,  под  которую  они  пойдут,  когда  выйдут  из  поезда,
а  сна  одна  остановится  на  платформе,  не  зная,  куда  итти  и  к  кому
обратиться. 	. 	' 	.
 В  Поезде  к  ней  подошел  слепой  с  грязной  книгой,  страницы  в  кото¬
рой  словно  были  пробиты  гвоздями,  а  лицо  у  слепого  было  все
изрыто  оспой.  Слепой  сказал  тихо: 	’
 — 	^отите,  гражданочка,  скажу  вам  вашу  судьбу.  Это  будет  стоить
всего  десять  рублей.
 — 	Хочу,—  ответила  Юсьва. 	'
 Слепой  стал  трогать'  концами  пальцев  свою  книгу.  .
 — 	Возраст  ваш  —тут  написано  —двадцать  лет.
 — 	Семнадцать,  —поправила  Юсьва.  4
 — 	Это  неважно,  скоро  будет  двадцать.  А  едете  вы  на  рынок,  везете»
продавать  ягоды.  Но  предупреждаю  вас,  прячьте  подальше  деньги,  по¬
тому  что  в  книге  сказано:  на  рынке  вас  поджидает  неприятность.
Какой-то  злонамеренный  человек  будет  за  вами  следить,  учитывая  вашу
неопытность,  чтобы  воспользоваться  вашими  деньгами.  Но  его  постигнет
неудача  вследствие  того,  что  вы  будете  осмотрительны.  День  ваш
пройдет  с  пользой  для  вас,  а  так  же  вы  продадите  свои  ягоды.  Не  уго¬
стите.  ли  вы  меня,  гражданка,  хоть  ‘  одной  ягодкой?  Нить  хочется.
 Юсьве  стало  стыдно,  что  у  ней  нет  ягод  и  едет  она  н|е'  на  рынок,—
всем  станет  ясно,  что  слепой  врал  или  его  обманывала  его  книга.  Ей
‘•стало  жалко  слепого—никто  не  будет  у  него  гадать.
 — 	Ишь  как,—сказала  она,  —Десять  рублей  получил,  да  еще  ягод
 просит.  Ягоды  в  лесу.  \ 	.
 И  Юсьва  подумала:  ккх  жалко,  что  этот  слепой'  не  умеет  гадать,
а  книга  у  него  глупая,  хотя  и  вся  в  дырочках.  Интересно  бы  знать,
что  меня  ожидает.
 Ей  очень  нравился  шум  поезда  и  особенно  то,  что  поезд  вез  так
много  народу  аккуратно,  без  опоздания,  минута  в  минуту  сстанавли-
.  ваясь  у  каждой  станции.  Одни  пассажиры  выходили,  приходили  другие,
и  к  ним  подходил  слепой  со  своей  дырявой  книгой  ж  врал  им.  Но  им
•было  жалко,  слепого,  .  и  он^  делали  вид,  что  верят  ему  и  его  жалкой
книге. 	* 	х
 Думая  о  своей  судьбе,  Юсьва  сказала  себе:  не  слепой,  которого
водят  за  руку,  а  я  саща,  зрячйя  и  молодая,  должна  себе  сказать,  что
со  мной  будет  и  чего  я  хочу.  А  хочу  я  поступить  на  железную  дорогу
и  научиться  водить  поезда.  Это  трудно,  но  я  научусь,  не  глупая  же  я1
а  тоЛькб  нерасторопная.
 На  станции  она  слезла  и,  увидя  женщину  в  железнодорожной
'  фуражке,  со  свистком,  который  та  уже  хотела  поднести  к  губам,  сказала:
 '  -"•  Какая  вы  хорошая.  Только  не  свистите;  Погодите  немножко.
А  то  уйдет  поезд.  Я  и  сама  ке  знаю,  ехать  ли  мне  дальше  или  здесь
вылезти? 	<
 ■ 	—  А  кто  же  должен  за  вас  знать?  . 	1
 Юсьве  стало  -стыдно"  своего  желания  стать  машинистом,  она  поду-.
.  мала,  кто  женщина  будет  над  ней,  смеяться.  И  она  спросила  не  то,  что
 'хотела  спросить.

— 	Где  здесь  будет  кипяток?
 Женщина  показала,  а  затем  далаг  свисток,.  и  поезд  тронулся
а  Юсьве  црищлось  пойти  к  стене  с  краном  и  выпить/  немножко
горячей  воды,  хотя  ей  совсем  не  хотелось  пить—  так  ей  было  стыдно,
своего  желания  сделаться  машинистом.' 	-
 В  душе  она  очень  завидовала  женщине  в  железнодорожной  ^фуражкё
и  даже  тому,  что-  у  ней  был  свисток,  и  достаточно  ей  было  свистнуть,
как  поезд  сразу  пошел,  а  пассажиры,  наверно,  обрадовались  этому.
 Поезда,  на  котором  она  приехала,  уже  не  было,  и  Юсьва  постояла
на  платформе,  а  потом  пошла^куда  пошли  все  люди.  . 	.
 На  больших  улицах  она  встречала  много  красивых  и  некрасивых
Девушек  и  все  они,  даже  некрасивые,  были  расторопные  и  ’  куда-то
очень-  спешили,  как  вода  в  Юсьве,  видно,  там,  куда  они  .торопились,
у  них  было  неотложнее  дело.  / 	/ 	■  v
 Юсьва  подумала:  а  вдруг  одна  из  этих  девушек  та  самая,  с  которой,
меня  подменили  в  детстве? 	- 	. 	•  '
 Ока  ходила  по  городу  долго,  пока  не  устала,  а  потом  вернулась  на
вокзал  и  там  встретила  того  -человека,  „который  ее.  оштрафовал.  Он  с  до¬
слал  вид,  что  ее  не  узнал,  а  она  испугалась,  что  он  подойдет  и  спросит
у  нее  билет,  но  потом  вспомнила,  что  она  не  в  поезде.
 Вы  меня,  наверно,  забыли,  —  сказала  ока.—  Я—вами  оштрафованная,
и  высаженная.  Если  хотите,  хоть  е!це  оштрафуйте  или  высадите,,  но
расскажите,  куда  мне  пойти.  Я  хочу  поступить  на  железную  дорогу.
С  кем  это  надо  поговоррхть? 	..
 Юн  рассмеялся  и  вежливо  объяснил  ей,  куда  пойти  и  с  кем  пого¬
ворить.  В  гот  же  день  с^а  поступила  работать  кочегаром.  Ее  .земляки
сидели  в  вагонах  й  не  знали,  что  на  паровозе  стоит  ДОсьва  Рея  в  уголь¬
ной  пыли.  В  ее  деревне  кикто  не  знал,  где  она-  О  ной  стали  забывать.,
А  она  между  тем  выучилась  на  помощника  машиниста.  Но  однажды
случилось  так,  что  пять  бабушек-еестер  сговорились  ц  поехаАи  в  город.
Одна  бабушка  ехала  вставлять  себе  зубы,  другая  везла  посылку  внуку,,
чтобы  послать  ее  на  фронт,  а  трое  других  ехали  иа  .рьГкок  продавать
мед. 	,  ■
 К  старухам  подошел  слепой  и  сказал  тихо:
 — 	Ходите,  гражданочка,  скажу  вам  вашу  судьбу.  Это  будет  стоить
 всего  десять  „.рублей,  . 	. 	:
 .  Четыре  старухи  ..отказа^сь,  согласилась  пятая,  чьей  внучкой-была
Юсьва.  . 	’ 	.  а  .
 Слепой  стал  трогать  s  концами  пальцев  свою  книгу.
 — 	Возраст  ваш—тут  написано  —шестьдесят  два  года.
 — 	Семьдесят,—поправила  старуха.
 — 	Это  неважно.  Через  скорое  время  исполнится  семьдесят.  Агедете
г.ы  на  рынок,  везете  продавать  ягоды.  Но  предупреждаю  вас,  когда;
будете  переходить  улицу,  будьте  осмотрительны,  'потому  что  в  книге,
сказано:  там  поджидает  вас  неприятность.  Из-за  угла  выскочит  машина,.’
:#мея  намерение  раздавить  вас,-так  как  вы  есть  старуха  и  не  умеёте.
/бегать.  А  шофер  на  этой  машине.будет  слегка/  еыпив'ши:  Но  его  постйгр
/Нет  -неудача  вследствие  того,  что  вы  будете  следить  глазами  пока:
не  проедет  транспорт,.  а  потом:  пойдете  быстренько  на.  другую  сторону,
а  он.  проедет  мимо,  задев  другую  гражданку,  но  не  причинив.  ей;  нйка-г
 №

I
 'кого  вреда.  Не  пожертвуете  ли  мне,  гражданка,  хотя  бы  одну  ягодку,
для  утоления  жажды,  котсрай  меня  томит  в  настоящий  .момент.
 Но  старуха  сказала:
 — 	Отдай  обратно  десятку.  Пошто  врешь?  Еду  я  не  ягодами  спеку¬
лировать,  а  вставлять  себе  зубы.  Про  это  нету  у  тебя  ничего  в  книге.
 Получилось  не  совсем  красиво:  слепой  уже  вытащил  из  кармана
деньги  и  держал  их  в  руке,  не  желая  с  ними  расставаться,  но  в  это
время  встала  одна  пассажирка  и  сказала:
 — 	Не  берите  у  него  назад  денег.  Я  вам  погадаю.  И  скажу  вам
'■  правду.  Вы  из  деревни  «Пять  сестер».  У  вас  была  внучка.  Она  была
 подмененная.  Звали  ее  Юсьва.  А.  потом  она  ушла  и  нашла  ту,  с  кото¬
рой  ее  подменили.  Та  работает  сейчас  машинистом  и  получает  семьсот
рублей. 	'
 И  пассажирка  рассмеялась.  А  все  пять  бабушек-сестер  посмотрели
на  нее  и  узнали,
 — 	Здравствуй,  Юсьва.  Где  работаешь?  Уж  не  вышла  ли  замуж?
Много  ли  муж  зарабатывает?
 __  —  Кет,  я  замуж  не  вышла,  а  вожу  поезда.
 Бабушки-сестры  посмотрели  на  нее  с  удивлением,  а  та,  которая
была  ее  родной  бабушкой,  подумала  про  себя:  ч 	-
 — 	Выходит,  что  ты  не  подмененная,  а  настоящая.  Значит,  и  доктора
в  больницах  работают  не  т^к  уж  плохо,  а  сиделки  не  путают  малень¬
ких  ребят  и  кладут  каждого  \в  свою  кроватку.  ,
 И  она  позвала  слепого,  который  уже  хотел  уйти  в  другой  вагон  и
потребовала,.  чтоб  он  вернул  ей  десять  рублей,  так  как  она  была  'нежа¬
лостливая  и  не  хотела  за  обман  платить  деньги.
 Соль  Соликамска
 По  середине  реки  на  пароходе  вдруг  заплакала  девушка.  Плывя  по
Каме;  она  вспомнила,  Ловать.  И  смотря  сквозь  слезы  на  белые  извест¬
ковые  горы,  *на  сосны,  карабкающиеся  по  камням,  на  коричневую  от
дождей  воду,  где  плавали  синие  облака,  о  чем  думала  она?  Может  быть,
о  матери,  у  которой  засохли  руки  и  завяло  лицо  от  горя,  о  сгоревших
сестренках? 	4
 .Девушку  звали  Груня.
 —  А  березу-то  я  и  не  вику,  —  сказала  она.—Все  сосны  да  ели.,
У  нас  березовый  лес  был  посреди  деревни,  а  он  прилетел  и  бро-
 ‘  сил  туда. 	'
 -  —•  Чего  бросил?  —Спросила  другая  девушка.
 — 	Чего!  Не.i  чайник  с  квасом  —бомбу.  Что  бросают?
 — 	А  говорила—не  видишь,  —  сказала  другая  девушка.  —  Гляди!  Березы.
 Показались  березы.  Отраженные  выводе,  они  шевелились,  молодея.
 м-,  Пароход  шел  не  быстро,  под  песню.  А  песня  была  удивительная,
нездешняя.  Пели  девушки-башкирки,  ехавшие  в  Соликамск.  Пели  они
все  утро,  а  потом  весь  день,  а  когда  наступил  вечер,  они  опять  пели*
негромко,  невесело  и  негрустно.
 Над  водой  ?  уже  висели  обрывистый  берег  и-сосна,  повисшая  корнями
в  воздухе,  потому  что  почйу  в  том  месте  размыло  и  унесло  прочь.
 54 	' 	; 	"  'К' 	v  • 	.

На  пароходе  матросами  работали  девушки,  капитаном  тоже  была
девушка  со  строгим  узким  лицом;  командовала  она  тихо,  как  будто  до
того,  как  сделалась  капитаном,  работала  в  библиотеке-читальне,  выда¬
вала  книги.
 Девушки-матросы  делали  все,  что  было  необходимо,  ловко,  по-мужски.
На  палубу  выходила  низенькая,  грудастая  девушка-кочегар  и,  держа
в  коротеньких  пальцах  папиросу,  лениво'  подносила  ее  к  измазанным'
копотью  губам.  А  у  рулевого  колеса  тоже  стояла  девушка  и  смотрела
вперед.  На  лице  у  ней  была  ^забота,  и;  видно,  эта  девушка  заботилась
•о  том,  чтобы  правильно  провести  пароход,  не  посадить  его  на  мель,  и
потому  смотрела  вперед  на  воду,  не  замечая  толпившихся  на  палубе
пассажиров.
 — 	Самостоятельный  народ,—  подумала  Груня.
 Ей  хотелось  почитать^  какую-нибудь  хорошую  к^игу.  Книг  у  ней
не  было.  А  когда  военный  с  покалеченной  в  бою  рукой  дал  ей  книгу
и  сказал,  что  интересная,  ей  совсем  было  неинтересно  читать,  а  хоте¬
лось  смотреть  на  берега  и  на  воду,  на  проходившие  мимо  небольшие
города  с  высокими  заводами—река  была  интереснее  книги.
 — 	Зачем  же  закрыли,  не  читается?  —спросил  военный.
 Груне  стало  стыдно,  но  она  сказала":
 — 	Про  прежнее  написано.  Нет,  зачем?  Интересно.  Книгу-то  я  в  биб¬
 лиотеке  могу  достать,  а  реку-тб  я,  может,  и  не  увижу  больше.  Обратно,
наверно,  на  поезде  поеду. 	,
 • 	—  Далеко  едете?
 — 	Б  Соликамск.
 —.  В  гости? 	^
 — 	Не  такое  время.  Да  и  знакомых  нет,  к  которым  в  гости  ездить.
Знакомых-то  я  всех  своих  потеряла.  Еду  работать.  :
 — 	Хорошее  дело,  —похвалил  военный.—Я  в  отй-уск  еду.  А  как  вае
зовут?
 — 	Хотя  бы  Груня.  Вам  на  что?
 — 	Может,  встретимся.
 — 	Может,  —ответила  Груня  равнодушно.
 Потом  наступила  ночь,  Груня  не  спала,  смотрела  на  ставший  дале¬
ким  темный  берег.
 ДСвушки-башкирки  проснулись  и  вдруг  запели.  Пели  они  тихо,  про
себя,  боясь,  чтобы  не  заругалась  девушка-капитан  за  то,  что  так  поздно
поют  и  мешают  спать  пассажирам.
 Груне  захотелось  поговорить  с  башкирками,  спросить,  о  чем  они
поют  и  как  называется  песня.  Но  она  подумала,  что  они  плохо  знают,
русский  язык  и  не  поймут;  а  про  песню,  о^чем  она,  спрашивать  не¬
удобно—песня  и  без  слов  должна  быть  понятна.
 Среди  ехавших  с  Груней  девушек  была  одна  глухонемая.  Она  была
красивая  и,  наверно,  умная,  у  ней  были  хорошие  глаза;  и  она,  навернф
очень  мучилась  оттого,  что  не  умела  сказать  то,  что  думала  и  пережи¬
вала.  Всю  жизнь  она  не  могла  ничего  сказать,  а  все  думала  про  себя,
и  если  она  заговорила  бы  вдруг,  наверно,  все  удивились  бы  ее  словам—
такие  ее  слова  бйли  бы  удачные,  неожиданные,  хорошие.
 Груне  стало  жалко  немую.  Может  быть,  у  ней  было  большое  горе  уби¬
тые  немцами  отец  и  мать,  она  даже  не  умела  ни  с  кем  поделиться  горем.
 5

Соликамск  был  обыкновенный  —такие  же,  как  везде,  дома,  то  кчсмен-
кые,  то  деревянные,  но  заводы  были  необыкновенные,  а  возл'е  одного
завода  стояла  высокая,  острая  коричневая  гора.  Груня  подумала,  что
гора  эта  настоящая,  а  гора  была  ненастоящая,  из  разных  отходов.  А  от
 земли,  и  от  веды,  и  даже  ст  травы  ныло  солью.
 Груня  стала  работать  вместе  с  девушками-башкирками  в  молодежном
цеху,  и  ей  даже  нравилось,  что  ее  тоже  принимали  за  башкирку.  Но
потом  приехали  из  Узбекистана  узбеки  работать  в  Соликамск  на  завод.
Комитет  комсомола  послал  Груню  устраивать  для  них  общежитие,  чтоб
было  там  хорошо  и  уютно.  Но  в  общежитии  было  нехорошо  и  неуютно.
Узбекам  там  не  понравилось,  они  привыкли  есть  и  пить  на  низеньких
столиках,  сидя  прямо  на  полу,  а  "их  посадили  на  оггулья  за  высокие
столы,  словно  бы  не  есть  к  не  пить,  а  писать  заявление  или  слушать
длинный  доклад,  и  они  смотрели  на  Груню  строго,-  словно  она  во  всем
была  одна  виновата.  Груня  не  знала,  как  быть,  а  потом  придумала
и  побежала  в  комитет  комсомола  и  партком,  а  там  одобрили  ее  инициа¬
тиву,  и  она  убрала,  высокие  стоХы  и  стулья,  а'  поставила,  вместо  них,
низенькие  скамейки,  и  когда  узбеки  пришли  с  работы,  вместо  тарелки
и  стакайа,  каждый  увидел  перед  собой  пиалу,  а  в  пиале  желтел  чаи,
приготовленный  так,  как  его  приготовляли  дома*  в  Узбекистане.  Узбеки
сказали  —Груня  поняла,  что"  о  ней—что-то  неплохое,  скорей  хорошее.
 К  Соликамску  Груня  привыкла  ..скоро,  и  у  ней  стало  много  знако¬
мых,  которые  с  ней  здоровались,  но  все  же  было  горько,  что  знакомые
есть,  а  родных  нету  никого,  они  остались  за  Старой  Руссой  и,  наверное;,
умерли  в  немецком  плену.  И,  разговаривая  с  ;  подругами  о  новее  днев¬
ном,  негрустном,  проходящем,  она  молчала  о  том,  что  было  на  душе,
не  желая  огорчать  их  свое^г  тревогой,  а  душа  ее  тревожилась  о  родных
местах,  о  ггатерк,  о  тополях,  чтоиможе?,  уже  не  ростут-больше  на  берегу
реки,  у  которой  было  еще  с  детства  слышанное,  милое!  имя  Лопать.
 Живо  ли  все  это,  не  сгорело  ли  от  бомб,  увидит  ли  она  когда-
нибудь?
 '  Она.  спросила  как-то  у  одного  раненого,  который'недавно  вернулся
из-под  Старой  Руссы:
 —  Течет  ли  еще  Ловать?
 Раненый  даже  растерялся  от  этого  вопроса,  а  потом  смеясь  ответил:
 —  Течет.  Никуда  не,  делась. 	.
 А  она  подумала:  ведь  правда  —у  немцев  нет  силы  и  не  могут  они
заставить,  чтобы  река  перестала  течь,  деревья  же  они  могут  погубить
почти/все,  вырвать  по  одному.
 ••  В  кинотеатре  —сосновом,  уютном,  непохожем  на  кинотеатр  —она  ветре-у
тйлась  с  военным,  узнала  его  и  так  как  не  поняла,  узйаст  ли  он  ее,
ра-стерянно  улыбнулась  и  увидела  на  лице  его  улыбку,  приветливую,
даже  радостную. 	•  , 	/
 ' 	—  А,,  знакомая,—  сказал  он.  —Ну  как,  все  смотрите?  Или-  насмотре¬
 лись  уже?  А  помните,  как  на  пароходе  все  смотрели,  даже  книгу  за¬
 крыли,  боясь  что-нибудь  просмотреть,  _
 /  Мз’  ьдт<гн6  онй  пошли  вместе'  и  долго  гуляли  по  улицам,,  а  потом
епделй.  в  сквере  на  скамейке  перёд  городским,  му^ем  и  беседовали.
И  беседа  была  внешне-веселая,  а,  на  самом  деле,  незабавная,  неыуж-
,_ная.:  /ни-  -.  -ей1, 	-ёдоу.  'Он  шутил,  а/она  смеялась,  делая  вид,  что  ей

смешно.  А  ей  было  несметно,  душа  у  ней  в  это  время  была  грустная,
и  ей  хотелось  поговорить,  с  этим  бывалым  и,  видимо,  ^умным  человеком
о  войне,  о  будущем,  о  своей  тревоге  за  родные  места,  и  о  родных,*
потерявшихся  и,  может,  не  погибших.
 У  него  на  душе  тоже  было  невесело.  Ему  хотелось  рассказать  eTi,
этой  милой,  серьезной  pi  простой  девушке,  о  себе  и  о  своей  всегдз-шкё'й
тоске  по  осторожной  ласке,  что  ему  хочется  встретить  такую,  какую’
можно  любить  сильно  и  ей  удивляться.  Но  они  так  и  не  сумели  пого¬
 ворить  .ни  о  чем,  кроме  пустяков.  И,  разговаривая  с  ним,  она  думала
почему-то  о  немой  девушке,  .которая  ехала  вместе  с  ней  на  пароходе.  ,
Если  бы  немая  была  сейчас  на  ее  месте  и  умела  говорить,  она!  наверно,
не  стала  бы  говорить  о  таких  мелочах.
 Потом  они  разошлись.  Он  ушел  в  гостиницу,  ока  —  к  себе,  з  общежи--
тпе.  И  ока  так  и  не  узнала  даже  того,  что  он  был  в  ее  родных  местах
и  потерял  руку,  nотбивая  у  Bpaija  ее  деревню,'  ночевал  в  ее  полусгоре-
вшем  доме  и  видел  ее  мать  —  o/ia  жива.  А*  он  так  и  не  узнал  ничего-
о.  ней,  -об  этой  девушке,  ки  о  ее  живой'и  умкой  душе,  потому  что
люди,  %особенно  молодые,  редко  умеют  говорить  друг  с  другом  о  том,
что  переживают,  и  даже  старается  об  этом  не  говорить.
 А  время  будто  и  не  двигалось,  хотя  лето  сменялось  осенью,  а  после
зимы  приходила  весна,  и  у  молодыхг  людей  пробивалась-  седина  на  виб-г
ках.  Но  Груня  знала,  как  знают  это  все,  что  только  после  победы  над  ‘
немцами  весна,  действительно,  будет  весной,  люди  станут  замечать  на
ветвях  свежие,  клейкие  листья  и  цветы.  А  еёйчас  природа  как  бы  стала
незаметной  для  человеческого  сердца,  глаза  дотя  и  видели  и  солнце,
и  нежную  бледно-зеленую  траву,  и  детский  смех,  но  человеку  некогда'
было  радоваться-  природе—  и  работа,  и  дума  его  была,  чтоб  помочь
 пооеде. 	,
 -  Жкшая  -в  груниной  душе  тревога  совсем  не  мешала,  а,  наоборот,
помогала  ей  хорошо  работать. 	. 	_
 И  узбеки,  которые  ее  полюбили  за  ее.  догадлизую  заботу,  тоже  ра^
ботал^  стараясь.  Они  разговаривали  по-своему,  а  иногда  и  к  ней  обра¬
щались  на  своем  языке,  точно  она  была  узбечка.  Ей  казалось;  что  она
Bcev  понимает,  что  они  говорят,  и  она  смеялась  и  кивала  им  голозой.
 А  потом  они-подали  о  пей  заявление  в  комсомол.  Она  думала  сн^
чала,  что  ohpi  жаловались  на  нее,  а  это  была  просьба,  чтр  если  будут
ее  куда-либо  выбирать,  чтобы  на  собрание  непременно  позвали  их,  онй:
-'боятся*  чтоб  ее  не  сняли  и  Не  перевели  в  другое  место.*  ' 	.  '
 !  В  городе,  проходя  по  улицам,  сна  иногда  встречала  знакомого  вое»-'
него  с’покалеченной  рукой..  Он  с  ней  здоровался^  а  она  ему,  отвечала.
■И,  поздоровавшись  на  ходу  /издали,  онй  проходили  мимо  друг  друга,
как  посторонние  и  малознакомые  люди.
 Но  однажды  он  подошел  к  ней  и  сказал  совсем  просто:
 ~  Груня,  приходите  ко  мне  на  свадьбу.  Я  женюсь.  Музыки,  койечно*
.у  меня  на  свадьбе  не  будет,  до  соберутся  знакомые.  Приходитё  непре¬
менно/  а  то  я  на  вас  рассержусь.
 /-■Она,  конечно,  пришла.  Рядом  с  военным  ока  увидела  незнакомую
девушку—его  невесту.  На  свадьбе  была  та  самая  неМая,  которая  езЦла-
да  пароходе.  Свадьбы  никакой  не  было,  а  просто  гост»  сидели  за  сто¬
лом  и  пили  чай*  Немая  девушка  тоже  сидела  за  столом,  й  молчала;  но

яикто  не  замечал,  что  она  молчала:  лицо  у  нее  было  такое  живое,
милое,  умное,  особенно  глаза.  Иногда  она  улыбалась,  и  улыбка  на  ее  лице
была  каждый  раз  новая,  прелестная,  и  каждому  казалось,  что  она
только-что  сказала  что-то  необыкновенное,  хорошее  и  ,только  ему
одному.  Смеялась  она  совсем  по-детски.
 Груня  подружилась  с  ней.  Ей  не  надо  было  ничего  говорить,  она
пошшала  все  и  без  слов.  А  Груня  думала,  что  невеста  такая
необыкновенная,  она,  как  в  сказке  заколдованная,  и  вот-вот  она  загово¬
рит.  А  военный  смотрел  на  Груню  как-то  странно,  невесело,  словно
боясь,-  чтобы  что-то  не  сказать.  И  Груня  подумала,  что  он  любит  ее,
а  женился  на  другой  потому,  что  люди  редко  женятся  на  тех,  кого
любят.
 А  б-ашкирки  в  молодежном  цеху  попрежнему  пели,  и  песня  продол¬
жалась,  лилась,  а  они  пели  и  днем,  и  вечером,  и  ночью,  словно  не
умели  не  петь.  И  песня  их  была  одна  и  та  же,  но  каждый  раз  немного'
менялась,  потому  что  девушки  добавляли  к  ней  то  немножко  грусти,
то  чуточку  радости.
 Много  богатств  в  Соликамской  земле,  много  соли,  но  еще  больше
.богатств  в  девичьей  беспокойной  душе.
 Июльское  небо  над  Соликамском,  и  дома,  чи  деревья,  и  Кама  были,
как  эта  девичья  песня,  из  молодых,  каждый  раз  неожиданных  слов,  то
охватывающих  грустью,  то  веселящих.

М.  КОМИССАРОВА
 ч-
 ГОРОД  НА  КАМЕ
 Кругом  огни  и  снег,  и  тишина;
а  где-то  далеко  поля  сражений,
а  где-то  там  вдали  идет  война,
й  той  войною  дышит  город  древний.
 Негромкий,  на  холмистом  берегу,
под  звездами  и  месяцем  высоким,
готовит  он  удары  по  врагу,
оружье  шлет  на  фронт  друзьям  далеким.
 Он  день  и  ночь  кует  и  плавит  сталь,
он  стал  приютом  доблести  народной,
за  ним  раскинулась  предгорий  даль,
простор  непобедимый  и  свободный.
 Хребет  Урала  высится  вдали,
сокровища  и  клады  в  нем  зарыты,
враги  свинцом  уральским  будут  биты,
огонь  уральский  их  сметет  с  земли.
 За  городом,  укрытая  снегами,
лежит  большая,  мирная  река,
но  день  и  ночь  своими  берегами
 она  кедет  составы  на  врага.
 \
 И  только  серебристый  под  лукою
и  сказочно-лучистый  в  дреме  сад
наполнен  весь  такою  тишиною,
какой  мы  жили  много  дней  назад.
 I
 Мужайся,  сердце  друга,  перед  боем,
да  будут  руки  нам  в  труде  легки,—
над  снежно-голубым  безбрежным  морем,
вечерние  играют  огоньки!
 '  И  '

/
 ‘  *  *  .  \
Вдоль  по  Камской  большей  дороге,
через  Камский  высокий  мост
проводила  тебя  в  тревоге
я  за  сотни  далеких  верст.
 Задрожал  и  погас  фонарик,
помутился,в  глазах  простор,
кто  мне  завтра  опять  подарит
свой  сияющий,  светлый  взор?
 Сиротливыми  стали  песни,
будто  плачется  в  них?  пурга,
синеглазый  ты  мой  ровесник,
на  пути  твоем*-  стан  врага.  -
 Вражьих,  коршунов  злая  стая
на  пути'твоем  в  том'краю,
нашей  родины  кровь  святая,
незапятнанная  в/бою.  \
 Сокол,  сокол  мой  сизокрылый,
в  добрый  час,  в  .добрый  путь  лети,
не  забудь  ;  где-нибудь/  мой  милый,
письмецо  ты  мне  опусти!
 Вдфль  по  -  Камской  большой  дорбге
я  иду,  все  .лицо  в  слезах,
справа  горбится  лес  высокий,
слева  Кама  лежит  в  снегах!
 V

V
 ПЕСНЯ  ДЕВУШКИ
 Речка  быстрая,  бережистая,  Чусовая,
ходит  девушка  по  бережку,  напевая,
ходит  девушка,  напевая, 	ч  .
 в  воду  цветик»  бросая:  \
 «Вы  ,  плывите,  цветики,  не  тоните,
другу  милому  весточку  отнесите,
самый:*  ласковый  поклон,
тихое  словечко
отнеси,,  где  б  ни  был  он,
 Чусовая  речка!
 Если  рражья  туча  встала
вьюгой  севера  над  ним,
ты  повей  (ему  с  Урала
ветром  теплым  и  родным.
 Если  он  под  солнцем  юга
выступает  в  жаркий  бой,  >
утоли  ты  жажду  друга
чистой  горною  струей».
 Ходит  девушка  по  бережку,  напевая:
«Ты  домчись  к  нему,  речка  быстрая,
речка  быстрая,  бережистая,
 Чусовая!»

БОРИС  МИХАЙЛОВ,
 УКАЛ
 Урал  называют  седым,  и  суровым,
холодным,  горбатым,  колючим,  сухим.
Высокую  избу  —неласковым  кровом,
'невнятным  шуршанием  —шопот  ольхи,
тцекой  непролазной  —нагорные  тропки,
раскатами  грома—в  горах  поезда,
крутыми  буграми  —зеленые  взлобки,
и  скукой—у  синих  озер  города.
 И  кажутся  тучамй  серые  дымы
из  труб  закоптевших  й  угольных  куч,
глубокие  просеки—пнями  глухими,
и  мрачными—осыпи  каменных  круч.
 И  тесно  от  все  обступившего  леса,
и  люди  здесь  молча  встречают  людей,
пожатье  ладони  —  пожатье  железа,
и  нежности  сразу  не  видишь  нигде.
 Не  видишь,  не  знаешь,  потом  постепенно
-привыкнешь;  полюбишь^Урал.  И  нё  зряГ
Гудок,  призывающий  выйти  на  смену,
волнуясь  услышишь  и  скажешь  —заря.
 Заря  намечается  розовой  кромкой 	\
 над  синего  леса  зубчатой  стеной.
 Лениво  куда-то  сползают  потемки  '
молочным  туманом  по  речке  лесной.
 В  затоне  бело  от  качнувшихся  лилий,
онй  разнимают  свои  лепестки,
плывут  по  воде,  лебедей  белокрылей,
и  слушают  первого  ветра  броски.
 Пошло,  зарябило.  Рассыпало  искры,
по  мелким  Волнам,  по  траве  на  лугах,
по  вымытым  окнам,  по  галькам,  по  листьям,
по  рельсам,  петляющим  в  гулких  горах.
Потом  зашумело.  Еловые  лапы,
обсохнув,  запахли  смолистым  теплом.

Невидных  фиалок  растерянный  запах
слился  с  ним.  И  все  это  хлынуло  в  дом,
в  открытые  окна,  в  разбуженный  город.
Играя  в  'рябинах  листвою  сквозной,
кидаясь  к  ногам,  забираясь  за  ворот*
струится  особенный  ветер  лесной.
 Но  время  жестоко.  И  некогда  слушать
дыханье  рассвета,  волну  да  скворцов..
 Сестра  Украина!  Там  девушек  душат,
глаза  выжигают  у  пленных  бойцов.
 Смоленск  и  Карелия!  Площади  Львова!
 Там  стены  и  камни  от  крови  черны.
 Как  втиснуть  всю  горечь,  всю  ненависть  в  слово?
Молчат  сталевары  у  домен  страны.
 Металл,  рассыпая  слепящие  звезды,
выходит  на  волю.  Он  станет  броней,
стволами  орудий,  расплатою  грозной
за  тучи  пожарищ,  зажженных  войной.
 И  вот  под  чехлами  высокие  дула,
укутаны  плотно  стальные  замки,
чтоб  сырость  не  въелась,  песку  не  надуло
на  дула,  на  танки,  на  злые  клинки.
 Состав  под  парами.  Платформы,  стучите!
 На  запад,  на  запад,  на  спусках  скользя,
взлетая  на  кручи,  на  запад  спешите,
спешите  на  зарева!  Медлить  нельзя!
 Урал!  Это  дымного  фронта  опора,
не  мгла,  не  глуховье  —  серебряный  край.
Ковши  и  лопаты  врезаются  в  горы,
и  сколько  они  добывают  добра!
 А  руки  в  мозолях  —земля  не  скупится.
Рубашка  в  поту—а  составы  полны:
и  в  небо  готовые  ринуться  птицы,
орудия,  танки  и'  танки  видны.
 И  с  нефтью  цистерны,  и  каменный  уголь,
и  тес,  и  железо  в  победном  пути
на  запад,  на  запад!  А  с  пышного  луга
неяркие  тихо  кивают  цветы.
 И  женщины  плачут,  хоть  их  fte  видали,
когда  они  плачут:  Дороги  глухи:
 «А  где  мы  встречались,  а  где  расставались*
под  стук  паровоза,  под  шопот  ольхй!»
 А  солнце  высоко.  Станки  не  стихают.
Составы,  составы—с  утра  до  утра.
 А  трубы  дымятся.  Роса  высыхает.  *
Навстречу  составам—тугие  ветра.

О  ЛЮБВИ
 Тихо.  Не  зашепчут,  не  зови,
спрятанные  сумерками  ивы.
Стали  мы  черствы  pi  молчаливы:
некогда  подумать  о  любврх!
 Все  ж  она  живет,  не  умерла,
травкою  под  камнем  изнывая.
Отвали  его  и,  узнавая
свет  и  небо,  встанет  как  была.
 В  зной  это  пека  глоток  воды,
искорка  одна  в  золе  прибитой,
в  шуме  дня  motpib  полузабытый,
слабый  блеск  кевымытой  руды.
 Нет!  Не  затеряется  в  тоске!
Тут  она.  Стучит  pi  не  устанет.
Звук  ее  светлей  от  испытаний.
Золото  не  портится  в  пее.пе*

АЛЕКСАНДР  ЧЕРНЕНКО
 Говорит  командарм
 Ветер  сильно  хлестал  под  ноги,  рвал  полы  шинели,  швырял  в  лицо
жесткий,  колючий  снег.
 Дрикрывая  глаза  варежкой,  Семен  Чуйко  бежал  вдоль  кабеля,  ста¬
раясь  найти  место  порыва.  Сн  был  весь  в  поту  и  громко,  хрипло  дышал.
Все  лицо  его  было  покрыто  затвердевшей  снеговой  коркой,  точно  белой
маской.  Но  он  бежал  и  безнал,  придерживая  болтающуюся  на  плече  за¬
пасную  катушку  с  проводом.
 —  Говорит  командарм.  .  .-взволнованно  шептал  он.—Говорит
командарм.
 И  вновь,  прибавляя  ходу,  безостановочно  несся  вперед.
 Лютая  метель,  все  усиливаясь,  буйно  металась  по  донской  степи,  разом
наваливая  на  одном  месте  высоченные  сугробы,  сдувая  в  другом  пелые
снежные  курганы,  образуя  в  третьем  глубокие,  словно  ущелья,  провалы.
 Где-то  неподалеку'дробно  стучали  пулеметы...
 Чуйко  пробежал  уже  несколько  километров,'  а  порыва  на  линии  все
еще  не  обнаружил.  На  рассвете,  когда  дивизия  должна  была  начать
штурм  фашистской  обороны  на  Дону,  комдиву  позвонил  командарм.
И  в  самом  начале  их  разговора  порвалась  где-то  связь.
 Где  же?  —и  Чуйко,  этот  упрямый  крепыш,  стремглав  летел  сквозь
бушевавший  буран.
 Командарм  стоит  у  аппарата.  Комдив  кричит  в  трубку:  «Алло!  Алло!»
 Чуйко,  не  помня  себя,  -продолжал  стремительно  нестись  по  линии.
Он  бежал  и  думал,  что  вот  именно  ему,  комсомольцу  Чуйко,  колхоз¬
нику  с  Полтавщины,  начальник  узла  связи  поручил  столь  почетное  и
важное  задание  —найти  и  исправить  повреждение...  «От  тебя  зависит
все,  —торопливо  говорил  начальник.  —Ты  понимаешь,  Чуйко?  Звонйл
командарм!.  .  —  Голос  у  начальника  от  волнения  дрожал  и  прерывался.—
Надо  быстро,  Чуйко!  В  два  счета  надо  исправить  линию.  От  этого  мо-
.  жет  зависеть  успех  всей  операции.  Беги,  Чуйко!  Мчись,  друг!  Лети!»
 И  Чуйко  мчался,  летел  —так  быстро,  словно  на  крыльях  этой  осата¬
нело  кружившей  по  степи  метели.
 Он  отлично'  понимал  всю  серьезность  порученного  ему  дела.  Неслу¬
чайно  за  последние  дни  их  .дивизию  усилили  танковым  полком,  тяже¬
лым  артдивизионом,  гвардейцами-минометчиками.
 «Ясно!  Вре  ясно!..»—думал  он,  все  быстрей  и  быстрей  несясь  вдоль
линии.
 И  вдруг  он  почувствовал,  что  провод  ослабел.
 «Есть  обрыв!»—мелькнуло  у  него.
 /
 5
 65

Он  чуть  не  вскрикнул  от  радости.  Но  когда  он  потащил  провод,  то
оказалось,  что  он  просто  был  слабо  здесь  натянут.  И  с  досады  Чуйко
содрал  с  лица  затвердевшую  снеговую  корку,  даже  не  почувствовав  боли.
 Зеленоватые  глаза  его  жарко  блестели.  Овальное  лицо  с  приплюс¬
нутым  носом  было  красным,  опухшим.
 Ветер  попрежнему  шибко  бил  под  ноги,  бил  в  лицо,  бил  в  грудь,
бросал  связиста  то  в  одну,  то  в  другую  сторону,  останавливал  его,  от¬
кидывал  назад.  Но  Чуйко,  напористо  преодолевая  наскоки  шалого  ветра,
продолжал  бежать  вдоль  кабеля,  Есе  стараясь  найти  место  обрыва.
 Когда  он  миновал  какую-то  заброшенную  в  степи  хату,  неожиданно
наскочивший  небывалой  силы  порыв  ветра  сбил  связиста  с  ног
и,  словно  щепку,  покатил-в  овраг.
 Чуйко  больно  ударился  о  что-то  твердое.
 «Пропал!  —  обожгла  его  тревожная  мысль.  —Погиб!»
 Ветер  рвал,  свистел,  кружился,  наметая  вокруг  связиста  сугроб,
словно  надмогильный  холм.
 Чу-йко  чувствовал  как,  его  быстро  заносит  снег,  но  он  не
только  не  мог  подняться,  но  даже  не  мог  пошевельнуться,  —так  оце¬
пенело  от  удара  все  его  тело. 	**
 Но  когда  вдруг  перед  ним  замелькали  стоявшие  у  аппарата»  коман¬
дарм  и  комдив,  его  точно  ветром  подбросило  на  ноги,  и  он  стал  про¬
биваться  через  снежные  завалы  наверх-t  Снег  осыпался  и  вместе  с  ним
скользил  обратно  в  овраг  Чуйко.  Но  он  опять  и  опять  бросался  наверх,
разгребал  снег,  карабкался,  цеплялся  за  кустарник,  за  кочки.  А  ветер
отбрасывал  его  снова  в  овраг,  засыпал  порошей...
 И  когда  выбрался  он,  наконец,  наверх,  то  никак  не  мог  понять,  где
же  линия.  Он  бросился  в  одну  сторону,  затем  в  другую,  но  провода
нигде»  не  было.  А  тут  еще.  снег  повалил  так  густо,  что  вокруг  ничего
не  стало  видно,  кроме  белесого,  сплошного  снегопада,  который,  словно
стена,  преграждал  путь.
 Чуйко  остановился,  растерянно  огляйулся.  От  него  клубами  валил
жаркий,  сизый  пар.
 А  снег  низвергался  огромными,  бесконечными  полотнищами  и,Lказа¬
лось,  навсегда  отделил  сйязиста  от  линии,  от  товарищей,  от  всего  мира.
 Сердце  у  Чуйко  упало... 	,
 И  в  отчаянии,  выставив.  руки  вперед,  точно  внезапно  ослепший,
двинулся  он  вновь  на  поиски  линии.
 Снежные  вихри  кружили,  забивали  глаза,  нос,  уши,  сплошь  засыпая
связиста.  И  в  какую  бы  ^сторону  он  ни  кидался,  нигде  не  находил
кабеля. 	*
 «Могу  вконец  заблудиться»,  —в-  тревоге  подумал  он>й  остановился,
ке  зная,  что  ему  делать.
 Ожидать,  пока,  утихнет  буран,  нельзя,  итти  дальше—но  куда  в  какую
еторону,  где  же  провод?
 И  вместе  с  бураном  он  стал  метаться  по  степи  в  поисках  кабеля.
Он  натыкался  на  сугробы,  падал  и  тут  же  вскакивал,  шел  дальше,  про¬
валивался  в  ямины,  вновь  падал  и  Вновь  поднимался.
 Он  чувствовал,  как  ногй  его  *  подкашивались,  голова  кружилась.
Хотелось,  уже  присесть,  ш^редохйуть,  переждать  пургу.  Но  он  боялся
.этих  мыслей,  отгонял 	‘

И  Чуйко,  напрягая  все  свои  силы,  бросался  то  влево,  то  вправо,  то
назад,  тр  вперед,  —он  словно  хотел  прорваться  сквозь  эту  шумно  кру¬
жившую  пургу,  чтобы  выйти  к  кабелю.
 А  усталость  все  больше  и  больше  давала  себя  знать.  Однако  он  по-  ,
нкмал,^  он  знал,  что  сейчас  от  него  зависит  многое,  зависит,  быть  мо¬
жет,'  судьба  сотен  и  тысяч  людей,  судьба  всей  операции.
 «Говорит  командарм,—шептал  он  запекшимися  губами.  —Говорит
командарм...»
 И  он  вновь  бросался  на  поиски  линии.  Упершись  в  какой-то  сугроб,
Чуйко  свернул  в  сторону  и  тут  вдруг  наткнулся  на  кабель.
 Радостный,  подхватил  он  провод  и  так,  скользя  по  нему  рукой,  по¬
несся  сквозь  белесую,  кромешную  тьму  вперед,  сгибаясь  под  ударами
©•шалело  метавшегося  по  степи  бурана.
 Вскоре  буйно  налетевший  ветер  разодрал  бесконечную  снежную
пелену  и  понес  крутящиеся  смерчи  снега  во  все  'стороны  неоглядной
белой  пустыни.
 Ветер  ревел,  грохотал,  и  под'  его  ударами,  казалось,  сотрясалась
сама  з!емля.
 Не  успел  Чуйко  пробежать  и  сотни  метров,  как  вдруг  обнаружил  Д
что  на  плече  у  него  нет  запасной  катушки.  Она,  вероятно,  осталась  где-
то  в  овраге,  куда  сбросил  его  буран.
 Как  ж;е  быть?  Итти  на  порыв  без  катушки  рискованно:  а  вдруг  по¬
надобится  провод!  Возвращаться  обратно  и  спускаться  в  овраг  опасно:
пожалуй,-  еще  не  выберешься,  да  и  найдешь  ли  овраг  и  катушку  в  этой
бешено  крутящейся  пурге?
 Однако  время  не  ждет.  Нужно  быстро  исправить  линию.  И  Чуйко,
задыхаясь,  помчался  дальше  вдоль  кабеля.
 Все  чаще,  все  ближе  стучали  пулеметы,  звенели  автоматные  очереди,
рвались  мины.  Вот  несколько  пуль  с  пронзительным  свистом  пролетели
над  самой  головой  Чуйко.  Но  он  даже  не  пригнулся:  он  неотступно  бежал
вдоль  провода  и  даже  тогда  не  уходил  от  линии,  когда  рядом  с  ним
ложилась  мина,  разрезая  все  вокруг'  жзгтко  свистящими  осколками.
 Вдруг  Чуйко  остановился  и  весело  откинул  шапку  на  затылок.
 С)бры&  найден!
 Лицо  у  связиста  просияло,  глаза  наполнились  -слезами  радости.  *#
 Он  быстро  нашел  оба  конца  провода.  Но  соединить  их  было
невозможно—осколок  мины  или  снаряда  вырвал  огромный  кусище
кабеля:  Чуйко,  что  есть  силы,  потянул  один  конец  провода,  затем  дру¬
гой,  и  все  же  нехватало  еще  целого  м!этра.
 «Что  же  делать?»  И,  с  горечью  вспомнррв  об  оставленной  где-то
в  овраге  запасной  катушке,  он  озабоченно  огляделся  вокруг.
 Но  тут  же  его  озарила  счастливая  мысль:  ведь  человек  —проводник
электрического  тока,  а  сухой  снег  —прекрасный  изолятор!
 Не  задумываясь,  он  очистил  оба  конца  провода  от  изоляции,  сбро¬
сил  варежки*  широко  распахнул  руки  и  подхватил  оборванные  про¬
вода,  заполнив  собою  вырванный'  осколком  кусок  кабеля.
 Линия  заработала.  Через  тело  Чуйко  побежал  электрический  ток,
а  вместе  с  ним  понеслись  и  слова  командарма.
 Он  не  знал,-  о  чем  говорил  командарм,  не  зна^  в  точности  его  при¬
каза,  не  слышал  его  слов,  которые  проносились  че|?ез  его,  Чуйко,  тело;
 •  5* 	' 	* 	, 	' 	/  i 	67л

но  он  понимал,  догадывался,  что  командарм  отдавал  сейчас  боевой  при¬
каз,  приводил  в  движение  артиллерию,  минометчиков,  танки,  пехоту...
 Голый  провод  страшно,  жег  пальцы,  жег  ладони.  И  когда  Чуйко
попытался  освободить  пальцы  от  провода,  то  оказалось,  что
они  примерзли  к  нему. 	^
 Нестерпимо  жгуче  ныли  руки.  Боль  доходила  до  самого  сердца,
которое  холодело  от'  ледяного  кабеля.  Но  Чуйко  терпел,  превозмогая
боль,  пересиливал  ветер,  который,  наметая  вокруг  него  сугроб,  ожесто¬
ченно  хлестал  по  лицу,  по  голым  рукам.  Чуйко  радостно  шептал:
 «Говорит  командарм..  .  Говорит  командарм...»
 А  вскоре  неожиданно  дрогнула,  качнулась  земля.  Над  головой
Чуйко  понеслись  в  сторону  врага  сотни  и  тысячи  снарядов.  Или  это
,  ему  только  показалось?  Кет,  нет  —вон  каткое  зарево,  словно  ярк©
вспыхнувшая  заря,  стояло  над  тем  местом,  откуда  била  артиллерия.
 «Значит,  разговор  командарма  состоялся,  —мелькнуло  у  Чуйко.—На¬
чалось  наступление»....
 И  как  бы  в  подтверждение  этих  его  мыслей  через  некоторое  время
где-то  далеко  'пронеслось  мощное  русское  «ура».
 А  еще  спустя  некоторое  время  стороною  промчалась  армада  танков,
оглушительно  грохоча  и  вздымая  клубы  снежной,  пушистой  пыли...
 Целый  час  отлично  работала  линия,  а  затем  связь  неожиданно  пре¬
кратилась.  Начальник  узла,  уже  несколько  раз  спрашивавший,  не  возвра¬
тился  ли  Семен  Чуйко,  забеспокоился  не  на  шутку.  И  теперь,  посылая
на  исправление  линии  нового  связиста,  он  послал  с  ним  одного  бойца,
приказав  во  чтобы  то  ни  стало  разыскать  Чуйко».
 Уже  давно  рассвело.  Вьюга  улеглась.  Откуда-то  издалека,  из-за
Дона,  от  самого  горизонта,  затерявшегося  в  снежных  просторах,  доно¬
сились  глухие,  все  удаляющиеся,  раскаты  тяжелых  орудийных  выстре-
 %
 лов...  Связисты,  наконец,  добрались  до  места  повреждения  линии.
 Как  вкопанные  остановились  они,  в  изумлении  глядя  на  Семена
Чуйко,  который  недвижно  стоял,  занесенный  по  самую  грудь  снегом.
Правой  рукой  держал  он  конец  провода,  левая  рука,  выпустив  другой
конец  кабеля,  лежала  в  сгустках  запекшейся  крови  на  гребне  наметен¬
ного  сугроба.
 Связисты  догадались  q  подвиге  Чуйко!  Один  из  них,  кивнув  на  вы¬
пущенный  Чуйко  провод,  тихо*  сказал:
 — 	Потому  и  связь  прекратилась...  *
 А  другой,  подойдя  к  Чуйко  и  приложив  к  его  рту  ладонь,  обрадо¬
ванно  воскликнул:
 — 	Дышит!  Ей-ей,  дышит!  Живой...
 И  связисты,  бережно  высвободив  правую,  всю  в  ссадинах,  руку
Чуйко  от  провода,  тут  же  исправили  линию.  А  затем,  подхватив  това¬
рища,  быстро  понесли  его  на  узел  связи.
 Придя  в  себя,  Чуйко  увидел  хлопотавших  подле  него  военфельд¬
шерами  начальника»  узла  связи.
 — 	Товарищ  гвардии  лейтенант,  —спросил  он  начальника  хриплым,
срывающимся  голосом,  —слышимость  на  линии...  когда  говорил  команд¬
арм...  была  хорошая?
 ®  Отличная,.  Семен!  Отличная  была  слышимость!  Спасибо,  дорогой!.  *
Чуйко,  довбль^ый,  улыбался.
 68

САЛЮТ
 В  небо  взлетают  цветные  огни.
Весть  о  победе  разносят  они.
 Много  взлетело  цветных  огоньков,
Много  разбито  враждебных  полков.
 Пушки  -стреляют  —гремят  у  Кремля,
Слушай  о  нашей  победе,  земля!
Движется  Красное  Войско  вперед,
Город  за  городом  Войско  берет.
 Солнце  глядит  на  него  с  высоты,
Следом  за  ним  расцветают  цветы.
Певчие  птицы  за  Войском  летят,
 В  прежние  гнезда  вернуться  хотят.
 Дети  бегут  и  бредут  старики
Встретить  победные  наши  полки.
 Мы  ио'бедили  в  труде  и  борьбе,—
Красная  Армия,  слава  тебе!
 МОТОРЫ
 i
 И  день  и  ночь,  в  любое  время  года,
на  маленьком  клочке  земли,
в  граненом,  четком  корпусе  завода
гудят  гигантские  шмелрх.
 Им  тесно.  Их  4  пути  бескрайни.
 Им  солнечная  высь  сродни,
 пока  в  своем  гнезде,  в  священной  тайне
 еще  рожда'ются  они.
 Уверен  в  чуде  коренастый  мастер,
недаром  здесь  ему  почет*г-
в  сердца  —моторы,  набирая  части,
 ©н  первого  биенья  ждет.

Оно  знбьется  грозно  к.  упрямо,
стальное  сердце  ястребка,
чтоб  летчик  над  уральской  панорамой
крылом  разрезал  облака,
 чтоб  где-нибудь  над  площадью  Берлина
в  туман  и  дождь  чужого  дня
обрушилась  уральская  лавина
металла,  смерти  и  огня!!
 ТРОПИНКА
 Тропинка,  тропинка,
что  прячешься  ты?
 Зачем  ты  уходишь
тайком  под  кусты? 	1
 Где  зверь  не  проскочит,
таишься  в  тени,
тебя  муравьи
полюбили  одни..
 Бредешь  по  болоту,
где  топь  да  вода...
 Откуда  идешь  ты?
 Зачем  й  куда?
 ' 	«Иду  я,  бреду  я  '
 в  густые  леса.
 В  землянкр  шмелями
гудят  голоса.
 В  углу  под  рогожей
винтовки  лежат.
 В  гранатах  огонь
человеком  зажат.
 Глухими  ночами,
в  немой  тишине,
идут  партизаны
из  леса  по  мне.
 /
 Над  речкой  мосты
изогнулись  дугой,
проходят  машины
одна  за  другой,—
 /■:.  *  '
злодеи-враги
Л  через'  нашу  страну
 ч

снаряды  и  пушки
везут  на  войну.
 Граната  жар-птицей
порхнула  под  мост
и  огненный  вихрь
долетает  до  'звезд!
 Машины,  срываясь,
уходят,  на  дно,
и  снова  над  речкой,
как  прелюде,  —темно.
 Над  рельсами  ночью
стоит  на  часах
фашист-караульщик
в  дремучих  лесах.
 Напрасно  стоит  он
в  лесу  на  посту,
стоит  на  посту
и  глядит  в  темноту,—
 взрываясь  встает  4
на  дыбы  паровоз  —
немецкие  пушки
летят  под  откос.
 Проходит  дорогой
пехота  врагам
Безмолвная  полночь
темна  и  строга.  , 	.
 И  вдруг  на  кустах
вырастают  штыки,
стреляют-палят
невидимки-стрелки.
 Пусть  я  незаметна,
тиха  и  мала,
а  кто  их  привел?—
Это  я  привела!
 В  слепую  ли  полночь,
при  свете  ли  дня,
не  всякр1й  прохожий
увидит  меня  —
 Друзьям  —  партизанам
в  родимом  краю
я  тайные  знаки
свои  подаю».

АЛЕКСАНДРА  КРИВОШЕЕВА
 Любов  ■  ь
 Председатель  колхоза  снял  тулуп,  пиджак  и  остался  в  полосатой
жилетке.  Неторопливо  поправив  лежащие  на  столе  бумаги,  он  подкру¬
тил  фитиль  лампы  и  сказал  счетоводу:
 — 	Позови  всех  с  улицы!
 Ваня-счетовод,  высокий,  всегда  улыбающийся  паренек,  крикнул
с  порога  в  сени:
 — 	Заходите  в  избу.  Начинать  будем!
 В  просторном  помещении  правления  колхоза  «Красный  воин»  и
жарко,  и  тесно.  Свободна,  как  всегда,  только  первая  скамья  у  самого  стола.
 Следуя  издавна  установившемуся  обычаю,  старики  степенно,  низке
кланяясь,  подсаживаются  к  старикам.  Колхозницы  подходят  к  скамьям,
откуда  раздаются  веселые  женские  голоса.  Одна  с  застенчивой  улыб¬
кой  быстро  юркнет  в  ряды  и  спрячется,  другая  оглядится  и,  громко
нараспев  сказав:  «Здравствуйте  все!»—  выбирает,  где  посвободнее,  и  уса¬
живается  поудобнее.  Молодежь,  пересмеиваясь  и  напевая,  толпится
у  двери  и  в  сенях.
 Мил  на  тракторе  сидит
И  платочком  машет!
 слышится  звонкий  выкрик  девичьих  голосов.
 Последним  на  колхозное  собрание  приходит  старый  Илья  Ананьич
Вотев.  Он  молча  кланяется  и  садится  на  освободившееся  сразу  месте,
разглаживая  свою  длинную,  раздвоенную  бороду,'  рядом  с  древним
дедом  Савелом,  хромым,  полуглухим  стариком,  с  рожйом/  в  руке,  кото¬
рый  он  то  и  дело  подносит  к  носу  —табак  нюхает.
 Без  рожка  этого  деда  Савела  никто  никогда  не  видал.  Говорят,,
даже  когда  и  засыпает  дед  Савел,  то  рожка  из  руки  не  выпускает.
 — 	Сколь  нужно,  столь  йз  рожка  и  дернешь,  —поясняет  дед  Савел,
показывая  на  крошечное  отверстие  в  заостренной  части  рога.—По  три
осьмушки  в  неделю  вынюхиваю,  а  все  живой!
 Илья  Ананич  прежде  говоруном  был  —любил  свое  мнение  выска¬
зывать,  «Громкой'  мужик  раньше  был!»  —говорят  о  нем  в  колхозе»
X  в  последние  годы  он  все  угрюмее  становится.  Черные  без  сединки
брови  все  ниже  Опускаются  над  темными,  изредка  поблескивающими
глазами.  Все  знают—целый  вечер  просидит  Илья  Ананьич  молча  и,,
не  сказав  ни  слова,  так  же  молча  побредет  домой.  Никто  уже  и  не
удивляется  его  молчанию.  Привыкли  все.  Одинок  старик,  большее
горе  несет/  и  в  горе  йом  —  тоже  знали  все—повинен  один  он.
 -  '  72 	‘

Председатель  колхоза  постучал  пальцами  по  журналу  протоколов
колхозных  собраний  и  сказал:
 — 	На  повестке  дня.  граждане  колхозники  и  колхозницы,  два
вопроса.  Первое  —  должны  мы  .  вынести  суждение  о  сверхплановой  от¬
даче  Красной  Армии  двухсот  центнеров  хлеба,  утвердить  постановле¬
ние  правления  и,  кроме  того,  об  отчислении  по  сто  граммов  хлеба
с  каждого  своего  трудодня  решить.  Второе  —о  посылке  сталинградским
колхозникам  сельскохозяйственного  инвентаря.  Б  заключенье  о  коне
поговорим.—Правильная  ли  такая  повестка?  Может,  добавления,  иль
какие  изменения  будут?
 — 	Правильна,—раздались  голоса.
 — 	Тогда  разговаривать  будем  по  порядку.
 Первым  получил  слово  инвалид  Отечественной  войны  бригадир
Кирилл  Нечаев.
 — 	Здесь,  как  на  картинке,  видно,  —раздельно  выговаривая  слова  и
осматривая  собравшихся,  сказал  он,  —кого  народная  война  колхозным
полям  оставила,  чьи  силы  в  тылу  колхозном  она  испробовала,  кого
к  патриотическому  долгу  призвала.  Сами  видите:  стариков  бородатых,
боб,  подростков.  Однако  хлеб  собрали,  государству  сдали  и  сами  не
без  хлеба.  Ввиду  великой  войны,  которая  у  нас  второй  год  существует,
обязаны  мы  этим  хлебом  Красной  Армии  помощь  оказывать.  Правле¬
ние  наше  постановило  отчислить  Красной  Армии  двести  центнеров
хлеба  сверхпланово.  Утвердить  сегодня  надо  это  постановление  и,
кроме  того,  каждому  колхознику  свое  оторвать  для  бойцов.  Приготовлять
Красной  Армии  хлеб,  мясо,  молоко,  овощи  государствам  на  нас  возложено
нам  поручено.  На  трудодень  у  нас  целиком,  как  есть,  по  килограмму
двести  сошлось.  Может,  найдутся  у  нас  такие,  кто  будет  думать:  сто-то
граммов  с  каждого  моего  трудодня  —много.  Но  это  будет  неверно.  По  дан¬
ным,  с  политической  точки  зрения,  надо  больше  дать  с  трудодня.
Если  какое  хозяйство  многосемейное—колхоз  войдет  в  помощь  из
двухпроцентного  фонда.  Бойцы  н-аши  наступают,  без  передышки  бьют
врагов-фашистов,  требуют  они  от  нас,  колхозников,  помощи.  Мсггить
должны  наши  бойцы  беспощадно  за  нападение  и  за  зверства  фаяшст-
ехие.  Колхоз  наш  помогал  красным  бойцам...
 Бригадир  полеводческой  бригады  продолжал  бы,  но  его  перебила  ста¬
руха  Фроловна,  высокая,  сухая,  закутанная  в  черный  платок.
 Фроловна  с  места  сказала  негромко:
 — 	Бойцы  требуют,  это  точно.  Но  погибшие  каши  дети  —воины  того
же  требуют.  Сынок  мой  Захарушка  под  танком  вражеским  погибший,
требует,  чтоб  за  него  сражались  другие  солдаты  теперь  и  дело  кеше
народное  победой  скорей  кончали...
 Она  помолчала  и,  видя,  что  все  слушают  внимательно,  продол¬
жала: 	-
 — 	Был  он  наил^чший,  как  есть,  парень,  сами  зяае'те.  Никогда  он
не  бросал  заповедь:  «Почитай  отца  твоего  и  мать  твою».  Дала  я  ему  сво¬
боду:  что  только  лучше—делай,  кроме  худого.  Хотела  и  жить  около
него  до  самой  смерти.  Если,  думаю,  калекой  вернется  —на  своих  пле¬
чах  таскать  его  буду,  отдала  бы,  разделила  бы  с  ним  кусок  свой...
Убили  изверги  моего  сыночка.  Страшная  война  идет,  все  мы  единой
семьей  стать  должны!  Легче  нам  единой  семьей  горе  войны  нести...
 73

Фроловна  замолкла.  Голос  слезы  перехватили.  Она  вытерла  глаза
краем  платка.
 Женщины  вздыхали,  начали  сморкаться.  -
 — 	Надо,  чтоб,  когда  дети.  наши  придут  с  фронта,  чтоб  они  с  нами
здравствсвались,  говорили  нам:  «молодцы,  старики!»  —также  с  места
громко  произнес  пожилой  рыжеватый  севарь  —стахановец  Вавила
Семеныч,  всегда  первым  выезжавший  весной  на  поля  «разведывать,
когда  землица  пахать  допустит?»
 Председатель  глядел  на,  сидящих  перед  ним  людей,  пришедших
прямо  с  работы,  и  думал  о  том,  как  трудны  были  весенняя  посевная
и  уборочная,  как  эти  старики,'  женщины,  подростки  почти  от  зари  до
зари  не  уходили  с  полей,  как  трудился  каждый  для  фронта,  а  сам  он
готов  был  хоть  за  огромные  деньги,  если  б  было  это  возможно,
прикупить  хоть  пару  часов  к.  суткам  и  беречь  время  превыше  всего.
 «А  теперь  вот  с  многими  возами  хлеба  расстаются  для  армии  своей».
 Слова  попросил  кладовпщк.
 — 	Колхоз  един  и  все  мы  —единая  большая  семья.  Все  должны  вни¬
манье  Красной  Армии  оказать,—поддержал  он.  —Не  горе  сто  граммов
хлеба,  подтянем  брюхо  —еще  дадим,  зато  победа  за  нами  .  будет.
 Наступило  молчание.
 — 	Кто  еще  разговаривать  будет?  —  спросил  председатель.
 И  вдруг  раздался  голос,  н-а»  который  все  разом  повернули  головы.
Это  Илья  Ананьич  Вотев  привлек  общее  внимание.  С  задних  скамей
даже  приподнялись,  чтоб  получше  слова  угрюмого  молчальника  рас¬
слышать.
 — 	Я,  как  есть,  старик,  —сказал  Илья  Ананьич,  вставая  и  обнажая
белую,  гладко  причесанную  голову.—Хлебца,  сами  знаете,  не  имею,
из  двухпроцентного  обеспечения  получаю.  Девяносто  мне  только  что
стукнуло,  сами  знаете.  Ну,  а  медку  сего  года  пчелки,  спасибо,  ната¬
скали.  Отдаю  красным  •  воинам  два  пуда.  Хотел  бы  сказать  подробнее,
д<31  за  дыхаюсь  я..  .
 Старик  умолк,  сел  и  черные  мохнатые  брови  совсем  накрыли  по¬
блескивающие  глаза.
 Сильное  впечатление  произвели  слова  Ильи  Ананьича,  всех  сразу
убедили  —надо  хлеб  дать,  необходимо  и  даже  радостно  дать,  раз  старики
«излетние»  охотно  отдают.
 Но  еще  больше  удивились  .все,  когда1  раздался  надтреснутый  сла¬
бый  голос  деда  Савела.  Все  время  дед  сидел  настороженно,  поворачи¬
ваясь  всем  телом  в  сторону  каждого  выступающего,  не  сводил  глаз
с  губ  говоривших,  стараясь  не  пропустить  ничего  из  сказанного.
Теперь  он  встал,  не  выпуская  своего  рожка  из  правой  руки,  и  гово¬
рил  быстро,  все  так  же  поворачиваясь  то  в  одну,  то  в  другую  сторону:
 — 	Безродный  я,  хромей.  До  советской  власти,  -по  те  годы
по  окошйам  ходил,  кусочки  собирал.  Поддержала  таких,  как*  я,  советская
власть,  еще  когда  здесь  Федор  Ефимов  бедноту  собирал...
 Не  заметил  дед  Савел,  как  дрогнула  длинная,  надвое  разделенная,
борода  его  со"седа  Ильи  Ананьича,  как  накрепко  сжались  веки  под
насупленными  бровями,  и  продолжал:
 — 	Поработал  я  немало,  пока  сил  было,  теперь  колхоз  поддерживает
старика.  Отдать  хлебца-то  мне  не  из  чего  солдатам-воеводам  нашим.
 ПА  '■ 	' 	:

Однако  оказать  им  поддержку  и  я  имею  намерение».  Надумал  я,  хо-
зяев-Si,  бесплатно  хлеб  ваш  собранный  на  пункт  возить,  как  есть,  бес¬
платным  возчиком  буду,  в  артели-то  я  всегда  пригожусь...  Без  по¬
мощи  да  без  дороги—гляди  как  трудно!
 — 	Ставлю  н-2;  голосование.  —сказал  председатель.  —Вопрос  ясный.
Кто  за  отдачу  колхозного  хлеба  ^Красной  Армии  двести  центнеров  от
колхоза  да  по  сто  граммов  с  каждого  своего  трудодня,  тот  пущай
голосует,  руку  подымает.
 Голосовали  дружно.  Дед  *Савел  тоже  правую  руку  с  рожком  завет¬
ным  вверх  поднял.  Даже  Матреша-Неспешиха,  никогда  сразу  ничего
не.решающая,  руку  подняла.  f
 Вторым  вопросом  обсуждали  посылку  сталинградцам  сельскохозяй¬
ственного  инвентаря.
 .  Председатель  колхоза  сказал:
 — 	Идет  у  нас,  крестьяне-колхозники,  война  моторная.  Невиданная
война!  Обязаны  мы  сталинградцам  отдать  часть  наших  машин  и  дру¬
гого  сельскохозяйственного  инвентаря:;.  Плохих  не  повезем.  Спорить
никто  не  будет.  Помочь  надо  всю  землицу  возделать,  весенний  посев
помочь  провести,  а  потом  и  уборочную.  Без  машин,  без  инвентарл,  как
надо,  зейлицу  не  возделаешь!  |
 Никто  не  возражал.  Машины  и  инвентарь  были  в  запасе,  в  каж¬
дой  бригаде  их  было  достаточно.  Решено  было,  теперь  же  отремонти¬
ровав,  по.  зимнику  отправить  на  станцию  две  Веялки,,  две  сеялки,
одну  жатку,  пять  борон  и  семь  плугов.
 По  последнему  вопросу  —о  коне—говорил  опять  председатель  .  кол¬
хоза:  1
 «
 —  Как  на  войну  собираются,  —сказал  он,  —каждый  за  свою  вин¬
товку  берется.  Так  и  в  бригаде  должно:  в  весеннюю  посевную  каждый
к  сврему  коню  пойдет,  каждый  свой  хомут  понесет,  каждый  лошади¬
ную  пайку  доглядывать  будет,  заботу  о  коне  -проявлять.
 — 	G  лошадью  надо  честнр  обходиться,  —с  волнением  сказала  ста¬
хановка  Онянова.  —Кто  позволит,  чтоб  лошадь  бить*  когда  она  с  ра¬
боты  к  себе  на  квартиру  пришла,  последний  тот  человек.  Она  с  этого
голову  совсем  повесит.
 Поднялся  шум.
 — 	Хватать  того  и  в  правление.  Руки  подымсм-и  трудодни  сьшем!  —
крикнул  старик  Симонов.
 — 	Бессловесное  животное,  она  за  себя  постоять,  конечно,  не
может...
 — 	Конюха  надо  нового,  совсем  болен  Степаныч,  догляд  плохой  за
конями.
 — 	Какие  предложения  будут?-спросил  председатель.
 — 	Ваганову  Софью,  —раздался*  женский  голос.
 — 	Встань,  покажись!
 Поворотись!
 — 	И  не  стыдись!  —шутливо  обратился  председатель  к  зарумянив¬
шейся  веселой  колхознице.
 Ваганова  поднялась  с  лавки  и  стояла  молча,  смущенно  улыбаясь.
Было,  действительно,  на  кого  посмотреть!  Статная,  розовощекая,  с  ки-
 75

еымм  карими  глазами,  с  широкой  улыбкой,  она  привлекала  взгляд
каждого.
 — 	Все  знаем  Софыо.  Человек  онн<  местный,  не  какой-нинабудь.
 — 	Прогулов  у  ней,  конечно,  не  было,  —  заметил  бригадир.
 — 	Подходяща,  внимательна  к  работе.
 — 	Заботная  женщина* 	*
 — 	Закруглять  надо.  Скоро  четвертый  час  рассуждаем.
 Стояла  уже  ночь—ясная,  морозная,  когда  Илья  Аианьич  вышел
<*  колхозного  собрания.  Площадка  перед  домом  правления  была  за¬
лита  серебряным  светом  луны.  На  небе  далекими  огнями  светились
звезды.
 Илья  Ананьич  шел  мимо  больших  крепких  построек,  каких  ни¬
когда)  не  увидишь  в  деревнях,  близких  к  железной  дороге:.  Это  были
высокие  избы,  срубленные  из  толстых  бревен,  с  дворами,  в  которых
мсгли  бы  вместиться  многие  десятки  голов  скота.
 Он  шел  сгорбившись,  неторопливо  ступая  ногами,  обитыми  в  вы¬
сокие  катанки,  запахнувшись  в  тулуп,  почти  с  головой  уйдя  в  высо¬
кий  меховой  воротник,  холодные  цальцы  засунув  глубоко  в  рукава.
 Долгие  годы  одиночества  тяжелым  грузом  легли  на  старческие
плечи,  а  где-то  в  душе,  еще  более  тяжко,  легли  сегодняшние  слова
старой  Фроловны: 	" 	х
 «Страшная  война  идет,  все  мы  единой  семьей?  стать  должны.
Легче  единой  семьей  горе  войны  нести».  •
 Снег  скрипел  под  ногами.  Где-то  раздавались  голоса,  где-то  стук¬
нула  калитка.
 Прислушив&ясь  к  звукам,  старик  перешел  мосток,  под  которым
пробегал  говорливый  незамерзающий  ключ.  Природа  словно  позаботи¬
лась  о  том,  чтобы  людей,  на  долю  которых  пала  судьба;  жить,  на  этих
крутых  подъемах,  обеспечить  круглый  год  прозрачной  ключевой
водой  у  самого  жилья,  на  вершинах.
 Илья  Ананьич  замедлил  шаги.  Не  хотелось  сегодня  возвращаться
‘с  переворошенной,  неспокойной  душой  в  одинокую  избу,  в-привычную
мертвую  тишину  пустого  дома.
 Стена  густого  леса  начиналась  за  его  домом.  Как  седые  пряди,
вплелись  в  темноту  елей  тонкие  стволы  белых  берез.
 Илья  Ананьич  долго  стоял,  глядя  на  эту  поразившую  его  картину
природы. 	- 	-  ■
 У  ворот  его  встретила  приветливая  Роска.  Визжа,  прыгала  она
к  старику,  отбегая,  хватала  раскрытой  пастью  рыхлый  снег  и  снова
бросалась  с  визгом  к  хозяину,  радуясь  его  возвращению.
 Старуха  Грушиха,  четверть  века  после  смерти  жены  хозяйнича¬
вшая  в  доме  Ботева,  давно  спала  на  печи*  Ворота  не  заперты,  как  ни¬
когда  не  запиралась  и  дверь  в  избу,  —кому  чужому  да  недоброму
забрести  сюда,  в  эти  отдаленные,  тихие  места?.
 Неохотно  переступил  свой  порог  Илья-Ананьич.  Он  знал:  не  спать
ему  в  эту  морозную,  серебряную  ночь!
 76

Старик  медленно  разделся  и  зажег  крошечную  ночную  леашу.
Тусклый  свет  не  ободрил,  не  согрел.
 Он  постоял,  опершись  обеими  руками  на  стол,  потом  взял  лампу
и,  подняв  ео  перед  собою,  подошел  к  стене,  где  висела  большая  свет¬
лая  рама  с  фотографиями.
 Ни  разу  за  последние  годы  не  посмотрел  старик  на  эти  фотографии.
Но  сегодня  он  подошел  к  ним  и  долго  водил  лампой  около  самого
стекла,  рассматривая  внимательно,  точно  впервые  видя,  родные  лица.
 Как  будто  потеплело  на  сердце,  когда  он  вернулся  к  столу  и,
пс  гасив  лампу,  задумался,  склонив  голову  к  коленям.  Луна  смотрела
в  окошке  и  освещала  все  в  комнате—цветы,  кровать,  м-аленький  мед¬
ный  самовар  на  столе.
 Старый  кот  Баська,  спрыгнув  с  печи,,  неслышно  подошел  на  мяг¬
ких  лапах  и,  замурлыкав,  стал  тереться  об  ноги  хозяина.
 Где-то  громко  скреблись  мыши.
 Сегодня  Илье  Ананьичу  хотелось  разговаривать.
 — 	Лентяй,  мыши  стукают,  а  ты,  как  есть,  лежишь,  —укоризненно,
во  негромко  проговорил  он,  ^наклоняясь  к  коту  и  гладя  его  барха¬
тистую,  выгнутую  спину.  —Озорничать,  так  на  все  полки  лезешь,
 а  мышей  ловить  —тебя  нет! 	*
 #  v
 И  вдруг  он  вспомнил  с  той  поразительной  отчетливостью,  на  какую
иногда  способна  стариковская  память.
 -Ксения  стоит  около  его  колен,  здесь,  у  стола,  в'  легоньком  ситце¬
вом  платьице.  Густая  русая  коса  перекинута  через  плечо.  Глаза
девочки,-  в  темных  ободьях  изогнутых  ресниц  полны  смеха.
 — 	Как  это,  батенька,  ты  мышей  всех,  вместо  кота,  переловил?  —
спрашивает  она  и  проводит  легкой  детской  рукой  по  лицу  отца.
В  другой  руке  зажат  мятый  пряник  с  красной  опоясочкой—всегда
привозил  он  дочке  такие  пряники.
 — 	Стаканом  переловил,—отвечает  он.  —На  денежку,  отрада,  стакан
поставлю  краешком,  а  /под  стакан  хлеба  кусочки  навалю.  Мышь-то
забежит  за  хлебом,  денежка  повернется,  а  стакан  се  и  прихлопнет.
 Ксения  смеется  —только  блеск  идет  от  ровных,  белых  зубов,  от
светлых,  искрящихся  глаз.
 — 	А  Васька  —филин  долгоносый  —из  подполья  только  что  выле¬
зает?—спрашивает  она.
 Давнишнее,  забытое  представляется  так  ясно...  Старик  протягивает
руки,  хочет  обнять  дочку-отреду. 	' 	^
 Но  память  возвращается  к  настоящему,  подсказывает  слова  деда
Савела,  сегодня  услышанные,  и  лицо-старика  снова  сурово  и  неприветно.
 ★
 Невдалеке  от  кузницы,  н-а  лесистом  склоке  стоит  небольшая,
крепкая  изба  жен:^  фронтовика  Софьи  Вагановой.  Два  дня  всего
прошло  после  назначения  Софьи  колхозным  конюхом,  а  уже  заьзетно,
что  Софья  крепко  взялась  за  дело.  По  ночам  она  с  фонарем  обходит
конный  двор,  во-время  забрасывает  в  кормушки  душистое  сено,  во¬
время  поит  коней  подогретой  водой,  заставила  школьников  на  дере¬
вянных  дощечках  клички  написать  и  в  каждом  стойле  на  стене  прибить.
 « 	,i:  Т  , 	77

Возвращаясь  с  работы,  Софья  раздумывала  о  том,  как  лучше  и
скорее  ремонт  упряжи  провести,  к  посевной  чтобы  всю  упряжь  за
конем  закрепить,
 — 	Софья!  —услышала  она  знакомый  голос  и,  обернувшись,  увидела
бегущую  сверху  Ксению,
 — 	Ксанка,  когда  приехала?
 — 	Только  что.  Бегу  прямехонько  к  тебе,  —кричала  весело  Ксения,
и  никто  бы  не  сказал,  что  ей  уже  под  сорок,  что  прожито  и  пере^
жито  н'емало  невзгод.  Подвижная,  легкая,  она  с  разбега  броси¬
лась  к  Софье,  и  обе,  смеясь,  едва  *  удержались  на  скользкой
тропе.
 — 	Солнце  только  что  светило,  совсем  по-весеннему,  а.  ,  смотри,
спряталось  и  сишощис  тучи  выползли^  —сказала  Ксения,  идя  рядом
с  подругой.
 — 	Падера  большая  будет.  —задумчиво  ответила  Софья,  вспоминая,
о  чем,  важном,  она  только  что  раздумывала.
 — 	Всегда-то  ты,  Ксана,  вся  с  иголочки.  Костюм  новый,  воротни¬
 чок  меховой  и  шапочка  подстать,  —  похвалила  Софья  и  поделилась
новостью  с  подругой.  ' 	. 	' 	>
 — 	Вот  конюхом  меня  '  выбрали,  забот  немало  теперь.  Ксана.
 О  сбруе  сама  с  собой  рассуждаю,  в  негодность  пришла  сбруя,  всю
чинить  надо  к  посевной. 	/
 — 	А  я  на  недельку,  сюда.  Отде  видела?  Давно?  —нетерпеливо  спро¬
сила  Ксения,  и  голос  выд&л  волненье,  заботу,  тревогу.
 — 	Как  не  видела!  Все  такой  же  —острый  да  угрюмый  твой  батя,—
 недружелюбно  отозвалась  Софья.  Не  любила  она  старого  Вотрва  за
страшную  жизнь  Ксении. 	■ 	s
 — 	Здоров  —и  то  слава  богу,  —заметила  как  бы  про  себя  Ксения.—
 В  дороге-то  всего  надумалась,  сердце  все  сжималось:  вдруг  скажут  —
болеет!  вдруг  скажут  —не  жив!- 	** 	.
 Ксения  сжала  губы,  лицо  ее  омрачилось,  глаза  погасли.
 — 	Ну,  входи,  не  задумывайся!  Скоро  четверть  века  страдаешь,  а  все
привыкнуть  не  можешь,  —с  упреком  сказала1  Софья,  жалея  Ксению.  —На
мой  бы  характер,  честное  слово,  и  не  ^вспомнила  бы  о  таком  тиране.
 — 	Об  отце-то!  О  батеньке-то!  Да  что  ты,  Софьюшка!  Да  я  о  нем
 не  меньше,  чем  о  Тюке  своем  думаю,  не  меньше  тоскую.  Уж  такая
моя  судьба!  В  каждой  избушке  свои  игрушки!  —говорила  Ксения,  входя
в  дом  подруги,  и  голос  ее  дрогнул,  как  бывало  всегда,  когда  говорила
она  о  старом  Ботеве. 	, 	,  -
 — 	Что  Федор  пишет?
 — 	Письмо  совсем  недавно  получила,  а  то  полтора  месяца  не
было,  —задумчиво  ответила  Дсения.—В  самых  боях  он,  Тюня  мой,
в  наступлении,  под  Ленинградом!
 ~  Дождешься  и  письма  и  самого.  Ну,  пойду  я,  постряпаюеь,  а  ты
отдыхай,  я  скоро...  Бабушка  самоварчик  поставит  пока,  —сказала  Софья
и,  взяв  с  печи  подойник  с  теплой  водой,  вышла  из  избы.
 Бабка  возилась  с  самоваром,..  а  Ксения,  как  всегда,  приезжая  сюда
в  родные  места,  почувствовала  всю  силу  тоски  об  отце,  о  доме,  где
‘  родилась,  росла  и  откуда  ушла  таким,  же  морозным,  зимним  днем  под
крики  и  проклятья... 	4
 ‘  /  /■_  .  '  ■>  -
 78  '  . 	' 	;  :■  .  ■ 	/

..  .Двадцать  два  года*  тому  назад  Ксения  Ботева,  молоденькая
еельская  учительница,  подъезжала  к  своему  дому.  В  карма^не  ее
жакетки  лежало  назначение  в  местную  школу.  Сбывались  мечты  дол¬
гих  школьных^-лет.
 Но  и  тогда  щемило  на  сердце.  Тогда  уже  знала  она,  что  отец,
со  всей  силой  своего  характера,  всей  его  твердостью  восстал  против
замужества  се  с  Федором.  Присмотрел  ей  отец  другого  жениха,  тре¬
бовал,  чтобы  вышла  за  его  избранника,  богатого  парня,  вернувшегося
на  ее  горе  из  германского  плена.  А  Федор  Ефимов,  рабочий.'  слесарь
из  Петрограда,  присланный  Лениным  на  .Урал  с  отрядом  питерских
рабочих  для  борьбы  с  Колчаком,  -сразу  пришелся  Ксении  по  сердцу.
Свой,  большой  nytb  был  у  Федора.  Немного  замкнутый,  деловой,
решительный,  строгий,  он  мало  смотрел  на  дерчат,  прозвавших  его
«питерским  гордецом».  На  большие  переживанья  способен  а/акой  чело¬
век!  Скупо,  но  сильно  выражает  он  свои  чувства.  Приезжал  Федор
сюда  ч££тенько,  комитет  бедноты  организовал.  Тогда-то  крепко  он
с  дедом  Савелом  подружился,  с  докладами  выступал  и  хоть  старался
поладить  с  Ильей  Анаиьичем  —ничего  из  этого  не  получилось.  За
рабочего  да  еще  за  большевика  не  собирался  отдавать  -Ботев  един¬
ственную,  любимую,  холеную  дочку.  «Уйдет,  с  собой  увезет,  еще
в  партию  запишет,  чего  доброго!»  —думал  он.
 И  на  предложенье  Федора  выдать  за  него  Ксению  ответил  грубо:
 —  Табакуров  мне  не  надо!  Без  богов  живешь!
 А  Ксения  в  отца  удалась.  Нашла  коса  на  камень!  Полюбила  Ксе¬
ния  Федора  и  на  все  решилась.  Решилась  и.  на  тяжкую  разлуку  с  от¬
цом,  хоть  и  любила  отца  без'  памяти. 	ч
 Многое  делала  Ксения,  чтоб  заслужить  прощенье  отца.-  И  далее
в  дом  родной  решилась  однажды  пойти.
 .  ...Помнит  —дверь  в  избу  была  распахнута.  Отец  сидел  за  толстой
книгой  —библией  у  стола. 	.
 ,  —  Батенька!—робко  сказала  Ксения.  —Здравствуйте,  батенька!
 Других  слов  она  не  нашла. 	(
 Но  отец  и  головы  не  повернул  на  ее  тихий,  вздрагивающий  голос,
не  пошевельнулся  даже.
 И,  постояв  неподвижно,  поглядев  широко  раскрытыми,  жадными
глазами  на  любимые  когда-то  цветы,  на  резной  стул  у  ‘окна,  выходя¬
щего  в  густой,  тенистый  сад,  где  притаились  голубые  пчельники,
у  окна,  .где,  часами  на-певая,  сиживала  за  рукодельем,—Ксения  тихо,  не
оглядываясь,  вышла,  не  прикрыв  за  собой  дверь,  будто  бы  и  не  захо¬
дила  в  родной  дом.
 Всегда  жалела  Ксения,  что  не  было  у  них  детей.  «Внучек  бы  при-
ророжил;  ка  старости  лет  очень  люди  к  детям  привязываются»,—
думала  она  не  однажды.  —И  мне  бы  легче»...
 •  И,  тоскуя  о  детях  в  семье,  Ксения  все  сильнее  привязывалась
к  детям  в  школе.  С  годами  дети  —десятки,  сотни  детей—заполнили  эту
•  брешь.  Жила  Ксения  в  молодом  прйкамском  городке,  который  рос  у  нее  на
рдаЗах.  Федор  здесь  всем  строительством  ведал,  а  с  первого  дня  Отечествен¬
ной  войны  добровольцем  Урала  на  фронт  ушел,  под  Ленинградом  воюет.
 I
 79

И,  возращаясь  в  город  из  далеких  родных  мест,  куда  ездила  еже¬
годно,  .  каждый  раз  по-молодому  на  что-то  надеясь,  чего-то  ожидая  каж¬
дый  раз,  проезжая  по  высокой,  гористой  местности,  печально  смотрела
она  на  раскинувшуюся  вдали  широкую,  поросшую  березняком  и  ельни¬
ком  равнину,  где  вновь  и  вновь  возникали  стройные  нефтяные  вышки  и,
смело  вторгаясь  в  нетронутую  красоту  природы,  становились  сразу  же
неотъемлемой  частью  этого  невысокого,  невзрачного  леска  с  его  еще
так  недавно  ничем/не  нарушаемой  тишиной.
 «Большущие  богатства  заключены  здесь.  За  это  наше  нефтя¬
ное  болото  половину  Германии  купить  можно,  —так  говорил  мне
в  четырнадцатом  году,  перед  германской  войной,  немец-инженер
ОДР1Н»,  —вспоминались  Ксении  давным-давно  сказанные  отцом
словам
 ..  .На  горизонте  дымила  высокая  заводская  труба,  за  ней  высились
бесконечные  горы  левого  берега  Камы.  .  Глядя  на  эту  привычную
картину,  Ксения  думала  о  том,  как  все  в  ее  жизни  могло  быть,  иначе,
счастливее,  если  бы  простил  ее  отец,  если  бы  узнал,  как  недостает
ей  его  родного,  отцовского  тепла.
 ..  .Смеркалось.  Из  синих  снежных  туч,  обложивших  небо,  начи¬
нали  падать  частые,  крупные  хлопья.  Ксения  смотрела  в  небольшое
оконце,  и  тоска  сжимала  ее  сердце.  Желание  увидеть  отца  хоть  из¬
дали  пересилило  все.
 «Пойду!  Может,  увижу...  Может,  у  людей  где  встречу!»  —с  надеждой
подумала  она,  выходя  на  крутую*  тропу.
 Недалеко  от  мостка  через  ключ  Ксения  встретила  старую  Грушиху.
 — 	Ушел,  мила  дочь,  еще  по  утру  ушел  батюшка!  Вчерась  на  собраньи
до  ночи  пробыл,  а  ночью  и  не  прилег.  А  я-то  сю  ночь  во  сне  заблуди¬
лась,  к  батюшкиной  морде  пришла.  Гляжу,  сидит  у  стола  на  табурете.
 Он  спрашивает:
 — 	Кто  куда?
 — 	А  утресь-то  в  Тараканы  на,  моленье  ушел,—  добавила  Грушиха.—
Засветло  обещался  домой  возвратиться,  а  все  нет...  Придет,  так  при¬
плетусь  уж,  скажу  тебе,—пообещала  она.  —Хоть  и  поздний  час  будет,
а  приплетусь.
 Позвякивая  ведрами,  Грушиха  ушла.
 Ксения  осталась  в  неподвижности.  Прибавилась  какая-то  новая,
неясная  тревога.
 Невдалеке,  в  колхозном  амбаре,  где  девушки  сортировали  зерно,
вдруг  прозвучал  рассыпчатый  смех,  и  за  однотонным  гулом  сортировки
поплыла  песня.  Эту  песню  пели  здесь'  издавна  в  каждой  избе,  за  вся¬
кой  работой.
 Что  стоишь,  качаясь,
горькая  рябина?  ^
 Голову  склоняя,
 До  самого  тына...
 —  задумчиво  выводил  высокий  девичий  голос,’  и  слова  эти  были  как
бы  Обращены  к  Ксении.  Две  последние  строки  подхватывались  друж¬
ными  женскими  голосами.
 И  снова,  вырываясь  на  волю,  тот  же  высокий  чистый  голос  про¬
 должал:

Там,  через  дорогу.
 Над  рекой  широкой
Тоже  одинокий  ’
 Дуб  стоит  высокий.
 Песня  то  разливалась,  то  стихала,  а  Ксения  стояла,  повторяя  шопо-
тоая  знакомые  слова  песни,  которую  не  раз  певала  в  счастливое  время,
когда  слова  эти  не  имели  для  нее  такого  скорбного  смысла.  Разлука
с  отцом,  омрачившая  всю  е:е/  личную  жизнь,  бросала  тень  своей  непо¬
мерной  тяжести  и  на  разлуку  с  мужем,  которую  Ксения,  как  и  все
русские  женщины,  переносила  с  большой  печальной  гордостью.
 А  девушки  пели  о  страстной  ее  м]е!чте:
 Кабы  'мне,,  рябине,
 К  дубу  перебраться,
 Я  б  тогда  не  стала
Гнуться  и  качаться.
 Тонкими  ветвями
Я  б  к  нему  прижалась
И.  с  его  листвою
День  и  ночь  шепталась.
 Было  холодно,  горько.....  Не  то  снежинки  оттаяли,  не  то  одинокие
слезы  -пробились  сквозь  густыв,  опущенные  ресницы...
 Дол^о  стояла  она,  чуть  склонив  красную  голову,  у  обледенелой
неровной  кромки  неутомимого  в  своем  беге  горного  ключа.  Казалось,
сна  совсем  спокойно  слушарт  этот  неугомонный  говор  чернеющих
в  снегах  торопливых  струй.  Снежинки  одна  за  другой  падали  в  холод¬
ную  пенистую  4  воду...
 Хруст  снега  привдек  ее  внимание.  Подняв  глаза,  Ксения  увидела
перед  собой,  на  противоположной  стороне  неширокого  ключа,  сморщен¬
ное,  остренькое  лицо  деда  Оавела.  Дед  приветливо  смотрел  на  Ксению
своими  небольшими,  зоркими  глазами,  сжимая  в  посиневших  пальцах
старческой  руки  свой  рожок.
 ' 	—  Здравствуешь,  —обратился  он  к  Ксении  и  сладко  зажмурился,
 потянув  из  рожка.  —Надолго  ли  к  нам,  касата?.
 — 	Здравствуй,  дедушка  Савел.  Поживу  несколько  деньков,—
Iромко  ответила  Ксения,  помня,  что  плохо  стал  слышать  старик.
 — 	Ку,  а  Федор  Михайлыч  как  здравствует?  Что  с  фронта  наш  дуб
крепкий  шлет?-снова  быстро  спросил  дед  Савел,  и  большое  тепло,
прозвучавшее  в  его  голосе,  заставило  задрожать  сжатое  в  холодный
комок.  сердце  Ксении.
 Она  доверчиво  и  благодарно  посмотрела  на  старого  своими  свет¬
лыми,  в  темных  ободьях  пушистых  ресниц,  бывшими  только  что  та¬
кими  суровыми  глазами.  Она  даже  вздохнула  облегченно,  точно  сбра¬
сывала  с  плеч  тяжелый  груз.
 — 	Так.  что  ж  пишет-то  Федор  Михалыч?  Как  немца-врага  бьет
наш  доброволец  уральский?  —с  нетерпением  выкрикнул  дед  Савел  и
снова  нюхнул  из  рожка.
 — 	Шпнет,  что  здоров,  немца  хорошо  бьет.  Танкист  он,  командрф.
На  танке  своем  глубоко  в  разведку  гоняет,  панику,  у.-немцев,  наводит*
крррывы  их  обороны  под  Ленинградом  совершает.  Письмо  его  со  мной,
дедушка  Савед,  приходи  вечерком  к  Софье,  почитаю,  —сказала,  уже
 ,  .6
 81

улыбаясь,  Ксения,  обрадованная  беседой  со  стариком,  издавна  предан¬
ным  мужу.
 —  «По-питерски,  —говорил  он  мне  по  те  годы,—работаю...»  По-иитер-
ски  теперь  и  врага  бьет.  Письмо-то  приду,  касата,  послушать,  —крикнул
Савел  и  прихрамывая  побежал  в  гору.
 Ксения  вернулась  к  Софье  вся  засыпанная  снегом.  А  вечером  при¬
шел  дед  Савел,  и  Ксения  читала  ему  не  раз  уже  читанное  ею  письмо:
 ...«Стали  мы  теперь  другими,  Ксана,  отчаянно  закален¬
ными.  Как  родину  и  жиЗнь  мы  любим,  так  фашистов  не¬
навидим*  Новые  теперь  мы  стали,  особенно  крепкие;,  а  вот
песня.  разволнует  так,  как  никогда  еще  1  не  волновала,  вид
замученного  фашистами  ребенка  точно  Еыжжется  в  сердце.
Часто  вспоминаю  тебя.  Ксана,  —все  ты  в  памяти,  особенно
помню  далекий  вечер,  цветы  мы  в  лугах  с  тобой  собирали,
и  дала  ты  'мне  цветок  синенький...
 Фриц  разбил  гармошку,  но  дело  это  поправимое,  гар¬
мошку  мы  достанем,  зато  гитара  моя  цела  у  тети  Парани.
Это  известие  я  недавно  получил  в  письме  с  посылкой  от
наших  земляков-колхозников.  Мы  с  тобой,  моя  родная
женушка,  еще  й  споем,  и  на  гитаре  не  pas  сыграем  после
победы.  А  пока  прошу  обо  'мне  не  плакать  и  нф  грустить
потому,  что  все  это  напрасно.  Пишу  редко,  некогда  сейчас
о  письмах  думать,  думаю  больще  о  том,  как  бы  огонька
нашего  побольше  фрицам  и  Гансам  поддать.  Немец  —это
зверь  в  человеческом  облике.  Жестоко  поплатятся  немцы  за
муцения  ленинградцев.'  Сильно  укрепились  они  вокруг
Ленинграда,  но  нет  таких  крепостей,  каких  бы  не  могла
взять  наша  русская  сила.  В  скором  времени  вы  услышите
и  о  нас,  о  наших  делах  узнаете...  Большие  силы  готовы,
* 	чтоб  разюрвать  ,  кольцо  вокруг  города  родного  нашего
 Ильича,  ведь  с  его  имеЫём'  мы  наш  город  и  в  гражданскую
отстояли/  Мой  экипаж  и  я  дали  слово  советских  танкистов,
Уралом  посланных,  не  считаться  ни  с  какими  трудностями,
не  бояться  никакой  опасности,  показать  врагу,  что  мы,  рус¬
ские,  беспощадны  и  непокоримы».
 '  И  пока  читала  Ксения  письмо  мужа  своим  ровным  голосом,  дед
Савел  все  кивал  и  кивал  лохматой  головой.
 А  за  окном  завывала  вьюга.
 i  Выпроводив  $еда  Савела,  заставившего  дважды  перечесть  письмо
,  .Федора  Михайловича,  еще  долго  сидели  на  печи  подруги.  Обо  всем,
кажется,  переговорили  они,  многое  вспоминали.  Софья  все  отвлекала
Ксению  от  мрачных  мыслей  об  отце.  Но  стон  ветра,  бьющего  в  стекла,
словно  целыми  пригоршнями  кидавшего  в  них  снег,  но  мрак  беспро¬
светный  за  окнами  наводили  на  Ксению  ужас.
 .л  Усталая  Софья  #снула*  а  Ксения  все  ходила  по  избе,  то  загляды¬
вая  в  одно,  в  другое  окно,  то  останавливаясь  у  двери,  готовая  в  чем

есть  бежать  в  дом  отца,  узнать,  нф  вернулся  ли,  не  пришел  ли?  «Ведь
все  дороги,  все  -  тропку  исхожены  им  здесь  вдоль  и  поперек,  как  заблу¬
диться  ему?!»
 Наконец,  Ксэния  не  выдержала  и,  надев  софъин  тулуп  и  повя¬
завшись  шалью,  вышл-э  на  крыльцо.
 *  «  ★
 *
 /
 Над  головой  ее  мчались  огромные,  плотные,  почти  черные  тучи.
Обгоняя  одна  другую,  они  неслись  в  стремительном  беге  под  густой,
зычный  вой  осатанелого  ветра.  Уже  не  видно  было  .  ни'  лесов,  покры-4
вающих  скаты,  ни  изб  с  их  мирными  огнями.  Пелена  снега  впереди,
с  боков,  всюду....
 Куда  итти?  Где  искать?.
 И  сердце  то  колотилось,  то  замирало  от  мысли:  что-то  пропущено,
что-то  не  сделано,  а  теперь  случилось  непоправимое;  пришло  горе,  от.кото^-
рого  теперь  уже  не  избавиться,  никогда  больше  привольно  не  вздохнуть.
 Йодчиняясь  одному,  овладевшему  всем  существом  стремленью,
Ксения  спустилось  по  ступенькам  куда-то  в  кипящий,'  крутящийся
сумрак  ‘и.  пошла  наугад,  увязв  cyrpefeax.
 Недолго  блуждала  она.  «Без  лошади  невозможно  разыскивать».
Шаги  ее  раздались  в  *  сенях.
 — 	Спаси  от  людей  бродячих,  —равнодушно  прошептала  бабушка  на
печи,  и  охая  повернулась  ка  другой  бок.
 — 	Несчастье  пришло  в  наш  дом,  Софья,  проснись!  Проснись,
Софья!  „Батенька  наверно  замерз  где..  .  —  стонала  у  порога  Ксения.'
 — 	Ведь  думала  я:  это  вьюга  стонет,  а  это  ты  голосом  ревешь,—про
сыпаясь,  откликнулась  Софья.—  Никуда  он  не  уходил,  остался,  верно,
у  Ермохи  ночевать,  а  утром  все  уймется,  он  и  домой  придет,—добавила
она;  садясь  на  лавке.
 — 	Ехать  надо,  здпряги  коня  в  сани,  поедем  в  Тараканы,  может,
 батеньку  по  дороге,  где  найдем! 	.
 — 	Падера  такая,  глаз  не  открыть,  а  ты-ехать...  Замёрзнем  мы
с  тобой...  Катанки  у  тебя,  как  есть,  тоненькие,  ноги  живо  просты¬
нут,—  отговаривала  *  Софья.
 — 	Поедем!—твердила  Ксения,  не  отступая.
 — 	Ну,  поедем.  Пойду  запрягать,  —решительно  сказала  Софья.  Она
знала  настойчивость  Ксении.
 И  через  полчаоац  как  бывало  еще  девчатами,-■  хотя  и  была  Ксения
старше  на  -несколько  лет,  обе  они,  стоя  на  коленях  в  заснеженных
санях,  покатили  с  крутой  горы  вниз,  прямиком  к  ферме,  осматривая
каждый  бугорок  у  дороги,  а  потом  въехали  на  Тара'каныо  гору.
 Но  в  Тараканах  Ильи.  Ананьича  не  оказалось.
 — 	Ушел-гаки.  Уговаривал  я,  а  ушел,  —растерянно  сказал  древний
дед  Ермоха.
 Повернули  обратно.  Нигде  никаких  следов!  Никакой  надежды!..
 — 	Поедем  домой,  ничего  не  видать,-предложила  Софья.,
 — 	Повернем,  Софья  милая,  к  Метельникам,,—умоляла  Ксения.
 Софья  направила  коня  к  доруге  через  длинную,  бурлящую  снегом
 ложбину.

Опять  зорко  всматривались  они  в  морозную  темень,  но  ничего  не
увидели  и  здесь.
 Уже.  часа  три  блуждал  золотой  огонек  по  лесистым,  едва  узнавае¬
мы?.!  дорога?.:,  по  широким,  бескрайним  полям.
 — 	Замерзнем  мы..  .  —  холодными  губами  едва  выговорила  Софья.—
Ворочаться  надо,  руки  совсем  заколели.  '
 — 	Попытаем  еще  счастья,  Софья.  К  горе,  что  у  деревни
Крутой  Увал  подъедем,  не  пошел  ли  туда..  .  —  плача  упрашивала
Ксения.
 И  вдруг  конь  захрапел,  бросился  в  сторону  и  остановился.
 — 	Посмотрим  здесь,  Софьюшка,  милая,  —взмолилась  Ксения,  выска¬
кивая  из  саней.
 Недолго  маячила  ока  среди  м^&ели.  Скоро  поглотила  ее  кружа¬
щаяся  мгла.
 —'  Ксения!  —кричала  Софья,  едва  удерживая  замерзающими  паль¬
цами  вожжи.  —Ксенья!  —но  никто  не  отвечал  ей.
 Наконец,  откуда-то  издали  донесся  до  слуха  Софьи  жен¬
ский  вопль.  В  первую  минуту  она  не  поверила  себе,*  подумала:  4<Не
выога  ли  взвыла  так  страшно?»  Но  вопль  повторился.
 Софья  направила  коня  к-a  голос  Ксении  и  скоро  увидела  ее  среди
глубоких  сугробов.  Подъехав,  она  рассмотрела  —стоит  Ксения  на  коленях
над  телом  отца,  отогревает  дыханием  его  лицо’,  руки,  плачет,  стонет
над  ним.
 С  трудом  положили  они  старика  в  сани,  накрыли  соломой
и  помчались  к  дому.
 ..  .Долго  отогревали,  оттирали  они  старого  Ботева.  Часа  через  два
лицо  его  покраснело,  грудь  стала  дышать  ровнее,  и  старик,  не  откры¬
вая  глаз,  проглотил  горячее  медовое  питье,  которое  поднесла  ему  дро¬
жащей  рукой  Ксения.
 Всю  длинную  ночь  не  отходила  Ксения  от  постели  отца.  За  все  дол¬
гие  годы  разлуки  насмотрелась  она  на  дорогие  черты...
 Солнце-  золотило  причудливые  узоры  на  стеклах,  согревало  мягким
светом  комнату.  .Илья  Аканьич  спал.  Ксения  стояла,  спрятавшись,
у  изголовья.  Грушиха  уже  несколько  раз  подходила  к  постели  ста¬
рика,  вытирая  слезы,  набегавшие  на  старческие  глаза.
 Что  -скажет  отец,  открыв  глаза?ч  Как  переживет  она,  если.  вновь
придется  быть  одинокой? 	" 	.  * 	-
 Минута  эта  наступила.
 .Илья  Ананьич  пошевелился.  Тихо  приподнялись  его  веки  под  мох¬
натыми  черными  бровями.  Ксения  затаила  дыхание  и,  не  выдержав
нахлынувших  чувств,  безмолвно  опустилась  на  колени,  прижавшись
губами  к  холодной  руке  отца.
 Не  меняя  положения,  Илья  Ананьич  боком  взглянул  на  знакомый
прямой  пробор,  откуда  протягивались  уже  в  потемневших  с  годами
вблосах  тонкие  серебряные  нитрк  Он  вспомнил  одинокую  морозную  \
цочь,  когда  около  своего  дома  смотрел  он  на  стену  густого  леса,  начи¬
навшегося  за  околицей/  на  тонкие/  стволы  белых  берез,  которые,  как
седые  ..пряди,  вплелись  в  темному  густых  елей...
 Рука  старика  дрогнула,  и  Ксения  еще  крепче  прижалась  к  ней
горячей  щекой.
 84

*
 На  столе  весело  кипит  небольшой  самовар,  и  пар  клубочком  выби¬
вается  из  отверстия  в  крышке.  Ксения  сидит,  как  когда-то,  за  самова¬
ром  и  наливает  в  высокую  расписную  чашку  отца  горячий,  душисты::  чай.
 ...Темно  уже  стало,—медленно  говорит  слабым  голосом  Илья  Апа-
ньич.—Накатилась  туча  снегу,  темнущая.  Ложбина  тут  есть,  дай,
думаю,  обойду  ее.  Иду.  Надо  бы  уж  два  раза  пройти  в  деревню,
а  я'’  все  иду.  Неладно,  думаю,  иду,  ворочусь,  думаю,  к  елке,  я  у  се
был,  давай,  оттуда  вперед  пойду.  Гляжу  —вместо  елки,  сосна  стоит
лапистая,  вокруг  ее  верески,  еле  приметные,  под  снегом,  То  ли  тут
дороге..,  то  ли  нет?  Пошел  на  прямое  сообщение  —  по  реке,  по  Ласьве.
Думаю  —все  равно,  дойду.  Шел-шел  и  опять  к  сосце  лапистой  пришел.
Пошел  опять  и  пришел  будто  на  свое  место,  на  угор.  Думаю  —диво!
Девяносто  годов  не  бывало  такое  мленье  —эта  не  сто^а  здесь  сосенка'
лохматая,  и  все  к  ней  прихожу  и  угор  тут  какой-то.  Ревел,  кричал,
ухал,  —беда!  В  четвертый  раз  к  сосне  .  лапистой  пришел.  Хотел  к  ней
прихраниться,  отдохнуть  —ветер  сильно  дует.  Дай-ка,  найду,  где  какой
зарод,  теплее  ночь  провожетьЛ  Шел  —в  ров  пал.  Дай,  думаю,  пойду  по
логу,  а  терпенья  уже  не  стало.  Берестья  наломал,  сел.  Сижу  не
меньше  чаоз^-полтора.  Встал—меня  совсем  обдуло...  Пал,  гляжу  —
зарод  бы,  кажется,  стоит,  пойду  к  нему  хорониться...  А  это  уж  верха
деревни.  Поломана  деревня,  окна  зашиты,  заулочек,  гляжу—  колодец,
лейка  на  крыше  стоит,  значит,  веду  берут.  Закричал:  «Кто  живущий,
подберите  меня!»  —а  уж  голос  перекричал.  Никто  не  отзывается.
Холодно  было,  исподки  захолодели,  трудно  былб  ночь  провожать!  -
 Опять  пошел,  пришел  к  елке  горбатой,  к  ней  дорога  всегда  была.
Я  на  прямое  сообщение  и  пошел  к  ней,  сам  про  то  ке  знал.  Враг,  видно,
меня  раньше  водил  к  соске-то  лапистой.  Состарился  здесь,  в  лесу,
а  никогда  не  плутывал.  Километра  с  два  ушел  от  деревни-то,  тут-то
?  ы  меня  и  подобрала...
 Как  чудную  сказку  слушает  Ксения...
 — 	Глаза*,  батенька,  у  тебя  что-то  горят,  —заботливо  говорит  ока,
подходя  с  чашкой  к  постели  отца.
 — 	Да  ведь  я  живой!  —отвечает  веселее  Илья  Ананьич,  и  глаза,  его
поблескивают.—Ты,  Ксенья,  распорядись,  чтоб  бидон  меду  в  два  пудач
отправить  с  обозом  бойцам.  Может,  и  Федор  наш  горячего  кипяточку
с  медком  напьется.
 — 	Батенька!  Батенька!  —хотело  крикнуть,  но  только  горячо  про¬
шептала  Ксения  и,  поставив  чашку  тут  же  на  пол,  бросилась  к  отцу.
 Илья  Ананьич  посмотрел  в  самые  глаза  дочери  и  прошептал:
 — 	Страшная  война  идет,  все  мы  теперь  единой  семьей  стать
делжны!
 ..  .Дед  Савел  потерял  свой  заветный  рожок.
 В  полдень  он,  как  обычно,  забежал  в  правление  колхоза,  Бася-
счетовод  сидел  у  печки,  углубленный  в  чтение  газеты.
 — 	Здравствуешь!  —сказал  дед  с  порога.
 Но  Вася  и  глаз  не  поднял  на  старика.
 И  вдруг  Вася  вскочил,  с  восхищением  хлопнул  ладонью  по  газете
и,  как  бы  не  доверяя  своим  глазам,  принялся  что-то  перечитывать.
 85

— 	Вот  здорово!—  воскликнул  он  восхищенно.
 Дед  Савел  в  три  прыжка  был  около.
 — 	Что,  Васенька,  здорово?  Чему,  друг,  радуешься?
 — 	Наградили!  Федора  Михайловича  орденом  Красной  Звезды  на¬
градили!—едва  выговорил  ошеломленный  Вася.  —Вот  смотри,  в  газетке
написано—прорвали  наши  блокаду  под  Ленинградом...
 И  первый  раз  в  жизни  дед  Савел  с  такой  остротой  почувствовал
горечь  сознанрхя  своей  безграмотности.  Он  пристально  вглядывался
в  темные  полоски,  указанные  Васей...  Высокая  остроухая  шапка  его
съехала  на  затылок.
 — 	Давно  я  говорил,  что  наградят  Федора  Михайловича.  По-питерски
работал,  по-питерски  и  воюет,  —задыхаясь  проговорил  дед  Сееел  и
спохватившись,  добавил,  нахлобучив  шапку:
 — 	Побегу  к  Ксенье,  газетку-то  дай  мне.
 — 	Нет,  уж  с  газеткой  сам  я  к  ним  сбегаю,  —отвел  его  руку  Вася.
 — 	Ну,  так  я  побегу,  народ'к-ним  соберу,  как  есть,  все  по  домам
обедают.  Оповестить  всех  крестьян  надобно.  Подумать—наградили!..
 И  из  избы  в  избу  бегал,  прихрамывая,  взволнованный  старик.  За¬
пыхавшись,  просовывал  он  в  дверь  свое  остренькое  лицо  и  хриплова¬
той  скороговоркой  выговаривал:
 — 	Про  кагражденье  воеводы  нашего  Федора  Михайлыча  в  газетке
прописано.  —У  Ананьича  газетка.  Заходите...
 И  бежал  в  соседнюю  избу.
 К  вечеру  все  колхозники  перебывали  у  старого  Ботева.  Дед
Савел  каждого  встречал  на  BbicoKoivi  крыльце  вотевского  дома  и,  кла¬
няясь,  повторял: 	•
 — 	Про  кагражденье  Федора  Михайлыча  в  газетке...
 Председатель  колхоза,  поднявшись  по  ступенькам^  остановился  и,  j
 оглядев  деда  Савелау  удивленно  спросил: 	' 	'
 —.  А  где  ж  у  тебя  сегодня  рожок,  дед?
 Старик  замялся,  виновато  улыбнулся,  от  чего  его  остренькое  лицо
все  собралось  в  козочек,  и  пробормотал  смущенно:
 — 	Денек  сегодня  уж  такой  выдался...  Потерял  я  рожок,  друг.
И  сам  не  упомню,  .где  и  когда...  Тридцать'  лет  с  ним  не  расставался,
сколь  надобно,  •  столь  и  нюхнешь  из  его,  а  сегодня  вот  утерял...
 -  Такое  извещение  пришло,  и  не  приметил,  как  утерял.  •.
 *  *
 *
 ..  .В  который  раз  прочла-  вслух  Ксения  несколько  скупых  газетных
строк,  Вся  она  светилась  радостью,  мягким  светом,  похожим  на  тот*
что  проникал  сквозь  эти  розоватые,  разукрашенные  морозцем  стекла,
освещая  и  согревая  все  вокруг.
 Илья  Анаиьич  Вотев  сидел  на  своем  обычном  месте,  у  стола,  и  его
глаза  из-под  надвинувшихся  черных  бровей4  светились  большим  чело¬
веческим  теплом.

ГЛЕБ  СЕМЕНОВ
 Посвящаю  капитану  Павлу
Михайловичу  Киселеву,  участ¬
нику  б  ев  за  Смоленщину,
ныне  мастеру  Чусовскогоремес~
ленного  училища.
 ТОВАРИЩ  КАПИТАН
 Орудья  били  в  исступленьи,
и,  как  лавина,  с  трех  сторон
влетал  в  горящее  селенье
отдельный  лыжный  батальон.
 #
 И  главной  улицей  с  бойцами,
сжимая  преданный  наган,
сквозь  все  грохочущее  пламя
бежал  товарищ  капитан.
 Снега  разрывами  чернели,  -
метался  дым  над  решетом,
и  пули  вражеские  пели,
зизжали  мины  вразнобой.
 Он  все  бежал,  и  пот  струился
по  скулам  гн,евным  и  тугим,
и  полушубок  жаркий  вился
крылатым  коршуном  за  ним.
 И  лишь,'Когда  от  сельсовета
оруДья  стали  говорить,  ,
его  поздравили  с  победой,
а  он  шепнул,  что  хочет  пить.
 И  вот  от  ближнего  строенья,
из  напрочь  сорванных  ворот,
девчонка,  рдея  от  смущенья,
пить  победителю  несет.
 Она  —в  буденнозке  отцовской,
надетой,  видно,  впопыхах,

кувшин  с  изогнутой  полоской  —
в  недетски  высохших  руках.
 Герой  проворно  принимает
кувшин  тяжелый  на  ладонь,
и  стужей  губы  обжигает,
и  отдает  приказ:  «Огонь».
 И  громыхает  батарея...
 А  капитан,  упершись  в  щит,
вернув  кувшин,  ладони  греет,
а  что  —не  •слышно  —говорит...
 Дрожит  земля,  взлетают  глыбы,
но  для  девчонки  бой  утих:
одно  подобное  спасибо
дороже  тысячи  простых.
 А  между  тем,  врагу  вдогонку
помчались  лыжники  опять,
и  капитан  забыл  девчонку,
чтоб  никогда  не  вспоминать.
 Но  раз,  когда  с  победным  боем
на  город  вел  он  батальон,-
осколочным  —  осиным  —  роем
смертельно  был  облеплен  он.
 И  вот  в  бреду,  томясь  от  жажды,
ни  ног  не  чувствуя,  ни  ран,
кувшин  тяжелый  и  чуть  влажный
припомнил  как-то  капитан.
 За  ним—буденновку  большую,
потом—рученок  худобу...
и  понял  в  ту  минуту  злую,
за4  чью  сражался  он  судьбу.
 И  так  сказал:  «Я  сам  —с  Урала
к  завещаю,  чтобы  там
смоленская  девчонка  встала
к  моим  оставленным  тискам.
 Пусть  у  нее  худые  руки,
но,  если  их  сжимает  гнев,
то  нет  еще  такой  науки,
чтоб  отойти,  не  одолев.
 Так  пусть  несет  она  напильник,
Как  я  винтовку  нес  в  боях.

Я  буду  знать—он  будет  в  сильных,
В  не  детски  высохших  руках..
 А  я  приду—суровый  мастер  —
криду...»  И  ждет  девчонка  там,
где  завещал  со  всею  страстью
ей  встать  товарищ  капитан.
 Ждет  месяц,  два  —растет  уменье,
окреп  напильник  под  рукой.
 За  разоренное  селенье
она  сама  вступает  в  бой.
 ..  .Отец,  расстрелянный  в  окошко
лишь  -за  буденновку  свою,
мешок  мороженой  картошки,
оставленный  на  всю  семью...
 Где  были  раньше  лишь  рыданья,
теперь  отточенная  с^зль...
 Да  отомстит  за  все  страданья
с  тисков  завещанных  деталь.
 О,  ты,  недальняя  победа!
 О,  ты,  уменья  торжество!
 Лишь  капитана  жалко,  нету...
но  он  придет—ты  жди  его.
 г 	I
 'пельмени
 На  Урале  пельмени,
 Говорят,  хороши.
 В  гул  победных  сражений
Мы  их  шлем  от  души.
 Двадцать  тысяч  —не  шутка,
 Но  осилил  колхоз,
 И  лесным  первопутком
Их  на  поезд  повез.
 От  зари  до  заката  *
 Стар  трудился  и  млад,
 Но  молчал  каждый  свято,
 Словно  делал  снаряд.
 И  невестам  мечталось:
 Стал  героем  жених.
 Вдов  не  брала  усталость,
 Лишь  отмстили  б  за  них.

А  старухи  вздыхали:
 Эко,  право,  беда,
 Что  гостинцев  не  слали
Их  мужьям  никогда:  .
 Ох,  тугие  пельмени!
 Ох,  отрада  бойцам!
 Сколько  бебьих  волнений
Заморожено  там!
 .1
 Пусть  в  траншеях  и  дзотах
С  ними  будет  уют!  '
 Пусть  в  нелегких  походах
Сил  они  придадут!
 в
 > 	Ради  новых  ударов,
 Ради  новых  побед  —
 Наш  нехитрый  подарок,
 Наш  уральский  привет!
 НАД  ЛЕСНЫМИ  КРАЯМИ.
 Над  лесными  краями  днем  и  ночью  составы
Стрекотали  на  стрелках,  спотыкались  на  стыках.
 И  гудкам4паровозным  отвечали  дубравы,-  '
 И  ложились  от  ветра  под  откосами  травы.
 Мнсгогорбые  дымы  на  поля  оседали.
 Сломя  голову,  тени  по  оврагам  летели.
 И  казалось,  что  сами  сизоватые  дали
Выбегают  навстречу  негодующей  стали.
 На  платформе  на  каждой,  под  чехлом  парусиным
На  пылающий  запад  стыли  в  стойке  орудья;
 Самоходом  рвануться  нетерпелось  .машинам,  V
И  водители  даже  разбрелись  по  кабинам.
 А  в  теплушках,  заполнив  все.  пространство  дверное,
 Как  на  снимках  семейных,  как  в  торжественных  кадрах,
В  орденах  и  погодах,  лежа,  сидя  и  стоя,
 Взвод*  за  взводом  в  сраженья  проносились  герои.
 И  махали  сторожки  кружевными  дымками,
 И  '«ура»  по  дубравам  по-уральски  катилось:
 Тяжко  ходят  составы  над  лесными  краями,
 А  колеблется  почва  у  врага  под  ногами. 	•'

о
 С.  ВОРОНИН
 Таежник
 I 	'
 Стояло  лето,  жаркое,  неподвижное.
 Лениво  плескалась  разморенная  рыба  в  широком,  тихом  устье
протока  Меуна.  Звенели  желтобрюхие  и  пепельные  оводы.
Низко  вйсели  вялые  листья  берез,  и  трава,  опаленная  зноем,  не  тяну¬
лась  к  небу,  а  склонялась  к  сухой,  черствой  земле.
 Рыжебородый,  багроволицый,  в  черной  просторной  рубахе,  сидел
Иван  и  посасывал  короткую  трубку,  сокрушенно  рассматривая  прого¬
релый  бок  жестяной  печки.
 Всему  приходит  конец,  даже  и  горам.  И  не  потому  ли  /взгляд
Ивана,  плечистого  и  несколько  сутулого  от  непомерной  его
силы,,  грустен?
 —  Экое  дело,  —сокрушенно  думал  Иван,  рассматривая'  печь,—
жестянку  бы  какую,  да  где  ее  найдешь,  жестянку-то?
 Он  колупнул  коротким  согнутым  пальцем  проржавленный  пластик
железа,  посмотрел  на  него  и,  стряхнув  о  парусиновые  штаны,  заду¬
мался'.  . 	- 	*
 Раскурив  трубку,  он  вздрогнул:  с  реки  донесся  крик.
 Иван  прислушался,  склонив  космат^юя‘'обросшую  голову.  Всколыхнув
густую  тишину,  крик  повторился.
 Самое  непрочное  в  жизни-тишина;  в  спокойствии  она  незаметна,
з  опасности  страшна.
 Иван  медленно  поднялся,  медленно  прощел  к  обрывистому  берегу
реки.  Сдвинув  густые,  рыжие,  почти  прямые  брови  к  широкому  пере¬
носью,  он  смотрел  з  даль.
 Перед  ним  струилась  вода.  На  дне  <гускло  мерцали  темносеребряные
спины  чебеков,  а  ближе  к  поверхности  —стан  резвившихся  гальяков.
Река,  неожиданно  круто  сворачивая  в  сторону,  исчезала.  В  том  месте
возвышался  завод.  Деревья  угрожающе  щетинились  острыми  изломами
стволс}в.  Вода  билась  о  завах,  создавала  .  воронки,  подмывала
берег. 	% 	/
 !  Снова  раздался  крик/  протяжный,  жуткий.  Словно  белый  платок;
взметнулась  от  воды  речная  чайка.  Взвыли  собаки.  Кто-то  тонул.
 .  Иван  сбежал  к  пологому  берегу,  столкнул  берестяную  оморочку  и,1
еще  не  видя  тонущего,  поплыл  на  крик.  Гребя  двухлопастным  веслом,
он  быстро  плыл  наперерез  течению.  Он  миновал  желтую,  кривую,  словно
пблумесяц,7  песчаную  косу,  оставил  позади  изгрызанный  водой  крутой
берег,  где  в  прошлом  году  догнал'  изюбра  и  ошалелый  от  страха  зверь

прыгнул  с  обрыва-  в  затягивающий  водокрут  и  вынырнул  далеко  ниже
косы.
 — 	Ой...  О!..  О!..  пронеслось  по  воде).
 И  одновременно'  Иван  увидел  на  средине  реки  плывущего  человека.
 — 	Эгей,  держись!  —крикнул  он,  заметив,  что  человек  все  слабее
махнет  руками.  Он  подплыл  и  разочарованно  сморщился,  увидев  на  воде
напузыренную  синюю  юбку.
 — 	Баба...  презрительно  сплюнул  он  и  досадливо  крикнул:
 — 	Хвеггайсь!..  Да  не  дюже,  не  дюже,  говорю...  Да  не  лезь!
 Баба  крепко  ухватилась  за  борт  оморочки  и  не  отпустила  рук  и
 тогда,  когда!  оморочка  с  размаха  Еошла  на  шуршащий  песчаный  берег.
 *  Несколько  секунд  она  растерянно  сидела  в  мелкой  воде,  ‘потом
поднялась  и  шатаясь  пошла  к  Ивану.
 — 	Счастье  твое  бабье,  что  бог  придумал  вашему  роду"  юбки,  а  не
то  кормить  бы  тебе  сомов  да  касаток...
 Женщина,  ухватившись  за  его  руку,  '  полуоткрыв  рот,  уставиласк
в  прищуренные,  чуть  на  выкате  глаза  Ивана.  Она  дрожала  от  холода
и  еще  не  прошедшего  испуга.*  Мокрое^  платье  туго  охватывало  пожатые
плечи,  грудь,  бедра.
 Иван  застенчиво  отвернулся,  подумав:  «А  поди-ко,  не  одна,  верно,
с  мужиком;..»,  но  спросить  не  захотел,  зная,  что  за  этим  пойдут  слезы,
причитания.
 Женщина,  вздохнув,  села  на  печку  и  уткнулась  в  ладони  почернев¬
ших  от  работы  рук.
 «Ну,  верно,  с  мужиком...»—пбдумал  Иван  и  покосился  на  печь.
«Сломает..Но  женщину  он  не  согнал,  а  грубовато  проговорил:
 — 	Кто  ж  это  плачет,  ежели  от  смерти  ушел?’  Радоваться  надо,
 а  не  гневать  судьбу... 	-
 Иван  говорил  медленно,  с  натугой,  подыскивая  слова.  Давно  не
приходилось  говорить  с  людьми,  с  прошлой  зимы,  а  успокаивать...
 Он  'даже  усмехнулся  —не  помнил.
 Было  жарко  и  тихо.  Чуть  слышно  плакала  женщина.
 — 	Ну,  хватит...  Ну..  .  —  теряясь,  проговорил  Иван*  и  сокрушенно
покачал  головой,  глядя  на  печь.  Он  протянул  руку,  секунду  в  нерешитель¬
ности  она  повисела  в  воздухе  и  робко  опустилась  на  плечо  женщины.
Инан  все  же  решил  согнать  ее  с  печки,  но  получилось  как-то  так,  что
рука  задержалась,  ощущая  приятную  теплоту  плеча.  Женщина  новела  ч
плечом  и  встала.  И  опять  Иваном  овладела  необычайная  радость;  тушуя  ^
ее,  он  присел  на  корточки  и  выправил  вмятый  бок  печки.  Не  глядя,  он
глухо  пробасил:
 — 	Хоть  век  плачь,  не  воротишь...  Пойдём-ка  в  зим,  обсушишься
 да  и  чайком  согр(еешься... 	i
 — 	Да  как  же  без  одёжи-то?..  Утопло  все...
 — 	Ну  и  дурёха,—Удивился  Иван.  Он  уже  совсем  свыкся,  что  утонул
у  нее  муж,  а  оказалось,  что  одежонка  пропала.
 — 	Тьфу!—плюнул  он  и  подумал:  «Как  этЪ  люди  от  таких  мелочей
 могут  в  печаль  :входить?».  Иван  почувствовал^  себя  умнее  и,  грубовато
буркнув  что-то,,  отошел  в  сторону.  Он  видел  ее  прямую,  с  ложбинкой
посредине  спину  и  мокрые  завитки  черных  волос,  лежащих  на  белс-
ваторозовой  шее. 	;
 92

Пили  они  густой,  кирпичный  чай.
 •Когда  говорить  не  о  чем,  чай  заменяет  разговор.  Иван  пил  боль¬
шими  глотками,  изредка  покрякивал.  Женщина  пила  торопливыми,
маленькими  глотками.  Обоим  казалось,  что  они  делают  нужное  дело.
Иван  усердно  подливал  ей  в  темно-коричневую,  ст  чайного  налета,  гли¬
няную  кружку.  Женщина  степенно  благодарила..  Она  уже  сидела  в  чгг-
невой  исподней  рубахе  Ивана  и  миткалевых  штанах.  В  открытую  дверь
виднелось  платье-;,  висящее  на  растянутой  -сетке.  Легкий  ветер  раскачи¬
вал  сетку  и  по  платью  прыгали  солнечные  зайчики.
 — 	Будя..  .  —  перевернув  ча^чку  вверх  дном  и  положив  на  нее  кусок
сахара,  проговорила  женщина.
 — 	Чего  там!  пей...  Чайник  большой.  Выпьем,  река  рядом.  Тебе  по
нутру  горячее-то...
 — 	Куда  там,  и  так  уж  как  барабан!  Она  засмеялась,  блеснув  белыми
зубами.  Иван  коротко  хохотнул  и,  наливая,  себе  еще,  спросил:
 — 	Тебя  как  кличут-то?
 — 	А  как  назовешь,  так  и  ладно...
 Она  уже  отогрелась,  перенесенные  страхи  остались  позади,  и  хоте¬
лось  теперь  смеяться,  глядя  на  этого  незнакомого,  рыжеволосого
мужика.
 — 	А  в  забыль?
 — 	Настей.
 — 	Настя...  Что,  ж,  тоже  имя!  —словно  взвешивая  имя  это  на  рукеС
определил  Иван.  —Токо  ничего»  не  говорит  оно,  вот  вроде,  как  и  мое,
Иван...  Что  оно  могет  обозначать,  не  угадано.  Сорок  лет  живу  с  этим
именем,  а  каков  его  запах,  непонятно...  Вот,  к  примеру,  собака  моя,
Пальма,  сука  будет,  ясность  имеется—дерево  такое  в  жарких  странах
есть,  тепло,  значит,  любят,  токо  я  Пальму  не  балую,  она  в  зиму-то  на
морозе,  в  снегу  спит  у  меня...  Или  Валет  —редкое  имя,  сам  обозвал  ёго
так...  Это  чтобы  о  моей  глупости  напоминал  мне.  Память  на  худое
коротка  у  человека.,..  Это  когда  я  еще  на  лесосплаве  был,'  тому  будрт
годов  с  десяток,  однако.  В  карты  никогда  не  игрывая,  сел  играть,  ну  и
проиграл  все,  что  было.  Там  все  один  говорил,  ловкий  такой  парень:
«Балет,  грит,  самая  распрекрасная  карта,  к  нему,  грит,  любая  хороша».
Валет-то  и  поддел  меня...  Да  дело  не  в  нем  даже,  а  глупость  это'одна,
как  и  пьянство...
 — 	Кеужто  pi  не  пьешь?
 — 	Нет...
 — 	А  мой  мужик  пил  и  картежник  к  тому  же.  Другой  ргв  дня  по
три  домой  глаз  не  казал...  На  прииске^  и  помер,  землей  завалило,—
тягуче  говорила  Настасья  и  сухими  глазами  глядела  на  Ивана.  А  ой
старался  быть  серьезным,  сдерживал  невольно  рвущуюся  улыбку  и  чув¬
ствовал  в  себе  непонятную  радость.
 — 	Все  думал  золото-тка  глубже  в  земле...  А  другие,  не  в  пример
ему,  находили,  чуть  копнув...  Ну,  и  поехала  я,  —сложив  на  высокой
груди  руки,  продолжала  Настасья,-^гак-то  бы  и  осталась,  мужика  бы
нашла,  Да  пьянствуют  они  и  картежники...  Поехала.  Думало,  баба
я  молодая,  непорченная,  и  работу,  и  мужика  везде  найду,  да  так  ли
хорошо  надумала,  что  в  одночасье  собралась.  Еду,  а  сама'  все  песни
пою...  Хорошо,  когда  волюшку  почувствуешь,  и  все-то  впереди  кажется
 93

будто  праздник...  Да»  вот...  И  приехала..  .  —  ее  губы  дрогнули,  и  на
глаза  навернулись  слезы.  —  Куда,  я  теперь-то?
 И  этот  простой,  совершенно  естественный  вопрос  заставил  Ивана
вдруг  нахмуриться.  Несмотря  на  краткость  знакомства,  он  как-то  услел
уже  свыкнуться  с  присутствием  женщины  в  своем  зиме.  И  если  еще
не  было  желания  быть  постоянно  с  ней,  то  не  было  и  мысли,  что  она
должна  теперь  уйти.  И  вся  erg  жизнь,  прожития  в  тайге,  показалась
ему  не  то  чтобы  скучной,  но  лишенной  смысла.  И  если  Настасья  уйдет,
то  как-то  уж  слишком  неинтересна  будет  его  жизнь.  Он  почувствовал
досаду,  какая  обычно  бывала  у  него  в  тех  редких  случаях,  когда  ухо¬
дил  хороший  зверь.  Иван  настороженно  посмотрел  на  Настасью,  даже
зло  посмотрел  и  решил^ее  не  отпускать.
 — 	Н-да,—  протянул  он,  —это  верно  —куды  ты  теперь-то?..  А  куды  бы
ты  плыла  теперь,  если  б  не  я?  Но,  что  было,  то  быльем  поросло,  а  вот
голая  ты,  без  документа  к  тому  же...  Запутанный  след  получается,  i
 Иван  хитрил,  старался,  как  на  охоте,  незаметно  отрезать  все  пути.
Настасья  заплакала.
 — 	А  ты  не  реви...  До  зимы  как-никак  перебьешься,  а  там  в  На<й-
деновском  прииске  справишь  документы  да  с  караванами  и  уйдешь
по  реке.
 — 	До  зимы?  А  до  тех  пор  куды  денусь?  —в  ее  голосе  послы¬
шались  озлобленность  и  отчаяние.
 ’  Сдерживая  волнение,  Иван,  смотря  на  нее  в  упор,  придушенно
сказал:*
 — 	Живи  здесь...  Муки  много  и  зверя  всякого  вдоволь,—тороп*
 ливо  добавил  он,  видя  Строго  сжатые  губы  Настасьи,  —до  зимы-то...
и  дрогнул.  Настасья  засмеялась. 	* 	1
 — 	Чай,  по  бабе-то  соскучился?  Жёнку  захотел?..
 — 	Эка,  ведь  ты  какая...  Я  отчдуши...  Итти-то  вроде  некуда  тебе?
 — 	Знало  я  душу-то  вашу.
 Настасья  замолчала,  задумалась.  Иногда  морщила  бровь  и  делалась
строгая,*  иногда  улыбалась,  чуть  полузакрыв  глаза.  1
 — 	Ну,  что  ж,  —тихо  проговорил^  она».  Иван  перестал  дышать  и,
схватив  в  горсть  рыжую  бороду,  затих.
 — 	Я  —не  ^девка,  да  \и  *гы  —не'парень,  авось  не  поцарапаемся...
 ^..—  Балетка,  Пальма!  —кричала  по  утрам  звонким  голосом  Настасья,
держа  в  руках  кусок  мяса.
 Собаки  срывались  с  обогретых  за  ночь  мест,  перескакивая  череЧ
кусты,  летели,  распластав  длинное  тело,  с  ходу  ловили'  брошенный
кусок  и,  рыча,  рвали  его,  прижимая  лапами  к  земле.
 Цад^ли  сморщенные,  умершие  листья.  Холодело  солнце.
 : 	Настасья  грустила.  Жизнь  шла  так  же  медленно  и  неуловимо;  как
 и  на  прииске.  Прииск  ей  казался  далеким,  как  Долгой  казалось
жизнь  с  Иваном.  Часто,  по  нескольку  дней  она  оставалась  одна.  Иван
уходил  на  охоту.  Настасья;  часами  просиживала  на  берегу  реки  груст¬
ная,  подавленная.  Ничто  не  радовало  ее  и  не  волновало.  Даже  .прихък
Ивана  не  вызывал  тихой  радости  и>  возвращенного  покоя,  свойствен¬
ных  женам  рыбаков  и  охотников.  Она  внимательно  выслушивала  его
рассказы,/  цетороплйво,  без  дсадности  рассматривала  Шкурки  соболя  и»
подогрев  на  *;  печке*  суп  из  сохатины,  гляделз,  на  ,р!вана.;\
 94

— 	Соболек-то...  Тебе  на  обнову.  Проживем,  всего  вдосталь  будет,  —'
высасывая  мозг  из  кости,  говорил  Иван  и  удовлетворенно  оглядывал
чисто  прибранный  зим.
 С  полочек  свешивались  маленькие  салфетки,  каких  он  никогда  не
видал  в  своем  скудном  имуществе.  Единственное  окно  на  восток  ка¬
залось  невидимым—настолько  оно  было  чисто.  Стол  был  набело  вы¬
скоблен,  а  после  еды  на  нем  появлялась  миткалевая  скатерть
и  в  ^консервной  банке  стояли  поздние  осенние  цветы,  окруженные
бессмертниками.  Иван  меньше  всего  думал  о  чистоте  и  уюте.  Бро?
дяжничая,  он  :йе  знал  его,  и  тем  радостнее  была  улыбка  при  виде  уюта*
и  нежнее  был  взгляд.  Он  уже  не  мог  быть  долго  без  Настасьи  и  всегда
спешил  домой. 	,
 Как-то  в  'один  из  д^ей,  в  конце  безлистного  октября,  он  вернулся
.  домой  возбужденный  и  слегка  испуганный.  Теребя  рыжую  бороду,
он  торопливо  рассказывал:
 — 	Где  сооолька-то  поймал,  у  ручья,  пошел  опять  туда...  И  сразу
на  сохатого  наскочил.  Выстрелил,  но  сохатый  убег  вверх  по  ручью.
Собаки  за  ним.  И  всюду,  где  гнались,  кровавый  след,  но  к  вечеру  так
и  не  догнали.  Лег  это  спать  я,  думаю  —на  зорьке  возьму  его,  и  уснул.
И  привиделся  мне  сон,  будто,  гонюсь  за  сохатым,  а  он  возьми  да  и  уйди
в  р'учей,  я,  было,  за  ним,  сунул  руку,  а»  в  руке  золото...  Аж  проснул¬
ся  от  удивления.  Ну,  уснуть-то  и  не  мог.  Золото—ни  к  чему  людям.
Один  грех  от  него.  Но  ежели  с  умом,  то  оно  и  ничего,  да  немного
ежели.  А  как  рассвело,  пошел  я  по  следу  и  вскоре  настиг  сохатого.
В  ручье  он  лежал,  оттащил  я  его  да  и  вспомнил  .  про  сон-то...
Черпнул  на  ладоньку.  сполоснул.  Глянь!
 Иван  вытащил  из  кармана  тряпицу  и  показал  Насте  несколько
блестящих  крупинок. 	1
 — 	Оно?
 Настасья  только  взглянула  и  сразу  закивала  головой.
 — 	Ага...  золото.
 — 	Мой  отец  погиб  через  него,  —со  страхом  глядя  на  крупинки*
тускло  обронил  Иван.
 — 	Ну,  оно  тем  плохо,  кто  жадный,  а  нам  токо  для  хозяйства.
Мыть-то  умеешь?  Ведь  инструмент  нужен.
 —•  Ни,  никогда  в  жизни  и  не  трогал  проклятого...
 Настасья  рассмеялась.
 — 	Ну,  вот,  испугался.  И  я  не  умею...  А  так-то  разве  возьмешь?
 ...Вскоре  с..  Найденовского  прииска  приехали  трое.  Все  они  были
 загорелые,  с  опухшими  от  вина  лицами. 	_
 — 	А,  вот  ты  где,  раскрасавица!—увидев  Настю,  закричал  охрип¬
шим  голосом  рябой,  коренастый  старатель.
 — 	Ну,  и  дьяволы,  от  вас  никуда  не  уйдешь,-рассмеялась  она.
 — 	Смотри,  Савка,  землячку  нашел!-крикнул  он  высокому,  тощему
 парню,  стоявшему  у  .бата. 	' 	/  - 	'
 Савка  коротко  свистнул  и,  вытянув  и  без  того  длинную  шею,
кривляясь  подбежал,  поздоровался.
 Иван'хмуро  смотрел  на  пришельцев.  «Чорт  их  занес»!  -  думал  он.
Настасья  разводила'  огонь,  резала  мелкими  пластами  мясо,  смеялась
и  суетилась. 	, 	<  1 	:  i
 95

— 	А  ты,  Матюха,  чего  рот  разинул?—набросился  Савка  на  пле¬
шивого  мужика,  —тащи  подливку,  чуешь  —мясом'  несет  в  нашу  сторо¬
ну?  ..  А  ты,  хозяин,  прости  нас  грешных,  выпьем  мы  и  вниз  по
матушке  нашей  Норе...  Только  ты  нас  и  зидал.
 — 	Я  что?  я  ничего...  Я  рад  человеку.  Не  каждый  день  увидишь,
да  еще  троих  враз.
 Зашипело  на  сковороде  мясо.  Появились  на  стсле^  водка,  колбаса,
мясо.- 	ч  .,
 Пили.  Рассказывали  —обеднел  прииск,  другие  места  искать  ■  поехали,
да  и  строгости  к  тому  же  пошли.
 Иван  присматривался  к-  людям.  Водки  не  пил.
 — 	Настку  ’боишься  пропить,  —смеялся  Рябой,—небось,  из  тайги
ёаб  не  возят.
 — 	Что  ж,  с  инструментом  кочуете?  —ёрзая,  спросил  Иван.
 — 	По  малости  прихватили.
 Иван  помолчал.  Старатели,  подвыпив,  спорили,  куда  ехать.
 Настасья  стлала  на  полу  шкуры  для  ночлега.
 Иван  всю  ночь  не  спал",  ворочался  с  боку  на  бок,  думал,  боялся
не  ошибиться  в  людях. 	'
 — 	Они.  токо  пьяницы,  а  так—ребята  смирные,  —шептала  ему
Настасья.  Намоют^  поделятся.
 Не  боялся  Иван,  что  обманут  на  золоте,  да  много  и  не  надо.
Беспокоило  другое.  Что,  если  золота  много,  пойдут  людишки,  и  при¬
дется  уходить  с  насиженного  места?  _И  все  же  решил.
 /,  Утром,  собрав  ста'рателей  в  зиме,  он  рассказал  о  ручье.
 , 	—  Харч  мой,  и  две  доли  из  пяти  мне.  Но  уговор,  по-честному,
 пю-таежному.  Почую  обман—ни  капли  муки  не  дам.  А  кто  полезет  —
и  на  медведя  не  раз  ходил...  Так  вот...
 К  полдню  дИван  привел  их  на  ручей. 	,
 — 	Пытай,—сказал  он  Рябому  и  склонился,  а  потом  сел  на  корточ¬
ки,  в  нетерпении  'следя  за  движениями  Рябого.  '
 Рябой  почерпнул  в  лоток  немного  песку  и  стал  его  смывать.
 — 	Есть  трошки...*
 Придя  домой,  Иван  сказал  Настасье:
 — 	Боюсь  токо?  и  харч  сожрут  и  золота  не  оставят.  Ты,  знаешь,
может,  ’  так  и  сделать...  Заместо  кухарки  к  ним...  А  сама  пригляды¬
вай*  чтоб  не  хоронили  они  зслото-то,  да  и  промеж  собой  ладили.
 Настасья  охотно  согласилась.
 В  течение  нескольких  дней  Иван  подвозил  к  ручью,  на  собаках
муку,  соль,  мясо. 	...
 Изредка  он  спрашивал  Рябого:  «Как?»
 — 	Никак!  Нельзя  хвастать,  уйдет...
 Иван  строго^  уважал  приметы  и,  дежа  ночью,  мечтал  с  Настасьей
о  том;.жак  ойи  ‘съездят  в  город*  купят  кур,  поросят,  семян  для  огорода*
и  осторожно  спрашивал:  Ну,  как?
 — 	Моют,  а  разве  ••  увидишь?  /..—отвечала  Настасья.
 Ну,  они,  вроде,  ребята—  ничего/..
 И  в  один  из  дней  все  перевернулось.  Он  возвращался  с  охоты.
Обычно  еще  е  пригорка?  был  заметён  дымок.  Теперь  его  не  было.  Иван
.  неторопливо  шел/  таща  йа  спине,  головой  вниз,  громадного  глухаря.

У  ручья  было  тихо.  Разноперая  кукша—лесная,  сорока  —воровато
логлядела  на  него  -  и  нехотя  взлетела  на  крышу  свежесрубленного
зима.
 Иван  пробежал  к  дому  и  прислушался.  Тихо.
 Он  рванул  дверь—и  отпрянул...
 Савка  и  Матюха,  подплывшие  в  собственной  крови,  мертвые  лежали
на  полу.  Рябого  и  Настасьи  не  было.  У  порога*  виднелись  оброненные
крунинки  золота.
 2.
 Прошло  много  лет.  Наступили  иные  времена.  Иван  постарел,
согнулся  и  всю  свою  злобу  перенес  на  кроткую  Пальму.  Он  прозвал  ее
«Дамкой»  в  память  о  сбежавшей  Настасье,  желчно  ругался,  видя,  как
Пальма  вырывала  лучшие  куски  у  Валета.
 — 	Токо  обманом  и  живешь,  нечистая  кровь...
 Не  приносила  тайга  прежней  прелести  и  спокойствия.  Прилипчи¬
вы,  как  таежная  паутина,  неотвязные  воспоминания.  Возненавидел
людей  Иван,  и  только  с  менялой  из  фактории  встречался  раз  в  год,
зимой,  да  и  то',  не  глядя  ему  в  глаза,  не  торгуясь  с  ним,  отдавал
шкуры.  И  получив  порох,  муку,  соль  и  свинец,  молча  поил  менялу  чаем,
кормил  сохатиной  и  на  утро  выпроваживал.
 Стояла  сухая,  желтая  осень.
 Иван  шел  по  тенистому  распадку.  Валет  и  Дамка  отбегали  в  сто¬
роны,  рыскали  в  кустах  и  возвращались  к  Ивану.
 Выйдя  н*а  склон  Лысой  Горы,  Иван  сел  на  валежину  и,  закурил
трубку.  Он  ни  о  чем  не  думал,  по  привычке  смотрел  на  деревья,  на^
качающиеся  ветви.  Где-то  далеко  тявкала  Дамка.
 — 	Белку  нашла,  —убирая  трубку  в  карман,  подумал  Иван  и
спустился  в  распадок.
 Осенняя  паутина  обволакивала  лицо.  Иван  изредка  смахивал  ее
и  шел  на  голос  Дамки.  Дамка  сначала  тявкала  редко,  но,  чем-то
увлекаясь,  стала  лаять  зэлрхвно,  и  в  голосе  /  ее  послышалась  злоба.
Откуда-то  прибежавший  Валет  придал  ее  голосу  решимость,  залаяв
уверенно  и  властно.
 «Зверь!»—подумал  Иван  и  перезарядил  бердан  пулей.  Перепрыги¬
вая  через  валежины,  обегая  деревья,  он  легко  бежал  на  лай.  И  вдруг
лай  сменился  визгом.
 Иван  выругался  и  быстро  изловчился.  В  просветах  между  деревья¬
ми  мелькнуло  что-то  серое,  за  ним  промчались  Валет  и  Дамка.  Иван
вскинул  бердан  и,  поймав  серое  на  мушку,  выстрелил.  Короткий  визг—
и  все  стихло.  Слышно  *  было,  как  подбежавшие  собаки  рычали  и  тонко
взвизгивали.  Иван  зарядил  бердан  вновь  и  вышел.
 На  земле,  судорожно  дергая  головой,  лежала  серая  собака.  Иван
удивленно  рассматривал  ее,  нечто  похожее  на  испуг  появилось  на  его
лице.  Он  не  понимал,  откуда  могла  взяться  собака,
 — 	Что  вы  наделали?  —услыхал  он  звонкий,  молодой  голос.
 Иван  вздрогнул  и  увидел  девушку.  Она  нагнулась  к  собаке,
 обхватила  ее  шею  руками,  положила  голову  на  колени  и,  гладя  собаку,
заплакала.
 .97
 •  \
 7

Собаки  Ивана,  косо  посматривая  на  девушку,  тихо  рычали.
 — 	Зачем  вы  убили  Серко?  —гневно  хмуря  брори,  спросила  девушка.
 — 	Зря  убил  собаку,  —редко  произнося  слова,  ответил  Иван.—
Лучше  бы  тебя  убкть-то,  чем  собаку-то...
 И,  круто  поворотясь,  он  ушел..  Но  вскоре  Иван  остановился.  Ему
хотелось  знать,  что  это  за  девушка,  с  кем  она  и  зачем  тут.
 -Пошел  дождь,  мелкий,  скучный.
 Иван  несколько  секунд  постоял  в  раздумье,  потом,  оставив  у  шала¬
ша  собак,  отправился  на  розыски,  начав  с  места,  где  убил  собаку.  Там
Серко  не  было.
 — 	«Ну,  верно,  недалеко  они  живут-то,  подумал  он,  —верно,
унесла...»
 Но  ему  пришлось  пройти  еще  с  километр  по  следу  девушки,
прежде  чем  он  услыхал  голоса.  Иван  осторожно  подошел  и  увидел  серые
палатки.  На  поляне  ходили  люди.!  Горел  дымный  костер.  Иван  залез
в  колкий  куст  можжевельника  и  смотрел.
 Его  радовало,  что  людей  немного,  что  среди  них  есть  женщина.
Он  врщел  возле  палаток  лотки,  кирки,  лопаты  —знал  и  радовался,  чт©
люди  пришли  за  золотом.
 Из  палатки  вышла  девушка.  Она  "пела  что-то  грустное,  тихое.
 Довольный,  ушел  Иван  от  лагеря,  решив  тайно  .наблюдать  за
людьми,  ждать  того  дня,  когда  они,  намыв  золота,  передерутся,  пере¬
режутся,  и  тогда  хоть  немного  удовлетвориться  тем,  что  не  он  один
обманут.
 Часто  подолгу  лежал  он  вблизи  лагеря,  слушая  разговоры  мужчин
и  звонкий  смех  девушки.
 «У,  нечистая  кровь»  —  злобно  ругал  он  ее  и  насмешдиво  глядел
на  очкастого,  щуплого  человека  в  коротких  /  штанах.  Ивану  почему-т©
казалось,  что  очкастого  непременно  должны  убить,  и  он  даже  знал,
кто  убьет.  Это  был  рослый,  хмурый  парень.  А,  может  быть,  их  всех
убьет  бородатый,  сутулый  и  заберет  с  собой  девку.  Он  всегда  ходил
с  ружьем,  этот  бородач.  Ивану  нравилось  перебирать  в  мыслях  картины
убийства,  и  они,  одна  страшнее  другой,  всплывали  е  его  мрачном
мозгу;.
 Прошло  уж^  около  недели  и,  сколько  Иван  нй  смотрел,  ничего,
кроме  веселого  смеха  девушки,  мирного  говора  мужчин  и  хорошей
дружбы,  он  не  виделЛ  Наблюдение  ему  уже  надоело,  и  он  решил  поближе
узнать  людей.
 ..  .Он'  пришел  к  ним  поздним  вечером,  неся  за  спиной  громадног©
глухаря.  Не  здороваясь,  Иван  оглядел  палатку,  очкастого,  глухо  прого¬
ворил:
 — 	Вот,  смотрю,  люди...  Пришел.  —И  положил  на  стол  глухаря.
 —  Глухарь—это 	замечательно,  папаша...  Славный  глухарь...
Тяжелый.  Сколько  же  вы  за  него  хотите?
 Очкастый  посмотрел  на  Ивана  и  чему-то  рассмеялся.
 — 	Ничего  не  надо,  так  ешьте.,..
 — 	Ну,  что  ж,  спасибо,'  тогда  и(я  вас  угощу  кое-чем...  Тоня!  —
крикнул  он,  и  немного  спустя  в  палатку  вошла  девушка.
 Она  с  неприязнью  -и  страхом  взглянула  на  Ивана  и  отвернулась
к  очкастому. 	Л
 ■А
 98

— 	Тоня,  смотри,  какого  глухаря  принес  нам  папаша.  И,  будь-
любезна,  приготовь  нам  кое-чего  для  знакомства...
 Закурили.  Иван—  трубку,  очкастый—козью  ножку.
 Тоня  принесла  на  тарелке  жирную  селедку,  окруженную  луком;
рыбные  консервы,  водку  и  печенье.
 Очкастый  налил  водку  в  стаканы  и  поставил  один  перед  Иваном.
 —  Нет,  —  отодвинул  Иван  в  сторону  стакан.  —  Це  пью.
 —  О,  прекрасно...  Я  тоже  не  питок,  хотя  по  рюмочке  и  можно
было  бы.
 — 	Него  пришли  в  тайгу-то?  —спросил  Иван,  откусывая  кромку  жел¬
того  печенья. 	4
 — 	Золото  пришли  искать..  .  —  просто  ответил  очкастый  и  налил
в  стакан  чай.'
 — 	Это  хорошо,  золото-тка...  Богатыми  хотите  быть...  Старатели...
 — 	Нет,  мы  инженеры...  Найдем  золото,  застолбим  местечко  —и
дальше.  А  потом  здесь  прииска  будут...  А  вы,  значит,  охотник  мест¬
ный?  Это  хорошо.  Вы  должны  отлично  знать  тайгу...
 — 	Ну,—^настороженно  покосился  Иван.
 — 	Бот,  проводником  не  желаете  ли  быть?
 — 	Не  желаю!  —подымаясь,  ответил  Иван  и,  не  глядя  на  очкастого,
вышел.
 На  поляне  у  костра  он  увидел  Тоню.  Смеясь,  она  что-то  рассказы¬
вала  бородатому  и  высокому,  хмурому  парню.
 Ночью,  лежа-  у  костра,  он  долго  думал:  «Видно,,  находят  золото-тка,
да  мало,  потому  и  дружные...  Ежели  Золотой-то  ручей  показать,  то,
глядишь,  и  головы  потеряют.
 ..  .Бездымно  горел  костер.^  Собаки  спали,  тонко  поскуливая  во  сне,
уткнув  морды  в  п)ередние  л!апы.  Неспокойный  ветер  шумел  в  верши¬
нах  лиственниц.  Где-то  далеко,  в  стороне  Золотого  ручья,  прокричал
гуран.  Иван  поворошил  поленья.  Искры  взметнулись  вверх,  в  черное,
беззвездное  небо.
 — 	Показать  еж£ли?
 Иван  уже  видел,  как  люди  вначале,  обезумев  от  радости,  громко
смеются  ,и  благодарят  его,  потом  проходив.  время,  и  люди  мрачнеют.
Они  молчат  и  только  моют  золото  и  настороженно  глядят  друг  на
друга.  А  потом,  как  и  раньше,,  —кровь  и  оброненные  в  спешке  крупин¬
ки  золота.  Люди  своей  смертью,  своей  жадностью  уменьшат  обиду  и
боль  за  осмеянную  дружбу  к  Настасье)  и  потерянное  доверие  к  людям.
 — 	Покажу..  .  —  решил  Иван  и  у£нуД,  накинув  на  спину  кусок
 брезента. 	1  i
 Проснулся  он  поздно.  Шел  дождь.  Брезент  намок,  всего  знобило..
Иван  посмотрел  на  небо.  Лохматые,  нависшие  тучи  шли  над  лесом.
Выл  ветер.  Иван  поежился  и  впервые  за  все  вр|емя  жизни  в  тайге
подумал  о  себе  с  жалостью.  Дует  ветер,  идет  дождь,  а  он  стоит,  озяб¬
ший,  мокрый,  а  где-то  далеко  затерянный  в  тайге,  одинокий,  пустой
зим.  Он  вспомнил  уютную  палатку  очкастого,  веселый  cMjex  тоненькой
девушки.  Вздохнув,  он  подобрал  брезент  и,  вскинув  на  плечо  сумку,
свистнул  собак  и  пошел  к  лагерю.  Но  чем  ближе  подходил  он,  тем
неувереннее  становился  в  своих  думах.  Что-то  мешало  ему  решиться.
#н  вспомнил  убитую  верую  собаку.  И  никто  из  этих  людей  не  наказал
 7*
 Ж

его,  никто  не  сказал  ему  злого  слова,  даже  угощали  его.  Нет,  он  бы
не  простил,  если  бы  у  него  убили  Валета  или  Дамку.  Может,  боятся
его?  Да  нет,  навряд  ли...  Угощали...  И  водки  не  пьет,  очкастый-то,..
Не  похожие  на  Рябого  люди...  Может,  и  не  надо  показывать  ручей...
Поживут  да  и  уйдут...  Зачем  брать  на  душу  грех-то?  Да  нет,  все'люди
одинаковы,  жадные  да  злые...  Смеются,  веселятся,  а  вот  покажи  золо¬
то—и  куда  веселье  денется,  куда  дружба  полетит!..
 Он  шумно  вошел  в  палатку  очкастого  и,  не  здороваясь,  сел  у
печки.  Его  знобило  и  хотелось  спать.
 Очкастый  и  Тоня  сидели  за  длинным  столом.  Перед  ними  лежали
кучи  галечника  и  песка.  Против  Тони  стояли  аналитические  весы,
Иван  сразу  и  не  пенял,  что  это  —весы.
 — 	Вот  пришел...—начал  Ие-зн,  раскуривая  трубку.
 Табак  показался  ему  невкусным,  и  он  приглушил  трубку  большим
пальцем.
 — 	Вот,  как-то  ты  про  то,  чтобы1  я  проводником  был,  сказал,  чтоб  я  по
 разным  местам  тебя  водил,  так  я  буду  проводником... 	4
 — 	Вот  и  замечательно,  папаша/...
 — 	Только  уж  я  сегодня  не  ходок,  чего-то  неможется  мне...
Простыл,  видно...
 — 	Согреться  надо  папаше,  Тоня,  —сказал  очкастый.  —Уберите,  доро¬
гая,  шлихи,  образцы  и,  вообще,  все  со  стола/...  Сейчас  будем  пить
чай,  это  замечательно,  папаша;  чай  —он  особенно  полезен  по  утрам
и  больным,..
 На  другой  день  Ивану  стало  хуже.  У  него  появился  жар  и  болела
г  голова.  Очкастый  распорядился  поставить  в  палатку  еще  одну  кро¬
вать  и  в  те  часы,  когда  не  уходил  из  лагеря,  сам  ухаживал  за
Иваном,  а  когда  уходил,  его  место  занимала  Тоня.  С  очкастым  Иван
себя  чувствовал  свободнее.
 — 	Говорил  —золото,  а  сам  камни  таскаешь,  —смотря  на  галечники,
 как-то  сказал  Иван. 	N
 — 	Папашенька,  нам  пробы  нужны,  а  не  золото...  Золото  прииску
.  нужно,  —пояснил  очкастый.
 Иван  недоверчиво  усмехнулся  и  подумал;  «Жизней  решаются  люди
-из-за  золота-тка,  а  ему  н;е  нужно...»
 Утром  поисковики  уходили  на  работу  и  возвращались  поздно  вече-
VPOM,  принося  образцы  —гальки  и  песок.  Раскладывали  их  на  столе
-И,  рассматривая  в  лупу,  взвешивая  на  весах,  записывали  что-то  в  тет¬
ради.  Иногда  люди  радовались.  Иван,  напрягая  внимание,  узнавал,  что
■  здх  радует  удача  кого-либо  '  из  товарищей.
 — 	Вы  понимаете,  восемнадцать  знаков  —это  впервые  в  моей  геоло¬
гической  жизни!  —радовался  бородач,  и  тогда  все  они  оживленно  гово¬
рили.  Очкастый  бегал  из  угла  в  угол.
 — 	Это  замечательно,  ребята,  прииск,  наверняка,  будет  основан,
богатейшие  залежи...  Второй  Клондайк...  Сколько  богатства  в  нашей
земле!  Недаром  она  всегда  привлекала  иноземцев...
 Когда  очкастый  уходил,  за  Иваном  присматривала  Тоня.  Она  при¬
носила  ему  горячий  чай,  давала  лекарство,  но  была  неразговорчива.
Молчал  и  Иван.  В  его  горячечном  мозгу  витали  картины;  то  он  видел
Настасью,  ползающую  по  полу  и  собирающую  пригоршнями  золота,  то
 100

Рябого,  бегущего  за  ним.  Он  бежит  и  не  может  убежать,  кричит  и  про¬
сыпается  в  холодном  поту.
 Тоня  испуганно'  смотрит  на  него.  Иван  помутневшими  глазами-
обводит.  стены  палатки  и,  виновато  улыбаясь,  говорит:
 — 	Испугал,  поди,.:
 — 	Не£,  нет,  ничего.  Тяжело  вам
 То  мучили  Ивана  его  же  мысли.  Он  видел,  как  очкастого  убивали
бородач  и  хмурый  парень,  и  Иван  кричал  и  плакал.  Ему  было  жаль
очкастого.  Постепенно  он  стал  поправляться,  и  вместе  с  выздоровле¬
нием  возвращалась  легкость.  Иван  уже  тде'рдо  знал,  что  плохого  он:
этим  людям  не-  сделает.
 *  Наконец,  Иван  встал  с  постели.
 — 	Полежал  и  будя...  Спасибо  вам.
 — 	Э,  папаша,  не  рано  ли?
 Но  Иван  больше  н}е  лег...  А  на  другой  день  он  и  очкастый  пошли
на  Золотой  ручей.  Иван  ослабел  и  шел,  опираясь  на  палку.  Он  прино¬
сил  ручей,  как  благодарность  людям  за  их  ласку  и  заботу  о  нем,
одиноком,  чужом  для  них  человеке.  Он  был  еще  благодарен  и  за  то
время,  которое  провел  вместе  с  ними.  Их  дружба,  веселость  заставили
его  бояться  пустогЬ  зима,  длинных,  жутких  в  одиночестве  зимних
ночей,  неподвижной  тишины...
 Смущало  только  то,  что  все  ‘же  много  было  золота  в  ручье  —и  не
сказалась  бы  его  дьявольская  сила  во  вред  неплохим  людям.
 В  полдень  они  пришли  к  ручью.  Давно  не  был  здесь  Иван  —с  того
самого  дня,  когда  сбежала  Настасья.  Буйной  зеленью  зарос  ручей.
Зим  покосился,  став  черным  от  дождей  и  солнца.  Тихо  звенела,  пере¬
ливаясь,  веда.
 Иван,  не  заходя  в  зим,  свернул  ^  ручью,  раздвинул  густые  ветви
и  замер.  Прямо  перед  ним  стоял  белый  толстый  столб.  Иван,  робея,
шагнул  вперед  и  прочитал  на  гладком  затеске:
 «Золотоносный  ручей  Темга.  Открыт
поисковой  партией  №  4  треста  «Георазведка»
ч 	1S30  г.

А.  ЛЬДОВ
 Первый  гудок
 Каждую  весну  и  осень  на  высоком  крутом  берегу,  прислонясь  к
одинокой  сосне,  подолгу  стоит  высокий  седой  старик  в  черной  шинели
и  фуражке  с  серебряным  якорем  на  околыше.
 Когда  первые  теплые,  лучи  приласкают  землю,  выходит  он  на
берег  и,  опершись  на  тросточку  с  витой,  инкрустированной  перламутром
ручкой,  прислушивается  к  первому  весеннему  дыханию  реки.  Только
под  вечер,  когда  с  реки  потянет  холодный  ветерок,  возвращается  он
домой,  в  бо/ibinoe  прикамское  село,  где  родился  и  прожил  всю  жизнь.
 Медленной,  нащупывающей  походкой  идет  он  на  высокий  берег,
чтобы  не  пропустить  момента,  когда  после  долгого  зимнего  сна  про¬
снется  могучая  река,  ус/\ышать  первый  треск  ломающегося  льда  и
зеон  сталкивающихся  льдин.
 Терпеливо  ждет  он  выхода  из  затона  первого  парохода.  И  когда
в  верховье  реки^зашумят  колеса,  старый  капитан  прикладывает  ладонь
козырьком  к  уху  и  чутко  прислушивается  к  стуку  колес  и  кипению  воды
 ПОД  НИМИ. 	)
 С  силой  ударяя  по  воде  плицами,  проходит  мимо  первый  пароход.
 — 	Не  он,  —шепчет  старик.
 Спустившись  ниже  высокого  берега  с  одинокой  сосной,  разрывая
устоявшуюся  за  зиму  тишину,  пароход  дает  привальный  гудок.
 — 	«Еруслан»--  шепчет,  улыбаясь,  капитан.
 ,  Теперь  «Еруслан»  называется  иначе,  но  для  старого-  капитана  он
остался  «Ерусланом».
 Разбуженная  первым  гудком,  оживаем  река*.  Перекликаясь  разными
голосами,  идут  вниз  пароход  за  пароходом.
 прислушиваясь  к  гудкам,  капитан  шепч'ет  старые  названия  пар)эхрдов:
 — 	«РетЕизан»,  «Удалой»,  «Волна»,  «Иван»,  «Вятка».
 На  некоторых  из  них  он  плавал  или  люцманом,  или  помощником
капитана,  или  капитаном.
 За  годы  революции  на  просторы  реки  вышло  много  новых  парохо¬
дов,  но  старый  капитан  знает  их  только  по  голосу.
 -А  Не  он,  не  он,  —шепчет  старик,  слушая  многоголосую  речь  реки.
 Но  вот,  при  подхюдо  к  высокому  берегу,  на  Котором  стоит  седой  старик»
пароход  дает  низкий,  густой,  длинный  гудок,  и  вслед  еще  ряд  корот¬
ких,  обрывисты^  гудков.
 Старик  роняет  трость  и  весь  устремляется  к  реке.  Быстрым  дви¬
жением  он  срывает  с  седой  головы  фуражку  и  торопливо  машет  вытя¬
нутыми  впер(е!д  руками.  л
 102

В  памяти  старого  капитана  встает  сверкающий  белизной  и  огнями
пароход  «Гражданин».
 Октябрьская  революция  и  гражданская  война  застали  его  на
посту  капитана  этого  парохода.
 Белогвардейцы  старались  захватить  Каму.  К  месту  ожесточенных
боев  надо  было  срочно  подбросить  подкрепление.  Капитан  парохода
«Гражданин»  обратился  к  командованию  Красной  Гвардии  с  просьбой
поручить  доставку  подкрепления  команде  его  парохода.
 Красногвардейский  отряд  и  орудия  были  доставлены,  пароходом
ночью  в  полной  тишине  и  выгружены  на  берег.  На  рассвете  белые
обнаружили  пароход  и  стали  обстреливать  его  из  орудий.  Первый
снаряд  ударил  в  корму.
 Капитан  отдал  команду:
 —  Всем  сойти  на  берег,  —а  сам  остался  на  судне.
 Второй  снаряд  попал  в  машинное  отделение,  а  третий  разнес
штурвальную  рубку,  в  которой  находился  капитан.
 Его  опалило  огнем  и  отбросило  далеко  в  сторону.
 .Капитана  спасли,  но  он  потерял  зрение.
 Восстановленному  пароходу  присвоили  имя  его  капитана.
 С  тех  пор  каждый  год,  выходя  в  первый  рейс  и  заканчивая  нави¬
гацию,  пароход  его  имени,  которым  теперь  командует  ученик  старого
капитана,  при  подходе  к  высокому  берегу  с  одинокой  сосной  салютует
своему  старому  капитану.
 В  прошлую  осень,  когда  капитан  вышел  на  берег  проводить  паро¬
ход  в  затон  на  зимовку,  ему  салютовал  другой  пароход.  По  гудку  он
узнал  —это  был  «Товарищ».
 Пароход  его  имени,  выполняя  задание  в  низовьях  Волги,  был
обстрелян  фашистами  и  вышел  из  строя.  «Товарищ»  взял  его  под  кры¬
ло  и  повел  израненный  и  безмолвный  пароход  в  затон.
 Старый  капитан  приехал  в  затон.  Он  ощупал  чуткими  пальцами
еще  горячие  раны  родного  парохода. 	^
 Зимой  почти  каждый  день  капитан  диктовал  письма  в  затон.
В  них  он  давал  своему  ученику  и  команде  советы,  как  скорее  восста¬
новить  пароход,  и  просил  команду  писать  ему  чаще  и.  во  всех  подроб¬
ностях,  $ак  иде!т  ремонт.
 Когда  у  команды  встречались  какие-либо  затруднения,  капитан  выез¬
жал  в  управление  пароходства-  и  добивался  там  помощи  и  содействия.
 ..  .Густой  низкий  звук  гудка  плывет  по  берегу,  и  вдали  за  лесом  ему
отвечает  эхо.  Постепенно  стихает  шум  1^олес.  А  старый  капитан,
высоко  подняв  гордую,  седую  голову,  еще  долго  стоит  с  простертой  к
Каме  рукой,  напутствуя  уходящий  в  первый  рейс  пароход.

ВЛАД.  ЧЕРНЕНКО
 Гривенник
 Это  был  обыкновенный  гривенник,  чеканки  тысяча  девятьсот  три¬
дцать  седьмого  года,  такой  же,  как  и  все:  круглый,  зубчатый.  Нужно
было  обладать  большим  воображением,  чтобы  заметить  в  нем  что-
нибудь  необычное.
 —  Мне  его  дали  на)  почт!е,—  рассказывает  дядя  Кузя.  —  Я  как
взглянул  на  него,  сразу  —  цап,  в  карман,  и  —ходу!
 С  тех  пор  дядя  Кузя  носит  этот  гривенник  в  жилетном  кармане,
и  если  дядю  Кузю  хорошенько  попросить,  он  расскажет  о  гривеннике
подробнее.
 Все  дело  в  том,  что  у  дяди  Кузи  в  то  время  из  головы  не  выхо¬
дила  мысль  о  станке  —такое  у  него  упрямство.  И  вот  он  ходил  и
думал,  прикидывал  и  прикладывал  так  и  этак.
 А  задумываться  было  над  чем.
 Два  года  притирали  у  нас  дисковые  золотыички  вручную  —и  ниче¬
го—справлялись.  Но  война  диктует  свои  условия,  и  кустарная  эта
работа  перестала  удовлетворять  завод.  Пришло  время  давать  продук¬
ции  во  много  рае  больше.  Надо  было  что-то  предпринимать  —фронт
требовал.
 Тогда  дядя  Кузя  предложил  применив  сверлильный  станок,  и  сам
первый  попробовал  притереть  на  нем  золотнички,  но  опыт  не  удался..
Жесткое  соединение  патрона  с  диском  не  давало  баланса,  и  золотнички
нс  держали  герметичности.  Нужен  был  качающийся  патрон  или
приспособление,  корректирующее  самое  ничтожное  отклонение  ршха
от  перпендикуляра.  Тут  требовалЬсь  такое  соединение,  которое  бы
давало  вращательно-качающееся  движение.
 И  вот  у  дяди  Кузи  возникло  ''Желание  сделать  такой  патрон.
Желание  переросло  в  необходимость,  необходимость  —в  требование.
Тут  как  раз  /одного  из  притирщиков  —  Виктора  Балуева  —взяли  на
<|рокт,  работать  стало  еще  труднее.  Поневоле  задумаешься!  А  тут  еще
напротив  рабочего  места:  дяди  Кузи  повесили  большой  плакат.  Его
вое  знают—боец  с  плаката  показывает  пальцем  в  упор  и.  глядя  прямо
в  глаза,  вопрошает:  «Чем  ты  помог  фронту?»,  а  несколько  поодаль  —
красное  полотнище:  «Если  фронт  требует,  должно  быть  сделано».
 Плакаты  ^копали  дяде  Кузе  в  самое,  можно  сказать,  сердце.  Дядя
Кузя,  бывало,  ночью  копается,  даже  вспотеет,  отойдет  от  станка,  сни¬
мет  очки  и  сядет  покурить.  А  как  взглянет  на  бойца,  тут  нее  скомкает
цыгарку  —  й  опять  к  станку.  Поговаривали  даже,  что  в  ответ  на  суро¬
 104

вый  взгляд  бойца  дядя  Кузя  иногда  виновато  разводил  руками::
«ничего,  дескать,  не  могу  дельного  придумать»,  но  это,  пожалуй,
неправда.  Дядя  Кузя  не  сдавался  —  напористый  был  человек.
 Был  у  дяди  Кузи  сын  Димитрий.  До  войны  он  работал  вместе  с
отцом  на  заводе.  И  вот  прислал  он  отцу  с  фронта  письмо.
 «Папаша,—писал  он,  —бьем  мы  здесь  немцев  и  днем  и  ночью.
А  чтоб  еще  сильнее  бить  и  скорее  совсем  уничтожить,  —работайте
лучше.  Побольше  делайте  на<м  оружие...»
 Это  письмо!  еще  больше  подхлестнуло  дядю  Кузю.  У  него  и  так  из
головы  не  выходила  мысль  о  станке,  а  уж  после  такого  письма  старик
и  новое'  «заболел».
 — 	Скажи  на  милость!  —говорил  он,  показывая  письмо  в  цехе,—
Митюха  требует  оружия,  а  мы  тут  ^икаемея!  Ну,  что  я  ему  отвечу?
 Дядя  Кузя  снимал  очки,  дышал  на  стекла  и  протирал  их  платком..
 И,  правда,  из-за  золютничков  стали  создаваться  перебои  в  работе.
 — 	Ты,  дядя  Кузя,  человек  изобретательный,  —говорили  ему,  —ты
придумай  что-нибудь...
 — 	Всем  надо  думать,—.Отвечал  он.
 Многие  думали.  Технологи  рылись  в  папках  с  чертежами,  кон¬
структоры  .  ломали  головы,  притирщики  выкладывали  свои  соображения,
но  ничто  не  помогало.  Попрежпему  золотнички  были  самым  узким
местом.
 Однажды  утром  дядя  Кузя  сказал:
 — 	Написал  я  письмо.  Правильное  ли  оно?
 И  прочел  нам  вслух:
 — 	Дорогой  сынок  Димитрий  Кузьмич!  Твое  письмо  задело  нас  до
самого  нутра.  Ты  бей  немцев,  а  мы  уж  тут  обеспечим  вас  оружием,
которое  очень  способно  для  войны.  Ты  не  сомневайся,  Митя,  хоть
у  нас  тут  рейчас  вышла  небольшая  зрминка,  мы  с  ребятами  ее
одолеем.
 — 	Одолеем,  ребята?  —спросил  дядя  Кузя,  когда  кончил  читать.—
Справимся?
 — 	Одолеем!  —сказали  мы.
 Дядя  Кузя  сложил  письмо  и  намеревался,  было,  вложить  его
в  конверт,  как  кто-то  попросил:
 — 	Дай  и  я  подпишусь,  дядя  Кузя...
 И  все  подписали,  как  клятву,  письмо  на  фронт  бойцу  Димитрию
Кузьмичу  Терехову.
 С  письмом  и  произошла  эта  история,  о  которой  любит  вспоминать
дядя  Кузя.
 Пошел  он  вечером  сдавать  письмо  на  почту.  Идет,  а  сам,  конечно,
все  о  патроне  думает.  Никак  у  него  не  получалось  вращательно-
качающееся  движение.  «Скажи,  пожалуйста,  —думал  он,  —  неужто  нельзя
ничего  придумать?»
 Он  сунул  в  окошечко  письмо  и  сказал.
 — 	Заказным.
 Девушка  повертела  в  руках  письмо  и  улыбнулась.
 — 	Куда?
 — 	Как  куда?-удивился  дядя  Кузя.-К  сыну  моему  письмо,
к  Митюхе,  на  фронт...
 105

— 	Вы  адреса  не  написали,  —  сказала  девушка.
 — 	Скажи  на  милость!  —удивился  дядя  Кузя,—и,  впрямь  без  адреса!
Ну,  напиши,  дочка!...  Совсем  завертелся  с  этим  патроном'...
 Он  продиктовал  ей  адрес.
 — 	Шестьдесят  копеек,—потребовала  она,  наклеив  марки  и  поставив
штемпеля.
 Дядя  Кузя  достал  рублевку.
 — 	А  мелочи  нет?  —спросила  она.  —Сдачи  у  меня  не  найдется...
 — 	Пес  с  ней,  со  сдачей,  —махнул  рукой  дядя  Кузя.
 Но  девушка  не  отпускала  его  от  окна.  Она  оторвала  тридцатико-
неечную  марку,  нашла-таки  гривенник,  а  сама  стала  писать  квитан¬
цию.
 Дядя  Кузя  положил  в  бумажник  марку  и  рассеянно  вертел
в  руках  гривенник.  Это  был  обыкновенный  гривенник,  чеканки
тысяча  девятьсот  тридцать  седьмого  года,  каких  множество:  круглый,
зубчатый.  Только  дядя  Кузя  мог  заметить  в  нем  что-нибудь  необыч¬
ное.  Пальцы  дяди  Кузи  вдруг  ощутили  выпуклость  с  одной  стороны  —
гривенник,  в.идно,  бывал  в  переделках.  Он  взглянул  на  него  и  увидел
зубчатку  по  краям.  Дядя  Кузя  положил  его  на  стойку,  гнутой  сторо¬
ной  вниз,  попробовал  пальцем,  как  он  балансирует,  и  медленно  сделал
кистью  руки  половину  оборота.
 В  следующее  мгновение  дядя  Кузя  сорвался  с  места,  зажав
 *
 гривенник  в  кулане.
 —  Гражданин;  —закричала 	ему  вслед  девушка,  —  гражданин,
квитанцию!
 — 	Пес  с  ней,  с  квитанцией!  —на  ходу  отмахнулся  дядя  Кузя.
 Он  примчался  в  цех  и  разжал  кулак.
 — 	Вот,  —сказал  он.  —Вот,  смотрите.
 — 	Гривенник,  —констатировали  заглянувшие.  —Ну,  и  что  же?
 — 	Как  что?  —рассердился  дядя  Кузя.  —Ясно  что:  вот  эго  —выпук¬
лость  для  баланса,  это  —  зубчатка  *  для  вращения.
 Сейчас  этот  станок  —гордость  црха»  и  дяди  Кузи.

БОГАТСТВА  ЙАШЕГО  КРАЯ
 ФАИНА  МАЛЬМ,
 Искатели  алмазов
 Разочарование.  Иначе  нельзя  назвать  то  смутное  чувство,  которое
охватило  нас,  когда  мы  добрались,  наконец,  до  прииска-,  и  пересту¬
пили  одеревяневшими  от  стужи  ногами  порог  бревенчатого  домика
экспедиции.  Все  выглядело  здесь  очень  прозаично:  потускневшая  доска
с  -цифрами  выполнения  плана  за  прошлый  месяц,  традиционная
табличка  «прием  от...  до...»,  строгий  секретарь-машинистка  у  входа
в  кабинет  начальника. 	, 	*  . 	/
 Канцелярия!  Как  не  вязалось  это  слово  с  представлениями  об
алмазоискателях.
 Дорогой,  в  прокуренной  тесноте  вагона,  на  нетопленном  вокзале'
в  ожидании  попутной  лошади,  в  коробке,  ныряющем  па  снежным
сугробам,  хотелось  представить  себе,  что  такое—  добыча  алмазов.
Память  невольно  подсказывала  знакомое’:  «Не  счесть  алмазов  в  камен¬
ных  пещерах».  Перед  глазами  вставали  колоритные  фигуры  герос-в
Джека  Лондона.  Воображение  рисовало  картины,  одну  заманчивее
другой.  И  вот,  извольте,  «прием  от...  до...  ».
 Обманчивы  бывают  иногда  первые  впечатления!
 ..  .В  маленькой  комнатке  с  решетками  на  окнах  и  толстой  желез¬
ной  дверью  стоит  сейф.  Молодая  женщина  бткрывает  массивную
дверцу  шкафа  и  вынимает  шкатулку.  В  ней  много  маленьких  бумаж¬
ных  пакетов.  Женщина  осторожно  разворачивает  один  за  другим
и  кладет  содержимое  на  большой  лоток,  обитый  изнутри  черным
бархатом,  потом  включает  лампочку,  висящую  над  лотком.  Комната
вдруг  наполняется  ярким  сиянием.  Крохотные  звезды  искрятся
и  играют  в  мягкой  глубине  бархата.  Алмазы!
 Благороден  и  красив  алмаз,  этот  нетленный  посланец  древнейших
эпох.  Миллионы  дет  глядят  на  нас  его  прозрачными  глазами.
О  происхождении  алмаза  наука  знает  меньше,  чем  о  любом  минерале.
Он  катится  в  геологических  эпохах,  как  непревзойденный  камень,
которого  ничто  не  в  силах  разрушить.  Его  ищут  в  отложениях  древних
речных  долин. 	-
 Это  самый  драгоценный  камень  на  земле.  По  ценности  он  уступает
разве  только  радию.  Игра  его  бесподобна.  Но  не  из-за  пленительного
блеска  дорожит  алмазом  цивилизовайный  человек.  Наитвер  дейший  -
вот  что  означает  слово  «алмаз»  по-араоски.  На  протяжении  200  —  300  лет
 107

современное  человечество  ищет  и  не  может  найти  более  твердое
вещество.  Красавец-камень  режет  все,  перед  ним  не  устоит  ни  один
минерал,  ни  один  металлический  сплав.  Алмаз  гранится  только
•алмазом. 	^
 Область  его  технического  применения  широка  и  разнообразна.
Без  алмаза  нельзя  обойтись  в  буровом  деле;  самые  стойкие  земные
породы  просверливаются  алмазным  буром.  Не  могут  существовать
без  алмаза  резиновая  промышленность,  производство  абразивов.
Именно  он  шлифует  шелковую  нить:  f  она  скручивается  и  обретает
нужную  крепость  в  фильере  из  этого  камня.  Фильером  пользуются
и  для  волочения  вольфрамовых  нитей  к  электрическим  лампам.
Но  самое  пшрокое  применение  находит  этот  иаитвердейший  камень
в  области  обработки  металлов,  прежде  всего  в  танко-  и  авиастроении.
Наиболее  ответственные  трущиеся  детали  в  моторах  самолетов
и  танков  обрабатываются  с  помощью  алмазов.
 Растущая  советская  промышленность  с  каждым  годом  потребляет
все  больше  и  больше  алмазов.  Она  давно  потребовала  от  геологов
искать  и  найти  отечественный  алмаз.  В  царской  России  его  не
добывали.
 Есть  ли  алмазы  в  нашей  стране?  Этот  вопрос  издавна  привлекал
внимание  ученых.  '  История  его  восходит  еще  к  ломоносовским
временам.  Гениальный  соотечественник  наш  предполагал,  что  на  севере
России  есть  эти  драгоценные  камни.  В  трудах  Михаила  Ломоносова,
датированных  1768  годом,  находим  мы  такие  строки:
 «Раесуждается  вообще,  что  полуночные  земли  не  могут  быть  так
минералами  богаты,  как  южные,  ради  слабого  солнечного  проницания
тз  землю.  Но  оное  опровергнуто  в  слове  моем  о  пользе  химии...
 ..  .Сие  рассуждая...  не  можем  сомневаться,  что  могли  произойти
и  алмазы,  и  яхонты  и  другие  дорогие  камни,  и  могут  отыскаться,
как  недавно,  серебро  и  золото,  коего  предки  наши  не  знали.
 ...Станем  искать,  —  п/ризывал  прозорливый  муж  науки,  —металлов,
золота,  серебра  и  прочих,  станем  добираться  отменных  камней,  мрамо¬
ров,  аспидов  и  даже  изумрудов,  яхонтов  и  алмазов».
 Ко  только  много  позднее,  в  начале  XIX  столетия,  царское  прави¬
тельство  отрядила  на  Урал  экспедицию  фон-Гумбольдта  и  микеролога
Густава  Розе  •  искать  алмазы  и  другие  ценные  камни.  Первый  русский
алмаз  был  найден  лишь  в  1829  году  на  Крестсвсздвиженском  руднике
совершенно  случайно,  при  промывке  золота.  С  тех  пор  здешние  стара¬
тели-золотопромышленники  не  раз  пытали  счастье  и  почти  всегда
тщетно.  Алмаз  не  давался  в  руки...  Более  чем  за  .сто  лет  старателями
было  найдено  всего  239  кристаллов.  Начинали  поиски  и  геологи,  но  это
были  разрозненные  попытки—они  кончались  неудачей.
 Тринадцать  лет  тому  назад  впервые  появился  в  этргх  краях  геолог
Александр  Петрович  Буров.  Неторопливый,  малоразговорчивый»  человек
ходил  по  логам  и  пригоркам  с  палкой  в  руке,  Цопал  землю,  складывал
в  заплечный  мешок  образцы  породы,  что-то  записывал.  Лето  за  летом
подряд  приезжал  он  в  эти  нехоженкые  места,  а  зимой  у  себя  в  инсти¬
туте  разбирал,,  исследовал,  клессйфицировал.  находки.
 В  июне  1938  года  сюда  прибыла  уже  целая  поисковая  партия.  Ее
возглавлял  Самойло  Андреевич  Годован.  Работы  пошли  полным  ходом.
 108

Нр.и  обогащении  эфелей  (промытой  на  золото  породы)  нашли  первый
кристалл  алмаза.  Это  был  большой  праздник.  Потом  обнаружили  другой
кристалл,  третий,  десятый,  двадцатый...
 То  было  особенно  удачное  лето.  Геологи  Аверин  и  Польхин  обна¬
ружили  несколько  кристаллов  где-то  по  соседству,  старатель  Колыхма-
тов  —в  третьем  месте,  тоже  поблизости.
 Вскоре  была  создана  большая  Уральская  алмазная  экспедиция.  Шаг
за  шагом  двигались  вперед  советские  алмазоискатели.  Им.  было
трудно  в  необжитой  глуши.  Жили  они  в  палатках,  поклажу  таскали  на
себе,  с  риском  для  жизни  пробирались  по  бурным  горным  речкам,  стойко
переносили  лишения.  Трудились  они  много  и  тяжко.  Ч^обы  найти  карат
алмаза  (карат  равен  0,2  грамма),  перерабатывались  вручную  сотни  кубо¬
метров  породы.
 Следом  за  поисковыми  партиями  устремились  разведчики.  Эти  были
уже  богаче.  Вооруженные  механизмами  и  всяким  оборудованием,  они
расположили  выработки  более  густо  и  смогли  подсчитать  запасы  россы¬
пей.  Строились  небольшие  обогатительные4  фабрики  и  уже  сдавались
государству  первые  партии  алмазов.
 ?  Прошло  не  более  года).  Экспедиция  непререкаемо  установила  алма-
зоносность  целого  ряда  районов  вдоль  рек  западного  склона  Уральского
хребта.  Началась  их  промышленная  разработка.  Возник  первый  прииск.
Родилась  советская  алмазная  промышленность.  Это  случилось  в  самый
разгар  Отечественной  войны.  И  за  последние  полтора  года  алмазов  до¬
быто  во  много  раз  больше,  чем  за  все  предыдущие  112  лет.
 ..  .По  узкой,  лесной  тропе,  в  тесной  заросли  многолетних  пихт,  едем
мы  на  дальний  участок  алмазного  прииска.  Толстый  покров  снега  на¬
чисто  выбелил  землю.  Снежные  шапки  нависли  на  вечнозеленых  ветвях.
Ни  души  вокруг...  Медленно  бредет  приземистая  лошаденка,  осторожно
спускаясь  к  затвердевшей  реке.  Берег  крут  и  каменист.  Легкий  вися¬
чий  мостик  раскачивается  под  ветром  на  тросе.  На  противоположной
стороне  розовеют  свежесрубленные  дома»,  дымит  труба  локомобиля,  ветер
доносит  неясный  гул.  Мы  —на  прииске.
 Два  года  тому  назачд  здесь  одиноко  стояла  избушка  лесника.  Сейчас
это  промышленный  поселок  с  небольшой  электростанцией,  производ¬
ственными  сооружениями  и  зданиями,  школой,  баней,  детским  садом  и
жилыми  домами.  Население  его  перевалило.за  полтысячи.
 У  берега  реки  —насосная  станция.  Здесь  качают  воду  и  гонят  ее  по
трубам  через  ложок  в  карьер.  В  недрах  его  прячутся  алмазы.  Сильная
струя  воды  из  монитора  размывает  породу 	длинному  корыту  н/Осет
 ее  в  здание  обогатительной  фабрики.  Промытая  масса  спускается  по
желобам  в  осадочные  машины,  полученный  концентрат  подсушивается,
сортируется  и  через  небольшой  бункер  поступает  на  рентгеновскую
установку.  Наступает  самая  ответственная  минута.  Медленно  движется
в  аппарате  конвейерная  лента,  устланная  тонким  слоем  измельченного
концентрата!.  В  лаборатории  —непроглядная  тьма.  И  вдруг  под  всевидя¬
щими  лучами  рентгена  вспыхивает  голубая  точка.  Алмаз  найден.
 Технология,  как  и  вся  методика  поиска,  разведки,  обогащения  и  из¬
влечения  алмаза  из  породы,-  от  начала  до  конца  создана  советскими
учеными  и  инженерами,  страстными  приверженцами  алмазоискатель-
ства.  Тот  же  Буров,  ставший  главным  геологом  экспедиции,  инженеры
 109

Маланьин  и  ныне  покойный  Яшин,  талантливый  рентгенолог  Богослов¬
ский,  многие  их-последователи  и  сотрудники  в  самые  короткие  сроки
придумали  и  усовершенствовали  всю  методику.  Им  в  первую  очередь
обязана  страна  организацией  добычи  алмазов.
 Алмазной  «лихорадкой»  (в  лучшем  смысле  этого  слова)  заражены
способнейшие  ученые  и  практики,  связавшие  свою  жизнь  с  новой  от¬
раслью  промышленности  редких  минералов.  Годовая  теперь  —  начальниц
экспедиции.  Опытнейший  геолог  Михаил  Федорович  Шестопалов,  воз¬
главивший  всю  промышленную  добычу,  —директор  прииска.  Александр
Александрович  Кухаренко,  начальник  лаборатории,  увлечен  серьезной
исследовательской  работой.
 Десятки  геологов  Ленинграда  и  Москвы,  среди  которых  есть  ученые
е  большим  именем,  надолго  отказались  от  удобств  городской  жизни  во
имя  кастоящей  любви  к  своей  новой,  беспокойной  профессии  алмазни¬
ков.  Научный  интерес  и  понимание  государственной  значимости  нача¬
того  дела  руководят  этими  людьми.  Они  без  лишних  слов  идут  на»  вся¬
кие  жертвы. 	I
 Жизнь  геолога  в  экспедиции  без1  преувеличения  можно  назвать  подви¬
гом.  Она  требует,  неприхотливости  и  Мужества,  заставляет  мириться
с  тысячам#  досадных  неудобств,  попросту  не  замечать  их,  потому  что
иначе  не  удастся  сосредоточить  все  силы  души  на  достижении  поста¬
вленной  цели.
 Когда  Василий  Ружицкий  привел  свою  поисковую  партию  на
участок,  они  встретили  здесь  только  лесника.  Геологи  и  рабочие  каж¬
дое  утро  уходили  за  15  —  20  километров  в  дес.  Снова  и  снова  рыли  они
глубокие  шурфы,  но  все  безуспешно.  Шли  осенние  дожди.  Выпал  первый
мокрый  снег.  Земля  пудовыми  комьями  липла  к  сапогам.  Озябшие,
грязные,  шагали  люди  в  вечерней  темноте  к  месту  стоянки.  В  палат¬
ках'  всегда  было  сыро,  согреться  и  обсушиться  казалось  недосягаемой
мечтой.  По  безмолвному  уговору  об  этом  никогда  не  упоминали.  Все,
вообще,  стали  очень  молчаливы  и  сумрачны.  Но  сколько  разговоров  и
шуток  закипело  в  цалатках  с  того  дня,  когда  в  промытой  породе  были
найдены,  наконец,  не  алмазы  еще,  но  их  неизменные  спутники—кру¬
пинки  платины  и  титанистые  минералы.  Мучительный  труд  десятков
людей  сразу  осветился  и,  согрелся  близостью  победы.  И,  верно,  скоро
показался  и  алмаз.
 Река  Чусовая  бурна  и  непостоянна.  Две  женщины  —ге'олог  Иванова
и  прораб  Невская—поехали  за  продуктами.  Они  повели  лошадь  вброд
через  Чусовую.  Дело  было^после  дождей.  Быстры  горные  воды,  стреми¬
тельно  их  теченье.  Женщины  не  успели  вскрикнуть,  как  вместе
с  лошадьми,  телегой  и  поклажей  очутились  в  бурлящей  ледяной  воде.
Они  не  растерялись,  хотя  вокруг  на  много  километров  не  было  ни
души.  Нечеловеческим  усилием  преодолевая  напор  воды,  они  вдвоем
вытянули  лошадей  на  берег,  спасли  всю  поклажу  к  портфель  с  цен¬
ными  документами..
 В  экспедиции,  вообще,  много  женщин,  в  том  числе  среди  геологов.
Их  с  первого  взгляда  не  отличишь  от  мужчин.  Толстые  ватные  брюки
и  куртки,  тяжелые  сапоги,  ушанки  огрубляют  внешний  облик  женщины.
Но  женщины-геологи  готовы  работать  в  любых  условиях,'  потому  чт#
это  близкий  их  сердцу  труд.
 Ш

На  приисках  работают  старательские  артели.  О  советских  стареете--
лях  стоит  рассказать  подробнее.  Мы  побывали  в  одном  из  общежитий,,
где  живут  старики.
 У  окна  над  койкой  висит  пожелтевшая  от  времени  фотография
в  веночке  из  бумажных  цветов.  На  снимке  изображен  во  весь  рост
мужчина  в  лаковых  сапогах,  в  цыганских  бархатных  брюках  с  напус¬
ком,  в  вышитой  шелковой  косоворотке,  подпоясанной  шнуром  с  кистями,
на  голове  —круглая  фетровая  шляпа.  Это—отец  одного  из  обитателей
комнаты,  коренной  уральский  профессионал,  одетый  по  всем  правилам
прежней  старательской  моды.
 В  старой  литературе  увековечен  образ  российского  добытчика  драго¬
ценностей.  Это  были  преимущественно  «отпетые»  люди,  сквернословы,
пьяницы  и  гуляки.  Дед  Александра  Ивановича  Антонова,  одного  из
'  самых  почтенных  людей  на  алмазном  прииске,  ухарский  был  старик,
широкая  душа,  работать  умел,  но  и:  погулять  был  не  дурак.  Внуки  его
до  сих  пор  помнят,  как,  удачно  намыв  золота  и  платины  и  рассчита¬
вшись  с  подрядчиком,  приехал  он  в  родную  деревню  с  двумя  огромными
ящиками  печенья.  Один  ящик  он  поставил  посреди  улицы  и  бросал  на¬
право  и  налево  встречным  землякам.  Второй  он  поднес  своей  лошаденке
со  словами:  «Ешь,  не  жалей,  матушка,  и  ты  ведь  старалась».
 Советский  старатель  мало  похож:  на  своего  родоначальника’.  В  при¬
исковых  артелях  теперь  вЬе  больше  молодежь,  преимущественно  жен¬
щины,  колхозницы.  Маловато  осталось  представителей  старого  поколе¬
ния.  Но  и  старики  ныне  совсем  не  те.
 Григорий  Николаевич  Кубин  —от  деда  и  отца  старатель.  Родился
он  на  промысле  и  старается  на  золотых  приисках  с  давних  времен.
 —  Старое  с  новым  —не  братья,  говорит  коренастый  старик,—Тепе¬
решнее  старание  и  демидовское  очень  разное.  В  старое-то  время  мы
только  воровать  были  дельны  и  водку  хлебать.  А'  сейчас  старателя  не
отличишь  от  городского.  Он  ходит  чисто,  всем  интересуется.  Машины
большое  облегчение  дают.  Опять  же  стараемся  для  своего  класса.  Я  всю
зиму  из  забоя  не  вылазил,  всякий  день  давал  две  нормы.  На  совесть
работаем.
 В  бураны  и  вьюги  работы  в  карьерах  и  на  участках  не  прекра¬
щаются.  Новые  партии  отправляются  в  тайгу  на  поиск.  Вгрызаются
в  землю  разведчики.  Впереди  еще  много  неразведанных  мест.
 Западный  Урал
 /
 •  Шахты  в  тайге
 Электровоз  остановился  у  маленькой  станции.  Четыре  человека
спустились  со  ступенек  вагона.  За  плечами  их  висели  рюкзаки.  На  пер¬
роне  было,  пусто.  Приехавшие  перешагнули  лёнту  пути  и  очутились  в  лесу.
 Тайга  предстала  перед  ними  в  красе  осенних  своих  уборов.  Строй¬
ные  свечи  пихт,  величавые  ели,  рдеющие)  гроздья  «уральского  вино¬
града»  —рябины.  Тишина  .  и  вехфвой  покой...  На  минуту  показалось  неве¬
роятным,  что  где-то  там,  за  много  тысяч  километров,  гремит  канонада,
пылают  города... 	, 	,!  *  И
 т

Шла  осень  1941  года.  Стране  нужно  было  много  оружия  и  много
угля.  Его  мог  дать  Урал.  Надо  было  строить  новые  шахты  быстро,,
дешево,  воевать  —и  строить.
 Тогда-то  извлекли  на  свет  карты  Гремяченской  ^  синклинали,  Еще
десяток  лет  тому  назад  геологи  обнаружили  в  этих  нехоженных  местах
уголь.  Незадолго  до  войны  сюда  наведалась  поисковая  партия.  Волее
тщательная  разведка  подтвердила  первые  предположения.  Уголь  лежал
почти  у  самой  поверхности  и  жирными  пластами  уходил  далеко
вглубь.  Мощные  залежи,  не  имеющие  себе  равных  в  Кизеловском  бас¬
сейне,  тянулись  километров  на  восемь  вдоль  речушки  Гремячьей.
Нетронутая  человеком  земля  таила  огромные  ценности.
 " 	—  Мы  высадились  первым  «десантом»  в  Гремячьем,  —рассказывает
 Николай  Семенович  Пастухов,  главный  геолог  треста  «Кизелшахт-
строй».  —Километров  сорок  прошли  мы  в  тот  день,  пробиваясь  по  звери¬
ным  тропам,  карабкаясь  по  обрывам.  Карта  и  компас  вели  нас  от  шурфа
к  шурфу,  когда-то  пробитым  углеразведчиками.  Крестиками  отмечали
мы  на  карте  места,  где  должны  были  быть  заложены  шахты.  За  сутки
мы  встретили  только  одного  человека—лесника  с  собакой.  У  соЬаки  было
оборвано  ухо.  Лесник  сказал,  что  недавно  на  нее  напал  медведь.
 Медвежий  угол!  Это  не  пугало  геологов  и  инженеров.  Им  уже  виде¬
лись  в  лесных  зарослях  шахтные  копры,  угольные  составы  на  проло¬
женных  поездных  путях,  залитые  электричеством  поселки.
 Через  несколько  дней  докладная  записка  о  строительстве  нового
угольного  района  ушла  в  Москву,  в  Наркома?-  А  еще  через  месяц  —
второй  пришли  сюда  первые  отряды  отважных  покорителей  тайги.
 Строительство  началось  не  совсем  так,  как  это  было  принято  до
войны.  Полагалось  иметь  полную  картину  месторождения  и  готовые
проекты  шахтных  сооружений.  Полагалось  сначала  проложить  дорогу,
построить  жилища,  дать  воду  и  свет.  Но  все  это  требовало  времени,
а  ждать  было  некогда.  Сводки  с  фронта  диктовали  иные  нормы  и  сроки.
Люди,  не  считались  ни  с  чем,  не  жалели  себя...
 Разведки  бурением  еще  не  было  —  рискнули  производить  ее  на  ходу.
Не  успели  составить  проекты  —и  проектировщики  выдали  только  коор¬
динаты  сечения  стволов.  Негде  было  жить  —строители  раскинули  полот¬
няные  палатки.  Не  было  веды  —оттаивали  па  кострах  снег.  Лошадь  не
могла  пробраться  с  грузом  по  лесным  тропам  —люди  тащили  на  спинах
тюки  с  продуктами,  на  руках  волокли  части  громоздкого  оборудования.
Все  ходили  грязные,  обросшие,  иззябшие.  Но  уже  были  заложены  пер¬
вые  три  шахты,  и  горняки,  вчера  еще  корчевавшие  пни  на'  лесных  по-4
лянах,  начали  проходку  стволов.
 Железная  дорога  и  электрическая  энергия  —вот  что  нужно  было
прежде  всего,  чтобы  ускорить  стройку  и  облегчить  непосильный  труд
людей.  Только  десять  километров  отделяют  первую  шахту  от  станции.
Но  какие  это  километры!  Трасса  намеченной  ветки  кружила  по  горам
и  обрывам.  Горняки  и  счетоводы,  плотники  и  парикмахеры  —все  пре¬
вратились  в  землекопов.  День  и  ночь  шли  работы  на  будущих  путях.
В  самой  большой  горе  горняки  прорыли  шурфы,  заложили  в  отвер¬
стия  38  тонн  аммонала.  Взрыв  неслыханной  силы  потряс  тайгу.  Взлетели
в  воздух  вековые  ели.  Попряталось  в  норы  таежное  зверье.  А  когда
стих  гул  взрыва,  снова  потянулись  люди  «с  лопатами  и  носилками,  и
 112

пятнадцать  тысяч  кубометров  тяжелой  мерзлой  земли  было  убрано
 в  самый  короткий  срок.
 —  Зима  на  Урале  обильна  снегами.  К  тому  дню,  когда  первая  партия
вышла  прокладывать  трассу  высоковольтной  передачи,  сугробы  насы¬
пало  выше  человеческого  роста.  Лошади  проваливались  и  падали.  Надо
было  пробить  дорогу  в  снегу.  Но  как,  чем?  Тогда  цепочка  мужчин,
взявшись  за  руки,  врезалась  в  сугробы,  разметая  снег  и  прокладывая
глубокую  траншею.  Так  возникла  в  Гремячьем  неизвестная  доселе  про¬
фессия  «протаптывателей».  Метр  за  метром  утрамбовывалась  дорога,  по
ней  двигались  монтеры,  и  лошади  тянули  сани,  груженные  столбами  и
 ПрОЕОЛОКОЙ.
 Да,  все  шло  не  так,  как  к  этому  в  мирные  времена  привыкали
люди.  Строители  понимали,  что  сейчас  они  не  имеют  права  обременять
государство,  промышленность  дополнительными  заказами,,  что  они  обя¬
заны  местными  соедствами  пустить  в  ход  новые  шахты.  Маленькая
*  *
 ремонтная  мастерская  треста  превратилась  в  своего  рода  завод  горного
оборудования.  Здесь  изготовляли  все  —от  насосов  и  скипов  до  гвоздей
и  печных  деталей.  Строители  отказались  от  цемента,  железа  и  кир¬
пича—все  -сооружалось  из  дерева,  только  из  дерева.  На  одной  из  строя¬
щихся  шахт  даже  рельсы  для  откатки  временно  были  заменены  выпи¬
ленными  из  березы  колодками,  и  по  ним  пока  что  пустили  шахтные
вагонетки.  Не  нашлось  мощных  насосов  —механик  Тихонов  устроил
перекачные  камеры  и  с  их  помощью  откачивал  на  поверхность  воду.
Впервые  применили  тут  копробункера  конструкции  кизсловского  инже¬
нера  Жербина,  упрощающие  технологическую  схему  и  экономящие
очень  дефицитную  транспортную  резиновую  ленту.  Даже  на  корчевке
пней  ввели  несложное  приспособление,  сократившее  расход  взрывчатки
и  ускорившее  очистку  площадок.  Начальник  жилищно-строительной
конторы,  коммунист  Красавин  с  помощью  донбассовца  Макаркина  смело
перевел  строительство  жилищ  на  поточный  метод.  Это  сразу  удешевило
 и  ускорило  возведение  домов.  Они  вырастали  на  глазах,  образуя  новые
<
 и  новые  улицы  центрального  поселка.
 Люди  все  прибывали.  Военная  судьба  свела  на  таежной  стройке
хлопкоробов  из  Средней  Азии  и  колхозников  Белоруссии,  трактористов
с  Украины  и  лесорубов  Карелии.  Здесь  встретились  счетовод  и  кузнец,
парикмахер  и  землепашец,  директор  столовой  и'  портной,  люди  всех
возрастов,  национальностей  и  профессий.  Только  мастеров,  знающих
трудное  горняцкое  дело,  были  единицы.  В  первой  партии  их  насчиты-.
валось  всего  одиннадцать  человек.
 В  этой  горстке  мастеров  был  потомственный  уральский  шахтер,
большей  знаток  подземной  цроходки  Ефим  Дмитриевич  Гладких.  Много
шахт  построил  он  на  своем  веку,  много  сотен  метров  штреков  и  ство¬
лов  прорубил  он  своими  большими  узловатыми  руками.  Он  заколебался,
было,  когда  его  пригласили  в  Гремячье.  Неужто  все  сначала:  глухой
лес,  жизнь  в  холодной  палатке,  работа  по  колени  в  воде?  Но  совесть
не  позволила  отказаться  —долг  советского  человека  и  азарт  профессио¬
нала  одержали  верх.  Он  дал  согласие,  наказал  своей  Марье  Васильевне
и  детям  собираться  и  уехал  зачинать  новые  шахты.  Чисто  горняцкой
работы  еще  не  было.  Он  безотказно  корчевал  пни,  копал  землю.  Но  на¬
верху  ему  было  скучно.  Руки  тосковали  по  отбойному  молотку.  Первые.
 'cS
 113

метры  пришлось  прокладывать  вручную.  Потом  установили  лебедку,  и
работа  пошла  на  лад.  Опасна  профессия  проходчика,  первым  взрывает
он  подземные  пласты,  прокладывая  путь  товарищам.  Но  новички,  спус¬
кающиеся  с  Ефимом  Дмитриевичем,  без  страха  входят  в  забой.  Они
верят  своему  умелому  вожаку.  Он  не  только  знает,  он  чувствует  по¬
роду,  под  землей  он  как  у  себя  дома.  Его  именем  по  праву  могут  быть
названы  штреки  в  двух  гремячексхих  шахтах.
 Как  бы  ни  был  искусен  Гладких  и  его  сверстники,  как  бы  азартно
ни  трудились  присланные  им  в  подкрепление  донбассовцы,  небольшая
группа  мастеров  не  решала  успеха.  Быстро  развертывались  работы,
одна  за  другой  закладывались  шахты.  Требовались  сотни  проходчиков,
бурильщиков,  крепильщиков.  Ждать  их  было  неоткуда,  их  надо  было
готовить  тут  же.  Кара-калпак  Матназаров,  впервые  услышав  гул  под¬
земного  взрыва,  упал  на  колени  и  поднял  руки  к  небу.  Инженер  вывел
группу  кара-калпаков  на  поверхность,  показал  бикфордов1  шнур,  подпалил
его  и  произвел  взрыв.  Матназаров  засмеялся—все  это  обходилось  без
участия  злого  духа.1..  Матназаров  подошел  к  инженеру  и  знаками  по¬
казал,  что  готов  снова  спуститься  под  землю.  Теперь  он  —знатный  кре¬
пильщик,  неизменный  двухсотник  и  ездит  иногда  на  соседнюю  шахту
.обучать  земляков  новой  профессии.
 Ишмурат  Хасанов  у'  себя  в  Узбекистане  разводил  хлопок.  Его
послали  в  далекие  края,  на  холодный  Урал,  строить  шахту.  Не  зная  рус¬
ского  языка,  он,  комсомолец,  хорошо  понимал  два  слова:  «война»  и<
«уголь».  Хасанов  заставил  себя  йе  бояться  черного  подземелья.  Однажды
в  штрек  хлынула  вода.  Ишмурат,  по  пояс  в  ледяной  воде,  вытащил  на
себе  мотор  и  спас  его  от  затопления.  Он  один  заменяет  пять  проходчиков.
 Их  было  одиннадцать  вначале,  —людей  ведущих  горняцких  профес¬
сий.  Нынче  число  их  давно  перевалило  за  полтысячи.  Они  сами  учат
.новичков  в  забоях  и  штреках,  на  созданной  технической  станция  и  в
"учебном  комбинате.
 Умелые  люди  нужны  были  не  только  под  землей.  На  новом  месте
все  создавалось  вновь.  Сама  жизнь  заставляла  браться  за  непривычные
,  дела.  Евгения  Ивановна  Шевченко  в  Москве  работала  статистиком
в  учреждении.  Сюда  ее  вызвал  муж.  Ей  не  дали  даже  отдохнуть  с  до¬
роги.  Детский  сад  был  готов  к  открытию,  но  нехватало  заведующей.
Женщина  взялась  за  незнакомое  дело.  Прошло  немного  времени—и  Гре-
мяченский  детский  сад  смело  мог  поспорить  с  детским  учреждением
любого  города.
 Александра  Алексеевна  Белякова  приехала  к  брату  из  Караганды.
Ее  назначили  учительницей  в  первый  класс  полупустой  неуютной
школы.  На  весь  класс  был  один  букварь  и  ни  одной  тетради.  Молодая
Учительница  принялась  за  дело,  сама  диновала  бумагу  в  косую
линейку  и  сшивала  из  нее  тетради,  чтобы  малышам  легче  было  вы¬
учиться  письму.
 Новая  неизведанная  жизнь  шумит  в  тайге.  Сегодня  Гремячье—боль¬
шей  и  обжитой  угольный  район,  созданный  во  время  войны.  Шестнадцать
километров  железнодорожной  ветки  связали  непроходимый  лес  с  внеш¬
ним  миром.  Уже  сданы  в  эксплоатацию  шесть  шахт,  и  ежедневно  паро¬
возы  уводят  к  станции  составы  с  углем.  Полным  ходом  развернулись
работы  и  на  западном  крыле,  где  строится  несколько  шахт.  Выдача

угля  вырастает  с  каждым  днем.  С  первого.дня  эксплоатации  Гремячен-
ские  шахты  перевыполняют  все  увеличивающийся  государственный
ялак.  Здесь  нашла  широкое  применение  высокопроизводительная  пен¬
сильванская  система  добычи.
 Четыре  палатки  —вот  что  осталось  от  «дней  рождения»  нового
угольного  района.  Скоро'  все  обитатели  переселятся  в  отстроенные  дома,
и  последние  палатки  будут  снесены.  Кто-то  из  пионеров  -  гремяченского
строительства  предложил  оставить  одну  из  них,  как  память  об  эпиче¬
ских  днях  покорения  тайги.
 На  t  месте  временного  лагеря  раскинулся  просторный  поселок.
34  больших  общежития,  28  двухквартирных  и  четырехкЕ-артирных  домов,
40  домиков  индивидуальных  застройщиков  дали  приют  горнякам.  .Яр¬
кими  огнями  светится  тайга  з  ночи  —две  элсктроподстанции  питают
шахты  и  поселок.  Хлебопекарни,  водопровод,  баня,  овощехранилища,
больница,  шахтерский  дом  отдыха  —это  Гремячье  сегодня.  Все  говорит
о  том,  что  глухое  это  место  обжито,  что  крепкая  хозяйская  забота  по¬
могла  создать  условия  для  быстрого^  'дальнейшего  развития  района.
 Уже  создан  поселковый  совет,  и  по  его  почину  жители  проложили
пс  безыменным  еще  улицам  деревянные  тротуары,  а  теперь  общими
силами  возводят  большое  здание  клуба.  По  вечерам  на  улице  голосисто
поет  радио.  Выходит  своя  печатная  газета.  И  есть  уже  хор,  и-джаз,  и
драмкружок.
 Жизнь  входит  в  нормальную  колею,  обычна  жизнь  нового  рабо¬
чего  поселка  в  тылу,  наполненная  напряженным  трудом,  дерзаниями
и  большими  мечтами.  Мечты  эти  реальны.  Гремячье—гордость  Урала.
Будущее  этого  богатого  края  заманчиво.  В  недалекой  перспективе  его
новые  шахты  будут  давать  стране  много  тысяч  тонн  угля.
 Ночь.  Падает  легкий  снег.  Резкий  свисток  прорезывает  тишину.
Из-за  леса  выплывает  паровоз  с  тяжело  груженым  составом.
 Уголь  идет  из-  тайги...
 л
 Гремячье.
 8*

НИКОЛАЙ  ВАГНЕР
 Великий  поток
 ВМЕСТО  ВСТУПЛЕНИЯ
 Мне  было  пятнадцать  лет,  когда  впервые  увидел  я  пожар
в  деревне.  Было  жарко,  на  лугах  пересыхали  травы.  Дом  стоял
с  края,  у  самой  околицы.  За  ним  тянулась,  словно  слипшиеся  друг
с  другом,  низкие  избы,  местами  крытые  соломой.  Листву  берез  покачи¬
вал  ветер,  и  дым,  рыжебурый  и  пухлый,  подобно  туману,  окутывал
верхушки  деревьев.
 Когда  я  дошел  до  пожарища,  огненный,  полыхающей  сруб  стоял
вместо  дома.  Воздух  плавился  и  дрожал  над  срубом,  и  листья  берез
свертывались  от  огня  и  чернели.
 Я  увидел  множество  людей,  суетившихся  у  ручья,  внизу,  под
крутым  и  неровным  скатом-.  Люди  подымались  по  скату,  несли  зеленые
тяжелые  ведра.  Они  оступались,  пр'оливали  воду  на  черную  землю,  и  ведра
полупустыми  приходили  к  соседним,  уже  дымившимся  ют  жара
постройкам.
 Я  глядел  на  красные  лица,  облитые  }к>том  и  копотью,  на  скошен¬
ные  рты,  на  руки;  в  неистовстве  рассекавшие  насыщенный  гарью
воздух—у  многих  и  вовсе  не  было  ведер,  не  было  багров,  —и  чувство
беспокойства  охватило  меня.
 .Вдруг  чей-то  голос  тяжелой  ладонью  придавил  шум  и  рассеял
.сумятицу.  Он  подтолкнул  и  меня  к  ручью,  и  я  увидел  себя  стоящим
в  длинной  полоске  людей  и  зеленые  тринадцатифунтовые  ведра',
сплошным  потоком  ■  легко  и  быстро  плывущие  от  ручья  к  пожарищу.
 Добрый  час  подавали  мы  воду  вверх  по  склону*  и  пустые  ведра
сказывались  вниз  к  ручью.  Тогда  я  решил  поглядеть  наверх.  Я  отогнул
голову,'  насколько  это  позволяло  движение  рук,  и  увидел  прозрачные
верхушки  берез  на  синем  небе  и  черный  сруб  погоревшего  дома.
 И  я  увидел  еще  ^се  те  же  красные  лица  людей,  смотревшие'  туда,
куда  глядел  я.  И  я  не  мог  не  разглядеть—под  сажей  и  потом—доволь¬
ства,  что  разжимало  теперь  их  рты  тяжеловатой,  неловкой  улыбкой.
 ★  ★
 *
 Много  позже  пришлось,  мне  увидеть,  как  разгружали  баржу  с  арбу¬
зами.  Люди  цепью  стояли  на  мостках  и  плоском  берегу  реки.  Распах¬
нутые  ворота  рубах  и  засученные  рукава  обнажали  ^руди  мускули-
 116;

.стые  руки  цвета»  густой  и  красной  глины,  и  черными,  пятнистыми
мячами  казались  тйжелые  плоды,  перелетавшие  из  рук  в  руки.
 Небо  было  пеклом.  Как  на  пожарище,  трескалась  под  ногами  пере¬
сохшая  земля.  А-люди  легко  перебрасывали  арбузы.  Порой  я  отводил
от  баржи  глаза,  тогда  я  видел  лишь  точные,  заученные  движения,
размеренное  покачивание  людей  и  чернозеленые  шары  арбузов
в  воздухе. 	.  ч
 Можно  было  подумать—люди  играют  в  мяч:  наклон  вперед,  взмах
руками,  точная  хватка,  человек  поворачивается  и  на  мгновение
видишь  лицо  цвета  густой  и  красной  глины  и  белые  зубы,  раздвину¬
тые  озорно...  И  вновь  взмах  руками—мяч  летит  >над  водой  по  выжжен¬
ному  солнцем  небу.'
 Но  горы  черных,  пятнистых  арбузов,  выраставшие  по  берегу,  гово¬
рили  мне  о  трудной  и  ладно  скроенной  человеком  работе.
 ★
 Была  уже  рсень,  иные  края  и  иные  годы.  Сырые,  серые  облака
шли  над  Охотским  морем.  Я  возвращался  на  Большую  Землю»
и,  в  ожидании  парохода,  смотрел,  как  грузят  рыбу  корейцы.
 J  С  прибоем  в  перегонки,  на  коротких  веслах  приходили  от  корабля,,
стоявшего  на  -  рейде,  плоскодонные  кунгасы.  Они  пустели  мгновенно:
грузчики  с  носилками  на  спине  шли  нескончаемыми  рядами  в  гору
к  штабелям  засоленной  рыбы.  Почти'  не  останавливаясь,  они  прини¬
мали  на  себя  тяжелые  тюки  и  вновь  возвращались  к  морю,  где  чьи-то
железные  руки  забирали  тюки,  и  плотные  клади  вырастали  на  кунга¬
сах,  подбрасываемых  прибоем.
 И  снова,  не  размыкая  кольца,  шли  грузчики  в  гору  с  песней,
полосовавшей  сердце,  и  снова  принимали  тюки,  и  снова  шли  вниз.
И  рогожные  горы  остропросоленной  рыбы  таяли  на  берегу.  И  кунгасы
уходили  от  берега,  торопясь  не  отстать  от  прибоя,  чтоб  загрузить
пароход,  лениво  качавшийвя  на  рейде.  И  вновь  возвращались  кунгасы,
и  грузчики  шли  в  гору.
 Я  видел  лица  в  преждевременных  бороздах  старости,  сгорбленные
спины  и  шаткие  колени.  Я  слышал  хриплый,  свистящий  выдох,  проре¬
завший  песню.  Я  был  потрясен  мрачной  симфонией  этого  рабского,
уничтожающего  человека  труда.
 И  тогда  я  вспомнил  далекую''реку,  солнцеогненный  день  и,  темные,,
пятнистые  шары  арбузов,  легко  бороздившие  небо,  в  зеленом  своем
потоке.
 МОТОР-СЕРДЦЕ
 Никогда  раньше  не  бывал  я  на  заводах  авиационного  моторострое¬
ния.  Только  на  самолетах  видал  я  мотор.  Он  оглушал  меня  в  кабине,
когда  подо  мной  распластанные,  как  на  географической  карте,  тянулись
среднеазиатские  горы  и  степи.  Он  взвывал  на  примурманских  озера::,
затянутых  льдами  и  превращенных  в  боевую  площадку,  откуда  .ухо¬
дили  *  на  цель  -штурмовики,  и  ястребки  круто  взмывали  в  блеклое
 117

9
 ксбо.  Я  глядел  им  вслед,  прислушиваясь  к  равномерному  биению
стального  их  сердца.  Я  не  знал  еще,  з  каких  трудах  рождается  оно,
но  то,  что  мотор  —сердце  самолета,  это  было  мне  хорошо  известно.  >
 Мы  сидели  в  просторном  кабинете,  и  Александр  Андреевич,
скромный  человек  и  главный  технолог  одного  из  крупнейших  ураль¬
ских  заводов,  повторил  мне  мото  мЫсль  почти  моими  словами.
Он  сказал:
 —  Мотор  авиамашины  —это  ее  сердце.  У  каждого  сердца  свое
биение.  И  цена  каждому  сердцу  —а  это  повсюду  так  —утверждается
опытом  жизни.
 Александр  Андреевич  рассказал  мне  немало  любопытных  вещей
об  этом  стальном  сердце,  о  том,  как  оно  росло  здесь  и  как  окрепло;
о  том,  как  покорило  оно  в  воздушном  мире  большинство  леген-
'  дарных  сердец,  каким  только  и  может  быть  сердце  летчика.
 Видать,  недаром  препоручил  меня  этому  знатоку  сам  неистовый
директор  завода,  имя  которого  так  сочеталось  со  словом:  «Вол|[!».
Александр  Андреевич  знал  доподлинно  все  тончайшие  излучины
технологии,  и  все,  что  он  преподал  мне  во  время  наших}  хождений
по  цехам,  казалось  мне  таким  простым  и  понятным,  как  если  бы
я  знал  все  это  уже  дэено.
 Завод  —эта  кузница  стального  сердца  —действительно,  огромен:
я  понимаю  теперь,  почему  так  значительны  становятся  лица  рабочих,
когда  они  говорят:  «Ну,  наш  завод!..»  И  само  сердце  —это  стальное
сердце  птицы  нашего  века  —также  огромно:  десять  тысяч  деталей
включает  в  себя  этот  уральский,  лучший  в  Союзе  мотор.  Десять
тысяч  деталей  обтачиваются  здесь  на  станках,  просверливаются,
шлифуются,  пригоняются  одна  к  другой;  горняки  шлют  сюда  уголь
и  руду,  металлурги—штамповку,  электрики—магнето.
 В  тридцать  пятом  году  вступил  этот  завод  в  строй.  Первые  опыты  —
первые  машины  —как  несовершенны  они  рядом  с  этой  новой,  велико¬
лепной  моделью,  покоряющей  пространство  и  ’(  вр}эмя,  несущей  неот¬
вратимую  гибель  врагу.  И  сам  завод  —как  неузнаваем  стал  он  для  тех,
кто  побывал  однажды  при  его  возникновении  и  теперь  вновь  посетил
в  его  расцвете.  Там,  где  за  первыми  механическими  цехами  когда-то
шумели  деревья,  где  до  войны  еще  тянулись  пустыри,  отведенные  под
свалку,  сейчас  подымаются  светлые  цеховые  корпуса;
 В  апреле  тысяча  девятьсот  •  сорок  третьего  года  в  воздушных
ошеломляющих  боях  на  юге  впервые-  в  широком  масштабе  принимает
новый  уральский  мотор  боевое  крещение  —pi,  может  быть,  впервые
за  всю  Отечественную  войну  завоевывают  здесь  полное  превосходство
б  воздухе  советские  самолеты,  и  прославленные  немецкие  машины
покидают  сражение.
 Александр  Андреевич  прищуривается,  поглядывая  на  кончик  папи¬
росы,  и  умные  глаза  его  исподволь  теплеют.  Александр,  Андреевич
лоб;ывал  в  Америке,  в  .*  Германии,  в  Италии,  повидал  многие  заводы,
чья  марка,  как  говорится,  высоко  котируется  на  мировом,рынке,  и  все
же  ничто  но  может  сравниться  с  той  «тактикой  маневра»,  что  провел
по  своим  цехам  этот  рядовой  советский  завод.
 —  Случалось  ли  вам  испытывать  неудобство  в  работе,  когда  ваше
перо  скрипит,  бумага  шероховата,  когда  у  {  вас  нет  своего  стола
 118  *  •

и  для  того,  чтобы-оседлать  своего  Пегаса,  вам  нужно  сначала  сходить
к  соседу  за  химическим  карандашом,  чтоб  приготовить  себе  чернила?
Безусловно  случалось!  И  вот  у  вас  появляются  великолепное  перо,
первоклассная  бумага,  свой  стрл,  свой  кабинет,  и  вам  уже  нет  больше
необходимости  итти  к  соседу  за  химическим  карандашом.  Теперь
можно  полагать,  все  в  порядке,  и  ваша  работа  пойдет  семимильными
шагами?  Нет,  это  еще  далеко  не  так!  Не  правда  ли,  пока  вы  не
научитесь  ценить  каждую  рабочую  минуту,  пока  вы  не  пересмотрите
всю  вашу  «творческую  технологию»,  пока  не  выработаете  свою  «тактику
маневра»,  дело  у  вас  клеиться  не  будет!  Так  было  и  у  нас  на  заводе.
Мы  имели  много  станков,  у  нас  появились  хорошие  корпуса,  у  нас.  были
люди,  умевшие  работать,  у  пас  были  известные  знания  и  даже  .  велико¬
лепная  модель  была  у  нас,  ко  моторов  мы  все  еще  выпускали  мало.
А  фронту  нужны  были,  как  никогда,  наши  моторы.  Чего  же  кехватало
нам?  Нам  кехватало  новой  тактики  и  новой  технологии—новейшего
искусства'  ведения  войны  в  стенах  завода.  И  мы  его  решили  приме¬
нить:  то  был—поток. 	'
 Александр  Андреевич  протянул  мне  стопочку  фотографий,
и  я  увидел  цехи  с  транспортерами,  по  которым  двигались  от  станка
к  станку  детали.  Двигались,  а  рабочие  стояли.  Они  стояли  у  своих
станков,  к  ним  подплывали  детали,  которые  нужно  было  расточить,
рассверлить,  отшлифовать.  Они  сверлили,  растачивали,  шлифовали,
не  сходя  со  своих  рабочих  мест,  и  обработанные  детали  уплывали.
к  другим  стайкам.
 — 	Вот  это  поток!...—  сказал  Александр  Андреезич.  —  А,  впрочем,
пройдемте  лучше  по  цехам,  и  вы  посмотрите  сами.
 Мы  вышли  на  заводской  двор,  и  рокот  заполнил  нам  уши.  То  роко¬
тало  неукротимое  сердце—в  цехе  испытания  проверяли  новые  моторы.
 ПОТОК
 1
 — 	Вспомним  классический  пример  из  Гоголя...  «И  стали  наступать
они  тесно  на  казацкие  таборы.  Как  только  увидели  казаки,  что  подо¬
шли  они  на  ружейный  выстрел,  все  разом  грянули  в  семипядныэ
■  нищали  и,  не  прерывая,  все  палили  из  пищалей.  Дымом  затянуло  все
поле,  а  запорожцы  все  палили,  не  переводя  духу:  задние  только  заря¬
жали  да  передавали  передним,  наводя  изумление  на  неприятеля,
не  могшего  понять,  как  стреляют  казаки,  не  заряжая  ружей...»  Выра¬
жаясь  технически  —это  и  есть  первое  условие  поточного  метода  произ¬
водства:  расчленение  производственного  процесса  на  определенные
операции  и  закрепление  этих  -операций  за  определенными  рабочими
местами.  К  этому  следует  прибавить  расположение  рабочих  мест
(скажем  просто,  станков)  в  порядке  последовательности  операций
и  механизированную  транспортировку  деталей  от  станка  к  станку.
В  этом  и  заключается,  в  основном,  организация  потока.
 Мы  шли  по  направлению  одного  из  основных  цехов  завода,  где
уже  несколько  месяцев  введен  поточный  метод.  Александр  Андрее¬
вич  говорил:
 — 	Чем  объясняется  высокая  производительность  труда  американ¬
ского  рабочего?  Прежде  всего,  высокой  культурой  производства.  Орга-
 119

низация  производства  в  Америке  очень  высока:  свои  трудовые  часы
•американский  рабочий  тратит  только  на  то,  чтобы  на  своем  станке,
на  своем  рабочем  месте  сделать  как  можно  больше  уже  заученных
движений  и  тем  самым  выпускать  как  можно  больше  продукции.
 Р1  все  это  стало  возможным  лишь  потому,  что  американцы  механизи¬
ровали  все  вспомогательные  операции.
 —  Я  приведу  вам  один  пример,  чему  мне  пришлось  быть  свиде¬
телем  в  Америке,  у  Форда.  У  конвейера  стоит  рабочий.  В  течение
многих  часов  он  производит  только  одни  и  те  же  движения.  Вдруг
инструмент  случайно  падает  у  него  из  рук  н-а  пол.  Что  ж  -он  наги¬
бается,  чтобы  поднять  его?  Нет,  он  не  нагибается.  Он  вынимает  запас¬
ный  инструмент  и,  не  нарушая  ритма  работы  всего  конвейера,  про¬
должает  совершать  все  те  же  хорошо  воспринятые  движения.  Он*
кажется,  и  вовсе  позабыл  об  инструменте,  упавшем  на  пол.  Он  даже
наступил  на  него  ненароком  ногой.  Но  позади  рабочего  стрит  чело
век,  «обслуживающий  персонал».  В  руке  у  него  палка  с  магнитным
наконечником.  Он  уже  заметил  инструмент  на  полу  и  лишь  выжидает
момента,  когда  рабочий  передвинет  в  сторону  свою  ногу.  И  вот  пере¬
двинута  нога,  секунда  —и  человек  ловко  подхватывает  магнитным  нако¬
нечником  лежащий  на  полу  инструмент.  И  это  ловкое  движение  палки
не  отвлекает  внимания  рабочего  от  той  работы,  которую  он  выпол¬
няет.
 — 	А  как  обстояло  делю  у  нас?  Скажем,  у  нас,  на  нашем  заводе?
Совсем  иначе!  Нашему  рабочему  прежде,  чем  совершить  какую-либо*
операцию,  нужно  было  пойти  в  кладовую,  или  хотя  бы  к  соседнему
станку,  поднести  деталь  и  установить  ее  на  своем  станке,  получить
инструмент  и  нужный  инструктаж  у  мастера  и...  на  все  эти  вспомога¬
тельные  операции  потратить  множество  минут  из  дорогого  рабочего
времени.  Ну,  а  если  на  саму  работу  остается  времени  мало,  то  и  про¬
дукция  будет  невелика.  Мы  решили  перейти  на  .  поток,  потому
что  поток  должен  был  освободить  рабочего  от  вспомогательных
операций  и  сократить  путь  прохождения  каждой  детали.  Этим
мы  подымали  производительность  труда  и  ускоряли  выпуск  про-
дукции.  Раньше  деталь  бродила,  петляла  по  цеху  —  в  цехе  поршне¬
вых  колец  путь  ее  исчислялся,  к  примеру,  в  пять  километров.
Теперь,  когда  ‘кольцо  идет  только  вперед  от  станка  к  станку,
путь  детали  от  запуска  в  производство  до  выпуска  не  превышает
километра.
 — 	Кто  же  надоумил  вас  перейти  на  поток?  —спросил  я  и  подумал:
«Инициатива  —это  и  есть  как  раз  то,  что  ценится».
 — 	Видите  ли,  —сказал  Александр  Андреевич,  —инициатива  наша:
мы  приступили  к  проекту  за  много  раньше  до  поощрения  сверху.
 — 	А  директор?  —спросил  я.  —Много  он  вам  помог  в  этом  деле?
 —  Порядком,  —утвердительно  проговорил 	технолог.  —Эи  дите  ли,
в  автомобильной  промышленности  поток  давно  в  почете.  В  авиацион¬
ной  взгляд  был  совсем  иной:  авиамотор  —высший  класс!  Помилуйте,
как  можно  применить  здесь  пото$,  транспортеры,  рольганги,  конвей¬
еры?  Неверующих  хватало!  Но  наш  директор  уже  имел  опыт  по  этой
части,  он  был  одним  из'  первых  инициаторов,  внедрявших  поток  .
в  цехах  Н-ского  авиазавода.
 120

— 	Он  настойчив?  —спросил  я.  —  Правда,  что  его  называют
«неистовым»?
 — 	О,  в  этом  ему  отказать  нельзя,  —сказал  Александр  Андреевич.—
Вы  спрашиваете—«неистовый»?  Еслрх  под  этим  словом  подразумевать:'
«Добиться  намеченного  во  что  бы  то  ни  стало!»,  тогда  —
точно!  Дорабатывать  проекты  заставлял!  Доводить  до  предельной  чет¬
кости  технологию  каждой  операции  по  три  —по  'четыре  раза!  Попадало
ли  дам?  Ну,  как  не  попадало?  Разве  можно  без  этого?  Вы  не  забудьте  —
мы  Должны  были  переставить  станки,  оборудовать  транспортеры,
ввести  новый  производственный  метод,  привить  рабочим  ,  новый  стиль
работы...  И  все  это,  не  нарушая  .  производственного  процесса  завода,.
 .  не  прекращая  борьбы  за  выполнение  программы.  На  ходу,  по-военному  —
ведь  и  от  нас  зависит  фронт.  Вы  это  понимаете.
 — 	И  вы  имеете  уже  достижения  от  нового  метода  организации^
производства?
 — 	Да!  —сказал  Александр  Андреевич.  —Сейчас  вы  увидите  сами,,
зайдемте  сюда.
 — 	Это  и  есть  один  из  основных  цехов  завода?  —спро¬
сил  я.
 Я  хотел  спросить  точное  название  этого  цеха,  но  раздумал.
 СЕРЕБРЯНЫЙ  ЦЕХ
 Этот  цех  хорошо  было  бы  назвать  серебряным,  хотя  церебра  нет  ш
миллиграмма  в  обиходе  цехового  хозяйства.  Вот  мутно-серебряного
цвета,  восьмидесятикилограммовые  штамповки.  Это,  конечно,  не  серебро-
алюминий!  Станки  выстроены  здесь  строгими  линиями,  вдоль  станков
тянутся  рольганги,  длинные  столы  с  деревянными  роликами.  На  роль¬
гангах  лежат  штамповки.  v<
 %  Несколько  месяцев  назад  эти  тяжелые  штамповки  приносили  рабо¬
чему  немало  огорчений.  Их  подвозили  на  тележках  к  станку  транс¬
портники,  складывали  стопами,  и  станочник  с  трудом  вскидывдл  их
сначала  себе  на  ногу  или  на  живот,  затем  подымал  выше,  устанавли¬
вал  на  станок.  Если  не  бывало  под  рукой  транспортников,  он  сам  прино¬
сил  к  станку  четырехпудовую  штамповку,  нес  ее  за  двадцать,
за  пятьдесят  метров.  Кончив  обработку,  он  вновь  взваливал  на  себя
громоздкую  деталь,  чтоб  опустить  ее  на  пол,  и  брался  за  другую..
У  каждого  станка  вырастали  серебряные  горы  таких  штамповок,  рядом
с  грудами  стружек,  загромождавших  проходы  в  цеху.
 Все  переменилось  теперь  в  этом  серебряном  цехе.  Словно  в  весен¬
нее  половодье,  смыл  поток  загромождавшие  цех  серебряные  горы
и  груды  стружки,  и  оттого  в  цехе  просторно,  и  чисто,  и  воздуха  много,
и  много  света.  На  равных  интервалах  плывут  по  рольгангам,  как
льдины,  массивные  алюминиевые  круги.  Закончена  обработка,  деталь-
поставлена  на  ролики,  легкий  толчок  руки  —и  катится  до  следующего
станка  семидесяти-шестидесятипятикилограммовая  штамповка.  Рабо¬
чему  не  нужно  склоняться  к  полу,  поднимать  увесистый  кусок
металла,  ставить  его  под  сверло  или  резец:  пневматическая  стрела
переносит  штамповку  на  станок  и'  убирает  со  станка  на  стол  с  роли-

,*ками.  Станочнику  остается  одно  —его  непосредственная  производствен¬
ная  работа.  Так  облегчается  труд,  ускоряется  обработка,  увеличивается
выпуск  цеховой  продукции.
 Здесь  со  всей  зримостью  можно  наблюдать  ту  ритмичность  труда,
которой  по  праву  гордятся  технологи  и  производственники.  Если  итти
от  станка  к  станку,  всюду  рядом  с  вами,  позади-  и  впереди  на  равных
интервалах,  будут  двигаться  эти  серебряные  штамповки,  беспрерывно
видоизменяясь,  обт-ачиваясь,4  рассверливаясь,  набираясь  звездного  цвета
добротно  отшлифованного  металла,  облагораживаясь  от  труда  человека.
Они  будут  погружаться  по  ходу  своего  движения  '  в  электрическую
печь,  перенесенную  -сюда  (небывалое  дело!)  из  термического  цеха
и  поставленную  в  общий  ряд  со  станками,  окрашиваться  и  промы¬
ваться  в  специальных  мойках;  и  сердце  ваше  будет  радоваться  строй¬
ности  порядка,  в  котором  рядом  с  вами  создается  одна  из  основных
деталей  могучего  сердца  машины,  предназначенной  для  спасения
страны,  в  которой  вы  родились  и  выросли.
 Здесь  сооружается  каркас  сердца,  которое  оживет  вскоре  и  зароко¬
чет,  и  вы  уже  видите,  бредя  по  этому  серебряному  цеху,  гневный
самолет  в  небе  и  гул  испытываемых  моторов,  что  доносится  из-за
высоких  -  стен  цеха,  уверенный  и  взывающий  к  мщению  согревает
и  волнует  вас  в  дни  жесточайшей  войны.
 Но  эта  на  вид  легкая  ритмичность  —дело  большого  труда.  Все  опе¬
рации  точно  рассчитаны  здесь  во  времени.  Задержка  на  одном  станке
влечет  неминуемую  задержку  дв  работе  на  смежном.  Сразу  нарушается
ритм,  обесценивается  поток.  Представьте  себе  грузчиков  у  баржи  с  арбу¬
зами.  Человек  зазевался,  замешкался,  упустил  мгновение  —какую-то  деся¬
тую  долю  секунды—и,  описав  в  воздухе  свою  зеленую  дугу,  арбуз  летит
в  пустоту  и  разбивается  о  доски  мостков.
 Но  здесь  —не  река,  не  баржа  с  арбузам^,  не  простые  движения  рук
грузчика.  Здесь  —новейшая  техника,  быстрота)  машин,  станков,  мате¬
матическая  точность.
 Вновь  толчок  руки  —и  снятая  со  станка  деталь  скользит  по  дере¬
вянным  роликам  к  соседнему.  И  вновь  вы  идете  за  ней,  чтобы  полюбо¬
ваться  мастерством  работы  станочника,  которому  едва  лк  исполнилось
семнадцать  лет. 	, 	- 	'
 Так,  следя  за  деталью,  дойдете  вы  до  конца  производственного  ее
пути.  Здесь  уже  не  бесформенный,  грубый,  мутно-серебряный  кусок
металла—здесь  стройный  остов,  поблескивающий  краской  и  ярко  начищен¬
ными  краями  срезов,  подобный  чудному  китайскому  фонарю  необычай¬
ных  размеров,  со  множеством  шпилек,  торчащих  в  стороны,  как  перья.
.Здесь  контрольное  отделение,  где  проверяют  каждый  изгиб,  каждую
плоскость,  нарез  канала.  Прочность,  точность,  чистота  отработки—непре¬
менные  качества  каждой  детали  авиационного  мотора;  он  понесет  с  со¬
бой  в  глубизну  неба  не  один  самолет,  искусную  машину—труд
и  богатство  народа;  он  понесет  с  собой  ни  с  чем  несравнимую
ценность—живые  руки,  цепкие  4  глаза,  крутую  волю  советского
.летчика.
 Не  потому  ли  кажется  серебряным  это??  цех,  серебряным—остов
отого  металлического  сердца?

ПАВЕЛ  ИВАНОВИЧ  ПУТЯШЕВ
 День  Павла  Ивановича  расписан  как  по  графику.  В  восемь  утра  его
уже  можно  застать  в  своем  цеховом  кабинете.  До  девяти  он  проверяет
работу  ночной  смены,  выслушивает  рапорты  мастеров.  З^тем  он  обхо¬
дит-цех  -  неторопливой  походкой,  какой  бродил,  вероятно,  в  раздумьях4
юности  по  Нижне-Туринским  лесам.  Каждый  станок  знаком
здесь  и  каждый  человек'изучен:  эти  рассчитанные  движения  рук  гвар¬
дейца  труда,  сверловщика  Ивана  Москова,  тихонький  говорок  сменного
мастера»  Мурзукаеза—и  всё  у  него  всегда  тихонько,  без  суеты  и  гама.
Прекрасный  мастер!
 В  десять  ежедневно  у  директора  оперативное  совещание,  с  один¬
надцати  Павел  Иванович  снова  обстоятельно  обходит  свой  серебряный
цех.  К  этому  времени  обычно  заходит  сюда  и  директор.  Иногд^  он  даёт
указания,  редкие,  но  неизменно  ценные.
 Этот  цех  трудое?лок.  Как  часто  угрожал  он  не’только  Павлу'Ива¬
новичу,  но  и  всему  заводу  срывом  программы.  Только  неукротимая
воля  вывела  его  на  поток  —и  цех  уже  перестали  считать  лими¬
тирующим.
 Иногда  Павлу  Ивановичу  вспоминается  та  трудная—и  с  т  о  р  ич  е-
ская  для  его  Цеха—неделя,  в  течение  которой  из  старого  корпуса
было  перенесено  в  этот  новый  все  оборудование,  установлены  по  потоку
и  .  пущены  в  ход  все  станки,  затем  рольганги,  монорельс,  пневмо-
стрелы!  ..  Люди  хорошо  поработали  до  переезда,  поднакопили
запас  дефицитных  деталей  и  перекинулись  с  места  на  место
столь  быстро,  что  завод  не  только  не  остановился,  но  и—казалось—
не  заметил  их  «шевеления»!  А  это  было  изумительное  «шевеление»!
Семь  дней  не.-  выходили  они  отсюда:  он,  Павел  Путяшев,  и  его  помощ¬
ник  Исаак  Леонтьевич,  и  Шар  дин,  и  Мурзукаев,  и  парторг  Гудин,  и
Недовесов  Василий  Семенович,  ведущий  технолог,  «душа»  заводского
потока,  и  множество  рядовых  людей,  эта  стойкая  армия  тыла  —рабочий,
твердокаменный  коллектив.
 Павел  Иванович  приходит  в  контрольное  отделение.  Тот  производ¬
ственный  эффект,  который  заранее  предсказывал  ему,  директор  и  кото¬
рого  с  трепетом  ожидал  Путяшев,  проявил  себя  уже  во  многом.  Не  раз
Павел  Иванович  подсчитывал  эти  реальные  результаты  потока:  в  три
раза  короче  путь  детали  по  цеху,  цикл  Обработки  сократился  намного,
немало  электроэнергии  экономится  в  месяц,  и,  главное,  перевыполне¬
ние  рабочих  норм  значительно  поднялось.  Но  это,-  конечно,  еще  не
окончательные  результаты.  Поток—дело  живое.  Поток  не  устанавли¬
вается  в  один-два  месяца.  Он,,  как  река,  в  разлив:  нужно  время,  чтобы
вода  вошла  в  берега.
 В  двенадцать  часов—оперативное  совещание  в  цехе.  Здесь  его  на¬
зывают  «оперативка».  Здесь  просматривается  не  только  план  на  сего¬
дняшний  день,  но  обязательно  и  на  завтра:  начальник  цеха  всегда
должен  предвидеть  завтрашний  день.  После  «оперативки»—так  называе¬
мые  текущие  дела.  Текущие  заботы-будни  цеха:  таких-то  деталей  не
дослал  цеху  такой-то  Завод;  на  фрезерных  станках  болеют  трое  рабо¬
чих—срочно  нужно  перекинуть  на  эти  станки  других  людей;  такой-то
станок  выбыл  из  строя—его  нужно  исправить.
 123

Всякая  мелочь  требует  времени.  Но  одного  времени  еще  мало,  нужно
знать  свое  хозяйство  лучше,  чем  свои  десять  пальцев.  Нужно  предви¬
деть  все,  что  может  нарушить  размеренный  ход  работы.  Нужно  еще  и
еще  обойти  цех,  подготовиться  к  ночной,  всегда  более  напряженной
смене.  Нужно  сростись  с  цехом,  с  заводом,  с  производством,  которое
стало  второй  жизнью.  Нужно  полюбить  людей  —всю  эту  зеленую  моло¬
дежь  (стариков  почти  и  не  встретишь  здесь!),  эти  «женские  кадры»  —
стахановок,  вчера  еще  бывших  домохозяек:  и  жену  красноармейца
Тарабаригну,  и  Мехоношину,  и  Кирилову,  и  комсомольцев-передовиков
Бурылова,  Черемных,  Соколова.  Нужно  поднимать  и  поднимать  мораль¬
ную  силу  людей  —этот  рычаг,  ведущий  к  победе.  Вот  Гудин,  парторг,
подвижной,  молодой  коммунист,  сумел  много  помочь  производ¬
ству,  мобилизовать  коллектив  на  борьбу  за  одоление  трудной  про¬
граммы.  С  ним  о  многом  еще  нужно  потолковать  Павлу  Ивановичу.
И  с  комсоргом  Азановым  тоже  многое  еще  нужно  обсудить.  Выросли
комсомольцы  цеха  Путяшева.  Вчера  Павел  Иванович  просматривал
График  работ.  Средняя  выработка  на  человека  —сто  пятьдесят  процен¬
тов,  но  разве  это  предел  дерзания?
 Павел  Иванович  вновь  обходит  цех.  От  станка  к  станку  по  роликам
передаются  детали.  Руки  проворно  устанавливают  резцы,  меняют  сверла.
Движения  точны,  рассчитаны  —каждый  спешит  выполнить  положенную
ему  работу;  он  работает  здесь  не  один,„он  работает  рука  об  руку  со
своим  соседом  и  с  соседом  соседа  —со  всем  цехом.  Ежеминутно  чув¬
ствует  он  великую  спайку  отдельных  человеческих  воль,  ставших
единой  волей  его,  цехового,  коллектива.  Как  молоды  еще  Бурылов  и
Черемных!  Как  напряженно  лицо  Соколова!  А  вот  и  Осьмов,  подросток.
Станок  чуть  ли  не  вдвое  выше  его,  но  он  хорошо  владеет  станком  —
и  не  одним  станком:  он  работает  на  двух.
 Порой  Павел  Иванович  останавливается  в  проходе,  откуда  хорошо
видно  движение  рольгангов.  Строгое  лицо  его  теплеет,  как  будто  за
этим  движением  раскрывается  перед  ним  мир,  просторный  и  мощный.
Может  быть,  он  видит  в  эти  минуты  весь  огромный  завод,  который
хорошо  знает.  Таких  цехов,  как  его  серебряный,  немало  —и  цех  порш¬
невых  колец,  где  маленькое,  такое  «пустяковое»  на  вид  и  такое  ответ¬
ственное  в  работе  мотора  колечко  обходит  десятки  станков;  и  цех
цилиндров,  коленчатого  вала;  и  сборочный  цех...  Всюду  шумят  станки,
и  напряженна  золя  человека,  уведенная  в  единую  волю  народа:  вырабо¬
тать,  создать,  поддержать  фронт,  победить.  За  этим  потоком  теряется
время,  и  труд  кажется  более  легким.
 Павел  Иванович  приходит  домой  за  полночь.  Шестилетняя  Нсночка
уже  давно  спит.  Утром  она  тоже  спит,  когда  Путяшев  уходит  на  завод.
Иногда  среди  ночи  звонит  телефон,  и  Павел  Иванович  спешно  возвра¬
щается  на  завод,  в  свой  серебряный  цех.  И  может  ли  быть  иначе?
И  может  ли  этот  совсем  не  богатырского  сложения  начальник  цех-е
остаться  дома,  если  -что-нибудь  не  ладится  на  производстве?  Может  ли
он,  когда-то  старатель  платиновых  разработок,  с  тринадцати  лет  ушед¬
ший  с  отцом  на  промысел,  затем  рабфаковец  города  Перми,  студент
авиационного  института  и,  наконец,  советский  инженер,  с  тысяча
девятьсот  тридцать  пятого  года  вернувшийся  на  Урал  и  безотлучно
работающий  на  этом  заводе,  —может  ли  он,  Павел  Иванович  Путяшев,
 124

не  жить  и  не  дышать  одним  дыханием  .  вместе  с  этими  говорливыми
цехами,  с  этим  победоносным  трудом,  с  бескрайней  Родиной,  откры¬
вшей  ему  глаза  на  то,  что  такое  жизнь  и  что  такое  заря
человечества?
 ШАРДИН  И  ДРУГИЕ
 Максим  Горький  писал:  «Челкаш»,  «Мать»,  «Егор  Булычев  и  дру¬
гие».  Это  была  Россия  —великий  поток,  жизнь,  которую  хорошо  знал
автор.  Новый  человек  рождается  в  веках.  Всегда  он  —не  один,  с  ним
всегда  и  другие.
 Его  зовут  просто  Иван.  Иван  Яковлевич  Шардин.  Этот  человек
упрям,  самолюбив,  деятелен.  В  любознательности  Ивану  Яковлевичу  от-
казать  нельзя.  Однажды  он  узнал,  что  графологи  умеют  по  почерку
узнавать  характер  человека,  и  хотя  Шардин  хорошо  знал  свой  харак¬
тер,  послал  в  Москву  письмо  в  несколько  строк.
 Ему  пришел  ответ:  «Стремление  к  самостоятельности  в  области
мысли  очень  ярко  выражено.  Волевые  данные  высоки.  Ответственности
в  работе  не  боится.  Умеет'  добиваться  больших  сдеигов».  ..  Иван
Яковлевич  был  удовлетворен.
 Он  очень  молод.  Когда  его  назначили  мастером  на  один  из  ответ¬
ственных  участков  цеха,  он  был  едва  ли  не  самым  молодым  из  масте¬
ров  завода.  Участок  был  трудный,  дисциплина  /низка,  контингент  —от
•четырнадцати  до  двадцати  двух  лет.  Сверстникр!  хотели  пока¬
зать  новому  мастеру,  что  они  не  хуже  его  понимают,  в  чем
■суть  дела. 	! 	•
 Шардин  думал:  •  «Жизнь  интересна!».  Он  приглядывался  к  людям.
Одних,  надо  подтянуть,  другрш  нужно  ласковое  слово,  третьих  —подвести
к  станку,  показать,  как^.надо  работать. 	'
 В  нем  было  то,  что  называют  люди:  «огонек!»  Брат,  которого  он
страстно  любил  и  с  которым  переписывался,  был  старшим  лейтенантом,
и  Шардин*хотел  быть  «не.хуже»  брата.  Одиннадцать  дней  он  не  выхо¬
дил  из  цеха.  Прежде  всего  следовало  овладеть  людьми,  заставить  по¬
нять,  что  и  они  воюют  так  же,  как  бойцы  на  фронте.
 Целый  ме^яц  он  работал  с  людьми.  Обучал,  ходил  с  ними  в  кино,
.посещал  на  дому,  говорил  с  родными.  Он  созывал  их  на  беседу,  шел
к  ним,  к  станку,  в  столовую,  где  они  обедали,  в  «курилку».  Он  умел
убеждать,  умел  и  приструнить.  Понемногу  «беседы»  станозр1лисъ  много¬
людней.  На  них  рстзбирались  итоги  проделанной  работы,  объяснялись
задянйя.  Он  читал  свежие  номера  газеты,  которые  заранее  просматривал
и  продумывал.  Он  стремился  подобрать  особенно  яркие  примеры  из
героического  прошлого  страны,  эпизодов  Отечественной  войны  и  герорши
трудового  фронта'.  Он  никогда  не  упускал  случая  похвалить  лучших
-•станочников,  подзадорить,  подстрекнуть,  Он  -знал,  что  «сила  солому
ломит»,  и  он  добился  своего.  Прошло  несколько  месяцев  —  коллективt
стал  неузнаваем.  Шардина  привыкли  слушаться,  исполнять  приказа-'
нр1я.  Но  этого  было  мало-нужно  было  еще  поднимать  производитель¬
ность  труда*.  Тогда  он  завел  графики.
 Никогда  никто  -  не  вел  в  этом  цехе  графиков  индивидуальной  и
бригадной  выработки.  Едва  ли  велись  они  и  в  смежных  цехах.  Если
 125

взглянуть  на  эти  графики,  которые  прочно  вошли  в  обиход  цеха,  хотя
Иван  Яковлевич  давно  уже  не  мастер,  и  не  старший  мастер,  и  нс  по¬
четный  мастер  завода,  а  начальник  по  технической  части  к  замести¬
тель  Путяшева,  —если  взглянуть  на  кривые,  ползущие  вверх  и  вниз  по
страницам  тетради,  если  пробежать  глазами  по  ежедневным  записям,
приложенным  здесь  же,  сокровенная  тайна  цеха  раскроется  жер'ед
вами.
 На  любой  день,  по  любой  бригаде  здесь  можно  с  точностью  опре¬
делить  работу  каждого  человека:  выполнил  ли  он  задание,  выработал
ли  положенные  на  его  станок  сотни  рабочих  минут,  имеет  ли  он  задо,\-
женность  перед  цехом,  или  идет  впереди,  насколько  идет  впереди,
как  выполняет  норму,  какая  бригада  —ведущая,  фронтовая,  кто
в  цехе  гвардеец  труда.  Ленин  учил:  учет  —одна  из  основ  социализма,  и
рядовой  мастер  Иван  Яковлевич  Шардин  добился  в  своем  цехе  точного
учета.
 Этот  учет  органР130цал  людей.  Люди  стали  расти,  и  Шардин  стал
еще  пристальнее  присматриваться  к  ним.  Мурзукаев  был  слесарем,  но
он  умел  работать  и  фрезеровщиком,  и  расточником,  и  сверловщиком.
Его  тоже  обуревало  стремление  познать  многое.  Он  знал  уже  все
станки—это  была  его  профессиональная  гордость,  столь  отличная  от  гор¬
дости  стариков,  не  желавших  уходить  со  «своего  станка»,  который  они
считали  «превыше  других».
 ..  .Его  звали  Равгад  Зариханович,  но  это  было  трудно  для  языка  и
слуха:  в  цехе  его  величали  «ЭрЗе».  Он  был  татарин  по  националь¬
ности  и  уралец  по  рождению.  Он  кончил  семилетку  и  шестнадцати  лет
пошел  на  зазод.  Его  любили  рабочие,  потому  что  он  «тихий»  и  такой
же  молодой,  как  и  они.  И  его  уже  слушались,  потому  что  он  умел
объяснить,  как  лучше  работать  на  том  или  другом  станке,  умел  увлеуь
своим  примером.  Шардин  выдвинул  ЭрЗе  в  бригадиры,  а  комсорг  Аза¬
нов  поддержал  кандидатуру.  Было  решено  организовать  фронтовую
бригаду,  соревноваться  на  зв-ание  гвардейцев  тыла.
 Это  было  в  декабре  тысяча  девятьсот  сорок  третьего  года,  а  в  ян¬
варе  сорок  четвертого  бригада  Мурзукаева  была  на  третьем  месте  по
всему  заводу,  в  феврале  и  марте  —на  первом. 	*
 Здесь,  бесспорно,  пригодился  универсализм  ЭрЗе.  Если  на  одном
из  станков  бригады  заболевал  рабочий,  Мурзукаев  легко  подменял  его.
Впрочем,  теперь  и  члены  бригады  стремйлис^  не  отставать  от  своего
именитого  бригадира.  Они  охотно  осваивали  смежные  станки  —это  при¬
носило  им  только  пользу.  Пример  ЭрЗе  увлекал  их  —в  конце  марта
Мурзукаев  стал  уже  сменным  мастером.
 Тут  я  задал  мастеру  ЭрЗе  один  из  тех  вопросов,  которые  Задаешь
обычно,  когда  все  еще  не  можешь  уяснить  себе  исконную  причину,
порождавшую  успех:
 — 	Скажите  —освоение  многих  профессий  одним  и  тем  же  Лицом  —
это  и  есть  основа  успеха  вашей  бригады?
 Мурзукаев  сказал:
 — 	Нет.  Человека  Аюжно  научить  делать  разное,  а  работа  спориться
 не  будет.  , 	' 	-,
 Что  же  тогда  помогает  вам  перевыполнять  программу?  1
 Он  сказал: 	>
 126

— 	Поток!  Поток  ведь  —  это  не  просто  в  новом  порядке  расставлен¬
ные  станки.  Это,  —как  бы  вам  сказать?  —  новые  отношения  рабочих  друг
к  другу.  В  армии  говорят:  «Чувство  локтя».  Тут  уж  никому  не  отойти
©т  станка,  или  заняться  каким-нибудь  побочным  делом.  Чуть  зазе¬
ваешься,  отвлечешься  —и  подведешь  товарища,  да  и  не  только  това¬
рища—весь  цех.  Вот  отсюда  и  •  дисциплина:  только  работай!  А  где  дис¬
циплина,  там  и  победа!
 Видно,  глаз  у  Ивана  Шардина  хорошо  наметан:  без  промаха  отме¬
чает  он  тех,  в  ком  бьется  неугомонная  жилка  деятельности.
 Таков  и  Иван  Москов.  Хорошо  поглядеть  на  Москова  во  время  работы
у  станка,  в  серебряном  цехе.  Можно  подумать:  не  человек  —машина..
Техника  движений  разработана  здесь  до  предела.  До  предела  исполь¬
зованы  механизмы.  Сверление  предельно  точно.
 Москов  работает,  не  глядя  по  сторонам,  не  замечая  ни  начальства,
ни.  соседей.  Но  горе  соседу,  если  замешкается  он,  задержит  работу
Москова  —поток  проклятий  обрушится  на  голову  неудачника.  Иван
Москов  в  равной  мере  требователен  и  к  себе,  и  к  другим.
 Впервые  я  увидел  Москова  входящим  после  смены  в  кабинет
Путяшева.
 Все  запомнилось  мне  от  первого  взгляда  его  слегка  нахмуренных
глаз  до  нетерпеливых  движений,  в  которых  сквозили  одновременно  и
благородство  души,’  и  требование  уважения  к  себе.  Мы  сели  с  ним
рядом,  здесь  же,  за  столом  Павла  Ивановича,  и  я  спросил:
 — 	Вы  из  дома?
 — 	Я  с  работы,  —сказал  он,  —а  что?
 Наверное,  он  заметил,  с  каким  удовольствием  омотрел  я  на  его
•прятную  одежду,  потому  что  тут  же  добавил;
 — 	Я  не  люблю-^  ходить  грязным.  Я  все  -  стираю  себб  сам.
 —■  Вы  живете  в  общежитии?  —спросил  я.  —У  вас  хорошие  това¬
рищи?1
 — 	Да,  —сказ^Ч  он,—парни  не  плохие.  Один  немножко  неряшлив,
 мало  следит  за  собой.  Часто  приходится  подтягивать  его,  гонять
в  баню  и  заставлять  менять  белье. 	*
 — 	Где  же  вы  научились  обслуживать  себя?
 — 	Я  всему  научился.  Я  и  готовлю  сам,—усмехнулся  он.
 Усмешка  у  него  получилась  теплой.
 — 	Это  хорошо,  —сказал  я,  —так  и  подобает  человеку:  уметь  все
 делать. 	'
 — 	Жизнь  меня  научила,  —сказал  он.  —Сколько  раз,  бывало,  иду  ио
улице  —свет  в  окнах  и  на  окнах  шторки,  книги  на  подоконнике  —читать
я  люблю...
 — 	Вы  откуда  родом?  —спросил  я.
 — 	Здешней  области.
 — 	Сколько  ж  вам  лет?
 — 	Ровесник  Октября.
 И  мы  разговорились.
 Иван  Москов  двух  лет  остался  без  матери  и  отца.  Мачеха  притес¬
няла  его.  ФЗУ  он  не  кончил.  Нужно  было  зарабатывать,  на  жизнь.
В  тридцать  третьем  году  Иван  Москов—конновозчик.  Потом  он  рабо¬
тает  на  сплаве,  потом  —грузчик  в  «Заготзерно»,  агент  «по  борьбе
 127

-с  амбарными  вредителями»,  дезинфектор.  Затем  он  работает  в  Осоавиа-
химе  и  в  тридцать  восьмом  году  попадает  на  Тихоокеанский
флот.
 В  судьбе  Ивана  Москова  нет  той  ровной  благополучности,  что
в  серый  цвет  окрашивает  людей.  Много  горя,  много  обид,  большое
чувство  к  женщине,  тоже  неудачное,  досадно  оборвавшаяся  служба  во
флоте  (он  списан  с  флота  по  состоянию  здоровья),  бессметные  поиски
и  неизменная  твердость:  •  найти  свое  место  в  жизни,  стать  чело¬
веком.
 В  сорок  первом  году  он  пришел  в  этот  цен  сначала  на  токарный
станок,  потом  работал  распредмастером.  И  здесь,  как  и  всюду,  его
ценили,  но  все  это  не  удовлетворяло  его  —все  это  было  слишком  легко
и  просто.
 И  вот  он  увидел  новый  сверлильный  станок,  и  эта  работа  показа¬
лась  ему  по  плечу.  Никогда  не  знал  Москов  усталости.  На  военной
службе'  приходилось'  много  ходить  —он  не  уставал.  Работал  на  сплаве,
легче  товарищей  бегал  по  бревнам  —и  тоже  не  уставал.  Многих  танцо¬
ров  он  мог  «перетанцовать»  —  все  ему  было  нипочем!  А  этот  сверлиль¬
ный  станок  считался  самым  тяжелым,  самым  трудоемким  в  цеху:  опе¬
рации  до  крайности  быстры,  и  множество  деталей  приходится  пере¬
брать  за  смену.
 И  захотелось  Ивану  Москову  испытать  на  этом  станке  свои  силы.
И  здесь  впервые  за  всю  свою  трудовую  жизнь  узнал  Иван  Москов,  что
значит  устать.
 Впрочем,  устать  —это  еще  ничего  не  значит.  Если  работаешь
на  самых  больших  скоростях,  на  самом  трудоемком  станке  и  за
одиннадцать  часов  выгоняешь  шестидесяти-семидесятичасовую  норму,
тогда/  и  устать  не  жалко.
 — 	Почему  же,  Москов,  другие  на  твоем  станке  не  могут  дать
такую  же  норму?  —спросил  вдруг  ПГардин,  включаясь  в  нашу
-беседу.
 ’  Москов  неторопливо  оглядел  его.
 — 	У  каждого  есть  долг  перед  Родиной,'  но  не  каждый  одинаково
поворотлив.  Если  скажешь  себе:  «Чи  добуду,  чи  не  добуду?»,  наверное,
не  добудешь!  А  я  смотрю  на  часы:  эту  партию  моих  деталей  прогоню
за  столько-то  минут  и,  уж  коли  решил  прогнать  ее,  прогоню,  не
отступлю  от  своего  слова.  Ну,  может  быть,  на  пару  минут  погрешу  —
и  то  не  в  худшую  сторону!
 — 	Точный  расчет  движений?  —спросил  я.
 — 	Конечно,  точный.
 — 	Это  и  есть  главное  в  работе?
 Он  помолчал,  потом  ответил:
 — 	Нет.  Я  ведь  не  только  хочу  —шторки  на*  окошке...  у  меня  своя
мечта  есть:  стать  человеком:  Ну,  на  фронт  я  не  годен,  но,  знаете,  как
это  у  Гоголя...
 И  он  привел  мне  те  самые  слова,  которые  я  до  сих  пор  хорошо
помню:
 — 	..  ;«3адние  только  заряжали  да  передавали  передним,  наводя
изумление  на  неприятеля,  не  могшего  понять,  как  это  стреляют  казаки,
<не  заряж-ая  ружей».
 128

ВЕЛИКИЙ  ПОТОК
 Я  знал,  что  таких,  как  Москов,  немало  в  цеху,  в  заводе.  Это
были  «и  другие»—то  новое,  крепкое  племя,  которым  по  преву  гор¬
дится  страна.  И  тогда  я  задал  Шардину  вопрос,  что  часто  задавал
 самому  себе^
 — 	Что  же  решает  победу  в  вашем  цехе,  в  вашем  заводе?..
 Шардин,  не  раздумывая,  сказал:
 — 	Одно  —воля.
 Я  посмотрел  на  Шардина,  на  Ивана  Москова,  на  тихого  мастера
ЭрЗе,  стоявшего  у  окна  путяшевского  кабинета  —и  великая  правда
наших  огромных  дней  послышалась  мне  в  простоте  души  высказан¬
ных  слов. 	,
 ...  Мне  вспомнились  блокадная  зима,  голод,  бомбежка  Ленршграда  —
разве  не  та  же  воля  отстояла  его?
 Я  видел  шахтеров  Кизела  и  Губахи,  в  дни,  когда  горел  Донбасс-с
разве  не  та  же  воля  подымала  на-гора  уголь? 	.
 Новая  Чусовская  домна  выдавала  свой  первый  чугун  и  бессемер  —
сбою  первую  сталь  —  разве  это  была  не  та  же  воля?
 И  тысячи  женских  рук  на  полях,  и  молодёжные  цехи,  м
новые  заводы  на  оборонном  хребте  Урала,  и  миллионы  рублей,  отдан¬
ные  государству  на  разгром  фашизма,  и  новые  песни,  на  бой  поды¬
мающие  народ,  и  пытливая  мысль  изобретений,  и  э*от  серебряный  цех,
и  эти  простые  и  славные  Шардины  и  другие—все  это  та  же  неистовая,
несокрушимая  воля:,  великий  поток,  Россия,  заря  человечества.
 9

ОТДЕЛ  ЛИТЕРАТУРЫ  И  ИСКУССТВА
 МИХАИЛ  КОЗАКОВ
 Заметки  о  Чехове
 В  чеховской  «Чайке»  декадент  Треплев  сочинил  пьесу  об  угасшей  i
земле,  которая  «не  носит  на  себе  ни  одного  живого  существа,  и  эта
бедная  луна  напрасно  зажигает  свой  фонарь.  Холодно,  холодно.  Пусто,
пусто,  пусто.  Страшно,  страшно,  страшно.  Тела  живых  существ  исчезли
в  прахе,  и  вечная  материя  обратила  их  в  камни,*в  воду,  в  облако...»
Гитлеровцы  мечтали  превратить  в  нечто  подобное  нашу  Россию,  заду¬
шив  мысли,  душу,  желания  и  волю  советских  народов.’  Они  стремились
отнять  у  России  память,  уничтожить  любое  воспоминание  о  том,  что
сделало  нашу  страну  великой  и  благородной  в  семье  народов  мира.
Для  этого,  в  частности,  фашизм  старательно  подвергал  истреблению
все,  что  связано  было-  в  искусстве  и  литературе  •  с  немеркнущими
именами  создателей  ее,  России,  духовной  славы.  С  Пушкиным  и  Тол-  „
стым,  Чайковским  и  Тургеневым,  '  Шевченко  и.  Репиным,  Чеховым
и  Горьким  немец  расправлялся  с  такой  же  свирепой  жестокостью,
с  какой  надругался,  йстязал  и  убивал  раненого  на  поле  боя  военно¬
пленного  бойца  советской  армии.
 Об  умершем  А.  П.  Чехове  сердечно  любивший  его  Лев  Толстой
сказал:  «Достоинство  его  творчества—то,  что  оно  понятно  и  сродно  не
только  всякому  русскому,  но  и  всякому  человеку  вообще.  А  это  глав¬
ное.  Я  как-то  читал  книгу  одного  немца,  и  там  вот  молодой  человек,
желая  -  сделать  своей  невесте  хороший  подарок,  дарит  ей  книги  —и  чьи?  —
Чехова.  Считает  его  выше  всех  известных  писателей».
 Да,  были  некогда  проблески  сознания  у  жителей  Германии!.
 Немец  нынче  другой:  все  ценимое  человечеством,  все  общечело¬
веческое  он  не  только  отрицает—он  истребляет,  он  уничтожает  всюду,
куда  бы  ни  ступила  его  тевтонская,  нога.  Осквернила  'она  и  чеховские
родные  места,  о  'которых  Антон  Павлович  за  шесть  лет  до  смерти
своей  писал  друзьям  с  такой  любовью:  «Я  поселился  бы  в  Таган¬
роге  года  на  два,  на  три  и  занялся  бы  районом  Таганрог-Краматорск-
-Бахмут-Зверево.  Это  фантастический  край.  Донецкую  степь  я  люблю
и  когда-то  чувствовал  себя  в  ней,  как  дома,  и  знал  там  каждую
балочку». 	,
 Разрушил  и  расхитил  немец  и  мерта  крымских  встреч  Толстого
и  Чехова,  как  злоумышленно  сделал  он  это  всюду,  где  освященные
всенародной  любовью  стоят  памятники  русского  национального  гения.
 130

€  гордостью  скажем  мы:  вечная1  слава  русской  литературе,  в  кото¬
рой  Гитлер  зрит  своего  личного  врага!..  И  Антон  Павлович  Чехов  —
непримиримый  личный  в^аг  современного  Берлйка.  Это  потому,  ^что
он—сын  России,  верный  сердцем  ей,  помыслами,  сыновней  болью
и  сыновней  радостью.  Это  потому  еще,  что  писатель  он  глубоко  лирич¬
ной  любви  к  человеку,  умный  и  совестливый  друг  человека,  понятный
и  родной  «не  только  всякому  русскому,  но  и  всякому  человеку  Еообще»,
что  художник  он  тончайшей,  чистой,  трепетной  правды  и  писатель  —
человек  бессмертного  обаяния.  Такое  оружие  русского  гения  и  нацио¬
нального  нашего  характера,  поистине,  опасно  для  тевтонского  духа
и  готтентотской  морали  современного  немца.
 ★  '  *
 А.  П.  Чехов  как-то  сказал  о  себе  шутя,  что  писал  он  в  своей  жизни
все,  «кроме  романов,  стихов  и  доносов».  Что  касается  первого  из  двух
упомянутых  литературных  жанров,  тог  думается,  Чехов  не  совсем  пре®.
Чехов-драматург,  в  отличие  от  всех;  остальных  русских  театральных
писателей,  —создатель  подлинного  театрального  реалистического
романа  Но  об  этом—несколько  позже  в  наших  «Заметках».
 Чехов  написал  огромное  количество  рассказов,  больше,  чем  кто¬
-либо  другой  из  русских  писателей.  И  среди  этих  кратких  рассказов  нет
ни  одного,  похожего  на  другой,  на  предыдущий.  И  в  то  же  время  каж¬
дый  чеховский,  рассказ—образец  блестящего  писательского  мастерства
и  безошибочного  проникновения  в  человеческую  душу.
 — 	«Почему  твои  песни  так  коротки?  —спросили  раз  птицу.  —Или
у  тебя  нехватает  дыхания?»
 — 	«У  меня  очень  много  песен,  и  я  хотела  бы  поведать  их  все».
(Альфонс  Доде).
 Так  мог  бы  сказать  о  себе  и  Антон  Павлович.  Песен  о  человеке  —
тепл^ых,  грустных,  нежных,  смешных  и  высмеивающих  —поведал  Чехов
России  и  миру  множество.  Его  зоркому  глазу  гениального  художника
был  доступен  каждый,  самый  мелкий  атом  жизни.
 Есть  такая  занимательная  игра:  из  одного  слова  в  несколько  слогов
надо,  сочетая  по  разному  его  буквы,  написать*  новые  слова.  В  этой  игре
проверяется  смышленость  ее  участников,  их  знание  родного  языка.
Победитель  в  этой  игре  тот,  кто  напишет  наибольшее  число  новых
слов,  не  написанных  другими.  Так  и  с.  Чеховым  в  русской  лите¬
ратуре:  одно  и  то  же  жизненное  явление,  один  и  тот  же,  казалось  бы,
человеческий  характер  он  может  раскрыть  вновь  множество  раз  с  той
новаторской  неожиданностью  ;  и  свежестью  и  в  то  же  время  с  показом
подлинной  типичности  этих  явлений  ;  и  характеров,  какие  доступны
только  таланту  классик^  литературы  и  искусства.
 Правда  безусловная  и  честная  —таков  Чехов  во  всех  своих  произве¬
дениях.  Он  настойчиво  и  страстно  требовал  того  же  и  от  других  боль¬
ших  и  малых  литераторов  России.  «Художественная  л.итература  потому
и  называется  художественной,  что  рисует  жизнь  такого,  какою  она  есть
на  самом  деле,—писал  он-  молодому  автору,  М.  Киселевой,—Ее  назначе¬
ние-правда  безусловная  и  честная.  Суживать  ее  функции  такою  спе-
 9*
 131

пиалькостью,  как  добывание  «зерен»,  так  же  для  нее  смертельно,  как
если  бы  вы  заставили  Левитана  рисовать  дерево^  приказа®  ему  не  тро¬
гать  грязной  коры  и  пожелтевшей  листвы...  Литератор  не  кондитер,  не
ксеметик,  не  увеселитель:  он  человек  обязанный,  законтрактованный
сознанием  своего  долга  и  совестью...  Как  ему  ни  жутко,  он  обязан
бороть  свою  брезгливость,  марать  свое'  воображение  грязью  жизни...
Он  то  же,  что  и^всякий  простой  корреспондент.  Что  бы  вы  сказали,  если
бы  корреспондент  из  чувства  брезгливости  или  из  желания  доставить
удовольствие  читателям  описывал  бы  одних  только  честных  городски-:
голов,  возвышенных  барынь  и  добродетельных  железнодорожников?  Для
химиков  на  земле  нет  ничего  нечистого.  Литератор  должен  быть  так
же  объективен,  как  химик:  он  должен  отрешиться  от  житейской
субъективности  и  знать,  что  навозные  кучи  в  пейзаже  играют  очень
почтенную  роль,  а  злые  страсти  так  же  присущи  жизни,  как
и  добрые!»
 Да  разве  мог  мыслить  иначе  Чеков  80-х  годов—тусклой,  тупой  эпохи
Александра  III?  В  рассказе  «Гусев»  обличитель  Павел  Иванов  гово¬
рит:  «Вы  люди  темные,  забитые,  ничего  вы  не  видите,  а  что  видите,  того
не  понимаете...  Я  ёоплощенный  протест.  Вижу  произвол  —протестую,
вижу  ханжу  и  лицемера  —протестую,  вижу  торжествующую  свинью  —
протестую.»  Сам  А.  П.  Чехов  говорил  в  ту  пору:  «Я  не  либерал,  не  кон¬
серватор,  не  постепеновец,  не  монах,  не  индиферентист.  Я  хотел  бы
быть  свободным  художником  —только...  Я  ненавижу  ложь  и  насилие  во
всех  их  видах.  Фарисейство,  тупоумие  и  произвол  царят  не  в  'одних
только  купеческих  домах  и  кутузках.  Мое  святое  святых  —это  челове¬
ческое  тело,  здоровье,  ум,  талант,  вдохновенье,  любовь  и  абсолютная
свобода  от  насилия  и  лжи,  в  чем  бы  последние  две  ни  выражались».
 Вспомните  чеховскую  «Дуэль»  и  «Страх»  —и  вам  станет  понятна
огромная  социальная  горечь  великого  писателя  России.
 Об  интеллигенте,  Лаевском  из  «Дуэли»:  «Истина  не  нужна  была
ему,  и  он  не  искал  ее,  его  совесть,  околдованная  пороком  и  ложью,  спа¬
ла  или  молчала:  он,  как  чужой  или  нанятый  с  другой  планеты,  не  уча¬
ствовал  в  общей  жизни  людей,  был  равнодушен  к  их  страданьям,  идеям,
религиям,  знаниям,  исканиям,  борьбе,  он  не  сказал  людям  ни  одного
доброго  слова,  не  написал  ни  одной  полезной,  ни  пошлой  строчки,  Не
сделал  людям  ни  на  один  грош,  а  только  ел  их  хлеб,  пил  их  вино,
увозил  их  жен,  жил  их  мыслями  и,  чтобы  оправдать  свою  гфезренную,
паразитическую  жизнь  перед  ними  и  самим  собой,  всегда  старался  при¬
давать  себе  такой  вид,  как  будто  он  выше  и  лучше  их.  Ложь,  ложь  и
ложь.восклицает  Чехов.
 Таков  же  моральный  приговор  писателя  герою  «Страха»:  «Я  вижу,
что  мы  мало  знаем  ~й  потому  каждый  день  ошибаемся,  бываем  неспра¬
ведливы,  клевещем,  заедаем  ^ужой  век,  расходуем  все  свои  силы  на
вздор,  который  нам  и^нуж^н  и  мешает  нам  жить,  hl  это  мне  страшно,
потому  что  я  не;  понимаю,  для  чего  и  кому  все  это  нужно...  Мне
бтрашнрсмотреть  на  мужиков,  я  не  знаю,  для  каких  таких  высшй*
целей  очи  страдают  и  для  чего,  они  ;жи©ут.  Если  жизнь  есть  наслажде¬
ние,  то  они  лишние,4  ненужные  люди;  если  же  цель  й  смысл  жизни-
в  нужде;  и  непроходимом,  безнадежном  невежестве,  то  мне  непонятно,
Ному  и  для  чего  нужна  эта  инквизиция».

А  знаменитый  «Человек  в  футляре»,  не  раз  ~  цитированный  в  нашу
эпоху  великими,  людьми  революции^?  А  незабываемая  «Палата  N2  6»,
о  которой,  по  свидетельству  А.  И.  Ульяновой,  Владимир  Ильрхч  Ленин
взволнованно  отозвался:  «Когда  я  дочитал  вчера  вечером  этот  рассказ,
мне  стало  прямо-таки  жутко,  я  не  мог  оставаться  в  сваей  комнате,
я  встал  и  вышел.  У  меня  такое  ощущение,  что  и  я  заперт  в  палате
№  б,—с  такой1  потрясающей  силой  Чехов  создал  образ  самодержавной,
жестокой,  бюрократической  России!»
 Демократ  и  од^н  из  благороднейших  русских  гуманистов,  страстно
желавший,  по  -свидетельству  A..  М.  Горького,'  «видеть  людей  простыми,
красивыми,  гармоническими»,  Чехов  с  болыо  сердца  живописал  людей
«сереньких»,  безвольных,  пошлых,  душевно  немощных  «России  страны
казенной»,  веря  в  Россию  «великую  и  прекрасную».
 В  последние  годы  своей  жизни  Чехов  мог  уже  пророчески  сказать
с  новой,  будущей  России,  чью  революционную  поступь  великий  писа¬
тель  услышал,  своим,чутким  ухом:  «Пришло  время,  надвигается  на  всех
час  громада,*  готбвится  здоровая,  сильная  буря,  которая  идет,  уже
близка  и};  скоро  сдует  с  нашего  общества  лень,  равнодушие,  предубеж¬
дение)  к-труду,  :гнилую  скуку.  Я  буду  работать,  а  через  какие-нибудь
25—30  лет  работать  будет  уже  каждый  человек.  Каждый!»—восклицает
Тузенбах  в  «Трех  сестрах».
 "В  припадке  откровенности  писатель  Тригорин  из  Чеховской
«Чайки»  говорив  о  себе:  «Хуже  всего,  что  я  в  каком-то  чаду  и  часто
не  донимаю,  что  я  пишу....  Я  люблю  вот  эту  воду,  деревья,  небо,  и
чувствую  природу,  она  возбуждает  во  Мне  страсть,  непреодолимое
желание  писать.  Но  Ъедь  я  не  пейзажист  только,  я  ведь  еще  гражданин,
я  люблю  родину,  народ,  я  чувствую,  что  если  я  писатель,,  то  я  обязан
говорить  о  народе,  об  его  страданиях,  об  его  будущем,  говорить  о  науке,
о  правах  человека...»  Это  мысли  самого  A.  IL  Чехова.  И  когда  в  той
же  «Ча*йке»  Дорн  замечает,  что  «художественное  произведение  непре¬
менно  должно  выражать  какую-нцбудъ  большую  мысль»,  ибо  «только
то  прекрасно,  что.  серьезно»,  мы  знаем,  что  это  тоже  художнические
верования  самого  Чехова.
 *.  *
 К.ргткссть  —сестра  таланта.  Лаконизм  Чеховского  письма  унаследо¬
ван  им  от  прозы  Пушкина.  Оттуда  же—простота  ,и  точность  чеховского
языка,  языка  классического  по  своей  выразительности,  меткости  и
особой  лирической,  сущности.  В  списаниях  природы  \или  человека
Чехов  —непревзойденный  мастер  детали.  Он  учит  этому  и  других:
«В  описаниях  природы  надо  хя&гаться  за  мелкие  частности,*  группируя
их  таким  образом,  чтобы  по  прочтении,  когда  закроешь,  глаза,  дава¬
лась  картина.  Например,  у  тебя  получится  лунная  ночь,  если  ты  напи¬
шешь,  что  на  мельничной  плотине,  яркой  звездочкой  мелькало  стек¬
лышко  от  разбитой  бутылки,  и  покатилась  ш-аром  черная  тень  собаки
или  волка.  И  т.ч  д.»  (Письмо  к  брату,  Ал.  Чехову)..
 Но  такой  же  гениальный  мастер  краткости,  мастер  детали  А.  П.
Чехоз,  коу*а  он  только  лишь  намечает  характер  своих  персонажей  или
 133

сюжетную  ситуацию  для  них.  Войдите  в  лабораторию  его  творчеётва:
раскройте  его  «Записные  книжки»  —и  вас  уже  никогда  не  покинет  оча¬
рование  чеховского  гения.  Здесь  —кратчайшие  из  кратчайших  новелл,
одни  лишь  зародыши  рассказов  и  сценических  картин,  но  этих  не¬
скольких  десятков  страниц  печатного  текста  совершенно  достаточно,
чтобы  почувствовать  громадную  художественную  силу  их  бессмертного
автора. 	"
 Вот  несколько  коротких,  но  максимально  выразительных  картин
жизни.
 I. 	Утро.  У  Н.  усы  завернуты  в  бумагу.
 f  2.  Кухарка  врет:  я  в  гимназии  училась  (она  с  папироской...)
жнаем  жачем  з^емля  круглая.
 3. 	К.  каждый  день  пил  молоко  и  каждый  раз  клал  в  стакан  муху,
потом  спрашивал  строго  у  ^акея:  —Это  что  такое?
 С  лицом  жертвы.  Еёз  этого  он  не  мог  дня  прожить. 	,  '
 4.  Воспитание:  3-х  летний  мальчик  ходил  у  него  в  черном  сюр¬
туке,  сапогах,  жилетке.
 5. 	Ах  ты  мой  прыщик!  ск.  невеста  нежно.  Жених  подумал,  йотом
обиделся  —  разошлись.
 6. 	Муж  и.  жеш»  любили  гостей,  потому  что  без  гостей  ссорились.
 7. 	Муж  приглашает  гостей  приятелей  в  Крым  к  себе  на  дачу,  а
жена  потом,  тайно  от  мужа,  подает  им  счета  и  получает  за  квартиру
и  стол.
 8. 	Барышня  похожая  на  рыбу  хвостом  вверх:  рот  как  дупло,
хочется  положить  туда  копейку.
 9. 	Офицер  с  жейой  ходили  в  баню  вместе,  и  мыл  их  обоих  ден¬
щик,  которого,  они,  очевидно,  не  считали  за  человека.
 10. 	Бездарный  ученый,  тупица,  прослужил  24  года/  не  сделав  ни¬
чего  хорошего,  дав  миру  десятки  таких  же  бездарных  узких  ученкх,
как  он  сам.  Тайком  1  по  ночам  переплетает  книги—это  его  истинное
призвание:  здесь  он  артист  и  испытывает  наслаждение.  К  цему  ходит
переплетчик,  любитель  учености.  Тайно,'  по  ночам  занимается
нгукюй.
 II. 	Один  действительный  статский  советник  взглянул  на  красивый
ландшафт  и  сказал:—«Какое  чудесное  отправление  природы!»  N
 12. 	Дедушке  дают  покушать  рыбы,  и  .  если  он  не  отравляется
и  остался  жив,  то  ее  ест  вся  семья.
 Тридцать  лет  назад  критик  Измайлов,  прочтя  отрывки  из  чехов¬
ской  записной  книжки  и  написав  о  ней  воЛорженную  статью,  пре¬
достерегал  всех  остальных  писателей  —своих  соврёмбиников:  «Прячьте
своц  записные  книжки!  Чтобы  показаться  голым,  надо  быть  -Гете.
Чтобы  спокойно  разложить  свои  черновики  —надо  быть  Чеховым».
 ...Наблюдённый  и  собранный  писателем  материал  никогда  не  пред¬
ставляется  ему,  как  некий'  плоский  предмет.  В  противном  случае  глаз
художника  мало  чем  разнился  'бы  от  глаза  человека,  пусть  и  очень
наблюдательного,  но  не  отличающегося  фантазией  и  способность*
преображать  наблюденное  им  в  жизни.  Это—основное  и  признанное
'свойство  писателя.  Для  Ijero  каждый  предмет  имеет  столько  граней,
сколько  он  их  увидит.  Твердая  и  застывшая,  спокойная  поверхность
предмета  «вдруг»  может  взбугриться  или,  напротив,  дать  °  зияющие
 234

трещины,  открывающие  провалы  в  неисследованную  еще  глазом
«пустоту».
 Но  материал  для  художника—предмет,  не  только  имеющий  много
различных  граней,  но  и  предмет  светящийся—и  не  одним.'  только  све¬
том,.  Тут  необходим  своего  рода  творческий  спектральный  анализ,
необходимо  (иногда  и  не  долгое)  исследование  излучаемого  «предметом»
светового  луча.  Для  определения  его  состава  луч  этот  надо  пропустить
сквозь  призму  индивидуального  писательского  восприятия  —сквозь
своего  рода  «спектроскоп»  писателя..  Так  исчезает  простой  белый  луь
еидимый  всеми,  и  возникают  лучи,  которые  светят  только  художнику.
Затем  он  возвращает  их  своим  творчеством  всем  нам,  и  мы,  обога¬
щенные  искусством,  видим  все  заново,  чувствуем  (тот  же  знакомый,
казалось,  предмет  по-новому.
 «Главная  особенность  этого  чувства,  —исчерпывающе  сказал  о  нен
Л.  Толстой,—в  том,  что  воспринимающий  до  такой  степени  сливается
с  художником,  что  ему  кажется,  что  воспринимаемый  им  предмет
сделан,  не  кем-либо  другим,  а  им  самим,  и  что  всё  то,  что  выражается
этим  предметом,  есть  то  самое,  что  так  давно  у^же  ему  хотелось  выра¬
зить;  Настоящее  произведение  искусства  делает  то,  что  в’  сознании
воспринимающего  униФожается  раздёление  между  ним  и  художни¬
ком...  между  ^  ним  и  всеми  людьми,  которые  воспринимают  то  же
произведение  искусства»*  Волшебством  такого  искусства  владеет
А.  П.  Чехов.  '
 Чехову  доступны  и  покорны  все  лучи  жизни,  скупое  внешне
чеховскёе  слово  глубоко  по  мысли  и  впечатляемости,  как  ничье  дру¬
гое  в  нашей  литературе,  с  заразительностью  чеховского  искусства
уьбгут  состязаться  только  творения  Л.  Толстого  и  Ф.  Достоевского.
И  неслучайно  потому  эти  три  гения  рабской  литературы  стали  куми¬
рами  всего  человечества.
 ★  ★
 Чехов-прозаик  и  Чехов-драматург  равно  велики  в  нашем  сознании.
 Рассуждая  о  Шекспире  и  о  драме,  Лев  Толстой  говорил:  «Худо¬
жественное,  поэтическое  произведение,  в  особенности  драма,  прежде
всего  должно  вызывать  в  читателе  или  зрителе  иллюзию  того,  что
переживаемое,  испытываемое  действующими  лицами  переживается,
испытывается  им  самим.  А  для  этого  столь  же  важно  драматургу  знать,
что  именно  заставит  и  делать  и  говорить  свои  действующее  лица,  как
и  то,  чего  не  заставит  их  и  говорить  и  делать,  чтобы  не  нарушить
иллюзию  читателя  или  ,  зрителя,  Сказать  лишнее  —все  равно,  что
толкнув,  рассыпать  составленную  из  кусочков  статую  или  j  вынуть
лампу  из  волшебного  фонаря...  Без  чувства  меры  не  может  быть
художника  и  в  особенности  драматурга».
 Театр  Чеховё.  Поистине  немеркнущий  свет  в  «волшебном
фонаре»  мирового  сценического  искусства!
 Драматургия  Чехова—это  новый  театр  в  истории  России  и  всего
человечества.  И  здесь,  как  и  в  прозе,  для  Чехова  прежде  всего—ска¬
зать  правду  о  жизни,  правду  безусловную  и  честную.  Не  бытопись,  \

вмещенная  в  канонические  привычные  формы  театрального  действия,
а  реалистическая  психопись,  требующая  от  театра  актера,  не  лицедея,
а  «внутреннего  человека».  С  этим  пришел  в  театр  Чехов  с  первой
своей  большой  пьесой  «Чайкой».  Таким  он  остался  и  в  последней4
своей  вещи  —в  «Вишневом  саде».  «Иванов»,  «Дядя  Ваня»,  «Три  сестры»
говорили  о  приходе  з  мир  театрального  писателя,  который  должен
породить  новый  театр  —так  же,  как  это  случилось  с  появлением  Шек¬
спира  и  Мольера.
 В  чеховских  пьесах  зритель  сразу  же  ощутил  г/дубину  и  ширь
настоящего  социального  романа,  причем  для  этого  не  потребовалось
сыть  свидетелем  ни  масштабных,  государственных  событий,  ни  звуча-  .
тих  со  сцены  _  политических  разногласий,  ни  народных  волнений
и  страстей,  ни  точных  исторических  обстоятельств-документов.  Все
это  осталось  как  бы  позади  кулис  и  позади  зрительного  зала,  а  между
ними  протекла  лишь  простая  и  правдивая  человеческая  жизнь,  до  боли
близкая  и  сродная  чеховским  современникам.  Тут  же  скажем:  для
нас,  современников  —это  наиточнейший  памятник,  искусства  и  истории
нашего  прошлого.
 В  «малой  капле  вод»  Чехов  умел  показать  и  свет,  и  тьму,  и'  тени
времени,  эпохи.  .Чехов  «понял  деятельность»  свою  в  театре,  как  высоко
ответственное  выступление,  когда  оживлением  образов,  ^печ-атляющей
актерской  игрой,  всей  суммой  сценических  средств  автор  воздействует
на  зрителя  и  подчиняет  его  своей  образной  идеологии.  «Театр  для
Чехова  —это  массовая  аудитория,  в  которую  должно  быть  брошено  не
случайное,  но  только  значительное,  веское,  нужное  слово»,  —совершен¬
но  справедливо  отмечает  проф.  С.  Д.  Балухатый,  исследователь  твор¬
чества  Антона  Павловича.
 Драматургия  Чехова  безгероична,  в  ней  отсутствует  внешнее
напряжение  фабулы,,  сценическое  движение  ее  лишено  обусловливаю¬
щих  это  движение  острых  и  неожиданных  ситуаций,  выверенных
театральных  эффектов  и  всех  иных  «специфических»  признаков  обыч¬
ной  драматургической  культуры.
 Пьесы  нашего  великого  драматурга  безгероичны  в  том  смысле,
что  в  них  нет  одного  или  двух  основных  героев,  за  судьбой  и  поступ¬
ками  которых  должен  преимущественно  и  особо  внимательно  Следить
театральный  зритель.  Ибо  Чехов  пишет  не  отдельные  сценические
портреты,  а  жизнь  выбранной  им  среды,,  общества,  в  котором  люди
существуют,  дополняя  друг  друга.  Всем  им  драматург  отдает  равное
свое  творческое  внимание.  Вот  почему  тако,е  же  равное  внимание
вызывают  они  и  у  зрителя  и  равно  интересны  для  актеров,  не  знаю¬
щих  в  чеховских  пьесах  «плохих  ролей».
 Каждая  пьеса  Чехова  заключает,  в  себе  возможные  сюжеты
нескольких  отдельных  пьес,  которые  могли  быть  написаны  порознь,
пожелай  автор  сделать  героем  или  героиней  кого-либо  йз  списка  дей¬
ствующих  лиц  основной  своей  уЗ£е  написанной  пьесы.  Но  Чехов
поступает  по-иному:  он  верен  своей  писательской  мысли  и  цели,  ему
необходимо  сочетание  всех  этих  отдельных  судеб,  необходима  есте¬
ственная  и  правдивая,  как  это  и  бывает  в  жизни,  сценическая  встреча
их,  в  результате  которой  зритель  должен  получить  единое  впечатле¬
ние  от  темы,  философии  и  образов  пьесы.
 136

Не  .кгф£&1й  театр  имеет  художническое  право  прикасаться  к  тончай¬
шему  материалу  чеховских  пьес  (тончайшему;  по  своей  поэтичности,
образной  системе,  уму  и  лиризму,  по  явной  «противопоказанности»
любому  актерскому  и  режиссерскому  ремесленничеству),  но  в  тех  слу¬
чаях,  когда  театр  достойно  и  любовно  осуществляет  постановку  чехов¬
ских  пьес,-  он  всегда  будет  вознагражден  душевной  благодарностью,
широкого  зрителя.  Нежнейший  симфонизм,  душевная  музыка  чехов¬
ского  творчества  —вот  чем  в  первую  очередь  будет  покорен  этот
зритель.
 Внутреннее  эмоциональное  развитие  и  звучанрхе  чеховских  пьес  —
такова  причина  и  форма  нового  и  новаторского  на  театре  огромного
действенного  напряжения,  которым  насыщена  драматургия  А.  П.  Чехо¬
ва.  Сценический  язык  его  нетороплив,  речь  дополнена  частой  паузой
и  тем  знаменитым  уже  в  истории  мирового  театра  чеховским  подтек¬
стом,  без  которого  невозможно  теперь  правдивое  сценическое  прочтение
психологической  и  реалистической  пьесы..  Драматургия  Чехова  лишена
внешней  динамики.  И  в  то  же  время  кет,  на  наш  взгляд,  более  вол¬
нующих  и  впечатляющих  театральных  произведений,  чем  «Дядя  Ваня»,
«Три  сестры»  и  «Вишневый  сад».
 Н.  С.  Станиславский  писал  о  чеховской  драматургии  (и  кому  же
лучше  знать  и  чувствовать  ее?..):  «Чехов  \говорит  всегда,  в  своем
основном  духовно^  лейтмотиве,  не  о  случайном,  не  о  частом,  а  о
Человеке,  с  большой^  буквы...»  «В  его  пьесах  надо  быть,  то  есть  жить,
существовать,  идя  по  глубоко  заложенной  внутри  главной  душевной
артерии...  Прелесть  спектаклей  чеховских  пьес  в  том,  что  не  передает¬
ся  словами,  а  скрыто  под  ними  или  в  паузах,  или  во  взглядах  актеров,
в  излучении  их  внутреннего  чувства.  При  этом  оживают  и  мертвые
предметы  на  сцене,  и  звуки,  и  декорации,  и  образы,  создаваемые  арти¬
стами,  и  самое  настроение  пьесы  и  всего  спектакля.  Все  дело  здесь
в  творческой  интуиции  и  артистическом  чувств,©».
 Спутница  жизни  Антона  Павловича.©.  Л.  Книппер—Чехова  говорила:
л  Оттого,  что  образы  у  Чехова  продуманы,  прочувствованы  до  мельчай¬
ших  деталей,  реплики  действующих  лиц  в  пьесах  чеканны  к  ясны,
их  никак  не  перефразируешь,  в  них  не  вставишь  ни  одного  лишнего
слова.  Каждое  слово  —«на  вес  золота».  Это  есть  лучшая  гарантия,  вер¬
нейший  залог  отличного  самочувствия  йа  сцене».  '
 Когда  новатор  Чехов  сказал:  «Сюжет  должен  быть  нов,  а  фабула
может  отсутствовать»,  это  вызвало  рождение  новой  драматургии
и  вслед  за  тем  нового  театра  —  MXАТ'а.  Когда  родился  в  России
новый  театр,  он  породил  нового,  чеховского  актера  —того  самого
«внутреннего  человека»,  который  искусству  научился  у  правды
жизни.
 И  как  ревниво  и  любовно  пестовал  сам  Антон  Павлович  эти  новые
качества  русского  актера!..  «Страдания  —поучал  он  жену  Ольгу  Лео¬
нардовну—йыражать  надо  так,  как  они  выражаются  в  жизни,  то  есть
но  ногами,  не  руками,  а  тоном,  взглядом:  не  жестикуляцией,  а  гра-
кией».
 Ей  же  писал  он  в  связи  с  ее  работой  в  «Трех  сестрах»:  «Не
делай  печального  лица  ни  в  одном  акте.  Сердитое  —да,  но  не  печальное.
Люди,  которые  давно  носят  в  себе  горе  и  привыкли  к  нему,  только
 137

посвистывают  и  задумываются  часто.  Так  и  ты  частенько  задумывайся
на  сцене  во  время  разговоров.  Понимаешь?»
 От  жизни  и  для  жизни—таков  творческий  принцип  нашего  вели¬
кого  п  неповторимого  русского  художника.  Таков  он  всегда  и  во
всем.
 ★  *
 *
 Много  лет  назад  он  писал  в  одном  из  своих  рассказов:  «В.поисках
за  правдой  люди  делают  два  шага  вперед,  шаг  назад.  Страдания,
сшибки  и  скука  жизни  бросают  их  назад,  но  жажда  правды  и  упрямач
воля  гонят  вперед  и  вперед.  И  кто  знает?  Быть  может,  доплыву  до
настоящей  правды...». 	^
 В  день  сорокалетия  смерти/  своего  гениального  писателя,
мирная  и  военная  Россия,  Россия  правды  и  любви  к  Человеку,  чтя  имя
Антона  Павловича  Чехова,  отвечает  ему  сердцем,  памятью,  подвигами
•своими  и  счастьем  своего  народа:
 «Да,  мьх\доплыли,  Антон  Павлович,  до  настоящей  правды.
 «Ома  светит  нам  и  Вашим  чистым  именем...»

Р.  144)111
 Василий  Каменский
 (К  60-летию  со  дня  рождения)
 ' 	I 	Г.
 Чудесна  Кама—красазица-река.  Широко'  камское  раздолье.  Глубоки
и  темны  камские  воды.  Живописны  уральские  горы,  скалы,  леса,
реки.  Могуча  природа  Урала.  Искрометны  и  неисчислимы  его  богат¬
ства.  Мужественны,  тверды,  задушевны  его  люди.  И  недаром  наш
поэт  Василий  Каменский  на  протяжении  всего  своего  творческого
пути  неустанно  и  постоянно  обращается  в  своих  произведениях
к  людям  Урала, 	к  природе 	Урала,  к  любимой 	им 	родной  реке
 «Камушке-мамушке».  Василий  Каменский  родился  18  апреля  1834  года.
Qh  вырос  на  Каме.  ,  Все  детство  его.  протекало  в  Перми,  на  Заимке,
почти  на  самом  берегу  Камы.  Перед  глазами  были  и  кам¬
ская  ширь,  и  пароходы,  и  баржи,  и  грузчицкий  труд.  Отец  Василия
Каменского  работал  штейгером  на  уральских  золотых  приисках.
Дед  его  был  камским  лоцманом.  Воспитывался  Василий  Каменский
у  дяди,  мелкого  пароходского  служащего.  -
 Впечатлениям  детства  обязан  Каменский  тем,  как  определился
впоследствии  его 	поэтический 	путь.  Впечатления 	эти 	были  очень
 разнообразны.  Перед  глазами  его  постоянно,  была  полунищая,  тяжелая
жизнь  матросов,  плотовщиков,  грузчиков,  их  тяжкий,  полукаторжный
труд.  Л  с  другой  стороны...  «мать  Кама  синеокая»,  по  позднейшему
выражению  поэта,  Кама  серебристая,  раздольная,  то  ласковая,  то  суро¬
вая,  то  зеркально  гладкие,  то  сердито  пенящиеся  в  бури  камские  воды,
солнце,  которое  закатывается  за,  закамские  леса*  прямо  претив  пристаней,
песни,  свободно  несущиеся  по  водному  простору,  тянущие  вдаль...
 И  естественно,  что  уже  тогда,  в  детские  и.  юношеские  годы,  под
влиянием  детских  игр  «в  разбойники»,  «в  Стеньку  Разина»,  заро¬
дились  первые 	песни  —стихи  Каменского,  что 	тогда 	в  сознании
 еще  совсем  молодого  человека  складывались  неясные,  может
быть,  еще  образы  вождей  народной  и  уральской  вслышцы,
вождей  крестьянских,  народных  восстаний  (Степана  Разина,  Емельяна
Пугачева),  ставшие  впоследствии  крупнейшими  в  поэтическом  твор¬
честве  Каменского.  Сам  Василий  Васильевич  рассказывает,  как,  будучи
еще  совсем  мальчиком,  он  пробовал  писать  стихи  о  Каме  и  о  матросах.
Стихи  эти,  вероятно,  поэтически  весьма  слабые,  не  сохранились.  Но  они,
очевидно,  были  первым  и  определявшим  будущий  путь  толчком
к  поэзии.

Пестры  первые  годы  самостоятельной  жизни  будущего  певца  Камы
и  Урала,  создателя  ярких  поэтических  образов  Степана  Разина,
Емельяна  Пугачег-ац  Ивана  Болотникова  и,  наконец,  в  самое  последнее
время  —Ермака  Тимофеевича.  Трудно  проходят  они,  эти  первые  годы.
16-летним  подростком-юксшей  поступает  Каменский  конторщиком
на  Пермскую  железную  дорогу.  Три  года  проходят  в  утомительной
и  однообразной  работе.  Страсть  к  ярким  жизненным  впечатлениям,
возникший  в  нем  большой  интерес  к  театру  бросают  его  в  бродяжниче¬
ство,  на  службу  в  различные  провинциальные  театры,  на  что  уходит
год.  'Затем  он  снова  возвращается  на  родней  Урал  и  снова  оказывается
на  службе  в  качестве  железнодорожного  таксировщика  в  Нижнем
Тагиле.  Здесь  происходит  сближение  молодого  Каменского  с  револю¬
ционно-настроенными  рабочими  Тагильского  завода,  крупного  уже
 тогда  промышленного  уральского  города,  здесь  он  ^втягивается
%  *
 в  подпольную  работу.  В  газете  «Урал»  появляются  его  первые  стихи
на  гражданские  темы.  А  в  1905  году,  в  разгар*  забастовочного  движе¬
ния,  Каменского,  который  был  тогда  21-летним  юнощей,  избирают
председателем  революционно-стачечного  комитета  в  Нижнем  Тагиле.
За  эту  деятельность  он  был  арестован  и  до  половины  1906  года
просидел  в  Николаевской  тюрьме,  Верхотурского  уезда,  Пермской
губернии. 	1
 Вскоре  после  освобождения  из  ‘  тюрьмы  Каменский  уезжает
в  Петербург  и  поступает  на  Высшие  сельскохозяйственные  курсы.
Одновременно  он  вновь  обращается  к  литературе  и  с  1908  года  печа¬
тает  стихи  в  петербургском  журнале  Шебуева  «Весна»,  где  одно  время
работал  секретарем  и  соредактором.  * 	>
 В  1910  году  Каменский  увлекается  авиацией,  только-только  начинавшей
тогда  развиваться.  Занимается  он  ею  два  года,  как  профессионал,  стано¬
вится  одним  из  первых  русских  летчиков,  учится  авиаторскому  делу
в  Париже,  летает  в  Варшаве,  в  Лодзи,  привозит  аэроплан  ,  в  Пермь
и  здесь  впервые  показывает  родному  городу  полеты  на  берегу
Камы. 	'
 Примерно  в  это  же  время  Каменский  сближается  с  группой  поэтит
ческой  и  художественной  молодежи—братьями  Бурлюками,  Хлебнико¬
вым,  Маяковским.  Тесная  дружеская  связь  между  этими  молодыми,
начинающими  поэтами,  художниками,  людьми  искусства  вообще,  споры
об  искусстве,  его  путях  и  задачах  окончательно  определяют  Камен¬
ского  как  поэта.  Йменно  в  этой  группе,  вместе  с  Бурлюком  и  Маяков¬
ским  Каменский  становится  зачинателем  российского  футуризма,
именно'  в  это  время  складывается  и  оформляется  поэтический  стиль
Каменского.  Много  времени  проводит  он  в  поездках  со  своими  друзь¬
ями  по  России,  в  пропаганде  «нового  искусства»,,  в  драка  с  представи¬
телями  господствовавших  тогда  в  поэзии  настроений,  форм,  /направ¬
лений.  В  1912  году,  он  йишет  и  выпускает  первую  свою  крупную
поэму  «Стенька  Разин»,  сразу  доставившую  ему  широкую  известность,
горячо  встреченную  революционно-настроенной  молодежью,>  принятую
гв  Штыки  реакционной  критикой,  которая  почуяла  взрывную  с^илу  в  этой
поэме,  воспевающей  бунтарство  человеческого  духа  против  насилия*
явно  t  подрывающей  .  устои  «общества»,  царской,  капиталистической
России.

Гражданские/  стихи  Vb  газете  «Урал»,  участие  в  революционном
движении  в  первую  русскую  революцию,  «Стенька  Разин»  были  теми
вехами  на  жизненном  пути  Каменского,"которые  прямо  привели  его
к  восторженному^  приятию  Октябрьской  v  революции,  к  активному,
не  только  поэтическому,  Служению  ей.  Каменский  с  первых  дней
Октября  окунается  Зз  кипучую  деятельность.  Он  первый  депутат-
писатель  в  Московском^  Совете  в  1918  году,  он  работает
в  Высшей  военной  инспекции.  Во  время  поездки  на  фронт  под  Одессу
Каменский  был  захвачен  белыми  и  брошен  в  тюрьму,  но  удачно  совер¬
шает  побег  пр|И  переводе  из  одной  тюрьмьг  в  другую.
 Последующие  годы  целиком  отдаются  поэтической  работе.  Каменский
совершает  огромное  количёство  поездок-выступлений  по  стране,  читая
CB09  стихи,  зимами  живет  на  Кавказе,  а  весной  и  на  все  лето  обяза¬
тельно  возвращается  на  Урал,  под  Молотов,  где  и  сейчас  в  селе  Троице,
Пермско-Сергинского  района,  МоЛотовской  области—его  основное
жилье,  где,  главным  образом,  он  и  работает,  сочетая  поэтический
труд  :  *со.  страстной  любовью  к  рыбной  ловле,  к  бродяжничеству
по  рекам  ;иш  лесам,  без  чего  и  сам  он  не  представляет  себе  жизни  да  и  его
предста^иа^Ь/  невозможно*
 II
 В^шё;  уже  •  говорилось^  что  поэтическая  дружба  с  Маяковским,
Э?Щбникрв!ым,  Бурлюком,  вырабатывавшиеся  ими  общие  взгляды  на
искусство,  зачинаниё  и  пропаганда  российского  футуризма  определили
Каменского  как  поэта.  Было  бы  однако  совершенно  неправильно
представлять  себе  все  творчество  Каменского,  как  производное  футу¬
ристических  теорий.  Подобно  тому,  как  Маяковский,  также  испыта¬
вший  на  себе  и  сам  создававший  футуризм,  нашел  свой  путь  в  поэзии
и,  в  большой  степени  вопреки  теоретическим  утверждениям\  футуристи¬
ческого  периода,  нашел  свою  тему  в  искусстве,  свое  глубокое  содержа¬
ние  и  соответствующую  ему  форму  и  стал  «лучшим,  талантливейшим
поэтом  нашей  советской  эпохи»  (Сталии),  Каменский  тоже,  за¬
чинатель  и  проповедник  футуризма,  вопреки  .теориям  «самовитого
слова»,  по.эзии,  как  «праздника  бракосочетания  слов»,  то  есть  вопреки
теориям  необязательности.  содержания  в  поэзии,  нашел  свое  содержа¬
ние,  свои  или,  вернее,  свою  тему,  нашел  и  свою  глубоко  личную,  инди¬
видуальную  форму  стиха. 	ч  .
 Каменский  проделал  большой  и  достаточно  сложный  поэтический
путь  и  во  времени  (начал  писать  с  1908  года),  и  в  развитии  своего
творческого  и  общественного  самосознания.  Бездушно  и  почти  равно¬
душно  к  окружающему  пел  поэт  з  начале  своего  творческого  пути
«Небо  веснит—манит  далями,  распыляя  сок  и  мед,  завивая  завуалями,
раскрыляет  мой  полет.  Путь  беспутный  —ветровеющим  к  песнеянкам
босиком  я  лечу  солнцеалеющгм,  таю  нежно  снежный  ком».  И  даже
позже,  уже  в  первые  годы  Октября,  в  дни  НЭП’а,  поэт  возвращается,
нс  совсем  ясно  представляя  себе  смысл  происходящего,  к  утвержде¬
ниям  о  том,  что  «искусство  жизни—карусель,  блйстайность  над  глиором
~й  словозвонная  бесцель,  и  надо-  быть  жонглером».  Однако  подлинная
горячая  любовь  к  жизни,  к  социалистической  Родине,  ощущение
 141

могущества  и  правды  того  нового,  что  принесла  с  собой  Октябрьская,
революция,  все  больше,  все  крепче  и  окончательно  уводят  Каменского-
01  -апологрш  «словозвонной  бесцели»  к  совершенно  реальному,  поэти¬
чески  пережитому  и  осмысленному  восприятию  мира  и  общества,
причем  на  этом  пути  он  не  растерял  ни  своего  восторженного  отноше¬
ния  к  жизни,  ни  ярких  красок  своей  поэзии.  Каменский  прочно  стано¬
вится  на  путь  социалистического  реализма.
 Однако  даже  в  то  время,  когда  поэт  еще  писал  о  своем  пути,  как^
«пути  беспутном»,  он  уже  написал  первую  свою  значительную  поэму
«Стенька  Разин».  И  уже  выход  в  свет  «Стеньки  Разина»  (впослед¬
ствии  после  переработки  —«Степана  Разина»)  определил  основную  струю
в  творчестве  Каменского  —воспевание  духа  вольности,  народного  бун¬
тарства,  борьбы  за  «волю  народную»,  за  построение  настоящей,  счаст¬
ливой,  радостной,  «ядренущей»  жизни.  Недаром  одну  на  своих  автобио¬
графических  книг  он  назвал  «Путь  энтузиаста».  Каменский,  действи¬
тельно,  'энтузиаст  творчества,  энтузиаст  советской  жизни,  энтузиаст
строительства  нового  общества!,  вечно  взволнованный,  неугомонный,
постоянно  стремящийся  вперед,  жизнерадостный  и  бодрый,  увлекаю¬
щий  этой  своей  жизнерадостностью  и  бодростью,  заражающий  ею  чита^
теля  и*  слушателя  (слушателя  потому,  что  Каменский—один  из  создате¬
лей  русского  слухового  стиха,  стиха,  который  надо  произносить
громко,  который  надо  слушать  больше,  чем  читать  про  себя).  Поэзия
Каменского  исключительно  эмоциональна  и  лирична  в  широкой  смысле
этого'слова.  Даже  в  таких,  казалось  бы,  эпических  произведениях,  как
«Степан  Разин»,  «Емельян  Пугачев»,  «Иван  Болотников»,  «Ермак
Тимофеевич»,,  он  глубоко  лиричен.  И  в  образах,  созданных  им,  инте¬
ресных  и  .  живописно-красочных,  не  столько  исторической  достовер¬
ности,  сколько  поэтического  вдохновения,  вкладывающего  и  в  уста
героев,  и  в  описательные  места  поэм  авторские  эмоции,  авторские
переживания,  соответствующие  авторскому  же  представлению  ’  о  духе
и  характере  народного  бунтарства—стихия  крестьянской  вольницы,
стихия  крестьянского  восстания  именно  наиболее  близка  характеру
самого  поэта,  и  ее-то  он  больше  всего  и  выражает  в  крупных  своих
поэтических  произведениях.  Эта  тема  звучит  в  великолепное
«Сарынь  на  кичку»  из  «Степана  Разина»:
 Сарынь  на  кичку,
 Ядреный  лапоть!
 *Чеши  затылок
у  ^подлеца.
 Зачнем
-С  низовья
 Хватать, 	!
 Царапать 	}
 И  шкуру  драть,
 Пар^7  с  купца!
 Сарынь  Ha  кичку!
 Кистень  за  пояс, 	4
 В  башке  зудит
Разгул  до  дна.
 142

Свисти!
 Глуши!
 'Зевай!
 Раздайся!
 Слепая  стерва,
 Не  попадайся!  Вва!
 Эта  тема  так  же  сильно  звучит  в  «Емельяне  Пугачеве».
 Эх,  широки  дворянские  окрестности.
 Идет  мужицкая  гроза.
 Нам  довольно  крест  нести.
 Жги, 	'
 Бунтуйся,
 Бей,
 Кромсай.
 Эй,  люд!
 Бабы!
 ' 	Дети!
 Крепостные!
 Деревенские!
 Лесные!  v 	.
 Весь  обиженный  народ,
 Собирайся  в  злой*  поход!
 Шуми!
 Галди!
 Надо  в  матушку—Рассеюшку
Насовать  нам  пугачей,
 Чтоб  крестьянскую  затеюшку  ч
Разуважить  пошибчей!
 Едва  ли  не  лучшим  произведением  Каменского  'является  именно
жоэма  «Емельян  Пугачев».  Она  исключительно  народна  по  содержанию.
Она  песенна  по  форме.  Она  красочка  своими  образами.  Она  тонко
нередает  стихию  народного,  притом  уральского,  главным  образом,
говора,  так  как  теснейпшм  образом  связана  именно  с  Уралом  —с  еге
жриродой,  людьми,  его  исконным  свободолюбием  и  любовью  уральцев
к  своей  Родине.  И  она  с  наибольшей  силой  выражает  дух  буйной  на¬
родной  вольницы,  жажды  и  стремления  к  освобождению  от  тяжких
нут  помещичьего  гнета  в  чеканных  и  поэтических  строках.
 Каменский  вкладывает  в  уста  Пугачеву  такое  обращение  к  народу,'
такую  программную  речь:
 Господи,
 Благослови  -  н-а  возню, 	у
 На  помещичью  резню.
 Русь  босая,
 Голодная  рвань,
 Не.  люди  —овечки.
 Рвань—человечки,
 Голь  без  клыков.
 %
 А  я  эту  Русь 	'
 Люто  берусь
 Переделать  в  волков. 	'  '
 143

Я  ведь  таков,  ,
 Из  таковских  буян,
 , 	Из  донских  казаков  —
 Пугачев  Емельян.
 И  согласно  этому  представлению  о  Пугачеве  создается  в  ноэме
и  весь  образ  Пугачева  —человек^  сильной  воли,  большой  любви
ко  всему  обиженному  народу  и  крутого  нрава  по  отношению  к  еге
злодеям.
 И  потому-то  в  главе  «Свадьба»,  одной  из  наиболее  ярких  'во  всей
поэме,  Пугачев  в  слове  к  гостям  так  определяет  свою  задачу:
 —  Грей  коня!
 Бардадым!
 По  земле  —огонь  да  дым.
 .А  нам
 Жарко  на  огне
Свадьбу
 Править  на  коне.
 Пир  —сегодня,
 Завтра—кровь.
 Катька  —  сводня
Хмурит  бровь:
 Разбунтовались
 Казаки,
 Рудокопы,
 Мужики.
 Катька,
 Глядь-ко:
 Паренье— 	4
 Стало
Черным
Воронье.
 Над  престолом
Каркают,—
 Заклюют  вориху.
 Ох,  господи,
 Благослови  цариху
Дубиной  по  лбу!
 Тема  общая  «Степану  Разину»  и  «Емельяну  Пугачеву»  звучит
в  поэме  «Иван  Болотников».  Это  —стихия  крестьянского  восстания,
по  Каменскому;  малоорганизованного,  держащегося  на  вождях
вольницы.
 И  это  с  одной  стороны,  а,  с  другой  стороны  —страстная  любовь
к  родному  краю,  а  через  него  и  к  Редине.  Эта  любовь  к  Родине  лока¬
лизуется  у  Каменско'го  в  любви  к  Уралу,  к  Каме,  но  от  этого  она
не  становится  «местнической»,  «областнической».  Урал,  Кама  восприни¬
маются  в  его  стихах,  как  огромные,  светлые  жизнерадостные  крзя  —
еимволы  родной  страны,  Советского  Союза,  России.  Каме  и  Уралу
посвящено  и  значительное  количество  стихов.  Это  —  «Камушка»,
«Поэма  .о  Каме»,  «Урал»,  «Встреча  с  миром»,  «Камстрой»,  «Медвежий  ров».
 144

•ЗСще  в  далеком  детстве,  говорит  поэт  в  своей  «Поэме  о  Каме»,
 Полюбил  я  Каму,
 Полюбил  крутые  лесные  берега
И  с  тех  пор  в  _  лугах  приветствий
Мой  привет
Тебе,  красавица-река.
 Не  знаю,  сколько  лет
На  свете  мне  прожить  дано,
 Но  не  забуду  я  одно  —
 Давно  хочу  признаться  в  этом
Кама,  Кама,  Камушка,
 Не  зн'аю,  право,  сам  уж  как;,
 Сделала  меня  поэтом».
 От  стихийного  воспевания  любви  к  природе,  лесу,  травинке,
«цветинке»,  «журчейку»,  как  любит  говорить  Каменский,  он,  как
упоминалось  выше,  в  последние  годы,,  все  больше  переходит  к  воспева-
 , 	& 	i
 нию  человеческого'  труда,  труда  советского  человека,  переделывающего
мир  на  благо  и  счастье  всего  человечества.  •
 В  поэме  «Юность  советская»,  посвященной  двадцатилетию  Октября,
есть  такие  строки:
 Товарищи!
 Ах,  милые!
 Сколь  горд
 наш  звонкий  след!
 Друзья  мои,  «
 весенние! 	. 	.
 Нам  только  двадцать  лет!
 А  мы  уж 	' 	1
 всю  страну  любви
 покрыли  новизной, 	t 	у
 и  весь  Союз,
 как  май,  обвит
 цветами  и  весной. 	*
 И  мы,  кому
 довольно  много  зим,
летим  вразлет,
 и  наш  порыв
 ничем  неотразим.
 Пример  я  сам:
 полсотни  мне,
но  я  чертовски  юн.
 Сверкая  в  трепетном  огне,  *
верчусь,  как  малый  вьюн. 	ч
 Сюда,  туда,
 Забот  полно
 и  надо  все  успеть,
и  ради  милого  труда
успеть  и  песню  спеть.
 г
 I
 ю
 145

И  я  пою,  -
 а  дел  кругом,
 ну,  пря^о—целый  воз! 	(
 В  этих  строках  —весь  Каменский'  с  его  молодостью  духа,  неугомон¬
ностью,  любовью  к  Родине,  к  природе,  к  людям  советским,  может  быть,
с  несколько  абстрактным  .воспеванием  труда,  с  горячей,  звонкой,  призыв¬
ной  песенкой  строкой  стиха.
 Но  наиболее  сильные  стороны  его  творчества  —именно  в  изображении
природы,  ее  красоты,  благотворного  влияния  на  человека,  общения
е  ней.  И  менее  удачны  его  рассуждения  о  переделке  мира,  в  которых
он  часто,  становясь  публицистичным,  переходит  на  язык  риторики,
не  свойственный  ему  и  далеко  не  столь  убедительный,  как,  напри¬
мер,  язык  «Поэмы  о  Каме».
 В  поэме  «Медвежий  ров»  Каменский  показывает  переделку  деревни,
стоящей  в  «лесу  леснущем,  лесовущем,  лесу  лихом»,  оторванной
от  жизни,  темной  и  забитой,  в  новую  колхозную  культурную  деревню.
В  поэме  «Колхозная  честь»  разрабатывается  тема  полнокровия  и
радости  колхозного  бытия.  В  романе  в  стихах  «Могущество»  поэт  пока¬
зывает  превращение  уральского  парня*  Жулана  в  смелого  ,  и  реши¬
тельного 	летчика,  готового 	на  любой  подвиг  во  имя  счастья
 Родины.
 Естественно,  что  любовь  к  родной  стране  вызвала  в  дни  Отечест¬
венной  войны  горячие  строки  стихов—призывов  Каменского: 	,
 Сталин  с  нами  и  в  нас  —
 Не  оставит  нас  счастье
В  этот  грозный,
 Решающий  час.
 ;  Не  оставит  нас  дружбе
 Богатырского  братства
И  победу  нам  даст.
 Четверть  века
 Советская  Родина  здравствует
И  грядущий  каш  путь  I
Торжеством  наполняет
Закаленную,,  грудь.
 Опрокинет  врага
Красной  Армии  сталь.
 Не  изменит  рука, 	,
 И  ясна  наша  даль.
 Это  обращение  в  даль,  в  будущее—характерная,  никогда  не  оста-,
вляющая  Каменского  черта,  которую  приобрел  он  за  советский  период
своего  ,большого  творческого  пути...
 Последней  крупной  незаконченной  еще  работой  Каменского  (если  от¬
бросить  неудавшуюся,  схематичную  и  примитивную  поэму  «Партизаны»,1
написанную  в  дни  войны)  является  «Ермак  Тимофеевич»—драматическая,
поэма  (излюбленная  форма  Каме'нского),  вновь  возвращающая  поэта  К
'  близкой  ему  -теме—теме  народного  героя.  И1  здесь  вновь  блестят  и  играют
чудесный  обра^  и  чудесное  слово  поэта,  вновь  находятся  яркие  образы
и  слова  для  изображения  русского  богатыря-героя,  прославляющего
свою  Родину.
 146

Творчество  Каменского  многообразно.  Помимо  большого  количестве
мелких  стихов  (особенно  '  в-  ‘первый  период  творчества  —в  сборниках
«Танго  .  -с  коровами»  —1914,  «Девушки  босиком»  —1916,  «Звучаль
веснянки»  —1918),.  стихов  о  Закавказья,  помимо  упоминавшихся  уже
четырех  его  крупных  поэм  о  народных  героях,  помимо  це/шго  ряда'
поэм  об  Урале  и  Каме,  о  советской  Родине,  Каменский  дал  ряд  прозаи¬
ческих  произведений.  Первой  вышедшей  в.  свет  его  книгой  был  лирико¬
созерцательный  роман  «Землянка»  (1911).  Кроме  того,  он  написал
роман.  «Стенька  Разин»,  *  роман  «Пушкин  и  Дантес».  Erd  перу  принад¬
лежит  первая  советская  агитационно-производственная  пьеса^  «Паро-
водная  обедня»,  первая  советская  историко-революционная  пьеса  «Разин».
Им  написан  целый  ряд  других  пьес:  «Ставка 	на  бессмертие»,
 «Емельян  Пугачев»,  «Козий  загон»,  «Селькор», 	приключенческая
 повесть  «27  приключений  Хорта  Джойса»  и  т.  д.  Уже  в  дни  Отече¬
ственной  войны  Каменским  создано  высокое  по  литературному  мастер¬
ству  либретто  оперы  «Емельян  Пугачев».  Часто  обращался  Каменский
и  к  литературно-биографическому  и  автобиографическому  жанру.  Таковы:
«Биография  футуриста»,  «Путь  энтузиаста»,  «Жизнь  с  Маяковским».
В  последнем  произведении  много  любопытного  фактического  материала
о  периоде  зарождения  футуризма  в  России,  о  Маяковском  кервог*
периода  творчества.
 Однако  основным  жанром  творчества  Каменского  является,  конечно,
поэзия.  В  ней  с  наибольшей  силой  сказывается  его  яркий’  талант,
в  ней  ом  наиболее  красочен,  интересен,  самобытен.
 III.
 В  начале  своей  поэтической  деятельности  Каменский  в  футуристи¬
ческом  раже  борьбы  с  засильем  символизма,  мистицизма,  декадемт-
щины,  воцарившихся  в  поэзи  в  г  результате  послереволюционной,
реакции,  ^отрицал  вместе  с  другими  футуристами  всю  старую  поэзию
.начисто.  Эпиграфом  к  ранней  книге  своих  стихов  «Девушки  босиком»
он  поставил  уже  приведенные  мною  слова:  «Поэзия  —  Праздник  Бракосо¬
четания  Слов».  Оц  доходил  до  утверждения  ненужности  содержания,
пытался  создавать  произведения  без  содержания  (известная  в  свое
время  «Цувамма»,  позже—написанный  ужр  как  поэтико-музыкальное
упражнение  «Жонглер»).  Однако  фактически  все  эти  утверждения
вели  лишь  к  тому,  что  Каменский  с  огромным  упорством  работал  над
формой  стиха,  йад  словом,  над  era  звучанием,  добивался  наибольшей
выразительности,  музыкальности,  \  песенности.  Ибо  сам  он  уже
в  «Стеньке  Разине»  (1912  г.),  не  говоря  о  дальнейших  произведениях,
утвердил  содержание,  целеустремленность,  жизненность  своего  поэти¬
ческого  творцествд-
 В  работе  над  формой,  над  словом  достиг*  ои  весьма  круп¬
ных  успехов.  'Каменский  любит  слово,  любит  русскую  речь,  осо¬
бенно  песенную,  превосходно  знает  уральский  говор,  так  широко
используемый  им.  Он  не  боится  свободного  обращения  со  словом,
порою  с  грамматикой,  он  создает  много  новых  слов,  легко  восприни¬
маемых  и  ^легко  укладывающихся  в  его  песенный,  часто  сказовый
 CTI
 V
 гиль.  Слово  его—звучное,  ясное,  сверкающее  многогранностью  и  бло-
 147

о.тящее.  Слово  его  должно  читаться  громко.  Каменский—  один  из  созда¬
телей  русского  слухового,  песенного  стиха.  Отсюда  —бесконечная  потреб¬
ность  его  в  общении  не  столько  с  читателем,  сколько  со  слушателем,
отсюда  —его  постоянные,  неугомонные  поездки  по  стране  с  бесконеч¬
ными  выступлениями  перед  слушающей  аудиторией.
 (  *
 ★
 Своеобразное  место  занимает  поэт  Каменский  в  русской  поэзии.
Истоком  его  творчества  является,  несомненно,  русское  народное
искусство,  и  не  только  песенное,  стихотворное,  но  и  изобразительное,
от  которого  тянутся  нити  к  живописности,  красочности  языка  его
поэзии.  Творчество  его  народно  по  содержанию  своему.  Оно  служит
верную  службу  советскому  народу,  начиная  с  первого  дня  создания
советской  власти.  Интересно  отметить,  что,  по  свидетельству  Луначар¬
ского,  Василий  Каменский  «стал  известен  и  Владимиру  Ильичу,  кото¬
рому  его  поэзрш  нравилась,  хотя,  как  известно,  вообще  к  «гражданам
будетлянам»  (так  звали  себ£  одно  время  футуристы.—  С.  Г.)  Ленин
относился  критически...».  С  большим  сожалением  можно  повторить
то,  что  говорил  о  Каменском  еще  в  1933  году,  в  связи  с  25-летием  его
литературной  деятельности,  А.  В.  Луначарский;  «Никак  нельзя  сказать,
чтобы  он  не  быЛ  оценен.  Но  достаточно  ли  он  оценен?  Достаточно
ли  понято,  какого  веселого,  талантливого,  яркого,  громозвучного
друга-певда  имеет  в!  нем  наша  страна,  какого  даровитого,  бодрого,
в  даль  зовущего  песельника  перед  рядами  нашей  общетрудовой  армии
имеет  она  в  этом  своем  сыне?».  На  этот  вопрос  можно  ответить  даже
и  сейчас:  «Нет,  недостаточно!»  Недостаточно  еще  поняты  значение
и  сила  творчества  этого  большого  поэта.
 В  сво.ем  недавнем  письме  к  автору  этого  очерка  ''Василий  Василье¬
вич  Каменский,  будучи  в  тяжелом  состоянии  после  трудно  перенесен¬
ной  операции,  но  оставаясь  верным  своей  жизнедеятельной  поэтиче¬
ской  натуре,  писал:  «Коренной  сын  Урала  и  Камы,  я  всегда  в  творче¬
стве  стремился  к  утверждению  нашей  новой,  сталинской  жизни,
оправленной  в  золото  любви  к  родимому  краю,  к  великой  Родине.
И  всегда  был  энтузиастом-патриотом,  жизнерадостным  поэтом  СССР
и  таким  останусь  до  конца».
 Думается,  что  эта  удачная  автохарактеристика  исчерпывающе
определяет  место  Василия  Каменского  в  светской  поэзии.

vvv*>
 А.  САВИНОВ
 Две  выставки
 Урал  и  Предуралье  вдохновили  многих  мастеров  русского  искусства
на  создание  художественных  произведений  в  живописи  и  графике.  До¬
статочно  назвать  крупнейших  представителей  русского  пейзажа  —
Ап.  Васнецова  и,  в  особенности,  И.  Шишкина.  Уроженец  Елабуги,  он
неоднократно  с  любовью  изображал  в  своих  картинах  и  гравюрах  пол¬
новодную  Каму,  леса  ее  возвышенных  берегов.  «кюрабельная  роща»  —
последняя  и  одна  из  лучших  картин  Шишкина—передает  вид  близ  Ела¬
буги  (как  это  помечено  самим  художником  на  подготовительном
рисунке).  Один  из  значительнейших  мастеров  русского  реалистического
искусства  В.  Г.  Перов  ездил  на  Урал  за  этюдами  для  своей  картины
«Пугачев».
 Советские  художники  изображали  Урал  во  многих  своих  произведе¬
ниях—его  горы,  лесач-|1  реки,  его  людей  и  его  выросшую  промышлен¬
ность.
 Но  если  Урал  послужил  темой  для  произведений  мастеров  русского
искусства,  то  не  менее  существенно  для  искусства  наличие  собственной
традиции  художественной  жизни  Урала.
 Уже  в  древние  времена  на  его  территории  сложились  особые  формы
орнаментации,  определяемые  понятием  «пермского  зверинбго  стиля».
В  XVI  —XVIII  веках  родились  многочисленные  произведения  так  назы¬
ваемой  «пермской  деревянной  скульптуры»,  меняющие  обычные  пред¬
ставления  о  развитии  скульптуры  в  России  только  в  послепетровскую
пору.  Эти  произведения  были  созданы  мастерами  из  народа,  (оставши¬
мися  в  большинстве  анонимными),  жившими  на  западном  Урале.
В  деревянной  архитектурной  резьбе,  на  домах  городов  Молотова,  Сверд¬
ловска,  Соликамска  и  других  встречается  ряд  старинных  народных
мотивов,  переплетающихся  с  воздействиями  общеевропейских  стилей.
Замечательным  памятником  декоративного  мастерства,  оставляющим
незабываемое  впечатление,  является  огромный,  сложно-орнаментирован¬
ный,  мерцающий  старой  позолотой  иконостас  бывшего  Пыскорского
монастыря  (вторая  четверть  XVIII  века).
 Уральские  камни  мягких  и  твердых  пород  получили  новую  жизнь
в  золотых  руках  мастеров  камнерезного  художества,  слава  которого
была  бережно  сохранена  на  Урале  в  народных  сказах.  Эти  мастера  соз¬
дали  чудесные  изделия—от  небольших  фигурок  зверей,  от  табакерок
и  до  колоссальных  тысячепудовых  ваз,  поныне  украшающих  залы  Госу¬
дарственного  Эрмитажа  в  Ленинграде,  дворцов  и  музеев  Европы.
 149

На  Урале  в  XIX  веке  достигла  совершенства  художественная  обра¬
ботка  металла.  Широко  .известны  каслинское  литье,  Златоустовская
сталь.  Здесь  же  в  более  раннее  время  отложилась  особая  группа  «стро¬
гановских  писем»  иконописания,  еще  мало  изученная,  ко  явно  способ¬
ная  уточнить  установившиеся  представления  об  особенностях  русского
изобразительного  искусства  XVII  века.
 Нельзя  не  указать  также  на  отражение  в  архитектуре  Урала  прин¬
ципов  классицизма,  зелггкого  мирового  стиля,  завершавшего  свое  раз¬
витие  з  России  л  именно  в  ней  давшего  в  начале-  XIX  Столетия  свои
последние  высшие  достижения.  На  Урале  воздействия  классицизма
определил*!  стиль  ряда  заводских  строений,  отдельных  зданий  г.  Моло¬
това  (дом  на  углу  улиц  К.  Маркса  и  Луначарского,  деревянная  беседка—
ротонда  'в  Городском  саду,  здание  Молотовской  художественной  галле-
реи.  и  др.)  и  полных  очарования  архитектурных  ансамблей  некоторых
улиц  старого  Свердловска.  Можно  (ставить  вопрос  о  существовании
своеобразного  «уральского  классицизма»,  «уральского  ампира».  Еще  бо¬
лее  ценны  архитектурные  комплексы  XVII  века  старых  уральских
городов  (Соликамска  к  др.)  и  отдельные  здания  той  же  эпохи,  как
каменные  (строгановские  дома),  так  и  менее  сохранившиеся  деревян¬
ные. 	‘ 	,
 Мы  только  называем  некоторые  из  проявлений  издавней  художе¬
ственной  культуры  Урала.  Первые  шаги  к  научному  освоению  её  уже
сделаны  культурными  силами  самого  же  -  Урала.  При  этом
интерес  к  историческому  исследованию  тесно  соприкасается  со
стремление^  способствовать  подъему  исконных  уральских  народно-
художественных  ремесл.  (литья,  граненья,  всех  видов  резьбы)
и  со  стремлением  поставить  профессиональное  художественное  творче¬
ство  на  высоту,  достойную  роли  Урала  в  событиях  нащеро  времени.
Большая  работа  в  этой  области  предстрит  самим  художникам.  Ояи
имеют  достойных  предшественников—Урал  дал  их  немало^  русскому
искусству..  Отсюда  родом  были  знаменитый  архитектор  и  живописец
 A. 	Вбронихин,  гравер  А.  Пигцалкин,  живописцы  братья  Сведомские,
 B. 	П.  Верещагин  и  его  братья  (Молотовская  область),  А.  Корзухин
(Свердлове?:),  Ф.  Бронников  (Шадринск),  лауреат  Сталинской  премии
М.  Нестеров  (Уфа)  и  другие.  Энтузиастом  края  был  А.  Денисов-Ураль¬
ский,  не  только  писавший  его  пейзажи,  но  и  прямо  пропагандирова¬
вший  уральский  резкой  камень.  Здесь  же  выросли  в  течение  XXX  и  на¬
чала  XX,  века  и  работали  многочисленные  местные  художники.
 За  годы  велйкой  Отечествен?юй  войны  роль  городов  Урала,  к?ж  цент¬
ров  советской  художественной  культуры,  возросла  и  стала  вполне  очевид¬
ной,  С  общим  подъемом  патриотического  чувства  цозрос  и  обострился
интерес  к  художественной  жизни  своего  края.  Общественность  города
Молотова  имела  возможность  ознакомиться  с  некоторыми  основными  ее
проявлениями  в  прошлом  и  с  творческой  деятельностью  молотовских
художников  за  время  войны  на  выставке:  «Ур^л  в  изобразительном
искусстве»,  открытой  в  июне  1943  года. 	'
 Выставка  не  имела,  целью  до  конца  раскрыть  'свою  тему.  Многие
памятники—пермская  деревянная  скульптура^  археологические  находки,
«строгановские  письма»,  «архитектурные  материалы—экспонированы  ие
были.  Однако  и  представленные  на  этой  выставке  произведения  жива-
 т

писи,  графики,  скульптуры,  резного  камня  и  литья  от  середины
XVIII  века  до  наших  дней  продемонстрировали  увлекательный  и  худо¬
жественно-значимый  материал.
 В  историческом  разделе  выставки  следует  отметить  гравюры  по
рисункам  М.  Макаева  (виды  Верхотурья  и  Туринска  середины
XVIII  века),  литографии  для  альбома:  «Путешествие  по  Уралу
 A. 	П.  Купфера  1833  года»  и  особенно  виды  Полазнинского  завода
и  города  Перми  (первой  половины  XIX  столетия).  Неизвестные  авторы
эчтих  двух  картин  обладали  не  блестящим,  но  устоявшимся  и  по-своему
крепким  мастерством.
 Среди  позднейших  работ  Н.  Фокина,  Л.  Туржанского  (пейзажи),
 B. 	Плотникова  (виды  архитектуры  Соликамску),  пермских  живописцев
А.  Шанина,  А.  Зеленина,  И.  Топоркова  особое  место  заняла  большая
картина  А.  Денисова-Уральского  «Лесной  пожар»,  давно  пользующаяся
известностью!  Действительно*  художник  не  без  успеха  сделал  в  ней
попытку  передать  в  монументальных  формах  величественное  зрелище
борьбы  стихийных  сил.
 Подлинно  поучителен  пример  использования  Денисовым-Уральским
цветных  пород  камня  в  аллегорических  фигурах  держав,  участвовавших
в  мировой  войне  1914  —  1918  годов;  Британия—гордый'  морской  лев,  Сер-
.  бия—решительно 	поднявший, 	иглы  еж,  и 	другие  выигрывают
 в  своей  выразительности,;  благодаря  умелому  применению
переливающихся 	яркими  ^  красками  или 	тонкими 	оттенками
 сочетаний  .  обсидиана,  розового  .  кварца,  лазурита,  красной
яшмы,  малахита 	и  многих 	иных  камней. 	Германию 	Денисов-
 Уральский  изобразил  в  фигурах  свиньи  в  каске,  удирающей  с  награб¬
ленным  добром,  и  Вильгельма  II,  забравшегося  в  мечтах  о  мировом
господстве  ка  высокий  пьедестал,  на  ступенях  которого  его  сапоги  оста¬
вили  кровавые  следы.  Фигурами  Денисова-Уральского  если  не  решен,
го  поставлен  интересный  вопрос  о  политической  аллегории  и.  сатире
в  реалистически-трактованной  малой  скульптуре.
 Выдающееся  техническое  уменье  и  художественный  вкус  должны
быть  отмечены  в  литье  мастеров  Каслей,  передают  ли  они  в  чугуне
модели  других  скульпторов  или  ищут  оригинальных  решений.
 На  выставку 	не  были  у 	привлечены  замечательные 	картины
 Худоярова,  изобразившего  (в  первой  половине  прошлого  века)
не  только  общие  виды  цехов  Нижне-ТагильскРго  завода,  но  и
работы  в  них.  Его  производственные  сцены,  весьма  обстоятельно  пока¬
занные,  как  бьг  перекликаются  через  десятилетия  с  полотнами  масте¬
ров  советского  искусства,  неоднократно  обращавшихся  к  производствен¬
ным  процессам,  к  внутренним  и  наружным  видам  гигантов  сталинского
Урала  и  к  его  людям.  На  выставке  были  представлены  произведения
этого  рода,  относящиеся  к  30-м  годам  текущего  столетия  и  образовавшие
как  бы  «историческую  секцию»  уральских  индустриальных  мотивов
в  советском  искусстве.  Такая  же  «историческая  секция»  имелась
и  в  группе  пейзажных  работ,  отразивших  увлечение  художников  еще
нетронутой  человеком  могучей  природой  Урала.
 Великая  Отечественная  война  внесла  значительные?  изменения  во
всю  художественную  жизнь  Урала.  В  творчестве  художников  большое
место  заняла  проблема  наглядной  агитации,  работа  над  агитплакатами,

которые  были  представлены  на  выставке  в  произведениях  работавших
в  г.  Молотове  лауреатов  Сталинской  премии  Б.  Иогансона  и  М.  Черем-
кых, 	Н. 	Кашиной,  А.  Носкова, 	П.  Оборина, 	А.  Пейсаховича,
 И.  РоссикЯ',  В.  Чегодар(а  и  других  (г,  MoiaS^tob),.  С.  А^ливанкина,  В..  Говор¬
кова, 	Г. 	Ляхина  (г.  Свердловск).  Но  наше 	время  требует
 работы  не  только  над  плакатом,  но  и  над  картиной.  Совет¬
ский 	патриот  хочет  видеть 	законченное, 	воодушевляющее
 произведение  большого  стиля,  утверждающее  любовь  к  Родине,
х  многовековой  культуре  русского  народа,  воспитывающее  волю
к  борьбе,  увековечивающее  величие  боевых  и  трудовых  подвигов.
 '  В  нашем  искусстве  возросло  внимание  к  картине,  к  портрету,  к  образу
человека  в  них.  Поэтому  законное  место  на  выставке  заняли  портреты
.  крупнейших  деятелей  науки  и  искусства  г.  Молотова:  заслуженного
деятеля  науки,  орденоносца  профессора  В.  Парина,  профессора
В.  Кондакова  (работы  лауреата  Сталинской  премии,  народного  худож¬
ника 	Б. 	Иогансона,  1943 	г.),  писателей  г.  Молотова  и  творческих
 .работников  Ленинградского  ордена  Ленина  Государственного  театра
оперы  и  балета»  им.  С.  М.  Кирова  (в  мастерских  рисунках  В.  Оболен¬
ского,  1942  и  1943  гг.),  а  также  портреты  ряда  шахтеров  и  колхозников,
исполненные  молотовскими  художниками  в  порядке  подготовки
к  межобластной  выставке:  «Урал—кузница  советского  оружия».
Эти  этюды,  эскизы,  рисунки  явились  не  плодом  отвлеченного  сочини¬
тельства,  но  близкого  знакомства  художника  с  заводами,  шахтами,
колхозами.  ЧусовЬкие  домны,  цеха  Чермозского  завода,  шахты  Губахй,
мартены  Лысьвы,  сборные  авиамоторов  или  пушек  обогатили  худож-х
s  ников  не  только  новыми  темами  и  материалами,  но  и  примером
неустанного  и  плодотворного  труда  на  благо  Родины.
 Выставка  1944  года:  «Урал—кузница  советского  оружия»  была  орга¬
низована  по  решению  Правительства  РСФСР  и  демонстрировалась
в  Свердловске  и  Н  -Тагиле.  Само  наяшуенование  этой  выставки  говорит
е  почетности  творческих  заданий  и  об  их  значительности.  К  участию
были  привлечены  художники  Свердловска,  Молотова,  Челябинска
и  Москвы.  Выставку  в  полной  мере  можно  расценивать  не
только,  как  праздник  искусства  на  Урале,  но  и  как  заметное
явление  в  масштабах  советского  искусства  вообще.  Знакомство  с  ней
убеждает  нас  в  том,  что  к  ее  участникам  можно  вполне  подходить
е  серьезными  требованиями  в  свете  задач,  решаемый  ныйе  вреи
советским  изобразительным  искусством.  Это  не  значит,  разумеется,
что  выставка  является  для  уральских  художников  завершением  всех
исканий:  очень  многое  еще  впереди,  ко  многому  еще  следует  гото¬
виться.  Она—один  из  этапов  на  большом  и  сложном  пути.
 Этот  путь  начинается  в  прошлом  —в  историческом  разделе  пока¬
заны  произведения  первой  половины  XIX  века.  Среди  них  привлекает
«Вид  завода  Чермоз»  1835  года,  не  только  любовно  передающий  здания
завода  и  прилегаюгцего  к  нему  поселка  с.  его  огородами  и  с  отдель¬
ными  фигурами  жителей,  но  и  оживленный  передачей  погожего  лет¬
него  дня.  Имя  И.  Полякова,  автора  этого  красивого,  панорамно-развер¬
нутого  вида,  было  впервые  установлено  только  при  подготовке  картины
к  выставке—художник  явно  заслуживает  изучения  и  поисков  других  егс^
произведений.  Несколько  позднее  написаны  картины  Худоярова*

воссоздающие  сцены  труда  на  Нижне-Тагильском  заводе  сто  лет  назад
и  йри  этом  свидетельствующие  о  высоком  уровне  своеобразного
мастерства  крепостных  живописцев  старого  Урала.
 Рядом  мастерских  работ  представлено  каслинское  чугунное  литье
XIX  века—область,  требующая  возрождения.  О  том,  что  оно  возможно,
убедительно  говорят  произведения  камнерезного  искусства  наших
дней  —изделия,  подготовленные  к  выставке  заводом  треста  «Русские
самоцветы»,  Павловской  камнерезной  артелью,  мастерами  Березовскз.
 Ряд  произведений  предреволюционной  поры,  знакомых  по  молотов-
ской  выставке,  пополнен  экспонатами  художников  Свердловска,  уча¬
ствующих  также  и  в  основном  разделе  выставки.  Ср^ди  маститых  пред¬
ставителей  живописи  Свердловска  выделяются  И.  Слюсарев,  посвяти^*
вший  себя  пейзажам  Урала,  и  заслуженный  деятель  искусств
ГО.  Бершадский,  выступивший  с  сюитой  портретов.  Бершадский
во  многом  продолжает  традиции  русской  портретной  живописи  XIX
века  с  ее  уважением  к  человеку  и  вниманием  к  его  внутреннему
миру,  продолжает  славные  традиции  реалистического  и  подлинно
гуманистического  искусства.  Это  больше  всего  относится  к  портретам
лауреатов  Сталинской  премии—писателя  П.  Бажова  и  академика
Л.  Шевякова.  Большое  сходство,  внутренняя,  но  различная  значи¬
тельность  обоих,  характерность  их  поз,  тактично  отмеченные  аксес¬
суары  (цветы  у  Бажова,  книги  у  Шевякова)  '  Способствуют  создайию
содержательных  образов.  Им  отвечает  удачно  найденное  колористиче¬
ское  решение:  мягкие,  дымчатые  тона  в  портрете  Бажова,  гамма
коричневых,  как  бы  «сосредоточенно-деловых»  тонов  в  портрете
Шевякова'.  Оба  портрета,  как  и  пейзажи  И.  Слюсарева,  были  премиро¬
ваны  Управлением  по  делам  искусств  при  СЯК'  РСФСР.  Слюсарев,
прошедший  через  Бездействие  своего  учителя  Л.  Туржанского
и  в  течение  ряда  лет  работающий  с  натуры,  воспитал  в  себе  привлека¬
тельное  и  искреннее  чувство  природы.  Теперь  перед  художником
стоит  задача  воплотить  свой  опыт  пейзажиста  не  только  в  отдельных
наблюдениях  и  этюдах,  но  и  в  обобщающих  композициях,  в  картинах.
 Работа  над  образом,  над  картиной,  как  синтезирующей  формой
изобразительного  искусства,  в  которой  творчество  художника  раскры¬
вается  с  наибольшей  глубиной,  стоит  и  перед  другими  участниками
выставки.  В  портрете  это  связано  с  исканием  не  «нейтрального
позирования»,  но  выявления  общественной,  Производственной  значи¬
мости  изображаемого.  К  такому  «представительному»  портрету,
к  прославлению  человека  героического  труда  в  известной  мере  при¬
близился  Г.  Мелентьев  в  портрете  сталевара-орденоносца  Н.  Базетова.
К  сожалению,  красочные  рефлексы  и  сложность  освещения  нарушают
четкость  форм  лица  и  мешают  полноте  восприятия  портрета.  В  мень¬
шей  мере  удался  А.  Давыдову  композиционный  портрет  конюха
Т..  Алимпиева,  возможно,  отличающийся  сходством,  но  не  позволяю¬
щий  узнать  знатного)  человека  и  патриота  под  маской  хмурого  нелюдима.
 -  Положительной  стороной  большинства  портретов  является
стремление  передать  в  них  не  только  внешнее  сходство,  ной  раскрыть
психологический  строй  человека.  Вдумчивый  психологизм  отличает
обе  работы  А.  Бершадской;  прекрасный  портрет  лауреата  Сталинской
премии  балерины  Г.  Улановой,  написанный  В.  Орешниковым,  портрет¬
 153;

ные  рисунки  В.  Оболенского  и  Ю.  Браудо,  портреты  Т.  Партиной.
Последним  недостает  однако  точности  анатомического  построения
(что  является  опасностью  не  только  для  одной  Партиной),  новизны
и  изобретательности:  они,  как  и  некоторые  другие  портреты,  кажутся
много  раз  виденными.  Среди  скульптур  замечательной  жизненностью
отличается  бюст  сталевара  Новикова,  с  тонким,  пластическим  тактом
вылепленного  3.  Виленским  (известным  в  г.  Молотове  по  его  персо¬
нальной  выставке  в  декабре  1943  года).
 Следует  признать,  что  всем  портретистам  надо  еще
упорно  трудиться  над  выразительностью  портретов  в  целом,
над'  их  рисуцком  и  композиционным  построением,  над1  пробле¬
мой  группового'  портрета  и,  что  особенно  важно,  над  созданием
образов  народных  героев  (эта  задача  стоит  перед  всем  советским
искусством).  Показательно,  что  на  выставке  нет  типизированного,  при
всей  характерности  и  жизненности,  убедительного  образа  героиче¬
ского  трудящегося—уральца  нашей  эпохи. 	,
 Аналогично  положение  и  в  области  пейзажа,  где  можно  выделить
работы  В.  Мешкова,  Ф.  Дорошевича,  Н.  Голубчикова,  А.  Зеленина'
П.  Львова,  П.  Райкова,  и  ‘  в  особенности  маленький,'  но  подлинно
мастерский  «Молотовский  вид»  Н.  Альтмана.  Многим  пейзажистам
нехватает  поэтического  обобщения,  и  силы  идейного  выражения  в  их
пейзажах.  В  этом  отношении  попрежнему  высоко  стоят  пейзажи
П.  Староносова  1917  и  1918  годов;  с  симфонической  широтой  передающие
эпическую  красоту  природы  Урала. 	1
 Те  же  замечания  относятся  и  к  сюжетной  картине.  Отраден  самый
факт  широкого  обращения  к  ней  многих  художников  как  московских,  так
и  уральских.  «Наступление  начинается  здесь»  Н.  Голубчикова,  «Выстрел
о  Урала»  Б.  Граиди,  «Дети»  И.  Завальнюка,  «У  мартеновской  печи»
А.  Носкова,  «Уральцы  на  фронте»  Д.  Тархова,,  «В  последний  час»
Е.  Усиковой  и  некоторые  другие  свидетельствуют  об  определенном
умении  художников  в  поэтической  форме  выразить  свои  идеи  и  соз¬
дать  более  или  менее  захватывающее  зрителя  произведение.  Уверенное
владение  рисунком,  цветом,  формой,  достижение  большей  силы  произ¬
ведения,  расширение  и  тем,  и  идей  стоят  перед  участниками  выставки,'
как  неотложная  задача.  Ждут  своих  решений  и  важнейшие  для  совет¬
ского  искусства  проблемы  индустриального  интерьера  (внутренние
виды  уральских  за-водов  дают  богатейший  художественный  материал
для  живописи)  и  индустриальных  мотивов  в  пейзаже.  Отдельные
удачные  произведения  этого1'  рода  (Г.  Мелектьева,  Д.  Тархова)
единичны  на  той  выставке,  где  бы  им  надлежало  быть  в  большом  числе.
 /Необходимым  залогом  творческого  роста  является  ‘  внутренняя
зрелость  художника;  высота  его  теоретического  уровня,  богатство
мыслями,  чувствами,  знанием  жизни.  Необходимо  широкое  овладение
великими  традициями  родного  и  мирбвого  искусства,  уменье  мыслить
а  образах  и  выражать  их  в  композиционных  построениях.
 Уральские  выставки  1943  и  1944  годов,  родственные  .по.  тематике
и  внутренне  тесно  связанные  одна  с  другой,  вполне  убеждают  нас  в  том,.
"что  ценные  художественные  традиции  'Урала  с  честью'  продолжены
в  .наш»  дни  и  будут  подняты  еще  выше.

В.  ВТ  ДРЕН
 Спектакль,,  посвященный  Уралу  *)
 Речь  идет  о  советской  опере,  ав\ор^  -и  постановщики  которой
удостоены  Сталинской  премии  первой  степени,  —об  опере  Мариана
Коваля  «Емельян  Пугачев»  в  постановке  выдающихся^мастеров  Ленин¬
градского  театра  им.  Кирова—А;  М.  Пазовского,  А.  В.  Баратова  и
Ф.  Ф.  Федоровского.
 Важно  отметить,  что  в  создании  этого  крупного  произведения’
советского  искусства  сыграли  большую  роль  Урал,  Молотов,  молотоэ-
с&ая  общественность,  что  весь  спектакль  в  целом,  посвященный
25-летию  Октября,  одновременно  посвящен  и  Уралу.
 В  декларации  руководящих  #  работников  театра,  опубликованной
в  «Правде»,  говорится:
 >  .  «Почему  в  дни  Отечественной  войны  мы  остановили  свой  выбор
именно  на  этом  произведении?..  Передать  средствами  музыкального
театра  величие,  мощь  и  силу  русского  народа,  богатство  его  нацио¬
нальных  мелодий,  красочность  поэтических  образов  —основная  задача,
которую  ставит  сейчас  перед  собой  каш  театр.  Опера,  или,  точнее
назвать,  народная  музыкальная  драма  Коваля  ^Емельян  Пугачев»*
дает  благодарный  материал  в  этом  отношении.  Она  позволяет  воссоз-
;  дать  картины  крестьянского  восстания  XVIII  века,  восстания  широких
крестьянских  масс,  включая  «работных  людей»  уральских  заводов.
Она  дает  возможность  показать  мужество  и  стойкость  в  борьбе,  славные,
революционные,  боевые  традиции  народов  нашей  страны...  «Емельян
Пугачев»  —спектакль  во  многих  отношениях  уральский.  Сюжет  оперы
в  значительной  своей  части  связан  с  Уралом,  говорит  о  его  героиче¬
ском  прошлом,  о  его  «работных  людях»  XVIII  века,  в  частности.
На  Урале  создана  окончательная  редакция.  •  Здесь  же  осуществлена
ее  первая  постановка.  \Самая  мысль  о  создании  этого  спектакля  роди¬
лась  на  Урале.  За  время  пребывания  театра  в  Молотове,  работая  рука*
об  руку  с  рабочими  оборонных  заводов,  шахтерами,  колхозниками
жрикамских  полей,  коллектив  Ленинградского  театра  им.  С.  М.  Кирова
воочию  увидел  v  и  понял,  что  значит  героический  дух  советского
Урала.  Урал-1  это  неприступная  крепость  нашей  обороны,  это  кузница,
обеспечивающая  нашу  победу  на  фронте!  Мы  думали  об  этом  в  нро-
 *)  Опера  М.  Коваля  „Емельян  Пугачев",  поставленная  в  Молокове  Ленинградским
,театром  оперы  и  балета  им.  Кирова

дессе  всей  работы  над  «Емельяном  Пугачевым»,  посвящая  свой  спек¬
такль  Уралу,  его  героям  фронта  и  тыла».  *)
 Для  Мариана  Коваля  -  его  опера  «Емельян  Пугачев»,  так  тесно
связавшая  его  с  Прикамьем,  является  органическим  завершением
предшествовавшего  творческого  пути.
 Воспитанный  великим  Октябрем,  Коваль  почерпнул  из  великой
эпохи  эмоциональное,  интеллектуальное  и  моральное  содержание
для  своего  творчества.
 Он  рано  поставил  перед  собой  задачу  своеобразного  музы¬
кального  изображения  русской  революции  и  достижений  Октября
в  лирическом  преломлении.
 Основным  творческим  оружием  молодой  композитор  избирает
соединение  поэтического  слова  с  его  вокально-музыкальным  оформле¬
нием.  От  жанра  песни,  песни-романса  он  идет  к  более  крупным
формам,  создает  песенные  циклы  —«Пушкиниана»,  где  впервые  центром,
внимания  композитора  становятся  политические}  стихи  великого
поэта-;  цикл  «Проклятое  прошлое»,  также  впервые  дающий  глубокое
претворение  поэзии  Некрасова  в  музыке;  цикл  «1905  год»,  песни
об  Октябре,  о  Ленине  и  Сталине,  хоровую  сюиту  «Семья  народов»
и  другие  произведения. 	^
 И  вот,  работая  над  рядом”  вокальных  циклов,  посвященных  отдель-.
ньш  этапам  историко-революционного:  прошлого  русского  народа,
композитор  не  мог  не  заинтересоваться  темой  пугачевского  восста¬
ния.  Он  долго  искал  словесно-поэтической  основы,  которая  отвечала
б$1  его  творческим  замыслам,  и  нашел  ее  в  поэме  В.  Каменского
«Емельян  Пугачев».
 «Прочитав  поэму  Василия  Каменского,—пишет  композитор,—'
я  еразу  же  зажегся  оригинальным  поэтическим  языком  Каменского,
его  богатейшей  ритмикой,  красочностью  и  музыкальностью  стиха,
смелыми  рифмами.  Несмотря  на  частичную  вычурность  и  замыслова¬
тость  стихов,  я  почувствовал  их  глубокие  корни  в  русском  народном
творчестве,  сцены  же  пугачевской  свадьбы  и  казни  в  поэме  Каменского
меня  буквально  потрясли.
 Я  сразу  написал  музыку  на  три  отрывка  поэмы  Каменского.  Затем
началась  работа  над  расширением  и  улучшением  темы,  .над  изучением
эпохи;  началось  создание  оратории  «Емельян  Пугачев».
 Известно,  что  этот  первый  опыт  Коваля  в  области  монументальной
музыкальной  формы  был  очень  удачен:  оратория  с  большим  успехом
исполнялась  во  время  декады  советской  музыки  в  1939  году,  причем
тогда  же  композитор  получил  предложение  написать  на  основе  орато¬
рии  оперу  к  25-летию  Октября;  предложение  исходило  одновременно
от  Молотоёского  и  Большого  театров.  Для  выполнения  этого  предло¬
жения  М.  Коваль  предпринял  поездку  на  Урал;  здесь  он  встретился
с  Каменским,  который  должен  был  писать  дибретто.  '
 «Большая  честь  оперы  —вспоминает  '  композитор  —была  нанизана
в  романтическом  доме  Каменского,  на  лоне  чудесной^  уральской
природы.  Часто  мы  вставали  белой  весенней  ночью  и  с  вышки  дома
слушали  изумительные  концерты  уральских  соловьев  или  шли  на  берег
 /  •  >
 *)  „Правда*  21  января  1943хг. 	„
 156

реки  Сылвы,  в  лес,  впитывая  в  себя  буйное  цветение  весенней
природы. 	. 	*
 Все  это  имело  прямое  отношение  к  создаваемой  опере.  Работать
е  Каменским  было  очень  приятно.  Он  сам  почувствовал  примат
композитора  в  деле  создания  оперы  и  «безропотно»  подчинялся  моим
требованиям.  Это  было  совместное  радостное  творчество».
 За  полтора  месяца  пребывания  в  Молотовской  области  были  напи¬
саны  три  картины  оперы.  Затем  работа  продолжалась  в  Москве.
На  конференции  по  оперной  музыке  демонстрировались  и  получили
весьма  положительную  оцейку  две  последние  картины  оперы.  Летом
1941  года,  перед  войной,  опера  была  закончена  и  наполовину
оркестрована.
 Однако  обстоятельства  военного  времени  сложились  так,  что
спера  была  принята  к  постановке  не  в  Большом  театре,  выехавшем
из  Москеы,  а  в  Ленинградском  театре  им.  Кирова,  эвакуированном
в  Молотов.
 Встреча  М.  Коваля  с  руководителями  Ленинградского  театра  имела
для  композитора  громадное  положительное  значение:  постановке  его
оперы  театр  придавал  программный  характер  и  тем  требовательнее
он.  к  ней  отнесся.  В  своей  первой  опере  композитор,  естественно,
не  смог  сразу  учесть  всей  специфики  и  требований  оперного  спек¬
такля.  И  вот  в  тесном  содружестве  композитора»,’  автора  либретто,
дирижера  спектакля  чи  режиссер*агпостаковщика  началось  создание
новой  редакции  оперы.  Фраза  за  фразой  пересматривалось  либретто
в  сторону  придания  ему  большей  политической  целеустремленности
и  драматургической  напряженности.  Такт  за  тактом  корректировался
музыкальный  материал.  Эта  работа  завершилась  прекрасной  оркестров-
\  кой  оперы,  сделанной  композитором  Рогаль-Левицким.
 Вся  работа  над  новой  редакцией  оперы  протекала  q  исключительным
творческим  напряжением  и  интенсивностью,  не  ослабевавшими  в  тече¬
ние  двух  месяцев  при  14  —  16  часах  ежедневного  труда.  Композитор
благодарно  вспоминает  об  этом  периоде  коллективного  творческого
горения.  «Я  испытывал  большое  счастье,  писал  он  в  письме  театру,
чеканить  свое  произведение  под  руководством  испытанных  мастеров
оперного  театра».
 «Но  еще  большая  радость  ждала  меня  впереди,  —продолжает  автор
-оперы;,  —когда  я  увидел  подлинно  вдохновенную,  дружную  творческую
работу  всего  коллектива  над  «Емельяном  Пугачевым».  Работники
театра-форели  желанием  создать  хороший  праздничный  спектакль,
каждый  работал  -  в  полную  силу  своих  возможностей  и  способ¬
ностей».
 Главный  режиссер  театра,  постановщик  спектакля  А.  В.  Баратов
объяснял  этот  еще  невиданный  в  историрр  театра  энтузиазм,  подня-
лвший  весь  коллектив  театра»  на  высокий  уррвень  стахановцев  военного
-времени,  исключительно  силой  действенного  советского  патриотизма,
■стремлением  к  25-летию  советской  Родины,  в  ответ  на  уничтожение
наших  культурных  богатств  гитлеровскими  варварами  создавать  новые
ценности  советской  культуры.
 14ысль  о  создании  оперы  на  тему  о  пугачевском  восстании  прохо¬
дит  через  всю  историю  русского  оперного  искусства.  Об  этом  говорят
 167

оперы  Кюи  и  Каца  на  сюжет  «Капитанской  дочки»,  опера  Пащенко
«Орлиный  бунт»,  мысли  Чайковского  об  опере  на  тот  же  пушкинский
-сюжет,  от  которых  он  отказался  только  в  связи  с  невозможностью*4
по  цензурным  условиям,  дать  образ  Пугачева  в  надлежащем  Освещений,
наконец,  твердое  намерение  Мусоргского  написать  оперу  «Пугачевщина»,
в  связи  с  чем  он  уже  делал  наброски,  записывал  во  время  последнего
своего  путешествия  по  России  песни  различных  народностей.
 Почти  все  композиторы,  задумывавшие  оперу,  посвященную  пуга¬
чевскому  восстанию,  естественно,  обращались  к  пушкинской  «Капитан¬
ской  дочке»,  которая  и  до.  настоящего  времени  является  отправной
точкой  в  объективном  понимании  личности  Пугачева.
 Действительно,  драматург,  приступивший  к  созданию  образа
Пугачева,  не  пройдет  мимо  пушкинского  толкования,  имеющего
характер  «познанной  действительности».  Но  ^  никто  не  может  отнять
у  художника  праваj  поставить  в  центре  своего  внимания  образ  «народ¬
ного  царя-батюшки»,  который  жил  в  сердцах  народных  масс  и  подни¬
мал  их  на  героическое  восстание  пробив  угнетателей  —врагов  счастья'
народного. 	. 	1
 Именно  в  таком  плане  В.  Г.  Короленко  задумал  свой  неосуще¬
ствленный  роман  «Набеглый  царь»,  в  которрм  он  предполагал  изобра¬
зить  Пугачева  не  «лихим  урядником»,  а  человеком,  достойным  стать
во  главе  народного  движения,  хотя  бы  и  в  качестве  «народного  царя».
«Великая  народная  мечта,  великий  трагический  обман»  —вое  что
Короленко  видел  в  образ®!  Пугачева.
 Мы  не  знаем,  как  предполагал  изобразить  Пугачева  Мусоргский,
ко  совершенно  ясно,  что  не  «Капитанскую  дочку»  он  брал  в,  оенрву
своего  либретто  —самое  название  оперы  «Пугачевщина»  говорит  в  том,
что  композитор  имел  в  виду  прежде  всего  народное  движение^  а  ве
личность  Пугачева.  Это  характерно  для  автора  опер  «Борис  Годунов»
и  «Хованщина»,  уже  в  «Борисе»  выдвинувшего  на  первый  плаж  народ.
Изменяя  текст  Пушкина,  он  писал:  «Я  разумею  народ,  как  великую
личность,  одушевленную  единою  идеею.  Это—моя  задачами  попытался
разрешить'  ее  в  опере».  В  последней  опере  Мусоргский,  за  год  да
смерти  провозгласивший  лозунг:  «К  новым  берегам  пока  безбрежного
искусства!»?  '•  должен  был,  видимо,  сделать  новый  шаг  вперед  в  избран¬
ном  им  жанре  народной  музыкальной  драмы. 	\
 На  путь  создания  народной  музыкальной  драмы  и  изображения
Пугачева  в  виде  мужицкого  «царя-батюшки»,  каким  ом  представлялся
народу,  вступил  и  Коваль.
 На  атом  этапе  творчества  композитора  поэма  Каменского  «Имельян
Пугачев»  сыграла  весьма  значительную  роль.  В  поэм®  Каменского  Ко¬
валь'нашел  именно  ту  словесно-поэтическую  основу,  какая  был®  ему
нужна  для  музыкального  воплощения  своих  замыслов,  связанных
с  пугачевским  восстанием.  Поэма  легла  в  основу  ш  оратории,
и  оперы.
 Подлинно  русское  начало  музыки  в  опере  находится  .  в  полном
соответствии  с  таким  же  подлинно  русским  началом  в  стихах  Камен¬
ского,^  и  решительно  все  лучшие  места  произведения  написаны  на
^рекр&сные  стихи,  заставляющие  задаваться  вопросом,  не  с  обработкой
ли  народных  песен  мы  имеем  дело.
 158

Таков,  например,  хор  каторжников  в  прологе:
 «То  не  ветры  буйные
*  во  степях  поют,
 .  то  для  нас,  удаленьких,
 кандалы  куют.,:»'
 или  хор  нищих:
 «А  подайте  ради  христа
разутым,  раздетым,
ветрами  отпетым,
горюшком  битым,
 j. 	I  дождями  промытым».
 /
 хор  девушек  (во  второй  картине):
 «Уж  как  светел  \ 	•
 золот  месяц  у  окна,
 ч 	Я-то,  звездочка, 	* 	.
 люблю  тебя  одна;..»
 хор  девушек  в  3  картине:
 «Кумушки  да  вдовушки,
ой  вы,  чернобровушки,
еватьюшки-бедовушки,
девушки-запевушки,  - 	1
 1 	птицы-перепевушки, 	v
 перепелки  на  заре,
 t 	голубицы  во  дворе».
 песня  Устиньи:
 I
 «Спозаранку  у  реки
ходят  с  песней  казаки.
 Ждут,  когда  мне,  молодой, 	f
 надо  выйти  за  водой». 	'
 ария  Пугачева:
 .  Не  гляди  на  ноженьки,
что  закован  в  цепи.  ^
 Вдаль  зовут  дороженьки,
 ожидают  стсгш».
 Ограничиваясь  этими  примерами,  не  боясь  преувеличений,  ьюжпо
сказать,  что  все  либретто  оперы  написано  в  подлинно  русском  народном
духе,  сочным,  красочным  языком,  и  что  поэт  передает  с  большой  еилой
 не  только  дух  русского  народного  языка—язык  Салавата  и  Амиже  пере¬
носит  нас  в  область  восточной  поэзии  во  вбем  ее  Национальном  свое¬
образии.
 В  тесной  связи  с  музыкальностью  либретто  стоит  его  лиричность.
В  своих  поэмах  Каменский  меньше  всего  опирается  на  изображение
фактов,  развитие  сюжетных  линий,  внешнюю  обрисовку  образов-персона¬
жей.  Исторические  материалы  нужны  ему  для  постижения  морально¬

психологической  сущности  народного  движения  и  его  героев.  Этот  под¬
ход  к  изображению  социальных  явлений  изнутри  свойственен  и'
композитору.  Он  дает  богатую  эмоциональную  основу  для  музыки,  но
оказался  несколько  опасным  в  драматическом  плане,  почему  и  пришлось
главному  режиссеру  театра  Л.  В.  Ба.ратову  работать  с  авторами  над
окончательной  редакцрхей  либретто,  §стремясь  к  внесению  большей  идео¬
логической  четкости,  к  большей  полноте  в  обрисовке  персонажей,  к  об¬
щему  улучшению  драматургической  канвы.  В  результате  получился
сильный  и  убедительный  спектакль,  хотя  и  не  свободный  от  ряда  не¬
достатков.
 Одним  из  таких  недостатков  является  слишком  большая  продолжи¬
тельность  спектакля.  Произведенные  купюры—исключение  увертюры,
картины  во  дворце  Екатерины,  сцены  убийства  Амины  Твороговым,—
несомненно,  нарушили  цельность  пьесы  как  в  развитии  сюжета,  так  и
в  полноте  характеристики  некоторых  действующих  лиц.  В  развертыва¬
нии  сюжета  нет  постепенного  нарастания  к  общей  кульминации,  наобс-'
рот,  в  первых  же  трех  картинах  массовость  и  напряженность  действия^,
требуют  от  зрителя  слишком  большого  расходования  душевных  сил.
При  этом  кульминация  второй  картины  настолько  значительна,  что  на¬
растания  сценического  интереса  последующие  картины  уже  не  дают.
 Последние  две  картины,  несомненно,  сохранили  в  наибольшей  сте¬
пени  характер  лирической  поэмы,  и  если  это  ни  в  какой  мере  не  по¬
влияло  ртрицательно  на  последнюю  сцену,  то  сцена  предательства  по¬
страдала  от  недостаточной  драматургической  обработки.  Два  монолога
Пугачева  с  монологом  Творогова  между  ними  нужны  для  характе¬
ристики  персонажей,  но  они  механически  следуют  друг  за  другом,  без
опоры  на  сценическое  действие.
 Здесь  нет  ^аже  намека  на  сопротивление  Пугачева./  Он,  вместе
борьбы,  расспрашивает  Творогова:  «Ты  это,  да?  Или  измену  задумал,
змея?!..»  И  как  'это  ни  странно,  он  зовет  на  помощь  вороного:  «Эй,  вороной?
Губит  предатель!»  А  когда!  Пугачева  схватили  и  завязали  ему  глаза,  он
продолжает  констатировать  происходящее:  «завесу  холщовую  змеи  наки¬
нули.  Жалят!  Готов!  Продал  и  предал  Иван  Творогов!»
 В  трудную  минуту  мы  встречаем  в  Пугачеве  растерянность,  кото¬
рая  лишь  на  время  заслоняется  гимном  Уралу:  «Свою  голову  дам,
а  Урал  не  отдам».  Однако  эти  энергичные  и  оптимистические  слова
не  находят  развития  в  дальнейшем  поведении  Пугачева.
 К  созданию  оперы  «ЕмельягГ  Пугачев»  Коваль  подошел  подготовлен¬
ным  не  только  своей  работой  над  ораторией,  но  и.  опытами  в  оперном
жанре.  Вслед  за  операми  «Земля  встала»  и  «Граф*  Нулин»  композитор
написал  детскую  оперу  «Волк  и  шестеро  козлят»,  которая  была  с  успе¬
хом  поставлена  в  Ленинградской  консерватории  и  получила  весьма»  благ
гоприятную  оценку;  В  «Пугачеве»  с  первых  же  аккордов  чувствуется
зрелость  и  уверенность  композитора.
 И  если,  как  уже  отмечалос^ь  в  печати,  в  оратории  Коваля  нашли
выражение  лучшие  черты  ёго  дарования,  то  они  тем  более  разверну¬
лись  в  его  опере.  Идейная  целеустремленность,  в  соединении,  с  глубо¬
кой  эмоциональной  насыщенностью,  органическая  связь  с  великой  рус¬
ской  народной  и  классической  музыкой  нашли  богатое  развитие
в  «Мугачеве».  Известно,  что  трудное  искусство  речитатива  достую®
 169

далёко  не  всякому  оперному  композитору,  в  '  опере  же  Ковеля  «все
моет».  Это  придает  особую  дельность  музыкально-драматической  стороже
оперы  и  музыкальной  характеристике  ее  персонажей.  Наличие  мелоди¬
ческой  одаренности,  крайне  существенной  для  оперного  искусства,
особенно  выделяет  в  композиторе  и  А.  М.  Пазовекий,  который  в  то  же
время  отмечает,  что  Коваль  не  просто  ш^пе-т  для  пения,  но  «органи¬
чески  ощущает  пение».
 Отсюда  и  выдающаяся  хоровая  •  музыка.  Хоры  занимают  в  опере
Коваля  видное  место  не  только  потому,  что  их  много,  но  и  потому,  что
они  органически  связаны  с  действием  оперы.  Это  не  просто  песни,
«вмонтированные  в  сюжет»,  это  подлинно  оперные  хоры,  музыкальное
воплощение  разнообразнейших  переживаний  народа.
 То  же  самое  следует  сказать  и  о  всей  музыке  оперы.  Композитор
брал  от  словесно-драматической  основы  только  то,  что  было  ему  необ¬
ходимо  для  создания  задуманных  музыкальных  образов,  иногда  даже
не  замечая  ущерба,  наносимого  драматургической  •  стороне  произведения.
 Музыка  оперы  очень  разнообразна,  отмечена  большим  богатством
красок.  М.  Коваль  находит  музыкальные  средства  для  своеобразных
психологических  характеристик  как  для  отдельных  персонажей,  так  й
'Для  массовых  сцен,  причем  поражают  разнообразие  и  сила  эмоций:
в  каждой  картине  дается  смена  целого  ряда  насыщенных,  законченных
и  в  то  же  время  контрастирующих  музыкальных  портретов  и  жанровых
сцен.  Проследите  изображение  русского  народа  из  картины  в  картину,
и  он  предстанет  перед  вами  в  самых  различных  своих  проявлениях.
 В  поразительном  хоре  колодников  з  прологе  вы  слышите  и  неиз¬
бывные  стр(адания  крепостной  Руси,  и  безграничность  русских  просторов
и  силы  народной,  закованной  в  цепи.  В  сцене  бегства  колодников  звучит
могучий  протест,  достигающий  наибольшего  напряжения  в  заключи¬
тельной  музыкальной  фразе:  «Десная  рука  твоя,  господи,  сокруши  врага».
 Глубокая  лиричность  и  поэтичность  русской  женской  натуры  рас¬
крыта  в  девичьих  хорах  в  картинах  «Уральский  завод»,  «Свадьба»  й
других. 	*
 В  этих  же  картинах  с  большой  силой  показаны  жизнерадостность,
оптимизм  русского  народа,  способность  к  безудержному  стихийному
веселью  и  вместе  с  тем  страстный  порыв  к  счастью,  вера  в  неизбежное
торжество  добра.  Именно  из  этого  порыва,  из  х  этой  веры  рождается
искренняя  лирическая  «Слава»,  которую  поет  народ  Пугачеву—
своему  царю-«родимому  отцу»,  «Слава»,  глубоко  своеобразная.  Отсюда
же  рождаются  мощные  батальные  музыкальные  эпизоды  и  торжествен¬
ные,  ликующие  гимны  в  конце  2-й  картины,  народное  презрение  и  не¬
годование  в  сцене  суда  над  помещиками,  музыка  мужественной  печали
в  сцене  прощания  пугачевцев  с  семьями  перед  боем  и,  наконец,  весь
эпилог,  полный  трагического  героизма,х  выражающего  и  скорбь  потря¬
сенного  народа,  и  его  ненависть  к  палачам,  и  готовность  к  новой  борьбе
за  свое  счастье.
 И  как  бы  ни  были  разнообразны  народные  эмоции,  изображенные
в  опере,  все  они  в  музыке  Коваля  выразительно  говорят  о  могучей
силе  и  о  великих  душевных  богатствах  русского  народа.
 Композитор  находит  необходимы©  мУзыкальные  красни  и  для  обри¬
совки  отдельных  персонажей,  от  главных  до  второстепенных  —  каждый
 11
 161

персонаж  имеет  свою  индивидуальность.  Опера  создает  образ  Пугачева  —
верного  сына  великого  народа,  печальника  народного,  рисует  его  чело¬
веком  высокой  морали,  глубокой  мысли,  деятелем  государственного
размаха.  Т-аков  Пугачев  в  замечательном  по  страстной  проникновен¬
ности  монологе:  «Слушайте,  нищие!»;  в  балладе  второй  картины/  где  он
принимает  на  себя  имя  Петра  III  в  ответственный  момент  осуществле¬
ния  его  гениально-смелого  замысла;  в  светлом  эпизоде  провозглашения
"  манифеста;  в  сцене  суда  над  помещиками,  совещания  военной  коллегии.
Вместе  с  тем  Коваль  дает  почувствовать  лирйчес^ую  натуру  Пугачева
в  его  взаимоотношениях  с  Устиньей,  в  его  монологах  (в  свадьбе)  и
в  последнем  действии,  где  передается  переплетение  его  общественной
роли  с  личными,  интимными  переживаниями.  И  образ  Устиньи  отли¬
чается-  правдивостью  и  подлинной  живостью.  Композитор  изобравил
-Устинью  не  просто  любящей  женщиной,  шу  сильной,  свободолюбивой
натурой,  достойной  подругой  Пугачева,  возвышающейся  в  последней
сцене  до  подлинного  трагизма. 	.
 Очень  удался  композитору  образ  верного  боевого  сподвижника
Пугачева,  жизнерадостного  Хлопуши.  В  контраст  Хлопуше  удачно  заду¬
ман  мрачный  образ  Творогова-предателя.  Его  характеристике  посвящена
одна  из  лучших  страниц  партитуры  оперы  —симфоническая  концовка
картины  «Крепость»,  когда  в  музыке,  в  глухом  и  низком  звучании
оркестра,  возникает  зловещий  образ  измены.  Однако  образ  Творогова_
живет  только  музыкальной  характеристикой,  так  как  драматургически
он  никак  не  сделан. 	1
 Нельзя  не  остановиться  -на  блестящей  обрисовке  образов  представи¬
телей  башкирского  народа  —Салавата  Юлаева  и  его  подруги  Амины,
М.  Коваль  создал  живой,  благородный  образ  боевого  башкирского  вождя,
революционера,  поэта-философа.
 Таковы  жанровые,  психологические  страницы  оперы.  Но  .Коваль
показал  себя  в  опере  и^как  выдающийся  мастер  пейзажа.  Особенно  за¬
мечательна  картина  церковной  площади  в  майский  праздничный  день
(пролог).  Живопись  уральской  'природы  пропитывает  все  женские  хоры
и  второй,  и  третьей  картины,  она  лежит  в  основе  первой  арии  Хлопуши:
«Эх  вы,  горы,  уральские  горы»,  в  основе  дуэта  Устиньи  и  Ульяны,
в  заключении  которого  звучит  музыкальная  запись  соловьиного  пенья,
сделанная  по  впечатлениям  уральских  весенних  ночей.  Музыка  послед¬
ней  картины  дает  слушателю^.прнти  физическое  ощущение  «лютой
^стужи»,  з  ^ббтановке  которой.  пр9исходит  сцена  казни.  Но,^хонечно,
•с  наибольшей  полнотой  раскрывает  себя.К^раль  как  пейзажист  в  оркест¬
ровом  вступлении,jk  ^ад^ж1е*Жедат^лёство»,  рисующей  ночь'на  Узени/
 В  связй  с  той  рблыо,  какую  играет  в  опере  пейзажная  музыка,'
уместно  вспомнить,  что,  по  свидетельству  автора,  он  никогда
не  .мог  начать  ни  одного  крупного  музыкального  дела,  «не  нады¬
шавшись  ч  п^елвапител-ьно  ...  природой-».*  Вот  почему  прежде,  чем
приняться  за  ~  «Путачева»^*он  и  предпринял  поездку  на  Урал:  впе¬
чатления  от  пароходного  пути  по  весеннему  разливу  Волги  и  Камы,  от
уральских  ночей  и  рассветов,  как  уже  указывалось  выще,  дали  одну
из  прочных  основ  музь^ки  в  опере.  Отметим,  в  заключение,  что  темы
церковного  богослужении  переплетаются  с  колокольным  перезвоном
в  своеобразном  музыкальном  преломлении,  и  самые  аккорды  колоколь-
 162

ного  звона  не  являются  простым  звукоподражанием  —они  дают  гораздо
большее,  заставляют  переживать  приближение-  той  трагедии,  которая
звучит  в  песне  колодников. 	. 	,
 Большое,  богатство  красок  музыки,  широкий  диапазон  разнообраз¬
ных  эмоций,  воплощенных  в  различных  музыкальных  формах,  объеди¬
няются  подлинным  национальным  характером  ее:  опера  о  русском  народе,
естественно,  является  ярко  национальной  оперой.  Национальный  харак¬
тер  музыкального  языка  поражает  своей  искренностью,  органичностью:
русские  темы  не  механически  переносятся,  но  самостоятельно  выра¬
стают  йа  почве  народного  творчества.
 Постановка  оперы,  кйк  кы  уже  видели,  протекала  в  особых  усло¬
виях  создания  новой  редакции  ее,  большого  подъема  всего  театрального
коллектива  и  крайней  срочности,  вызывавшейся  желанием  ознаменовать
премьерой  дату  25-летия  великого  Октября.  В  результате  опера  нашла
безупречную  интерпретацию:  в  музыкальной  ■  части  —со  стороны  мастера
дирижерского  искусства  А.  М.  Пазовского,  в  сценической  —со  стороны
Л.  В.  Баратова,  в  зрительно-живописной  со  стороны  Ф.  Ф.  Федоровского,
И:  в  билетной—  особенно  со  стороны  М.  М.  Михайлова,  поставившего
массовые  пляски,  а  также  6  А.  В.  Лопухова.
 Основная  заслуга  постановщиков  и  исполнителей,  характеристика
достижений  которых  потребовала  бы  специальной  статьи,  заключается
в  том,  что  они  дали  образцы'  подлинного  ансамбля  и  решили  серьез¬
нейшие  задачи.  этого  программного  спектакля.  Автор  и  постановщики
-  оперы  сделали  большое  политическое  и  культурное  дело.
 ЭДолотовская  общественность  должна  принять  все  необходимые
меры  как  для  того,  чтобы  спектакль  «Емельян  Пугачев»  вошел  в  репертуар
Молотовского  театра,  так  и  для  укрепления  связи  с  талантливым  skom-
'  позитором,  который  продолжает  творчески  разрабатывать  уральскую
тему.
 г
 г

СОДЕРЖАНИЕ
 стр.
 Сергей  Васильев  —  НА  УРАЛЕ  —поэма 	 3
 Сергей  Сп  юский  —  стихи 		 15
 Ваамий  Каменекий  —  с  тихи' 			 .  .  .  ^  .  17
 Николай  Вагнер  —  МОЕ  МОРЕ  —повесть  (часть  первая) 	 21
 Геннадий  Гор  —  ЮСЬВА  —  рассказ 	, 		 50
 Геннадий  Гор—  СОЛЬ  СОЛИКАМСКА  —  рассказ  ...... 	 54
 Мария  Комиссарова  —  стихи  .  . 			 . 		 59
 Борис  Михайлов  —  стихи 	 g2'
 Александр  Черненко  —  ГОВОРИТ  КОМАНДАРМ  —  рассказ 	. 	65
 Евгения  Трутнева  —  стихи 			 gg
 Александра  Кривошеева  —  ЛЮБОВЬ  —  рассказ 		 72
 Глеб  Семенов  —  стихи 	 .... 	87
 С. 	Воронин  —  ТАЁЖНИК  —  рассказ 				 91
 А.  Льдов  —  ПЕРВЫЙ  ГУДОК  —  рассказ  			102
 Вл,  Черненко  —  ГРИВЕННИК  —  рассказ 	’  .  v  .  .  . 	.... 	Г’4
 Ф.  Мальц  —  ИСКАТЕЛИ  АЛ  ЧАЗОВ  —  очерк  		*ДОГ
 Ф.  Мальц—  ШАХТЫ  В  ТАЙГЕ  —  очерк 		 . 	1)1
 Николай  Вагнер  —  ВЕЛИКИЙ  ПОТОК  —  очерк  			 . 	116
 ОТДЕЛ  ЛИТЕРАТУРЫ  и  ИСКУССТВА
 Мах.  Козаков—Заметки  о  Чехове 		 .  , 	130
 Y  С.  Гинц  —  Василий  Каменский  —  к  60-летию  со  дня  рожден:iя  . 	.  .  . 	139
 A. 	Савинов  —  Две  ^выставки 		 ,  .  ' 	-149
 B.  Будрин  —  Спектакль,  посвященный  Уралу 	 .   	155
 Редколлегия—  Н.  Вагнер,  Ген.  Гор,  Р.  И  мае,  М.  Краюшкип,  А.  Кривошеева.
 Подписано  к  печати  21  февраля  1945  г. 	Формат—60х92Уц-
 Объем  —-IOV4  печ-  л*» 	авт.  13,2  я.,  уч.-нвд.  15,8  л.  Изд^  №  197.
 ЛБ  00065 	Тираж  8*000 	Цена  8  руб.
 :  г.  Молетов,  8  тип.  треста  Д1одиграфкнягав  ОГИЗ'а  при  СНК  РСФСР:  За  к.  №  3884