ЛАЗАРЬ ШЕРЕШЕВСКИЙ
СТИХИ
ПЕРЕВОДЫ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ИР»
ОРДЖОНИКИДЗЕ * 1986

840се
Ш-49
Шерешевский Л.
Ш-49 Предгорья: Стихи, переводы. —
Орджоникидзе: Ир, 1986.—124 с.
50 к.
В сборник вошли стихи и новые переводы из осетинской поэзии
известного поэта Л. В. Шерешевского. Более четверти века
переводит он на русский язык осетинскую поэзию. Советский
многонациональный читатель познакомился в его переводах с произ"-
ведениями Г. Кайтукова, Д. Дарчиева, Б. Муртазова и других
поэтов.
4702010200—38
Ш 49—86 840се
МШ(ОЗ)—86
© Издательство «Ир», 1986

СТИХОТВОРЕНИЯ
КАВКАЗСКАЯ ТЕТРАДЬ
ПИСЬМО В ОСЕТИЮ
Что весомое мы совершим,
Отболев суесловьем, как корью?
Разве сможет дойти до вершин
Тот, кто не одолеет предгорья?
Пот ладонью стираю со лба,
На висках примечаю седины...
Как понятна мне ваша судьба,
Дорогие друзья-осетины!
Ваш к вершинам направленный взор
И настойчивость ваших стараний,
И Нафи, и Даут, и Джеор,
Вы, южане, и вы, северяне!
В вас я зоркость орла узнаю
И отвагу стремительных туров,
Обитающих в этом краю,
Где рожден был Коста Хетагуров.
Дули вьюги жестоких времен,
Заводили грома перепалку...
Шел, болезнью измученный, он,
Тяжело опираясь на палку.
3

Но не палка, а песня была
Для него самым верным подспорьем.
Проходил он теснинами зла,
Пробирался кремнистым нагорьем.
Знал, что песня его вознесет,
Если с нею всей жизнью спаяться,
До таких лучезарных высот,
Что поэтам с младенчества снятся.
И с тех пор многозвездный зенит
От Моздока и до Алагира
Не ветрами ущелий звенит,—
Он звенит Осетинскою лирой.
Ею полнятся речек уста,
Ей все звуки земные подвластны...
Стань примером нам, участь Коста,
Что горька, и светла, и прекрасна!
И на избранном мною пути,
Хоть и прожито жизни две трети,
Только вверх я обязан идти,—
Для того есть и горы на свете!
Дошагав до осенней поры,
Мне случается слышать укоры,
Что, мол, время спускаться с горы...
Ну, а я — все карабкаюсь в гору.
На коварных уступах годов
Все приму я, уныния кроме,
Даже в пропасть сорваться готов
Не на спуске я, а на подъеме!
4

ОБЛАКА
Завывают моторы навзрыд,
Поворотов изогнуты роги,
И бензиновый ветер царит
На Военно-Грузинской дороге.
Как Ермолов, напорист и скор,
Терек скалы штурмует с разбега,
И горит над макушками гор
Ослепительный купол Казбека...
В непонятных прозреньях своих
Жизнь мне милостиво даровала
Крестный ход облаков кучевых
Вдоль Крестового перевала.
Вот они низвергаются вниз,
Растекаясь по букам и елям,
Словно до положения риз
Упоенные солнечным хмелем.
Им ли каяться и возвещать,
Им ли помнить о плахах и гетто,
Им ли в слезной мольбе навещать
Вековые святища Мцхеты?
Им ли,—- детям надмирных верхов,—
Боль земного выплескивать горя,
Слыша перечень тайных грехов
Чистых речек и пестрых нагорий?
КАВКАЗ
За ближней белизной домов саманных,
За зеленью в лесах и на лугах —
Ущелья в обязательных туманах,
Вершины в обязательных снегах.
5

Там, ледяным уподобляясь стенам,
Влекомым ширью океанских вод,—
По гребням гор, как волны, белопенным
Эльбрус двугорбым айсбергом плывет.
И как слога — ударный с безударным —
Чередованья высей и долин...
Здесь места нет бескрылым и бездарным,
Здесь дух поэзии неодолим!
Как горный воздух мужества и славы,
Кавказ пьянит игривостью вина,
Где лермонтовской горечи приправа
В брожении хмельном растворена.
О, как завидно называться сыном
Земли, где, вспоминая о былом,
Казбек с Эльбрусом, как Расул с Кайсыном,
Беседуют за облачным столом!
ЛЕРМОНТОВ
Мокнет выпавший пистолет,
Ливень дроги в ущелье топит...
Двадцать шесть отстучавших лет,—
Как затихшей атаки топот.
Гром погневался и замолк,
Откатился по кочкам тучек...
Через месяц в Тенгинский полк
Будет прислан другой поручик.
В штабе пишут о том приказ,
Лето движется грозовое...
А над павшим стоит Кавказ
С непокрытою головою...
6

СРОКИ
Кайсыну Кулиеву
Уже на летних стойбищах пастушьих
Жаровни излучают сизый чад,
И в рупорах невидимых кукушек
Весь день сигналы времени звучат,—
А выше их уткнулось по-воловьи
В лазурь, где ни покрышки нет, ни дна,
Безмолвных гор седое поголовье,
Не знающее власти чабана.
Являя беспримерное упрямство,
Так прихотливо сгрудилось оно,
Что на дыбы поставлено пространство,
А время — на пласты рассечено.
Движенья дух — в парениях крылатых,
И в гонках вскачь, и в странствиях пешком —
Вмещен в непостижимых циферблатах
Недосягаемым часовщиком.
Там клокотанья кратеров глухие,
Потоков ропот и пернатых гам,—
Все существа, явленья и стихии,—
Как стрелки, по своим бегут кругам.
У каждой — свой отсчет, свои маршруты,
Но вплетены в разночастотный хор
Секунды капель, табунов минуты,
Часы лесов, тысячелетья гор...
И где-то там — тот циферблат, который
Хранит, мерцая льдистой крутизной,
Меж временем цветка и веком бора
Мой краткий день, мой скромный срок земной...
КАМНЕПАД
Над тесниною горной, где мачты стоят
С проводами,— в ночи загремел камнепад.
7

Где шагнули бесхвойные ели опор
Через луг и кустарник, ущелье и бор,
Где монтировал намертво их вертолет,
Подводя под металл монолитный оплот,т—
До утра камнепад по опорам хлестал,
Колотя кулаками упругую сталь.
Где погнул, где помял, где порвал провода...
Ошалело в ручьях клокотала вода.
О, металла и камня упорство и злость!
С Медным всадником рубится Каменный гость'
МИНУТНОЕ
Вот так бы век, вот так бы век
Лежать, не поднимая век.
Лежать, уйдя лицом в траву,
Не знать,— живу иль не живу,
Не знать,— плыву иль не плыву,
Куда плыву, зачем плыву,
Плыву во сне иль наяву...
Не знать, куда течет река,
Чего касается рука,
Куда уходят облака,
Вершины гор задев слегка,
И помнить, мысли растеряв,
Лишь перешептыванье трав...
8

ТЕРЕК
Мне говорят, что Терек — значит «злой».
О нет,— гранитный прорезая слой
И отражая снежные вершины,
Он пламень свой не прячет под золой,
Неудержимой страстью одержимый.
Названья рек кончаются на «дон» —
Цейдон, Урсдон, Ардон и Гизельдон,
Камнями звучно вымощены донья.
И Терек, как угрюмый скопидом,
Сгребает реки влажною ладонью.
Как выпуклое стеклышко — лучи,
Вбирает он потоки и ключи,
И, осенен преданьями Дарьяла,
Он реки зазывает, как в ночи
Любовников Тамара зазывала.
В горах — разминка, меж холмов — разбег,
А дальше — в степь рванувшись, как на трек,
Жмет на педаль упругою стопою
Могучий Терек — собиратель рек,
Прослывший всекавказским Калитою...
9

ПОСТИЖЕНИЕ
ВРЕМЯ СКЛАДЫВАТЬ ПЕСНИ
Облетают под ветром дубы,
Пересох неистраченный порох...
Время складывать песни, в которых
Меньше красок, но больше судьбы.
И пока небеса, голубы,
Отражаются в душах и взорах,
Время складывать песни, в которых
Меньше страсти, но больше судьбы.
На дорогах твоих — не столбы,
Не мосты на надежных опорах...
Время складывать песни, в которых
Меньше звона, но больше судьбы.
Помня заповедь: «Мы не рабы!»
На полотнищах дней красноперых,—
Время складывать песни, в которых
Ничего кроме правды судьбы!
СНЕГ
Мы здесь бродили сорок лет назад.
Кружок друзей давным-давно распался.
Подошвы вновь по наледи скользят:
«Все изменилось»,—только снег остался.
Тогда был город грозно затемнен,
Чтоб враг его строений не приметил.
!0

Дышала мглой зима лихих времен,
Один лишь снег в ночи был мирно светел;
И не скребли бульдозеры шоссе,
И не скоблили дворники панели,
И снег во всей нетронутой красе
Мерцал ворсинками моей шинели.
Своим извечным следуя правам,
Он заполнял подоблачные сферы,
Он приникал к ресницам и бровям,
К зеленой звездочке, к ушанке серой.
Еще не тая, но уже тая
Слезу разлук, он пригибал нам плечи...
Где наши страсти, песни и друзья?
Иных уж нет, и многие далече...
Но снова, где-то в небе взяв разбег,
Слепит глаза снежинок отсвет млечный...
И сколько б раз ни таял этот снег,
Всех нас он оказался долговечней...
СОЛДАТЫ СОРОКОВЫХ
Да, и я прошагал войной,
Неокрепшей еще походкою,
И дорога легла за мной
Развернувшеюся обмоткою...
Затыкали телами дзот,
Самолеты врага таранили,
Не гадая, что повезет
Гордо значиться ветеранами
11

Тем, удастся дожить кому
До почетного постарения,
Прилагая в своем дому
К орденам удостоверения.
Были карточки да пайки,
Писем воинских треугольники,
Партизанили старики,
И копали траншеи школьники.
Голос первой любви моей
Как до вашей судьбы докличется,
О богини военных дней,
Медсанбатовки да зенитчицы?
Погибали дети в огне,
Словно небо их жизнь прогневала..:
Не участвовавших в войне
В это время в стране и не было!
На обратный сквозь время путь
Не оформить билета льготного,
Нам товарищей не вернуть
Из убытия бесповоротного.
Лишь винтовкой да вещмешком
По уставу отяжеленными
Не доставить их прямиком,
Как на фронт везли — эшелонами...
Песня, песня! Взлети, трубя!
Из могильного плена вызволи
Тех, кто этот век на себя,
Как огонь, осознанно вызвали!
Генералов и рядовых
Меж цветов бронзовеют статуи...

Мы — солдаты сороковых,
А сегодня — восьмидесятые.
Так уходят материки
В глубь бездонности, в мир безмерности,
Лишь остатки их — островки
Долго держатся на поверхности...
ЛЕТОПИСИ
Про княжеские сказано походы,
Про чью-то гибель, чье-то торжество.
И мимоходом названы лишь годы,
В какие не случалось ничего.
Ни битв, ни смут, ни памятного пира,
Ни злых набегов конницы степной,—
А просто — год от сотворенья мира
Такой-то. Все. И вслед за ним — иной.
В пустых годах — дожди, жара, прохлада,
Соха на пашне и зерно в горсти.
И нет ни моря, ни огня, ни глада,—
О чем же летописцу речь вести?
На свадьбах песни, мед хмельной — на тризне...
И явствует из древних повестей,
Что эти-то года и были жизнью,
А все другие — лишь мешали ей.
ОДНОСЛОЖНОСТЬ
Сколько знал ты крестин и тризн!
Стыла хлябь и плавилась твердь.
13

Односложное слово — Жизнь,
Односложное слово — Смерть.
Это начал ты понимать
В том далеком, в том золотом...
Односложное слово — Мать,
Односложное слово — Дом.
Как мечтал ты сердца потрясть,
Представленья перевернуть!
Односложное слово — Страсть,
Односложное слово — Путь.
Гул войны в душе не умолк,
В сны врывается вновь и вновь...
Односложное слово — Долг,
Односложное слово — Кровь.
День твой труден бывал и крут,
В испытаньях твой дух окреп.
Односложное слово— Труд,
Односложное слово — Хлеб.
И судьба творилась твоя,
Словно жернов, перемолов
Сотни сложностей бытия
Односложностью этих слов.
ПОСЕВЫ
Зима, прильнувшая к окошкам,
Снега рассыплет пред собой,
Как будто сеятель с лукошком
Пройдет незримою тропой.
И на непаханные нивы
14

Снежинки, точно семена,
Летят,— чтобы потом бурливо
Вскипела вешнего разлива
Сверхурожайная волна.
Когда ж она, взыграв отважно,
Угомонившись и осев,
Сойдет,— тогда, насущно важный,
Уже не снежный и не влажный,
А хлебный развернется сев...
Неправда, что, недвижно седы,
Спят убеленные поля,—
Летит планета-непоседа,
И что ни час — на ней посевы,
И что ни час — любви и гнева
Плоды готовит нам земля...
ЖИВУ В МИРУ
Живу в миру,— а значит, на миру,
Где смерть красна, где суетность постыдна,
И раньше ли я, позже ли умру,—
Всей жизни без остатка не постигну,
Как воздуха всего я не вдохну,
Всего земного шара не увижу...
Прижавшись лбом к правдивому окну,
Лишь различу, что дальше и что ближе...
И, отмерцав, как малый уголек,
Отнаслаждаюсь я, а не отмучусь.
Как в обжитой родимый уголок,
Вселен в свою изменчивую участь,—
Я все же участь многих разделю,
Как многие, свою исполню должность,
Как все, и отживу, и отлюблю,
И чем-нибудь останусь и продолжусь...
15

ОСЕНЬ
Осень хмуро строга,
Точно сборщица дани,
Облагает луга
Обложными дождями.
С жухлой прелостью трав
Поспешат распроститься
В перелетных ветрах
Переметные птицы.
Все безбрежней размах
Непроглядности мокрой,
И все раньше в домах
Загораются окна...
И былое спеша
Воссоздать и обрамить,
Все послушней душа
Погружается в память...
БАГРЯНЫЕ ЛЕСА
Горят, горят багряные леса
В бездымном пестропламенном пожаре.
Трепещут рощи, тощие, поджарые,
Дырявые вздымая паруса.
Под серым смерчем взвихренной золы
Густое пламя мечется и стелется,
Как черные оглобли погорельца,
Проглядывают голые стволы.
Горят леса. Пылает полземли,—
Как будто лето, зной свой разбазаря,
16

Уплыв от нас в другое полушарие,
Сжигает за собою корабли.^
Треща, как искры, рушится листва.
Но в зареве размашистого шторма
Темнеют сосняки огнеупорные,
Чак несгораемые острова.
Невозмутим их облик и суров,
Лх бастион несокрушим и прочен,—
Хак будто меж пылающими рощами
И соснами — незримый вырыт ров...
Так дай мне, осень, мужество твое,
Твое уменье расставаться с прошлым,
Когда листком, с дрожащей ветки сброшенным,
Спадает обветшалое старье...
Так дай мне, осень, выдержку твою,—
Когда, как ратоборец на заставе,
Сосновый бор, в сплошном огне выстаивая,
Подобен войску в сомкнутом строю...
И зрелости глубокой полоса
Пройдет, как плуг по опустелой пашне,
Когда .все яростней и бесшабашнее
Горят, горят багряные леса!
САМОДОВОЛЬСТВО
Знал успех я и неуспех,
Знал войну, беду и усталость...
Мне досталось не больше всех,
Но порядком и мне досталось.
17

Не кичился своей судьбой,
Но случалось,— прости, эпоха! —
Был доволен я сам собой.
Это плохо? Должно быть, плохо...
Заклеймен иль не заклеймен
Буду я,— но не скрою, выдам:
Восхищался своим умом
И талантом, и даже видом.
Это было, если учесть
И припомнить и строго взвесить,—
Раз, примерно, пять или шесть,
А, пожалуй, и целых десять!
Задирал выше крыши нос,
Усмехался неустрашимо...
И одних это, помню, всерьез
Раздражало, других — смешило...
Было! И оправданий нет,
Как о скромности ни разглагольствуй...
На десятки тревожных лет —
Три недели самодовольства...
ЛАЗУРЬ
Такая леденящая лазурь!
И заунывен, как рожок пастуший,
Протяжный голос близящейся стужи,
И стадом перепуганных косуль
Трепещет лес...
Подуй, набедокурь,
Промозглый ветер!
Высеребри лужи,

На сучьях шерстью заершись верблюжьей...
Такая леденящая лазурь!
ПАМЯТЬ
В разгар весны — внезапный снеговей...
Из гардероба извлекаем шубы,
К метельному прислушиваясь шуму
Над белою сумятицей ветвей.
Давно исчерпан зимний календарь,
Меха уткнулись в россыпь нафталина,—
Но рушатся снега неодолимо
Сквозь резко сократившуюся даль,
Сквозь низко накренившуюся высь
Над парком в засугробленных аллейках,
Где над предмайских крашеных скамейках
Нетающие хлопья разлеглись.
Таращит глаз иззябший воробей:
Ему непостижима эта заметь...
Есть давних бед проснувшаяся память —
В разгар весны внезапный снеговей...
ДЕРЕВО И РЕКА
Мы говорим: под ледяной корой...
В расхожей фразе брезжит смысл высокий:
Как по стволу — невидимые соки,
Поглощена таинственной игрой,
Течет река, прикрытая корой.
Долбит пешнею лунку рыболов,
Взъерошен и трудолюбив, как дятел.
19

Крючок с наживкой он под лед спровадил,
Твердыню словно клювом проколов,
Поживы знатной жаждет рыболов.
Сверкнут разводья,— так, презрев кору,
Смола проступит на неровном срезе.
И кажется: о вешнем свете грезя,
Как мальчик в сад соседский сквозь дыру,
Река заглядывает сквозь кору.
А если бросить взгляд не свысока,
А с высоты,— вдруг, как мороз по коже,
Проймет догадкой,— отчего похожа
На школьной карте, плоской, как доска,
На древо разветвленное — река...
НОЧНАЯ ДОРОГА
Щелки каверзный завсегдатай,
Так стрекочет сверчок-трудяга,
Словно едет наш дом куда-то
На несмазанной колымаге.
Под отчетливый цокот стрелок
Тени движутся, знаменуя,
Что ушли от оседлых дневок
Мы в дорогу свою ночную.
Под дремотное бормотанье
Холодильника, пола, крана,
Точно заперто в чемодане
Все, что днем бушевало рьяно...
О заманчивый и коварный
Мир таинственный заоконный,
20

Где мерцающий свет фонарный —
Вроде станции незнакомой...
К перемене какой влечет нас,—
Мест ли, жизни ли перемене
Сквозь ночную неподотчетность
Неосознанных озарений?
Осененные светотенью,
Окунаемся, как впервые,
В разноликие сновиденья —
В наблюдения путевые...
ЗАВОДЯ ЧАСЫ
На сон грядущий заведем часы,
Чтоб время не уснуло вместе с нами.
Пускай, отображаемое снами,
Оно дойдет до робкой полосы
Рассвета, заглянувшего в оконце:
Тогда постель дремотную оставь,—
Есть время тихих звезд и время солнца,
Горящего, как праздничная явь.
Еще есть — днем и ночью — время туч,
Клубящихся, глухих, непостоянных,
Где, словно в лужицах, в дорожных ямах,
Свет неба неустойчив и летуч.
Есть время туч. Есть пасмурные дни,
Где вспышки просветленья — вроде премий.
Часы заводим, измеряем время,
Заигрываем с ним: гони, тяни...
Да, время в нас — и все же где-то вне
Рождений наших, праздников и буден,
И с ним наш уговор не обоюден,
Оно и здесь и словно в стороне...

РАВНОДЕНСТВИЕ
Стоят неторопливые деньки
В затишье, изменений не пророчащем,
И от костров, горящих по урочищам,
Восходят вертикальные дымки.
Навстречу им — отвесный листопад.
Ветрами ни к чему не побуждаемый,
Но, птичьими уже покинут стаями,
Лес ощущеньем осени объят.
Все поровну: и ночи равен день,
И всплески чувств в душе уравновешены,
И строго разграниченно, не смешанно
Размещены по склонам свет и тень.
Подчеркнуто отчетлив ход часов,
И в вышине, почти непроницаемой,
В мерцательном застылом созерцании
Бесстрастное созвездие Весов.
Дыханьем полуяви-полусна
Овеяно мгновенье равноденствия,
Где в оболочку внешнего бездействия
Трепещущая мысль заключена.
АПРЕЛЬ
Капели струнное бренчание,
Ручьев разливистая вольница...
Апрель похож на обещание,
Которое едва ль исполнится.
А в небе — птиц перемещение,
Безудержное, безущербное...
22

Апрель похож на возвращение
Того, что до конца исчерпано.
Деревьев сонных пробуждение
Чревато вспышкою зеленою...
Апрель похож на наваждение,
Неуследимо просветленное.
Надежд бодрящее внушение,
Дождей порывистая проповедь...
Апрель похож на предвкушение
Того, что больше не испробовать!
КРУГОВАЯ РАДУГА
Этой радугой мир окаймлен!
И небес над ней семь ли, не семь ли,—
Семь полос, семь цветов, семь знамен
Опоясывают нашу землю.
Через бездны пространства пройдя,
Солнца свет растекается кругом,
После странствий, как после дождя,
Уподобясь двум сомкнутым дугам.
В знак надежды его возвели,
Прозревая в нем искру пророчью,—
Цветовое кольцо вкруг земли,
Что из космоса видно воочью.
Чтобы жизни росток не зачах,
То кольцо опереньем фазаньим
В многомесячных льдистых ночах
Разгорится полярным сияньем.

И над пеплом от войн и разрух
Вновь оно вознесет озаренья,—
Чтобы слышал имеющий слух,
Чтобы видел имеющий зренье.
Чтоб творящего пламени пыл
И в остывшей душе возродился.
Чтоб имеющий сердце — любил,
Чтоб имеющий силы — трудился.
Да минует нас час роковой,—
Да не станет безжизненной зоной
Мир мой, радугою круговой,
Как защитной стеной, обнесенный.!:

КРЫМСКАЯ ТЕТРАДЬ
АЙ-ПЕТРИ
Ходит туч хоровод в нескончаемом ветре...
Чтобы встретить восход, мы взошли на Ай-Петри.
С крутизной высоты постепенно освоясь,
По тропе сквозь кусты шли в тумане по пояс.
А внизу, прижимаясь к обрывистым склонам,
Южный берег лежал полукружьем зеленым.
Не спеша, поднималось над морем светило,
Как купальщик, оно из воды выходило...
И везде имена,— что ни склон, что ни выступ,—
Довоенных и послевоенных туристов.
Пробирались они над обрывом с опаской,
Взять с собой не забыв кисть и баночку с краской.
Чтобы память о них эти горы хранили,
Понаставили множество дат и фамилий.
Но имен партизан не прочтешь ты на скалах,—
Прямо в сердце свое сам Ай-Петри вписал их,
Тех, кто бился тут, жизни в бою не жалея,
След оставив не краской, а кровью своею.
И лежат их тела в сердце горной породы,
И живут их дела в гордом сердце народа.
25

И незыблемо под ветровой круговертью
И бессмертье горы, и героев бессмертье.
Самоцветов и руд не таят эти недра:
Партизанская слава — богатство Ай-Петри!
ВЕЧЕР
Бурлят у скал коричневых буруны,
И море предвечернее серо.
А тьма, сгущаясь, медь дорожки лунной
Перечеканивает в серебро.
Шуршит волна, на гальку набегая,
И кипарисы, выстроившись в ряд,
Как будто думы волн оберегая,
В безмолвии навытяжку стоят.
Глядится в воду щедрость небосвода —
Меж ними грани глазу не найти:
Созвездие густое теплохода
Свой держит путь по Млечному пути...
И, как волна, вздыхая с облегченьем,
Душа твоя в такие вечера
Полна не просто мироощущеньем,
А ощущеньем мира и добра...
Нет, не уснуть нам,— даже и с устатку,
-Напрасно ждет сегодня нас ночлег:
Таких ночей, быть может, с два десятка
Отпущено на человечий век...
26

ХЕРСОНЕС
В разворот небосвода
Под морзянку цикад
Смесью меди и меда
Полыхает закат.
Пробежав боязливо
Через царство теней,
Держит своды залива
Базилика огней.
Здесь, под небом навеки
Обожженной земли,
Стародавние греки
Города возвели.
На торговую пристань
Их гребные суда
Из античной отчизны
Прибывали сюда.
Стен суровая кладка
И растворов замес
От захватов и схваток
Берегли Херсонес.
Но промчалась потоком
Злых эпох череда,—
И достались потомкам
Черепки, черепа...
И разгромом поборот,
И молвой позабыт
Ископаемый город!
Ископаемый быт!
По развалам раскопок
Он приходит ко мне,
Точно след перископа,
По бегущей волне.
Бьет прибоем по грани

Башен, храмов, столбов
Гул народных собраний,
Гневный ропот рабов.
Пусть хоронящий Хронос
Погрузил этот звон
Не на дно, а в бездонность
Первозданных времен,—
Чувств бунтующих сгусток
Он не смог погубить:
Не присуще искусству
Ископаемым быть!
Жажду жизни изведав,
Все оно воплотит:
Изваянья атлетов
И уклад Атлантид...
Как извечно уменье
Города сокрушать,
А потом из забвенья
По кускам воскрешать!
Не о нравах старинных
Государства Боспор
На отрытых руинах
Разгорается спор —
Спор, что нам в назиданье
Не затих, не затух:
Светлый дух созиданья,
Черный демон разрух
Здесь в борьбе непрерывной
Навсегда сведены,
Точно ветра порывы
И разрывы стены.
Спор идет повсеместно:
Выбирай, человек!
По камням Херсонеса
Ходит атомный век.

АССОНАНСЫ
Лениво переваливалось лето
Через неровный обруч окоема.
Не в блещущие — в плещущие латы
Одето было тело океана.
Змеились севастопольские бухты
Злорадной мефистофельской улыбкой,
И колыхались облака, как яхты,
Нагруженные ворохами хлопка.
Разбрасывая блики, как гостинцы,
Лучи рассвета ластились и грели,
И два великовозрастных младенца —
Земля и море — в камешки играли.
Потом в послеполуденном кошмаре
Спекалось небо, маялось и млело.
В ночи двояковыпуклое море
Лучи луны игриво преломляло...
И, словно чайки, пролетали сутки,
Как чайки, то чернея, то белея...
И над полынной горечью высотки
Пылало пропыленное былое...
СЕВАСТОПОЛЬ
Весь город — в номерах бригад, полков,
В названьях кораблей и днях сражений.
Над крышами — плавучие мишени
Пристрелянных ветрами облаков.
Да, город кораблем вошел в залив
И к берегу пришвартовался будто,

Своей крутой громадой разделив
Залив на две изогнутые бухты.
Над ним штандарты флагмана висят,
И, окружен подвластными судами,
На склоны гор он выбросил десант
Домов, примаскированных садами.
В садах, как ядра, яблоки круглы,
И сливы — сизой россыпью шрапнели.
И поезда проходят сквозь тоннели,
Как длинные снаряды сквозь стволы.
В проемах между зданий — корабли,
А мачты — вперемежку с фонарями,
И капитанский мостик Панорамы
В защитный цвет обрывы облекли.
Курган Малахов факел свой зажег.
Став маякам уверенным подспорьем.
Огонь — как неспускаемый флажок,
И пахнет город порохом и морем.
Да, город к морю обратил фасад,
А недруги подкрадывались с суши...
Стоит он, в шрамах памяти несущий
Страду страданий, бедствий и осад.
О, как хочу я научиться тут
Безвыходных не ведать положений
И превращать в победу пораженья,
Со славой покидая свой редут!
НЕНАСТЬЕ
Есть дни, когда бывает море серым,
А синими становятся холмы,
И стелется по кораблям и скверам
Дыханье закипающей волны.
И катеркам — пыхтеть и спотыкаться,
И ветеркам — сплетать во тьме аллей

Латунный блеск желтеющих акаций
С серебряной оснасткой тополей.
И камни шевелятся, словно крабы,
И сброшены с плывущих облаков
Косых дождей веревочные трапы
На зыбкий свет наземных маяков...

ОТЗВУКИ
ПОНИМАНИЕ
Когда пройдет кривлянье и ломанье
И поминанье собственного «я»,
К нам с возрастом приходит пониманье
Простых и честных истин бытия.
Те истины — не дали и не близи,
Те истины — как листья, как трава.
Они возникнут из любых коллизий,
Как некогда возникло дважды два.
Те истины, рожденные не в спорах,
Бесспорны. Но легко ли к ним прийти?
Мы тратим силы в бестолковых сборах,
Не распознав ни цели, ни пути.
Тем истинам так трудно проявиться,
Им так мешает фальшь и мишура.
Весь день мы ищем их, как рукавицы,
Что за пояс нам заткнуты с утра.
Какой ни оказалась бы суровой
Та участь, что испить пришлось до дна,
Пойми: не только третьего — второго
Нам не дано. Нам жизнь дана одна.
Она. почти промчится над тобою,
Когда поймешь, что знать бы мог давно,—
Что даже самой горькою судьбою
Всю сладость жизни выразить дано.
с2

ПЕРЕДЫШКА
Переменчив у осени нрав:
Потепления, похолоданья.
По садам, не насытясь плодами,
Рыщет ветер, леса обобрав.
Облик осени дымкой размыт,
Неуютно, томительно, знобко.
Солнце — тронь его тусклую кнопку —
О визите зимы зазвенит.
Наподобие старческих глаз
Выцветают усталые воды...
Ощущению странной свободы
Отрешенно душа предалась.
Словно я ни пред кем не в долгу,
Словно я никому не обязан,
По своим закромам и лабазам
Ничегошеньки не берегу.
Словно ярость, размах и порыв
Стали лиственным лепетом лета,
Ироническим ветром отпеты
И отправлены в жухлый архив.
Это — истинный года конец,
Это — истинное завершенье,
Это — данное нам разрешенье
Объявить передышку сердец.
И несется душа налегке,
И легко ее осень коснется,
Теплой дланью октябрьского солнца,
На лету потрепав по щеке...
НЕПОЗНАВАЕМЫЙ ПРЕДМЕТ
Все возрасты любви я перерос,
Пора быть осмотрительным мужчиной.
Пора бы мне не принимать всерьез
2 Предгорья

Все искушенья страсти беспричинной.
Пора бы... Только, видно, не пора,
И будет ли когда пора, не знаю.
Когда не ищут от добра добра,—
Ищу, благоразумью изменяя.
От прочности в сложившейся судьбе
В безвестное бесстрашно удаляясь,
Я тайно улыбаюсь сам себе
И сам себе безмерно удивляюсь.
И вновь я беззащитен, как птенец,
И, слушая суровые попреки,
Теряюсь, как мальчишка-сорванец,
Вдруг начисто забывший все уроки.
Уроки жизни и уроки книг...
И вызван я к доске, смешной и жалкий,
И все познанья испарились вмиг,
И ни к чему подсказки и шпаргалки.
И никакого оправданья нет
Тому, что я посмел себе позволить...
Любовь — непознаваемый предмет,
И мне его вовеки не освоить.
И вновь необъясним ее приход,
И снова пальцы в ссадинах и кляксах...
И на который, на который год
Оставлен я в ее начальных классах?
ПОЗОЛОТА
Врывается без разрешенья
Делам счастливою помехой
Клубочек света и движенья,
Комочек щебета и смеха.
Неискушенная, как птица,
В любом порыве изначальна...
А мне — то ль взапуски пуститься,
То ль никнуть в горечи печальной.
34

Притихла, губки закусила...
Да разве мог бы я представить,
Что ей дана такая сила —
И омолаживать, и старить?
Я опоздал в отцы — ив деды,
Должно быть, тоже опоздаю,—
Но что-то звонкое задето,
Где тишина была пустая.
Вся жизнь — серебряное с чернью:
Ущелья тьмы и к свету взлеты.
И только завиток дочерний
Струится теплой позолотой...
ТИШИНА
Волга плещет под звездным пологом
Переливом речной струи,
Через отмели тащит волоком
Волны медленные свои.
И, оснастку свою донашивая,
Как на пенсии, налегке,
Пароходишко по-домашнему
Ходит в шлепанцах по реке.
Словно дом навестил заброшенный,—
Всей душой к тишине приник.
Словно в детское, словно в прошлое
Окунаешься здесь на миг.
Исшумелся, по свету шастая,—
И на миг тебе вручена
И для Волги уже не частая,
Безущербная тишина...

МАРТ
Навешал март стекляшек по деревьям.
Он, как ребенок, тешится игрой:
То льнет к ветвям и, пальцы отогрев им,
Вдыхает запах пряный и сырой,
То, словно побывав в холодной бане,
Простывший и промокший сорванец,
Покусывает зябкими зубами
Сосульки грязноватый леденец.
Ручей, размыв гряду снегов непрочных,
Как горн отрядный, блещет серебром,
А март рождает в трубах водосточных
Не трубный звук, а барабанный гром.
По-детски худ кустарник обнаженный,
А небо растеклось над головой
Такой еще ни в чем не искушенной,
Ничем не омраченной синевой...
Не помня ни традиций, ни наследства,
Ни толстых книг, зачитанных до дыр,
Весною каждый раз впадает в детство
Не знающий успокоенья мир.
Омоложенный ветровой свободой,
Он с плеч своих под шум воскресших рек
Готов стряхнуть недуги и невзгоды,
Как с ближней крыши стряхивают снег...
БЕЗАФИШНЫЙ СПЕКТАКЛЬ
С малых лет сам себе не вреди,
Не тверди:
мол, живи —не тужи, знай!
36

Настоящая жизнь впереди,
Это ж, мол,— репетиция жизни.
Репетиция? Как бы не так!
Поздно будет потом кипятиться:
Жизнь — такой безафишный спектакль,
У которого нет репетиций.
Как сыграл — так сыграл.
Как сказал —
Так сказал!
И умен ли ты, туп ли,—
Всё однажды: и сцена, и зал,
Не даны ни повторы, ни дубли.
Так прожить ты себе повели,
Чтоб под занавес, в час этот строгий,
Не итоги б тебя подвели,
А чтоб сам подводил ты итоги:
Чем платил, да кого наплодил,
Что отстаивал,— зло ли, добро ли,
Самого ли себя воплотил —
Или выступил
в чьей-нибудь роли?
НЕДЕЛЯ
Неделя начиналась в феврале,
А в марте истекла она — на стыке
Зимы с весною. Словно на крыле
У лебедя вдруг лепесток гвоздики
Расправил перья острые свои,—
Так совместилась белизна с багрянцем,
И обожгло сиреневым пространством
Снегов многоэтажные слои...
Меняла ли наклон земная ось,
Иль влажным ветром трепетно пахнуло,—

Но все, что было сдавлено, вздохнуло,
И все, что было скрыто,— прорвалось...
Как будто бы в конце тоннеля свет,
Как будто бы крутой виток спирали,
И чудом воедино мы собрали,
Что распыляли столько зим и лет...
Так в снежной пене, что нема, глуха,
Затаено весны тысячеречье,
Так не началом — продолженьем речи
Приходит строчка первая стиха...
ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР
Свирепеют морозы кругом,
Даже лов остановлен подледный...
Но подземным течет ручейком
Разговор наш междугородный.
Сквозь песок, что сыпуч и зернист,
Через глиняный пласт рыжебокий
Цепью вспышек незримых зарниц
Нашей страсти проносятся токи,
Утешая, внушая, моля...
Для любви стала медленной почта:
Пусть же полнится слухом земля,
Пусть колышется чуткая почва!
Пусть прерывистый шорох частот
Голоса приглушил и ослабил,—
Напряжение страсти несет
В оболочку упрятанный кабель.
Звон в ночи пробуждает от сна:
Встань, земле безотчетно доверься,—
В смысл бесед наших вникнет она —
И не выдаст биения сердца.
38

Наши речи ясны и просты,—
Отчего же, бледнея от риска,
Прикасаюсь к упругому диску,
Словно в раны влагаю персты?
ПРОГУЛКА
Мне кажется, на улице теплей,
Чем в этой неприветливой квартире...
Опять слетают листья с тополей,
Опять внизу асфальт разворотили.
И ветер закоулочки продул,
Приверженный к вторженьям беззаконным,
И турбобур, как некий трубадур,
Взывает под пустующим балконом.
Скорей пройтись по городу пешком!
Красны базары зрелой желтизною.
Там в персиках, подернутых пушком,
Лежат запасы привозного зноя.
Разнесена в авоськах да кульках,
Лучами не венчая, не лаская,
Заметна лишь в киосках да ларьках
Застенчивая осень городская.
Я к осени все ближе, что ни год,
И что ни год, мне все понятней осень.
Мой возраст, сердцу не давая льгот,
Апрельским не звенит разноголосьем.
Он верен песне выбранной одной,
Раздумчивой, размеренной и грустной...
Улегся в облюбованное русло
Ее поток, метавшийся весной.
И осень, как медлительный ручей —
Не бурный, не порывистый, не вешний^—
Течет, обогащенная навечно
Очарованьем пушкинских очей...

СЕВЕРНАЯ ТЕТРАДЬ
В ТУНДРЕ
Где солнце, точно уголь в туманном пепле тлея,
Ползет вдоль горизонта, забывши про зенит,
Там от него не станет светлее и теплее,
И небо от мороза, как колокол, звенит.
Там снег утоптан ветром до твердости гранита,
Пурга мохнатой лайкой срывается с цепи,
И вот земля и небо в сплошном круженье слиты,
И нет нигде дороги, куда ты ни ступи.
Пурга утихнет сразу, и звезды смотрят робко,
С ресниц, моргая, иней торопятся смахнуть,
И где-то между ними чуть видимая тропка
Нам по земле поможет продолжить трудный путь.
В оранжевом тумане вслепую тундру мерим,
Лишь слышен окрик ненца да скрип оленьих нарт...
А рядом — Ледовитый лежит уснувшим зверем,
Пятнистый и пушистый, как белый леопард...
ПОЛЯРНЫЙ УРАЛ
Дай руку мне, Урал! «Как тяжело
Пожатье этой каменной десницы!»
Все, что во мне прекрасного жило,
Теперь твоими скалами теснится.
Травой замаскирована гора,
Торчат над ней зеленые отростки.
40

У лиственниц — иголок веера
И бледно рахитичные березки.
Сперва подъем как будто не крутой:
Цепляйся за кусты или за ветки
И вверх иди тропинкою витой,
А в зарослях петляй, как на разведке.
Но все на свете там мы проклянем,
Где нет в помине тропок проторенных,
Откуда скалы скалятся гнильем
Зубов-камней, угрюмо изостренных.
До ливней ободрав о них бока,
Ползут по скалам по-пластунски тучи.
Хватается за выступы рука,
И сердце бьется будто бы в падучей.
Срывайся, падай и опять ползи...
О высота, исполненная фальши!
Поднимешь голову — она вблизи,
Но с каждым шагом — дальше, дальше, дальше...
Ступаю по лишайнику, по мху,
И наконец, стою я на вершине,
И жажду утоляю наверху
Щепоткой снега в каменной морщине.
Здесь ветер вековечный и ничей,
И в белой пене, с громом, а не с пеньем
По черным скалам вниз бежит ручей
Вприпрыжку, как мальчишка по ступеням..»
О чем, Урал, сердито ты шумишь?
С тобою в том найду я примиренье,
Что эти горы породят, как мышь,
Короткое мое стихотворенье...
41

НА ОБИ
Такой ширине позавидовать мало,
Такой ширине на такой широте.
Такою волною нас кверху вздымало,
Что с нею сравниться лишь нашей мечте.
Мотор рассыпается гулкою дробью,
Морщинится заводей тусклая топь,
Наш катер летит взбаламученной Обью,
И рябью и рыбью наполнена Обь.
Здесь волны — как будто бы горы живые,
А горы — как мертвые волны вдали.
Как будто сменились на век часовые:
Одни зашагали, другие легли.
Выходит река из болотистых рамок,
Как тот, кто могуче и страстно любим.
Разлив наступает упрямей упрямых,
Дома и деревья растут из глубин.
И Обь обдавая дыханьем прибоя,
Ледовой любовью к Оби обуян,
В нее вцеловался соленой губою
До самого сердца ее океан...
ЗИМОВКА
В этот дикий снеговорот,
Тяготение проклиная,
Уши скрипом своим дерет
Ось несмазанная земная.
42

Вьюга воет на все лады,
Заметая следы оленьи,
И скрежещут зубами льды
От невиданного давленья.
Заморозило, замело,
Все в тисках замирает лютых...
И осталось одно тепло —
То тепло, что таится в людях.
Хлеб рубили мы топором,
Мы ножами строгали рыбу,
Расчищали аэродром,
Ледяные взрывая глыбы.
Мы выстаивали часы,
Изумляя мороз жестокий,
Обмораживали носы,
Обвевали ветрами щеки.
Не умевшие сил щадить,
Мы умели в пылу работы
Песни петь, над собой шутить
И рассказывать анекдоты.
Нет, не скоро еще весна,
Нет, не скоро конец зимовки,
Долго снежная белизна
Будет ждать золотой обновки»
Но весной океанский вал
Пусть расскажет сибирским рекам:
Тот, кто в Арктике зимовал,
Вправе звать себя человеком.
<43

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО
До тебя не дотянутся радиоволны,
И полгода к тебе мои письма пройдут.
Как оленьи глаза, терпеливо безмолвный,
Непрерывной пургой я до сердца продут.
Ты — в не знающей зим Фергане яркоцветной,
Мне — до полюса только рукою подать.
Здесь со мною народ холостой да бездетный,
Здесв ни солнца, ни женщин зимой не видать.
Вот уж месяц сюда не летят самолеты,
Только иглы антенн из сугробов торчат.
Звонким снегом покрыты бугры и болота,
И на тысячи верст этот край непочат.
Здесь узнал я любви настоящую цену,—
О, как буду ее я хранить и беречь!
Как запас мой полярный неприкосновенный,
Как сухое жилье, как зажженную печь...
И теперь я кричу тебе это безмолвно,—
Будет звук, точно искра, ветрами задут...
До тебя не дотянутся радиоволны,
И полгода к тебе мои письма пройдут...
ПОЛУСТАНОК
Отросток железнодорожной ветки,
Воды и камня буйная игра,
И — как значками карта пятилетки —
Утыканная елками гора.
На стиснутом горами полустанке
Мешки и бревна встали, как редут,
44

Грузовики и трактора, как танки,
На тундру в наступление идут.
И эхо гор, подслушав чутким ухом,
Уносит выше бледных облаков
И звон лопат, и у походных кухонь
Позвякиванье черных котелков.
Прикручены холсты к скрипучим кольям,
Трепещут флаги пестрого белья...
Здесь ящики, обиты наспех толем,
И мшистые землянки — для жилья.
И пыль, и суматоха новостроек,
Все та же — в зной и в ливень, и в пургу,—
Где люди без перин, ковров и коек
Живут и любят, словно на бегу,
Где некогда и людям, и машинам,
Где вязью слов покрыт сосновый щит,
И среди гор к иным зовя вершинам,
С верхушек елей радио кричит...
Я знаю: белокаменными станут
Пока что земляные города,
И ожерельем огненным их стянут
Пронизанные током провода,—
Но славлю, как героику героик,
Как все, чем наша молодость светла,
И пыль, и суматоху новостроек,
И первых дней бессмертные дела.
45

ПЕРЕЛИСТЫВАЯ СТРАНИЦЫ
НАД КНИГОЙ
Не проглатывать
И не проглядывать,—
Чаще б книжку в сторону откладывать,
Да страничку ленточкой закладывать,
Да сидеть, глаза смежив:
В жизнь свою вчерашнюю заглядывать
Да о жизни завтрашней загадывать:
Как я жил да чем я жив?
Чтоб не за словесною завесою
Распознать чуть видимую суть,—
Чтобы так и брызнуло
поэзией,
Если строчку
ногтем подчеркнуть!
ПУШКИН В БОЛДИНЕ
Весенняя ли светит в небе просинь,
Дождями ли проселок перемыт,—
Немеркнущую пушкинскую осень
Заботливое Болдино хранит.
...Въезжает всадник на бугор покатый,
Давно не мальчик, все еще не муж,
Ревизских душ владелец небогатый —.
И тайный властелин мятежных душ.
...Ночные бденья, поздние вставанья,
Незримый жар отчаянной борьбы,
И черно-белые чередованья

Ночей и дней. Как будки. Как столбы.
Пусть верный талисман оберегает
От бед, когда в душе все кверху дном,
И черной кошкой ночь перебегает
Дорогу перед взмыленным конем.
Целебен воздух осени здоровой,—
Но злые тени мечутся в окне:
Крамольные онегинские строфы —
С размаху в печь! Огонь горит в огне!
Дрожащее мерцание лучины
В ближайшей покосившейся избе,
На мокрых сучьях черный грай грачиный,—
Что значит этот час в его судьбе?
Он смотрит вдаль — сквозь мутное ненастье,
Сквозь ясность мыслей, сквозь туман страстей,
Гадает вновь: погибель или счастье? —
И нервно ходит, словно ждет вестей —
То вдруг бегом, то мелкими шажками,
Предчувствуя пришествие стихов,—
И листья золотыми петушками
Слетаются на звук его шагов...
ПОЭЗИЯ — РЕЧЬ
То в дымке, то в искрах
Пегас и ездок:
В таинственных вихрях
Поэзия — выкрик!
Поэзия — вздох!
Легко ль нашим книгам
Вниманье привлечь? '
Течешь ты арыком
Меж вздохом и криком,
Поэзия — речь!

РАДИЩЕВ
В меру кроток, в меру неуживчив,
От придворных дрязг держась в тени,
Дворянин по имени Радищев
Жил в екатерининские дни.
Жил не пышно, но вполне богато
И привольно... И поныне цел
В Питере на улице Марата
Дом, где «оный жительство имел».
В Петербургской он служил таможне...
Но точила мысль его и жгла,
Что всего на свете невозможней —
Не возвысить голос против зла.
Слезы лил и в радости и в горе,
Как уместно было в старину.
По любви женился он,— и вскоре
Молодую схоронил жену...
Там, где бойкий тракт пролег почтовый,
Пропылив окрестную траву,
Часто ездил из столицы новой
Он в первопрестольную Москву.
И пока ямщик тянул напевно
Про судьбу, разлуку и тоску,—
«Обло, и огромно, и стозевно»,
Чудище являлось седоку.
И на книжный подвиг исполинский
Он дерзнул и в думах и в делах...
И за то его в острог Илимский
Повезли в тяжелых кандалах.
48

А потом вернули,— но не сразу,
А спустя почти десяток лет,
И по государеву указу
Был к мужам допущен он в совет.
Но почуяв, что опять напастью
Станет все, что из души рвалось,
Он, как некогда мятежной страстью,
Кислотой прожег себя насквозь...
Кочевал по избам и по залам,
Свой предвидя гибельный исход...
«Человек! — так о себе сказал он,—
А не раб, не дерево, не скот!»
ПОЭТЫ ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА
I
На вас заявки шлет библиотека,
Вы — букинистов золотой запас...
Поэты девятнадцатого века,
Двадцатый век понять стремится вас!
Не потому, что создали каноны
Хрестоматийных строчек вы и строф,—
Хотим постичь ваш взгляд незамутненный
На мир, что часто к вам бывал суров.
Кто ваших дум надмирные высоты
И глуби потаенные поймет,
Где вами же воздвигнутые соты
Наполнил ваш благоуханный мед?
4а

Вы были и мятежны, и пристрастны,
И горько заблуждались вы не раз...
Так отчего ж так чисто и прекрасно
Дыханье ваших неувядших фраз?
2
Зачем и в дни, когда эфир озвучив,
Ракеты исчертили небосвод,
Всех ближе к звездным безднам старый Тютчев,
Не знавший даже и про самолет?
И отчего, как в надписи латинской,
Где слово к слову — точно на подбор,
Провидческие мысли Баратынский
Врезает в память, точно в медь гравер?
Тогдашние науки достиженья
Способствовали слабо их труду,—
И хоть лишь техника стихосложенья
В те времена у них была в ходу,—
Не заглушат в свершениях вершинных
Всех нынешних поделок мастера
Всем дробным громом пишущих машинок
Чуть слышный скрип гусиного пера!
3
Они для нас горят волшебным светом,—
И те, кто был друг другу не чета:
С Кольцовым Лермонтов, Некрасов с Фетом,—
Все, как единой радуги цвета!
Но как был поражен я, обнаружа,
В миг озаренья прозревая вдруг,

Что радуги высокой полукружье
Поэзия преобразила в круг!
А круг есть круг. В нем замкнутость земная:
Глагол для возжигания сердец,
От Пушкина движенье начиная,
Вновь к Пушкину приводит под конец!
Пускай вам смерть давно смежила веки,—
Жизнь обновляет ваши колеи,
Поэты девятнадцатого века,
Предтечи —и преемники мои!
РЕМЕСЛО
Не такое у нас ремесло,
Чтоб устало вздыхать, пронесло!
Чтоб обрадоваться: уцелели!
А такое у нас ремесло,
Чтоб, о волны ломая весло,
Выгребать к еле брезжущей цели.
Не такое у нас ремесло,
Чтобы нас от усилий спасло
Хитроумных машин примененье.
А такое у нас ремесло,
Где ни атом, ни ток, ни число
Не прибавят ума и уменья.
Не такое у нас ремесло,
Чтоб жилось нам легко и тепло,
Чтоб храпеть, отработавши смену,—
А такое у нас ремесло,
Чтоб средь ночи с постели снесло
Нас на гребне волны вдохновенной.

Вот наш труд — и дневной, и ночной,
Вот наш труд — головной и ручной,
Без наград, отпусков, бюллетеней.
Так пожизненно трудимся мы,
И посмертно так трудимся мы,
Без отставок и вне увольнений.
ПАРУСА
Льву Озерову
На полках у поэта — паруса:
Корветы, каравеллы и фрегаты.
И гибких мачт смолистые леса,
И корпуса с отделкою богатой.
Здесь книгами заставлена стена,
В них дремлют грома чуткие раскаты,
И словно разнофлагие эскадры,
Стоят разноязычные тома.
И паруса — собранье голосов:
Там где-то Грин, а где-то Павел Шубин...
Но потаенный говор парусов
В безветренности комнатной бесшумен.
Бесшумен, как бесшумна мысль, пока
Не обретет словесного звучанья,—
Тогда она, вспорхнув с черновика,
Забьется, как крылатка за плечами.
Как парус, затрепещет, забурлит,
Вдруг станет осязаемо объемной,
И горделиво вскинутый бушприт
Скользнет в простор бессонный и бездомный...
Тогда проступит в парусе любом,
Как суть сквозь приближенья и намеки,—
Единственный,.заветный, одинокий,
Белеющий в тумане голубом...
52

ОДЕРЖИМОСТЬ
Безумцы, прозорливцы, чудаки!
Вы странны, непонятны, неожиданны...
Подвалы ваши, ваши чердаки,
Как храмы потаенные, вам выданы.
Четыре неказистые стены,
Без украшений, утвари и мебели,
Мирами целыми населены,
Где отзвук были слит с дыханьем небыли.
Там гибнет быт, как под Полтавой швед,
Зато вступают там в права владения
Нам недоступных озарений свет,
Не представимые для нас видения.
В узорах звуков, красок или слов
Вы, обитатели приюта голого,
Как в древности Козьма Индикоплов,
Возносите к седьмому небу головы.
И вам хоть на мгновенье отзовясь,
Как бы настигнут тучей — громовержицей
И тот, кто едко осуждает вас,
И кто опасливо в сторонке держится.
И чье-то сердце захлестнет волной,
Из чьих-то сонных глаз слезинку выдоит,—
И житель здравомыслящий земной
Жалеет вас — и втайне вам завидует...
*?

ПЕРЕВОДЫ СТИХОВ ОСЕТИНСКИХ
ПОЭТОВ
Георгий Кайтуков
ПИШУ Я СНОВА О ГОРАХ
Пишу я снова о горах...
Пусть критик камень в меня бросит,
Пускай в речах меня поносит,—
Пишу я снова о горах!
Люблю я горные края,
Где луч в снегах играет светлый.
Пускай вершины безответны,—
Но им в любви признаюсь я!
С горой мне встретиться пора,—
Влечет меня к себе вершина.
Пословица всегда мудра,
Внушает нам не без причины:
Гора упорна, как мужчина,
Мужчина стоек, как гора.
В горах я мать похоронил,
В горах искал я утешенье,
Я горных рек услышал пенье —
И снова полон дерзких сил!
"84
. С вершин виднее вся земля,
Как на развернутом экране,

Весь мир полней и многогранней —
Леса, дороги и поля...
Когда грохочет в небе гром,
На месте тучам не сидится,
Как стрелы, мечутся зарницы,
Деревья рушатся кругом.
Но грозы не страшны горе:
Что ей снега, дожди и бури?
Она, сурово брови хмуря,
Как в латах, в вечном серебре.
Вершины гордой не клоня,
Ни пред ветрами, ни пред градом,
Немая, говорит мне взглядом:
«Мой сын, бери пример с меня!»
КТО О ЧЕМ МЕНЯ ПРОСИЛ
Просит речная струя:
«Будь неустанным, как я!»
Молвит утес-исполин:
«Крепким, как я, будь, мой сын!»
В звоне хрустальном ручья
Чую мелодию ту,
Что призывает журча:
«Сердца храни чистоту!»
Слышен мне с гибких ветвей
Голос певца-соловья;
Просит меня соловей:
«Пой баззаветно, как я!»

Шепчет мне кряжистый дуб,
Пышной листвою одет:
«Корни пустить надо вглубь —
И проживешь сотни лет!»
Солнце с небесных полей
Учит примером меня:
«Ты для людей не жалей
Ласки, тепла и огня!»
Слышу вас, птицы, ручьи,
Дерево, солнце, гора,—
Отданы силы мои
Будут во имя добра!
ПИР ГОР
Похожи горы на степенных
Гостей, сидящих на пиру.
В их кубках пыл потоков пенных
Заводит буйную игру.
Пред ними — пестрая долина,
Как стол, уставленный едой,
Где яства выстроились длинной
Дымящеюся чередой.
Мне слышен гор беззвучный говор
На знатном пиршестве таком,
Где солнце, как искусный повар,,
Гордится жарким очагом.
И знойный купол небосклона
Над гребнями седых хребтов
Звенит, как тост, провозглашенный
, Во славу солнечных трудов.
56

ГОРНЫЙ ТУР
Могучий тур светло и мудро
Глядит с отвесной крутизны,
И краски солнечного утра
В его зрачках отражены.
Как воплощение бесстрашья,
Свой взор на горы устремив,
Он часовым стоит на страже
Зеленых пастбищ, желтых нив.
Он смотрит пристально и строго
На водопады и снега,
И словно горная дорога,
Изогнуты его рога.
Своею статью непокорной,
Рогами острыми, как меч,
Он край оберегает горный,
А мы — его должны сберечь.
Пусть гнев народа непреклонно
Обрушит кару и позор
На тех, кто пулей беззаконной
Грозит красе родимых гор!
МОИ БЕРЕЗКИ
Три стройных сестрицы-березки
Растут, украшая мой двор,
И словно девчонки-подростки,
Глядят через низкий забор.
В зеленой одежде нарядной
Всегда у них праздничный вид,

в день знойный водою прохладной
Их старый Баба напоит.
Сосед мой однажды не к месту
Сказал, проходя вдоль двора:
«Растут у тебя три невесты,
Их замуж бы выдать пора!»
Без них — дом как будто безлюден.
Соседу ж ответ мой таков:
«Сперва поглядим да обсудим,
Каких ты нашел женихов...»
ТРИ КИТА
Сумраком невежества объяты,
В давних доколумбовых годах
Маши предки думали когда-то,
то земля стоит на трех китах.
Но и в свете знаний самых новых
Я скажу,— уста мои не лгут:
Держится земля на трех основах,
Те основы — дружба, мир и труд.
И земля, где созревает колос,
Где плоды румянятся в садах,
Потому от войн не раскололась,
Что стоит на этих трех китах.
В ЗИМНЕМ ЛЕСУ
Пенистый бег ручейков
Скован зимою холодною,
Хруст моих быстрых шагов
58

Будит деревья дремотные.
Я выхожу на заре
С лесом заснеженным встретиться,
Утро на Белой горе
Розовым пламенем светится.
Здесь вдоль тропинки лесной,
Плотно прибитой морозами,
Бело-зеленой стеной
Тянутся сосны с березами.
Юные елки в снегу
Лапы свои растопырили...
Где я, понять не могу:
Тут, на Кавказе, в Сибири ли?
Я, опираясь на трость,
Лесом иду засугробленным...
Лес, я твой утренний гость!
Чем непривычным, особенным
Хочешь меня поразить?
Чем ты со мною поделишься?
Или ты хочешь спросить,
Скоро ль листвою оденешься?
Зимние дни и труды
В летопись снежную вписаны,
Волчьи, медвежьи следы
Перемежаются с лисьими...
Чудится мне, что слышны
Думы чащобы завьюженной:
Ждет она теплой весны,
Словно красавицы суженой...
У МОГИЛЫ КЮХЕЛЬБЕКЕРА
Я из Осетии приехал,—
И вот в безмолвии стою
Здесь, где изгнанник Кюхельбекер
Окончил в ссылке жизнь свою...

Да, здесь глаза его потухли,
Здесь их закрыл могильный сон...
Отважный, пылкий, добрый Кюхля
В земле сибирской погребен.
Лишь сосен темные верхушки
О нем поведали ветрам,
Кому писал, бывало, Пушкин:
«Мой друг по музе, по судьбам!»
Был верен Кюхля клятве братской
В тот день морозный декабря,
Когда на площади Сенатской
Стрелял в приспешников царя.
Ах, если б не было осечки,
Ах, если бы попал он в цель,—
Быть может, и на Черной речке
Не состоялась бы дуэль...
И помнил Кюхля, холодея,
В последний час, в печальный год
Свет юных дней в садах Лицея
У тихих царскосельских вод,
И вдохновенья дух высокий,
И в лебединых кликах пруд,
И друга пламенные строки:
«Оковы тяжкие падут!»
А я — я вырос на Кавказе,
Близ тех ущелий, троп и скал,
Где в романтическом экстазе
Он с Грибоедовым скакал,

Где в странствиях своих когда-то
Он, может, видел мой аул...
И руку я ему, как брату,
Через столетье протянул...
ГОРНЫЕ ЛУГА
Где горные склоны и кручи,
Там всюду покосы видны,—
Не знаю я запаха лучше,
Чем свежесть зеленой копны!
Стогов голубых эшелоны
Доходят до снежных высот,
Как будто на горные склоны
Суровое войско идет.
Стога подпоясаны туго,
Подтянуты, точно бойцы,
Вкруг них, окликая друг друга,
Снуют молодые косцы .
Мелькают то вилы, то грабли...
Желаю косцам от души,
Чтоб руки у них не ослабли,
Чтоб были дела хороши.
Вот, место назначив отарам,
Чабан умудренный идет.
Он кажется дубом мне старым,
Окрепшим средь гроз и невзгод.
Стогами душистого сена
Становится скошенный луг.
В них — солнца настой драгоценный,
В них — труд неуступчивых рук.
И склоны меняют окраску,
И мне у подножья горы
Мерещатся свадьбы и пляски,
И осени щедрой дары...

Дереву селения Карман
* * *
Видно на поляне
С четырех сторон
Дерево в Кармане
Над рекой Урсдон.
Кто, в какое время,
Что давно прошло,
Бросил в землю семя,
Чтоб оно взросло?
Чтоб залетной птице
С песенкой своей
По весне гнездиться
Средь густых ветвей?
Чтоб с его верхушки
Были бы видны
Чащи и речушки
Горной стороны?
Крепки корни эти —
Жизни торжество!
Нет давно на свете
Сверстников его.
Тех сожгло грозою,
Тех свалил топор,—
А оно красою
Манит до сих пор!
Подошел я близко
К дереву тому,
Поклонился низко
От души ему .
«2

Дерево, скажи мне,
Силою какой
Ты и холод зимний
Вынесло, и зной?
Сколько промелькнуло
Пред тобою лет,—
Старше ты аула,
Старше тех, кто сед.
Всех вокруг заметней
Ты века стоишь,
И старик столетний
Пред тобой — малыш.
Ты, как явь былая,
Говоришь со мной,
Землю устилая
Желтою листвой...
На коре извилин,
Что в поэме строк...
Пред судьбой бессилен
Тот, кто одинок...
Ты ж взнеслось высоко
В облачную хмарь...
Ты не одиноко
Нынче, как и встарь!

Я — ЧЕЛОВЕК
Михаил Цирихов
Я не ропщу на море штормовое,
Грозящее стереть утесы в пыль...
С тревогою взираю на него я,
Когда вокруг покой, безмолвье, штиль.
О море моей жизни! Глянуть мне бы
На твой простор с высоких дальних круч!
Когда безоблачно и ясно небо,—
Душа моя мрачней осенних туч.
Когда вокруг все тихо, мирно, гладко,
Мне кажется, что плох стал мой челнок,
Что он не вынесет с волнами схватки,
Едва лишь дунет свежий ветерок...
Что нужно мне? Не сонное томленье,
Не штиля голубая полоса,—
А бурных волн сердитое кипенье,
Натянутые туго паруса!
Мне нужен ветер сильный, резкий, свежий,
Чтоб мой челнок летел средь бурных вод
К тем очертаньям новых побережий,
Где душу неизведанное ждет.
Я жить хочу под неизменным знаком
Искателей нехоженных путей,
В моей руке горит багряный факел —
Неукротимый дух страны моей!
На корабле своем быть капитаном
Хочу, чтоб находить и курс и цель,
И не сдаваться бурям и туманам,
Плывя вперед за тридевять земель.
64

ГОРНЫЕ ДОРОГИ
Вдоль этих троп петлистых, узких, каменных,
Скала любая — как история сама,
И словно чьей-нибудь судьбы безмолвный памятник,
Глядит вершина каждого холма.
Как эти рощи тростниковые извилисты,
Людские жизни здесь тянулись между скал
От гор — к горам, стараясь к свету вывести
Свою судьбу сквозь снег и буревал.
Людские жизни через осени и зимы
Тянулись жадно к лету и весне...
К вершинам двигались, как тропы, и в низины
Срывались, грохоча, с потоком наравне...
Дороги горные, сыпучие и скользкие,
Омыты ливнями, жарой прокалены...
Дела насущные и подвиги геройские
На вас остались, как на камне — след волны...
И с детства каждый знал у нас в ауле,
Что должен смело он стремиться только ввысь.
А скольких петли троп в теснинах захлестнули,
И до высот они не добрались?
Мы помним тех, что, удалые и упорные,
Достигли гребней солнечных хребтов...
Но манят каждого в поход дороги горные,
И каждый к высям ринуться готов!
ТОВАРИЩ
«Алдар», «князь»—владыка и барин,
«Кусаг», «кавдасард» — крепостной...
Словам этим, горьким и старым,
Не рад был язык мой родной.
От слов этих веяло страхом,
Бесправьем, обидой, нуждой,
Предгорья

Людей уподобив собакам,
Хранящим господский покой...
Язык осетин! Ты состаришь
Чины — «господин», «государь»,—
И новое слово «товарищ»
С почетом включаешь в словарь.
Ты дружбу и братство нам даришь,
Мой древний певучий язык:
Я слышу повсюду: «Товарищ!» —
Из уст, из газет и из книг!
От всех нас достоин поклона
Тот, кто его смысл распознал,
Кто на языке Иристона
Впервые «товарищ» сказал.
«Товарищ» — крылатое слово,
Ты уши для нас и глаза,
Ты чище воды родниковой,
Ты сочное, точно лоза..
Товарищ — радушный хозяин,
Товарищ — хороший сосед.
Мы в деле любом осязаем
Высокого звания свет.
Товарищ в пути не отстанет,
Что скажет,— все выполнит в срок.
Врачует сердца, а не ранит
Товарищеский упрек.
Коль трудно придется в сраженье,—
Товарищ на помощь придет,
И ты, получив подкрепленье,
Отважно рванешься вперед.
Когда грохотали орудья
И огненный дыбился вал,—
Товарищ товарища грудью
От пули в бою заслонял.
Металл ли в мартенах ты варишь,
Ведешь ли ты атомоход,—
(>6

С тобою разделит товарищ
И праздник, и будни работ.
Не спрашивай имени гостя,
«Товарищ» скажи ты ему,—
И станет уютно и просто
В твоем хлебосольном дому.
Не зря стала светом свободы,
Прославила братство и труд
Страна, где друг друга народы
Товарищами зовут!
ГРЯДУЩЕЕ
Я бессонно ворочался ночь напролет,
Шумно бился в окно снегопад...
А меня скорый поезд куда-то несет,
А колеса стучат невпопад.
Убегают назад за столбами столбы,
Загорается в небе рассвет,
И белеют сквозь дымку гранитные лбы,
Где потоков морщинистый след.
Мчится поезд вперед, мимо белых полей,
Мимо спящих в снегах деревень...
Сердце бьется в груди все сильней и сильней:
Что готовит мне завтрашний день?
Мой стремительный поезд, часы торопи,
Точно в будущее устремлен,
Точно путь твой пролег не в горах, не в степи,
А в пространстве бегущих времен.
Привези меня в мир предстоящих годов,
Где земля небывало щедра,
Где в размахе полей и в огнях городов
Золотая настанет пора.
Где распахнуты настежь все двери в домах,
67

Где не видно замков и оград,
Где нет злобы в сердцах и коварства в умах,
Где любому любой — друг и брат.
Мчись в то время, где сплетней любовь не чернят
И где властвует дружбы закон,
Где леса заповедную свежесть хранят,
Где живительно чист небосклон...
Но и там безмятежности людям не знать,
Есть там грусть, и тоска, и печаль,
И какая б вокруг ни была благодать,
Люди тянутся в новую даль.
Будут реки там шире и глубже моря,
И богаче поля и луга,
Корабли, не бросая в пути якоря,
Сблизят солнечные берега...
Так неси меня, поезд! Весь ход наших дней —
Это к завтрашним высям разбег...
И пускай на горячей ладони моей
Тает встречный рассыпчатый снег...
НОЧЬ В ГОРАХ
Ночь свои черные косы
Бросила на плечи гор,
Прядями скрыла утесы,
Чуткие, точно дозор.
Светлой слезой ледниковой
Блещет в ущелье поток,
Он средь безмолвья ночного
Каменный груз поволок.
Звездные в небе лавины,
Звездные в небе дожди,
И на правах властелина
Вышла луна,— погляди!
68

Сон, не смыкай мне ресницы,
Скройся, в сторонке постой!
Вдоволь позволь насладиться
Горной ночной красотой!
ПШЕНИЦА
Когда головою усталой
На сноп я пшеничный склонюсь,—
И крошки не нужно мне малой,—
Я бодрым и сильным проснусь.
Когда в моей сумке дорожной
Пшеничный лежит каравай,—
Бестрепетно и бестревожно
В любой отправляюсь я край.
Земле я спешу поклониться
В те осени щедрой деньки.
Когда молодая пшеница
Озимые вскинет ростки.
Себя ощущаю счастливым,
Когда на току кутерьма,
И льется, как солнечный ливень,
Литое зерно в закрома,
И ветер играет половой,
И топятся печи в домах,
И дремлет малыш тонкобровый
На маминых теплых руках.
Есть хлеб — и ни голод, ни холод
Не значатся в нашей судьбе.
Мы серп породнили и молот
На гордом рабочем гербе,

Где в сини небес безграничных,
По звездным дорогам пыля,.
В оправе колосьев пшеничных
Вращается наша земля.
В ГОРАХ
Давно в родных краях я не был
И свой не навещал аул,
Где на горах под хмурым небом
Брусничных россыпей разгул.
Как в детстве, слышу: с перевала
Ручьи торопятся, звеня,
И песня их не умолкала,
Пока тут не было меня.
Я вижу: на седом утесе,
Где камня и воды игра,
Струей кудрявою вознесся
Дымок вечернего костра.
Здесь не приют орлиных стай ли?
Нет, это люди взобрались
Сюда — и с величавой Майли
Оглядывают даль и высь.
Чьи голоса сквозь запах дыма
Ко мне доносит ветерок?
Кто в честь земли моей родимой
Костер дорожный здесь разжег?
70

ЯВИСЬ КО МНЕ
Вешнею разноголосицей
Травы звенят и цветы.
Песня в ущелье разносится...
Что ж не являешься ты?
Ты приходи и рассветную
Звонкую песню запой!
Ширь мне темна многоцветная,
Если тебя нет со мной.
Розу заметил я горную
И у нее взял серьгу:
Радость ее животворную
Я для тебя берегу.
Ночью стою в ожидании
Я под окошком твоим:
Спой,— и в любовном пылании
Вместе с тобой мы сгорим.
Вешняя разноголосица,
Словно трава, молода...
Песнь твоя эхом доносится,—
Что ж не идешь ты сюда?
Выйди скорей, долгожданная,
И на меня погляди:
Сердце, как роза багряная,
Факелом рдеет в груди!
71

Борис Муртазо
ПРОЧНЫЙ МОСТ
Любил ростовчанку я в юности давней,—
Но были безмолвными наши свиданья:
С ее языком я едва был знаком,
Она ж не владела моим языком...
Прошел с той поры я большую науку!
В Ташкент приглашен был недавно я к другу,—
Он сына женил, и на свадьбе у них
Весь дом ожидал пожеланий моих.
Не знал я узбекского. Гости на свадьбе
Едва ли смогли осетинский понять бы.
Как быть? За столом поднимая бокал,
Я тост мой заздравный по-русски сказал.
Текла моя речь, как равнинные реки,—
И поняли тост осетина узбеки!
Будь славен вовеки, могуч и велик,
Бессмертного Пушкина гордый язык!
Однажды в Шотландии был я с визитом,
Шел пир земледельцев под небом открытым.
Приветлив был Бернса и Скотта народ,
Ответить на тосты настал мой черед.
Шотландцам неведома речь Иристона,
А мне — их язык. Как ответить достойно?
72

Но есть между нами испытанный мост:
По-русски звучал мой приветственный тост.
Сказал я на древней земле Оссиана:
«Пусть дружат поэты, народы и страны!»
И понят был я: людям в сердце проник
Бессмертного Пушкина гордый язык!
НАШИ ГАРМОНИСТКИ
Под ремешки продев ладони,
Глаза задумчиво прикрыв,
В России парни на гармони
Выводят ласковый мотив.
И тают девушки, готовы
Плясать и плакать под гармонь:
Ну, как не полюбить такого?
Да с ним — хоть в воду и огонь!
Ах, дальних русских сел тальянки,.
Мехов и кнопок звонкий строй!..
У нас же — девушки-горянки
Искусной славятся игрой.
У них на косах — отсвет лунный,
В глазах — сиянье звезд земных...
От музыки подружки юной
Теряет голову жених.
Душа невесты — песнь фандыра,
То искрометна, то тиха...
И прямо к свадебному пиру
Стремятся мысли жениха!
73

Когда на симде пыль клубится,
На гармонистку я смотрю:
— Ну, как в такую не влюбиться? —
Себе тихонько говорю.
На наших глянули б красавиц
Вы, гармонисты русских сел,
Когда они, ладов касаясь,
За праздничный садятся стол!
И если б вы пришли нежданно
Пополнить их певучий строй,—
Вот был бы танец неустанный,
В аулах горных — пир горой!
ГОРОД ШЛИРОВ
Я в Баку гощу весною, Низами,
Пью здесь воздух, как вино, я, Низами.
Я приехал издалече, Низами,
Ты назначь мне место встречи, Низами.
Улицы, как струны лиры, Низами,
Собрались в Баку шаиры, Низами.
Вот под кронами густыми, Низами,
Пушкина я вижу имя, Низами.
Этой улице весенней, Низами,
Имя дал российский гений, Низами.
Ходит по другой из улиц, Низами,
Лермонтов, кипя и хмурясь, Низами.
Горы, море,— все знакомо, Низами,
На Кавказе он, как дома, Низами/
74

Хагани спешит навстречу, Низами.
Твой прославленный предтеча, Низами*
Взял он саз,— напевы эти, Низами,
Хороши для всех столетий, Низами!
Как трепещут саза струны, Низами,
Там, где памятник Вургуну, Низами!
Свежий ветер веет с моря, Низами,
Вкруг тебя поэты в сборе, Низами.
Встали, в славе бронзовея, Низами,
Как у храма, у музея Низами.
Песнь трудов, раздумий, бунтов, Низами,
Физули, Вагиф, Ахундов, Низами.
И печальна, влажноока, Низами,
Натаван, свирель Востока, Низами.
Вечным окружен почетом Низами,—
Здесь к тебе пришел с отчетом, Низами,
Тайны дум тебе поведав, Низами,
Круг поэтов, съезд шаиров, Низами.
ИСТОЧНИК МОЛОДОСТИ
Легенда
Есть в горах у нас родник:
Кто хоть раз к нему приник,
К тем вернулась юность, красота.
Кто хлебнул один глоток,
75

Сбросил с плеч один годок,
А за ним другие,— хоть до ста!
Расскажу-ка я тебе:
За дровами на арбе
Как-то в лес отправился старик.
На пути обратном он,
Сильной жаждой истомлен,
Увидал в ущелье тот родник.
В меру выпил он воды,—
И лишился бороды,
Кровь взыграла, изменился вид.
Наклонился над водой,—
В ней проворный, молодой
Отразился юноша-джигит.
Он взмахнул кнутом; — Эгей!
И к аулу поскорей,
Прямо к дому торопил коня.
— Эй, хозяйка, выходи
Да на мужа погляди:
Узнаешь ли, старая, меня?
Подняла хозяйка взгляд:
— Помню, сорок лет назад
Перед свадьбою ты был такой!
— Я нашел родник в лесу,
Он мне юности красу
Возвратил волшебною струей!
В ожидании чудес
Поплелась старуха в лес,
Опершись на палочку свою.
И нашла источник тот,
76

И беззубый дряхлый рот
Протянула к чистому ручью.
Посмотрелась: хоть куда!
И стройна, и молода,
Девушка в воде отражена.
Но решила тут же: — Нет!
Сброшу-ка еще пять лет,—
Я ж моложе мужа быть должна!
Залегла в ущелье мгла,
А она пила, пила...
До утра ждал муж ее домой.
Побежал к ручью за ней,—
И услышал меж камней
Плач истошный девочки грудной...
— Это ты, жена, мой свет?
Видно, слишком много лет
Ты хотела сбросить с плеч своих...
Что же! В люльку уложу,
Выращу да погляжу,
Не найдется ль для тебя жених!
77

Даут Дарчиев
ПОДПОРКА
Я встретился с другом... В печаль погружен,
Куда-то смотрел он, не видя...
И мне показалось, что сгорбился он
В глубокой и горькой обиде.
Заметил меня, попытался привстать,
Но снова сел поневоле...
И понял в тот миг я, что друг мой, видать,
Измучен от хвори, от боли.
«Все в жизни бывает,— сказал он с трудом,—
Как славно, что ты появился!
Взгляни на плетень, окружающий дом:
Разладился он, покривился».
Я сделал подпорки, плетень укрепил,
Продержится с годик, пожалуй.
Боюсь только, чтоб его не повалил
Вдруг ветер порывистый, шалый...
«Как этот плетень, пошатнулся и я,
И было бы мне очень горько,
Когда б обо мне позабыли друзья:
Их дружба мне служит подпоркой!»
Не сетовал он на свой грустный удел,
На злого недуга коварство...
Он только тепла и участья хотел,
В них лучшее видя лекарство.
78

ПУД СОЛИ
Что в детстве слышал я от древних старцев,
Стараясь мудрость их речей понять,—
Наследник мой,— как на руке пять пальцев,
И ты обязан это твердо знать!
В Осетии, в родимом Иристоне,
Где реки с гулом мчатся по горам,
Где ветер гнет кусты на зыбком склоне,—
Я слышал много раз по вечерам,
Что если с человеком съесть пуд соли
И в знойный полдень выпить пива с ним,—
С тобой разделит он любую долю,
Как близкий друг, как верный побратим.
А если ты не сможешь разобраться
В душе того, кто рядом жил с тобой,—
Тебе не будут звезды улыбаться,
Тебя овеет ветер ледяной.
Да, эта мысль глубокая правдива!
В ней жизни суть воплощена всерьез.
Я б наградил почетной чашей пива
Того, кто это первый произнес!
Я знал соседей двух, так живших дружно,
Что и одна рубаха на двоих
Была б им широка! Свой свет жемчужный
Луна струила ласковей на них.
Для них старались гуще быть деревья,
Цветы — благоухать для них сильней,
И в звонком переливчатом напеве
Для них всю ночь трудился соловей.

Они, должно быть, съели вместе соли
Не пуд, а два десятка тех пудов.
Охотно посещал я их застолья,
С них брать пример во всем я был готов.
Вдруг до меня дошли лихие вести,
Что рухнул их союз, что дружба — врозь...
Доныне не пойму, скажу по чести,
Что странное с одним из них стряслось...
Но изменилось вмиг его обличье:
Былому другу злым он стал врагом.
Как ворон, прошумело злоязычье
Над ним своим позорящим крылом.
И в нем упрямство развилось тупое,
Он стал несносен, словно сам не свой:
На четвереньках ползая, зимою
Залить дорогу был готов водой,
Чтоб поскользнулся старый друг, чтоб шею
Себе свернул иль голову разбил,
Чтоб мучился, от горьких дум седея,
Чтоб дом его немым и темным был...
А пили ведь за здравие друг друга
И соли съели множество пудов...
Я скрыть не в силах боли и испуга:
Друзья вдруг превратились во врагов!
Что мне сказать, наследник-сын, мой младший?
Будь проклято предательство вовек!
Воскликну, возмущения не пряча:
Кто предал дружбу,— тот не человек!
И если ты, мой сын, несправедливо
Разрушишь братство честных двух сердец,
И если друга ты столкнешь с обрыва,—
Знай: не подаст руки тебе отец!
80

ТЯЖЕЛАЯ СЛЕЗА
Марку Максимову
Железная кровать... Больничная стена...
Лежу, не в силах веки разомкнуть...
Мне застилает взор густая пелена,
Туманная болезненная муть.
К постели пригвожден, дышу едва-едва,
Не двинуть ни рукою, ни ногой...
Так разрывается от боли голова,
Как будто душу режут мне пилой.
Но должен человек недуга быть сильней!
Я вижу, приоткрыв с трудом глаза:
Ты надо мной стоишь — и на щеке твоей
Тяжелая солдатская слеза.
О, как хотел тебе хоть слово я сказать!
Но нет, не подчинялся мне язык.
Ты, горем удручен, сел на мою кровать,
К железной спинке головой приник.
Почувствовал ли ты взгляд благодарный мой
И понял ли, что я еще живу?
И света жаждал я, недвижный и немой,
И прошлое я видел наяву.
Я видел темный лес и партизанский стан,
И слышал я тревожный стук колес.
Плыл дым пороховой по взорванным мостам,
И рушились вагоны под откос.
Врага громили мы, бесстрашно шли в штыки
На взломщика, что в дом советский влез.

Но хмурой осенью карателей полки
Наш партизанский окружили лес.
От злобы бешеной вконец осатанев,
Со всех сторон на нас они ползли,—
Должно быть, чу ли, что всенародный гнев
Захватчиков сме ,ет с лица земли.
Валился с «юн ерсов» на нас смертельный груз,
Хлестал свинцовый ливень по ветвям,
Из хриплых рупоров неслось: «Сдавайся, рус!»
Но мы плечом к плечу назло смертям
Стояли, как скала. Пускай врагов не счесть,
Пусть лагерь наш штурмуют вновь и вновь,—
Горит у нас в сердцах святое слово «месть»,
Наш лозунг: «смерть за смерть и кровь за кровь!»
И дух наш не сломить ни танковой броней,
Ни свистом пуль, ни завываньем мин.
Держались дружно мы, живою встав стеной,
И пред врагом не дрогнул ни один.
И каждый был одним стремленьем увлечен:
Пробиться, разорвать кольцо врагов!
Когда в глухой ночи опустит крылья сон
На кроны оглушенных сосняков,
Когда в кромешной тьме под зябким ветерком
Израненные стонут деревца,—
Разрубим вражью цепь стремительным рывком
И вырвемся из смертного кольца!
Ты помнишь, друг, тот час, когда, собрав в кула''
Все силы, мы рванулись напролом?
А скольких поглотил лесной осенний мрак,
Упавших под губительным огнем...
82

Ты помнишь, как мы шли без хлеба, без воды
И раненых тащили на руках?
Но волей были мы упорны и тверды,
В дремучих укрываясь тайниках.
Я вспомнил, сколько мы прошли болот и рек,
Разматывая нить суровых дней...
Так много вынести способен человек,
Что воду может высечь из камней!
Свирепый враг спешил за нами по пятам,
Обстреливал и с воздуха бомбил,
И древний бор пылал, и дым стелился там,
Где лагерь наш еще недавно был...
Ты помнишь, как наш друг был пулею сражен,
Как, спотыкаясь, мы его несли,
Как трудно было нам, и как метался он,
Сознанье потеряв, в крови, в пыли?
И рана глубока, и марли ни клочка,
И бой гремит, и враг невдалеке...
Тогда, чиста, светла, свинцово тяжела,
Слеза скользнула по твоей щеке...
Не слабости слеза, а ярости слеза,
Что пули раскаленной горячей,
Обрушиться она могла бы, как гроза,
На головы фашистских палачей!
Нам душу жег огонь скупых солдатских слез,
Воспламенял отважные сердца.
По щебню и золе ты тот огонь пронес
До звездного победного конца.
Зачем же предо мной слеза твоя теперь?
День ясный сменит ливень и пургу...

Да только я, устав от горя и потерь,
Из камня высечь воду не смогу...
Больничная стена... Железная кровать...
Лежал я, неподвижный и немой...
«Спасибо, друг, тебе!» — пытался показать
Мой взгляд, покрытый мутной пеленой...

Максим Цагараев
В ПУТИ
Я — стремя. Старшему в пути опора.
Мой дед вскочил в седло, рванул поводья,—
И мчится вдаль скакун лихой и скорый,
Я — внук, я — стремя в дедовом походе.
В усах у деда — дымка лет седая,
В глазах — звезда, горящая сквозь время,
В свои сто лет седла не покидая,
Он всадник. Ну, а я — в походе стремя.
Я младший, а отец мой — воин — старший.
Он на коне, как дед мой, непоседа.
Атаки, стычки, боевые марши...
Я — стремя для отца. Нас ждет победа!
А над отцом шальные вихри веют,
От грохота подков дрожит дорога.
На ранах бинт от крови багровеет,
А я — отцу надежная подмога.
Отец на свадьбах—взлет стрелы каленой,
Отец на скачках — как полет орлиный,
Как тур, на горные всходил он склоны,
Свое уменье завещая сыну.
Упал отец, сраженный пулей вражьей.
Я на скаку взлетел в седло отцово.
Со мной мой младший,— будет он на страже,
Он — стремя, что всегда помочь готово.
83

Я знал в пути и счастье и печали*
Вставало солнце и ползли туманы.
Грядущий день рассветы предвещали,
Со мной был рядом сын мой — мой стремянный.
Как смена, младшие встают за нами,
Стройны, широкоплечи, чернооки.
Они для старших стали стременами,
Как долг велит, священный и высокий:
Как деды и отцы внушали мудро,—
Они принять готовы жизни бремя.
Надеждой светлой я встречаю утро
В седле, в пути. А младший мой — мне стремя.
БОЮСЬ Я ТОЛЬКО ЭТОЙ УЧАСТИ
О думы мои, — прогнать вас не властен,
Вы — горьких сомнений пожизненный груз:
Вдруг к славе отца я не буду причастен?
Я в жизни лишь участи этой боюсь.
Вдруг скажут: «Не стоит он звания сына
Отца своего. Хуже всяких обуз
Безродный. Забудут о нем осетины!»
Я в жизни лишь участи этой боюсь.
Вдруг я не исполню закон осетинский,
Вдруг за беззащитного не заступлюсь,
Вдруг помнить не стану язык материнский,—
Я в жизни лишь участи этой боюсь.
Что грех мой постыдный жену опечалит,
Что младший промолвит: «Ты дрогнул, как трус!»
Что пулею недруг мне сердце ужалит,—
Я в жизни лишь участи этой боюсь.
86

И девушка если окошко закроет,—
«Чем видеться с ним, лучше в сон окунусь!» —
И взгляда мгновенного не удостоит,—
Я в жизни лишь участи этой боюсь.
Что в зной мои плечи осыплют снежинки,
Что буду я проклят, как мелкая гнусь,
Что истинный друг не придет на поминки,—
Я в жизни лишь участи этой боюсь.
О том лишь печаль у меня и забота,
Что песни отцов я продолжить стремлюсь,—
А вдруг не добавлю я к ней даже ноты?
Я в жизни лишь участи этой боюсь...
ЧЕСТЬ ОТЦА
Старцы аула справляют свое торжество.
Здесь за столом — побратимы отца твоего.
Солнце горит в небесах.
Песни поют они,— так голоса их густы,
Что от припева дрожат на деревьях листы.
Солнце горит в небесах.
Празднику старших с почтеньем внимает аул.
Чей же пустует к столу прислонившийся стул? .
Ты на него с удивленьем глядишь.
Вот уже несколько лет, как отец твой ушел,—
Друг их старинный, что с ними садился за стол.
Ты с удивленьем на старцев глядишь.
Нынче у старцев веселье,— но помнят, они
Друга, с которым здесь пели в минувшие дни.
Светит луна в небесах.
Точно роса, по щекам твоим слезы текут:

Стул для отца здесь поставлен,— как будто он тут.
Светит луна в небесах.
Старцы вином для тебя здесь наполнили рог,
Чтобы отцовскую честь ты достойно берег.
Солнце горит в небесах.
Ты отвечаешь улыбкой отцовским друзьям-старикам,
Радости слезы бегут по твоим заалевшим щекам.
Солнце горит в небесах.
ЭТИ ИСКОРКИ
О, искорки эти...
Мерцают, как звезды,
И, тьму разгоняя ночную,
Надеждами сердце мое наполняют,
Что время рассвета настанет...
О, искорки эти...
В дыхании ветра
Дрожат они, точно пылинки.
Они пролетают
Вдоль улиц аульных,
На крыльях неся мою душу...
Они то на голые ветви деревьев
Дождем моросящим ложатся,
То капельками серебристого цвета
Стекают по стеклам оконным...
То мчатся куда-то
За край горизонта,
То сердце мое озаряют
То ль просто лучами,
То ль светом надежды.

О, искорки эти...
Они — не твои ли
Глаза, что сияют во мраке?
И сердце мое не они ль обжигают?
Рассветом горят не они ли?
О, искорки эти...
ТВОИ РАНЫ
Брату Гиго
Деревья зябнут осенью туманной,
Над ними — туч холодных вереницы.
А ты не спишь,— болят и ноют раны,
Не позволяют хоть на миг забыться.
Склонилась мать к твоей постели снова,
Поглаживает раны осторожно.
Вся высохла, безмолвна и сурова,
Глаза глядят печально и тревожно.
Войне проклятье шлет она беззвучно,
Чуть шевеля бескровными устами.
С тяжелой, горькой мыслью неразлучна,
Дрожит она. В глазах — сухое пламя.
Двух сыновей, двух наших младших братьев,
Двух сердцу самых близких ждет упрямо.
Не спрашивает, все слова утратив,
Встречать их по ночам выходит мама.
Ну, что сказать ей? Чем ее утешить?
Кто жив остался, все давно вернулись.
А для нее — рассвету не забрезжить,
Всю ночь ей вслушиваться в сумрак улиц.

Как быть, чтоб не угасла мать седая?
Напомнить ей, что мы с тобой живучи.
Пройдись на костылях, боль побеждая,—
То будет матери наградой лучшей!
НАГРАДА
Вновь, рассыпая жемчуг по горам,
Восходит солнце. Опадают росы.
Открыто небо заревым крылам,—
На них несется день звонкоголосый.
И я встречаю светлую зарю,
Твое предвестье, день новорожденный!
Лучи простер ты над горой Кариу,
И счастлив я, днем новым награжденный!
Похищенною девушкой луна
Глядит, бледнея и моля помочь ей...
Но тает в солнечных лучах она,—
Сияет день, верх одержав над ночью!
В СУМЕРКАХ
Опять фандыр печально песнь затянет,
И в сумерках исчезнет тишина.
Мне, как осколки, звуки душу ранят,
Мне тайная тревога в них слышна.
Окно открыто. Проползают тучи,
Подсвечены закатом их края...
Мне кажется, что там, за дальней кручей,
Осталась юность грозная моя...
90

Куда они плывут? Что их тревожит?
Отарою испуганных овец
Несутся тучи... Чудится, быть может,
Им снова ураган, огонь, свинец?
Опять фандыр... Примолкло все в ауле.
Тревожна песнь в вечерней тишине.
'И звуки ранят сердце, точно пули,
Дни юности напоминая мне...

Иван Тохов
ДВУХ СЕРДЕЦ В ГРУДИ НЕТ
Она так рано, рано овдовела,
Работе посвящала каждый час...
Ровесницы твердят ей то и дело:
«Не попытать ли счастья еще раз?»
Она когда-то мужа проводила
На смертный бой. Сказал, прощаясь, он:
«Меч нашей правды сломит вражью силу,
И я вернусь, победой окрылен!»
Шли годы... Утекло воды немало...
Но не пришел с войны домой солдат...
А к ней — красивой, грустной и усталой —
Приходит от других за сватом сват:
«Да, горько, что погиб в сраженье воин...
Но надо ль вековать тебе одной?
Другой мужчина разве не достоин
Назвать тебя любимою женой?»
Она ж в ответ: «Нет в мире доли хуже,
Чем быть неверной, слову изменя!
Я сердце отдала навеки мужу,
А двух сердец в груди нет у меня!»
КОГДА Я ВЕРЕН ПРАВДЕ
Когда правдив,— то на земле живу я,
Когда правдив,— то по земле хожу я.
Моим ошибкам, сердце, будь судьею,
Будь светлым, как луч солнца надо мною.
92

Когда правдив я,—то души твердыня
Крепка, чиста, как свод небесный синий.
Распахнута душа всем добрым людям,
Но недоступна зла тупым орудьям.
Когда правдив я,— славно друга встречу,
Мерило мужества — чистосердечье!
А кто придет ко мне с нечистой целью,
Тот опозорится на все ущелье.
Когда во всем я буду правде верен,
Мой срок земной не будет зря потерян.
Не исказят мой облик брань и сплетни:
Тупым ножом не свалишь дуб столетний!
ОСЕНЬ
Фынг нагружая,
Год плодоносен:
Пир урожая
Празднует осень.
Лето с весною,
Стужа с порошей
С ней трудовою
Связаны ношей.
Семя струится
Вешним разливом,
Чтоб всколоситься
Зреющим нивам.
Грянут с морозом
Вьюги-метели,—
Выспится озимь
В снежной постели.
93

Осень венчает
Эти усилья,—
Осень встречает
Пир изобилья!
* * *
Скрываю радость я свою порой,
Не поддаюсь мыслишке пустяковой.
И если чем обязан мне другой,—
Об этом я не пророню ни слова.
И в горький час достоинство храня,
Я к лести глух, мне ложный блеск не светит.
В слезах бывает сердце у меня,—
Но на лице никто их не заметит.
Но если в сердце раны от обид,—
Обидчиков коварных мне не жалко:
Пускай их слово гневное гвоздит,
Как злобных псов — увесистая палка!
РОССИЯ — ВЫСОКАЯ ГОРА
Россия — вековечная вершина,
Осетия — один ее утес.
И с русскими сроднились осетины,
И сколько вместе им пройти пришлось!
Они делили хлеб и соль по-братски,
Дорожный общим был у них запас.
И как обычай повелел кунацкий,
Друг друга выручали в грозный час.
94

Недаром серп и молот золотые
На нашем алом знамени горят.
Бессмертный Ленин, славный сын России,
Всей горской жизни изменил уклад.
Когда отцы мир сокрушали старый,
Еще и не был я на свет рожден.
Пришли к нам в горы добрые хабары,
Что русские низвергли царский трон,
Что, власть вручив народу трудовому,
Россия победила силы зла
И Иристону моему родному
Избавиться от гнета помогла.
Россия — вековечная вершина,
Осетия — один ее утес.
И с русскими сроднились осетины,
И счастье нам навек Октябрь принес.
ЛЮБОВЬ ПАХАРЯ
Пойду за плугом, целину вздымая,
И горсть земли зажму в руке своей:
«Ты изобилья мать, земля родная,
Дружа с тобой, могуч, я, как Антей!»
Я счастлив, что живу в эпоху эту,
Когда мы то навеки обрели,
О чем мечтали прадеды и деды,—
И пахарь стал хозяином земли.
Я брал оружье в руки в час суровый,
Землею клялся землю отстоять.

Не дал врагу замкнуть ее в оковы,—
И торжествует жизнь на ней опять.
Земля меня вознаградит сторицей
За все мои усилья и труды,—
И к пахарю под осень обратится:
«Садись за стол, вкушай мои плоды!»

Сергей Хугаев
БАЛЛАДА О ЗЕМЛЕ
Соседом был он нам. Но мне неведом:
В ауле жил он много лет назад.
Мне не пришлось встречаться с тем соседом,—
Я то лишь знаю, что о нем твердят.
В своей лачуге видел неизменно
Ночами он один и тот же сон:
Что на его земле ячмень отменный
Поднялся, щедрым солнцем напоен.
- Он гнал туда коня, за серп хватался,
Снимал бешмет. Нельзя терять минут!
И весь в слезах внезапно просыпался,
Как будто бы споткнулся он о кнут.
И на нихасе он садился с краю,
Придавлен тяжкой думой, как скалой,
И речь свою с опаской начиная,
Он тихо говорил: «Клянусь землей...»
Его однажды грубо упрекнули:
«Чужой землею клясться ты не смей!
Ведь у тебя,— известно всем в ауле,—
Нет даже и клочка земли своей!»
Затосковал неведомый сосед мой,
Угрюм и замкнут, нищ и одинок,
Своей бедой, как думою заветной,
С одним собой лишь он делиться мог.
Весною, на чужой земле батрача,
Чужой сохой взрезая пашни слой,
Он вдруг решился,— он не мог иначе,—
И снова прошептал: «Клянусь землей!»
Едва лишь гас над полем луч закатный,
4 Предгорья 97

В свой дом он возвращался босиком,
В худых лаптях из кожи сыромятной
Чужую землю унося тайком.
Вытряхивал в углу свою добычу,
От глаз людских укрыт вечерней мглой,
Чтоб, словно небеса на помощь клича,
Упрямо повторять: «Клянусь землей!»
Молил, чтоб смерть пришла к нему скорее,
И глухо проклинал свою судьбу,
И остро ощущал клеймо злодея
Он на морщинистом и потном лбу...
И сон другой терзал его ночами:
Настанет суд, неотвратим и крут,
И об его усы односельчане
С презреньем свои ноги оботрут...
И с той поры не ведал он покоя
И на подстилке корчился своей,
И, мукою охваченный такою,
Влачил он цепи безотрадных дней...
И тупо на украденную землю
Смотрел в бессонных долгих он ночах...
И, словно голосу чьему-то внемля,
Покинул вдруг свой дом и свой очаг.
И стал скитаться, думой озабочен,
По селам, по ущельям, по горам
И, точно нищий, руку у обочин
Протягивал, назойлив и упрям,—
Упрашивал идущих по дороге:
«Да не постигнет вас господен гнев,—
Подайте мне земли хотя б немного,
Чтоб было лечь куда мне, умерев!»
Ушел далече от родного края
И на чужбине век окончил свой,
И одиноко где-то умирая,
Должно быть, все шептал: «Клянусь землей...»
98

БАЛЛАДА О ДЕРЕВЯННОЙ ЛЮЛЬКЕ
I
Испуганный ворон летал над горами,
В ночи полыхало багровое пламя:
Не в окнах огни, не в домах очаги,—
В костер весь аул превратили враги.
И люди укрылись в ущельях лесистых,
Чтоб в горе и рабстве не жить при фашистах.
Огонь очагов возрожден был и тут:
Пошли в ход кремень, и кресало, и трут.
Людей окружали здесь горы и воды,
И воздух свободы, и радость свободы.
Пока в их ауле бесчинствует враг,
Им крыша — деревья, усадьба — овраг.
Здесь крепкий орешник плодами гордился,
И сын у вдовы молодой здесь родился.
Родился ребенок — и счастлива мать,
И начали люди смеяться опять.
В лесу — оживленье, на лицах — улыбки.
Но нету для новорожденного зыбки,
Нет люльки! Спасаясь от злобных громил,
В лес люльку с собою никто не тащил.
Где ясеня ветви листву развернули,
Сошлись на совет старики, как в ауле,
И самый почтенный и самый седой
Взял слово, упрямо тряхнув бородой:
«В аул, испоганенный сворой немецкой,
Один я отправлюсь за люлькою детской.
Я старше всех вас, близок час мой земной,
Один я пойду — и не спорьте со мной...»
Никто не посмел возразить на нихасе,—
И двинулся молча старик седовласый,
Ступал осторожно он, как по стерне...
А люлька — младенцу, должно быть, во сне

Привиделась: ртом улыбаясь беззубым,
Он сладко дремал, чьим-то жестким и грубым
Укутан тулупом, спеленут холстом,
И сыт материнским густым молоком...
II
Фашистский начальник и зол был и мрачен:
Поход его в горы весьма неудачен,
Продвинуться дальше не смог он никак...
Продрог он. А в доме не греет очаг,—
Топить его нечем. Вокруг все сгорело,
Лишь пепел под ветром кружил поседелый...
Все жадным погублено было огнем,
Остался в ауле единственный дом.
Солдата зовет разъяренный фельдфебель:
«Огня! Может, есть еще где-нибудь мебель
Иль утварь из дерева! Живо огня!
От стужи все пальцы свело у меня!»
Обшарил солдат все в дому закоулки,
Нашел только старую черную люльку.
Швырнул с чердака и пошел за ножом:
«Расколем и мигом огонь разожжем!»
Ножом размахнувшись, он к люльке шагает,
Как будто б на жертву ее обрекает,
Как будто пред ним — то ль козел, то ль баран,
Как будто он сам,— то ли жрец, то ль шаман...
Но люльку ножом расколоть не успели,—
Вдруг гром прогремел сквозь туманы ущелий,
И вспыхнуло пламя, и жаркий свинец
Пророчил фашистам бесславный конец.
И горы очнулись, и эхо взлетело:
Коль гибнуть,— так гибнуть за правое дело,
Коль жить,— так победу стране принести,
От грязных захватчиков землю спасти!
И головы в пепел фашисты уткнули,
100

Их гибель ждала в разоренном ауле,
А дальний их край разве вспомнит о том,
Кто землю чужую усеял свинцом?
А над перевернутой детскою люлькой
Звучали разрывы то глухо, то гулко,
Вверх дном сиротливо лежала она,
Как будто фашистами поражена...
Когда перебили врагов партизаны,
Склонился над люлькой простой, деревянной,
Старик — и, светясь белизною волос,
Сквозь ночь в дальний лес эту люльку унес.
III
Огнем опаленный, окутанный дымом,
Старик по тропинкам прошел невредимым
Туда, где костер чуть заметно горел,
Где плакал ребенок,— он в люльку хотел...
БАЛЛАДА О СКРИПКЕ
Домик стоит деревянный...
Песня оттуда слышна —
Голос души, что раной
Глубокой поражена.
Играет старик на скрипке,—
Как скрипка, согнут он сам,—
Пальцы сухие и гибкие
Водят смычком по струнам.
Люди уселись тесно
На длинной тахте цветной

И слушают, слушают песню
В целую жизнь длиной.
Бежит родничок в приовражье,
Черна, как беда, струя...
Там ранен был пулей вражьей,
Там рухнул на землю я.
Встречается лань с оленем,
А мне с кем встретиться вновь?
По горьким степным растеньям
Рекой текла моя кровь...
Ходил я средь гор и над реками,
В школу спешил под дождем...
Теперь развести будет некому
Огонь в очаге моем...
Кинжал с рукояткой серебряной
Я крепко в руке держал,
И девятерых уверенно
Врагов сразил мой кинжал...
Со смертью боролся я честно,
Да, видно, пришел мой черед...
Пусть весть о судьбе моей песня
До наших гор донесет...»
Как грозных тех дней наследие,—
Скрипка, кинжал и солдат...
И Вечным огнем для Осетии
Преданья о них горят...
Отправилась, скрипка в ущелья
Оплакать певучей струной
102

Тех, кто под свинцовой метелью
Погиб за свой край родной.
Та скрипка в годах военных
Под бомбами побыла,
По концлагерям для пленных
Песню свою пронесла.
И силу той песни знали
Фашистские палачи;
В Германию угоняли,
Пытались спалить в печи.
Душили во мраке подвала...
Но песня рождалась опять:
Она из огня восставала,
Умела во тьме сиять.
Она обошла полсвета,
Спасая сердца на войне,
На старенькой скрипке этой,
На тонкой этой струне.
И снова в горах ее звуки,
И, словно чудо, она
Из рук переходит в руки,
Заветной песне верна.
И люди, сгрудившись тесно,
Сидят на тахте цветной
И слушают скрипку — песню
В целую жизнь длиной.

БАЛЛАДА О ПЕСНЕ
В Дагестане рассказывают, что во
время священной войны — газавата-
Шамиль издал приказ: пока идет
война, пока слышны выстрелы, никто
в стране не должен петь. А кто
посмеет петь, будет наказан, получит
столько ударов палкой, сколько строк
в песне.
Песня, точно слава: вольной птицею
Реет над грядою снежных гор,
Никогда на месте не сидится ей,
Рвется песня в голубой простор.
Тот, кто в песне стал увековеченным,
Тот бессмертен. Песня — это быль.
...На родной аул однажды вечером
С горной высоты смотрел Шамиль.
Бойко разбегались тропки горные,
Мчались речки, расползалась мгла.
Но, веленью грозному покорная,
Песня шелохнуться не могла.
Думами имам с мюридом делится:
«Мой приказ для всех един и свят!
Будет палкой бит, кто петь осмелится
В дни, когда объявлен газават!»
Тропками, кустарником поросшими,
Двинулись к селу... Но нет села!
Наземь чуть отчаяньем не сброшенный,
Ухватился за луку седла,

Спешился Шамиль... Как трудно дышится!
И слезинок горьких не унять...
Чу! Среди развалин песня слышится...
Кто поет? Его, имама, мать...
Мать поет... Рыдания безмолвные
Душат сына... Все вокруг мертво...
Камнем стало сердце, горя полное,
Вражья кровь лишь исцелит его.
С болью песню мать поет старинную
Об орле, что в горном жил краю,
Что свои могучие орлиные
Крылья в смертном обломал бою...
От всего на свете отрешенная,
Пела мать, не вытирая глаз...
Только вдруг, как громом пораженная,
Песня древняя оборвалась.
С ужасом глядит на сына женщина:
«Лучше бы мне сразу умереть!»
— Знала ль ты, что было мной обещано
Тем, кто в эту пору будет петь?
«Знала... Но иначе не могла бы я
Успокоить скорбь и боль души...»
И снимает мать рукою слабою
Платье: «Я виновна. Накажи!»
Бороду имама разлохматили
Пальцы нервные. И в тишине
Он промолвил: «За провинность матер»
Должен сын платить. Мюрид, ко мне!
Сорок пять ударов надо вытерпеть.
Бей! Ослушникам пощады нет!»

И на камне, на пороге вытертом,
Лег Шамиль, сорвавши с плеч бешмет.
Бьет его мюрид, не смея сжалиться,—
Жалости имам не признает.
Сам от горя чуть мюрид не валится,
И рука от взмахов устает.
Вечность целая как будто минула,
Звук ударов выси гор потряс...
Кровь из старых ран имама хлынула,—
Ранен был Шамиль двенадцать раз...
А удары сыплются размеренно,
Бьет мюрид, подавлен, оглушен...
Мать вокруг себя глядит растерянно,
Будто бы кошмарный видит сон.
Словно вдруг земля под нею взрогнула,
И раскрыла пропасть перед ней,—
Покачнулась старая и охнула
И упала наземь средь камней.,.
Были ночи тяжкие и скорбные,
Ночи смерти, крови и золы...
Плечи матери бедою сгорблены,
Пряди сына от невзгод белы... > .
Годы шли. Рождались печени новые,
Изменялся вековой уклад,
И былые времена суровые
Стали эхом песен и баллад..:
На весах времен все строго взвешено
И утверждено наверняка:
Если песня на крови.замешана,
То она переживет века. > ..
.106

БАЛЛАДА О СОСЕДЯХ
Он ушел, как ушли друзья и соседи,
Как все, кого позвала война...
В те дни не осталось и младших в Осетии,
Чтоб чашу подать, чтоб держать стремена.
Он ушел. Вслед ему смотрели в печали
Старый дом и старая мать.
Мать и дом так сроднились, что не различали,
Кому из них сильней горевать.
Без хозяина дом боялся остаться,
Мать страшилась: погибнет сын,—
И бессонниц следы в ее взгляде таятся,
Все белей снег суровых седин...
Днями мать все глядела в тоске на дорогу
И рыдала в тревожных ночах:
«Где ты, сын мой? Вернись к родному порогу,
Разожги в старом доме очаг...»
Время шло, то зарей розовея ранней,
То под буркой ночной темноты...
Даже в памяти матери все туманней
Становились сыновьи черты.
Мать вздыхала: «Хоть раз еще привелось бы
Повидаться с сыночком мне...»
И как будто в ответ на молитвы и просьбы,
Сын к ней ночью явился во сне.
Он пришел к ней в ночи из обители мертвых.
Из страны замогильных теней,
До рассветных лучей, над горами простертых,
Сын всю ночь пробеседовал с ней.
А когда свет дневной заиграл над долиной,
В руки мать острый камень взяла
И на плоской стене она черточки сына,
Чтоб запомнить навек, нанесла.
Возникали на камне, тесаном грубо,
Лоб широкий, веселый взгляд,
Нос орлиный и крепко сжатые губы,

Что суровость и нежность таят.
И казалось матери, что погребенных
Предков ей голоса слышны из окна:
«Много горцев погибло, в битвах сраженных,
Но запомнились людям их имена.
Пусть же сын твой оставит не только имя,
Но черты свои, облик свой...
Торопись же, сноха! Под руками твоими
Пусть предстанет он, как живой!»
И резец держит в пальцах мать осторожных,
День за днем тяжкий труд свой верша.
Так творить ни один не умеет художник,
Как страдающая душа!
Вот он, сын ее... Будет черты дорогие
Каждый день созерцать ее взгляд:
Вот раздвинутся губы, и брови густые,
Как могучие крылья, взлетят...
Словно в дни, когда звонкой махал он косою
На зеленом горном лугу,
Или на стременах уверенно стоя,
Острой шашкой сверкал на бегу...
С той поры каждый вечер, когда над горою
Загорался, как свечка, звезды огонек,
Мать, к холодному камню прильнув головою,
Говорила: «Спокойной ночи, сынок!»
И от прикосновения щек ее теплых
Становился и камень теплей,
И хранил он погибшего воина облик
Много лет, сотни дней и ночей...
Хоть война не прошлась огнем и железом
По гористой той стороне,
Но остался облик, что в камень был врезан,
Вечным памятником войне.
Вечным памятником материнской печали
И погибшей в огне мечты,—
Чтоб на камне поныне глаза различали
Человеческие черты...

Музафер Дзасохов
МЕЧТЫ
Весна всего желанней нам зимою,
Весной нам вспоминается зима,
Нам тучи чудятся в палящем зное,
Мы солнца ждем, когда сгустится тьма.
Мечтал я в детстве стать лихим джигитом,
Летящим без оглядки, напролом,
Схватиться с недругом в бою открытом,
На стременах поднявшись над седлом.
Когда-то, помню, в нашем жил селенье
Столетний старец с бородой седой.
И весь аул питал к нему почтенье,
На всех пирах бывал он тамадой.
А я бросал завистливые взгляды
Вслед старику, вздыхая: «Ну, когда
И я вот так за стол накрытый сяду,
Желанный гость, почетный тамада?»
Был нетерпеньем юным я охвачен.
Советовали мне: «Умерь свой пыл!»
В ночах бессонных я с беззвучным плачем
Слезой подушку смятую кропил.
Промчались годы птицею летящей,
Зловеще серебрится седина.
Мне детство вспоминается все чаще,
К нему я уношусь на крыльях сна.
109

О, как теперь завидую я юным,
Как греет сердце мне огонь их глаз!
Завидую их песням звонкострунным
И дерзости мальчишеских проказ.
У сердца жару просит ум, трезвея,
А сердце пылко жаждет поумнеть...
Детьми мечтаем повзрослеть скорее,
А возмужав,— хотим помолодеть...
ВЕС ЗЕМЛИ
Полно сердцу тосковать, печалиться!
Песня гонит лень, хандру, зевоту.
От работы человек не свалится,—
Человек погибнет без работы.
Нам чужда трусливая сумятица,
Нас отвага нартская вскормила.
Если силы безоглядно тратятся,—
Не иссякнут, а прибудут силы.
Не осилят бурю стебли слабые,
Как бы ни брались переплетаться.
Пусть из слов дела родятся славные.
Пусть дела в слова не превратятся.
Недостойных славою не жалуя,
Жизнь запомнит наших дел приметы.
Каждого из 1:ас частица малая
Есть в безмерном весе всей планеты.
Наше время только нам доверено,
Наше назначение такое:
Да не будет зря оно потеряно,
Да не будет нам дано покоя!
110

Надо жить, чтобы без лести, попросту
Мы друг другу правду говорили.
Чем томиться от безделья попусту,—
Лучше утомляться от усилий.
Будем так трудиться, словно гибели
Стрелы черные не в нас вопьются.
Словно мы бессмертья чашу выпили,
Будем в дни грядущие тянуться.
Полно сердцу тосковать, печалиться!
Песня гонит лень, хандру, дремоту.
От работы человек не свалится,—
Человек погибнет без работы.
ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ
Тучи — словно дым,
Гро?а — как бой:
Гром грохочет, молнии сверкнули,
И летят стремительно, как пули,
Капли теплой влаги дождевой-
Небо лупит по горам шрапнелью,
Ветер атакует облака,
Выплеснулась,
вздувшись,
из ущелья
Мутная кипящая река.
Вихрь, потоп... Но вот над летней ширью
Выглянуло солнце. Кончен бой.
Словно згключили перемирие
Небо и земля между собсй.

Веет свежестью с полей зеленых.
Каждый стебель ожил и подрос...
Нет в таких сраженьях побежденных,
Благодатна
Ярость летних гроз.
ДОБРАЯ ВЕСТЬ
Что мне являлось во сне ночами,—
Сбылось и явью живою стало
И, золотыми горя лучами,
Мне доброй вестью в дверь постучало.
Настало время всем тучам скрыться,
Пирую шумно с друзьями вместе.
Над нами в небе порхают птицы
С веселой песней, как с доброй вестью.
Семь раз жена мне дарила дочек,
Теперь впервые дождался сына.
Река о счастье моем рокочет,
Мне улыбаются гор вершины.
Что мне являлось во сне ночами,—
Сбылось и явью живою стало
И, золотыми горя лучами,
Мне доброй вестью в дверь постучало.
СЧАСТЛИВАЯ
Фатиме
Не верь, когда злословить станут,
Вздыхая о твоей судьбе,
Что красота твоя, мол, вянет,
Что осень близится к тебе.
112

Пусть юности промчались сроки,—
Бесследно не прошла весна,
И светом той поры далекой
И нынче ты озарена.
Свою весну творим мы сами,
Ты нынче даже ближе к ней:
Она глядит на мир глазами
Твоих подросших сыновей.
МОИ ГОРОД
Город мой начинается с гор.
Устремляясь в степные просторы,
И, вздымаясь в небесный простор,
Начинаются с города горы.
Отражая бурливой волной
Весь огнями расцвеченный берег,
Здесь вливается в гул городской
По камням громыхающий Терек.
Встали зданья, как горцев семья,
Дышит юность в их стройной осанке.
Как отважны твои сыновья,
Как прекрасны твои горожанки!
Светлый город близ снежных высот —
Нам с горами никак не расстаться:
Город славу вершинам поет,
Славой города горы гордятся.
Здесь весенней листвы изумруд,
Здесь бесценные дружбы богатства,

Здесь в согласии спорится труд
Под звездой всенародного братства.
Город мой начинается с гор,
Устремляясь в степные просторы,
И, вздымаясь в небесный простор,
Начинаются с города горы.
ПАМЯТЬ
Людскою улыбкою доброй согреться
Летят соловьи к нам зимою.
Стучит неустанно бесстрашного сердце,
До смерти не зная покоя.
Стремленье к высотам — у тура в природе.
Он до ледников доберется.
Кто думает, в бой уходя, о народе,
В народе навек остается.
Пусть солнце зайдет,—но в леса и долины
Движенья и силы прибавит.
Так после себя настоящий мужчина
Достойную славу оставит.
РОЖДЕНИЕ ДНЯ
То ль птичье пенье пробудило день:
То ль свет дневной заставил птиц проснуться.
Поет река, стряхнув ночную тень,
Ее напевы далеко несутся,—
В такую рань ничто не заглушит
Речную песню. Небо — в бледной синьке.
Все ярче свет. Лучами лес прошит.
И на траве, как бусинки, росинки,
114

И солнце над Осетией взойдет,
Вершины и долины освещая,
Погожий день и урожайный год
И радостные встречи предвещая.
Исчезла тьма. И огонек потух
В окне того, кто встал еще до зорьки.
Прохладный ветерок ласкает слух,
Звенят листвой деревья на пригорке.
Богат цветами каждый сад и луг,
На всех красавиц хватит их расцветок.
Достойны были б лишь своих подруг
Те, кто цветы им поднесет в букетах!.
И воздух чист, и небеса чисты,
И родники чисты на горных склонах.
О утро — воплощенье чистоты
И запахов и красок обновленных!
Оно идет, струя тепло и свет,
И новый день приводит за собою,
Чтоб в каждом сердце он оставил след,
Стал для кого-то счастьем и судьбою...
НЕВЕДОМАЯ СИЛА
Стала вновь крапива
Жгучей и глумливой,
Близко не подпустит
К стеблю своему.
Что-то вновь со мною
Сделалось весною,
Непослушно сердце
Трезвому уму.

Силою какою
Я лишен покоя,
Кровь кипит, и кругом
Ходит голова.
Хмель весенний бродит,
И с ума он сводит,
Пробуждая в сердце
Страстные слова.
Словно в миг счастливый,
Ухватив за гриву
Над рекою буйной
Крылатого коня,
Мы летим, как птицы!
В сказку превратится
Мир, дыханьем счастья
В дальний путь маня!
Здесь, над небосклоном,
На ковре зеленом,
Рай на этом свете
Ощутишь весной,
Искрой над полями,
Разжигая пламя,
Реет песня, вея
Светлой новизной!

Саламгерий Ситохов
КРОВЬ МОЯ НЕ ИЗМЕНИЛАСЬ
«Прощай, прощай!» — я говорю
Отцовской сакле, тесной, черной...
Дверь в новый дом я отворю:
Как в нем уютно и просторно!
Прощай, арба! Стуча, скрипя,
Свои отъездила ты сроки.
Отняв дороги у тебя,
Шуршат автомашин потоки.
Прощай, черкеска и бешмет!
Нарядом стали вы старинным,
Служившим много сотен лет
В седле рожденным осетинам.
Кто не имел вас, с давних пор
Стеснялся выглянуть из сакли...
Теперь — танцор или актер
Вас надевает на спектакли.
Давно из моды вышли вы.
На мне — штиблеты и рубаха,
Я на пороге с головы
Сниму берет, а не папаху.
Но пред лицом седых вершин,—
Пускай на мне все обновилось,—
Я, как и прежде, осетин, ■ ■ ,
И кровь моя не изменилась!
117

В ГОРАХ МЕНЯ ИЩИТЕ
Я не видел, как в степи пустынной
Тащит груз верблюд через пески.
Но зато знакомы мне лавины
И в ущелье бешенство реки.
Знаю, как дорогу спозаранку
Будит бег подкованных коней,
Как идут с кувшинами горянки,
Что березок молодых стройней.
Знаю, как старухи с крыши плоской
Нить с веретеном спускают вниз,
Как, словно актеры на подмостки,
Туры на утесы взобрались.
Как к утру бледнеют, тихо тая,
Языки пастушеских костров...
Чтоб воспеть красу родного края»
Не хватает мне достойных слов!
Горы мне — опора и защита,
Я живу, их свет в душе храня.
Где бы смерть ни встретил я,— ищите*
Все равно в моих горах меня!
МОЙ КРАЙ
Раздастся зов с холмов Карджина,^-
Ему откликнется Унал...
Осетия, мой край родимый,
Прекрасен ты, хотя и мал.
Люблю, когда твои заводы
Раскурят трубки по утрам,
118

И рвется сквозь пласты породы
Шахтеров песенный салам.
Люблю арбы скрипучей качку
Под поступь мерную быков
И удалых джигитов скачку
В звенящем цокоте подков.
Люблю, когда копны пахучей
Над лугом купол все видней,
Косарь усталый в полдень жгучий
Развяжет завтрак свой под ней.
К зиме на пастбища степные
Отары гонят чабаны,
А рядом псы сторожевые
Бредут, достоинства полны...
Моя любовь, моя отрада,
Осетия — мой дом, мой двор,
Ты спросишь: «Двор? А где ограда?»
Ограда — цепь Кавказских гор!
Она красою знаменита,
Ворот-ущелий много в ней,
Они и день и ночь открыты
Для добрых, искренних друзей!
РУКОПОЖАТИЕ
Без различья возраста и званья,
Юноши, младенцы, старики
Добрые привыкли пожеланья
Подкреплять пожатием руки.
Чтоб другому сделаться доступным,
Трудно к сердцу тропку проторить,
Но рукопожатьем дружелюбным
Этот путь ты сможешь сократить.

В древности на перепутьях горных
Лишь кивок приветом был у нас.
Только кровники в одеждах черных
Пожимали руки, примирясь:
Посмотри, ладонь моя раскрыта,
Нет оружья в ней, чиста ладонь! —
И в холодной сакле позабытой
Вновь спокойный вспыхивал огонь.
Людям руки обрубив по плечи,
Войны пронеслись, в крови, в золе...
Пусть рукопожатие при встрече
Станет знаком мира на земле!

Георгий Гагиев
СТАРЫЙ СКУЛЬПТОР
Прекрасна, как богов творенье,
Стоит скульптура в мастерской.
И, руки уперев в колени,
Пред нею, сгорбленный, седой,
В слезах сидит ее создатель...
В недоумении друзья:
«О чем горюешь ты, ваятель?
Чудесна статуя твоя!
В ней сила страсти вдохновенной
И подлинное мастерство!
Она, на взгляд наш, совершенна:
Изъяна нет ни одного!
Туман восторга взор нам застил,
Как только холст с нее ты снял...»
Но все печальней старый мастер,
Чем больше слышит он похвал.
Он знает: радоваться рано
Достоинствам его труда:
Он сам тут не нашел изъяна —
А это — страшная беда!
Уж коль его не надоумил
Талант — придирчивый судья,—
Он, значит, как художник умер,
Лишился вкуса и чутья!
121

Я РАЗДРАЖАЮ МНОГИХ
Я раздражаю многих потому,
Что к равнодушным чувствую презренье,
Что их рукопожатий не приму
И с ними не пойду на примиренье.
Я раздражаю многих потому,
Что не живу, чтоб есть и наряжаться,
Что я их пошлых правил не пойму:
«Мол, сам жирей и дай другим нажраться!»
Я раздражаю многих потому,
Что денег не коплю, не пью помалу:
Уж если рог заздравный подниму,
То осушу до дна, как вол усталый.
Я раздражаю многих потому,
Что не живу у мелких чувств во власти:
Коль уж пьянеть,— то не в хмельном дыму,
А от борьбы, от жизни и от страсти!
122

СОДЕРЖАНИЕ
СТИХОТВОРЕНИЯ
Кавказская тетрадь
Письмо в Осетию
Облака
Кавказ
Лермонтов
Сроки
Камнепад
Минутное
Терек
Постижение
Время складывать песни
Снег
Солдаты сороковых
Летописи
Односложность
Посевы
Живу в миру
Осень
Багряные леса
Самодовольство
Лазурь
Память
Дерево и река
Ночная дорога
Заводя часы
Равноденствие
Апрель
Круговая радуга
Крымская тетрадь
Ай-Петри
123

Вечер
Херсонес
Ассонансы
Севастополь
Ненастье
Отзвуки
Понимание
Передышка
Непознаваемый предмет
Позолота
Тишина
Март
Безафишный спектакль
Неделя
Телефонный разговор
Прогулка
Северная тетрадь
В тундре
Поляный Урал
На Оби .
^имовка
Ненаписанное письмо
Полустанок
Перелистывая страницы
Над книгой
Пушкин в Болдине
Поэзия — речь
Радищев
Поэты девятнадцатого века
Ремесло
Паруса
Одержимость
ПЕРЕВОДЫ СТИХОВ ОСЕТИНСКИХ ПОЭТОВ
Георгий Кайтуков . .
124

Пишу я снова о горах
Кто о чем меня просил
Пир гор
Горный тур
Мои березки
Три кита
В зимнем лесу
У могилы Кюхельбекера
Горные луга
«Видно на поляне...»
Михаил Цирихов
Я — человек
Горные дороги
Товарищ
Грядущее
Ночь в горах
Пшеница
В горах
Явись ко мне
Борис Муртазов
Прочный мое г
Наши гармонистки
Город шаиров
Источник молодости
Даут Дарчиев
Подпорка
Пуд соли
Тяжелая слеза
Максим Цагараев
В пути
Боюсь я только этой участи
Честь отца
Эти искорки
Твои раны
Награда
В сумерках

Иван Тохов
Двух сердец в груди нет
Когда я верен правде
Осень
«Скрываю радость я свою порой
Россия — высокая юра
Любовь пахаря •
Сергей Хугаев
Баллада о земле
Баллада о деревянной люльке
Баллада о скрипке
Баллада о песне
Баллада о соседях
Музафер Дзасохов
Мечты
Вес земли
Летний дождь
Добрая весть
"Счастливая
Мой город
Память
Рождение дня
Неведомая сила
Саламгерий Ситохов
Кровь моя не изменилась
В горах меня ищите
Мой край
Рукопожатие
Георгий Гагиев
'Старый скульптор
Я раздражаю многих.
116

Лазарь Вениаминович Шерешевский
ПРЕДГОРЬЯ
Стихи, переводы
Рецензент М. С. Дзасохов
Редактор К- И. Бойцова
Художник Н. У. Гаппоева
Художественный редактор У. К. Канунов
Технический редактор 3. С. Мисикова
Корректор Л. Ш. Майсурадзе

ИБ № 1462
Сдано в набор 02.01.86. Подписано к печати 26.03.86. ЕЙ 00818. Формат бумаги
70х1081/32. Бум. тип. № 1. Гарн. шрифта литературная. Печать высокая. Усл.
п. л. 5,60. Усл. кр.-отт. 5,81. Учетно-изд. листов 4,99. Тираж 1000 экз. Заказ
.№ 29. Цена 50 коп.
Издательство «Ир» Государственного комитета Северо-Осетинской АССР по
делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 362040, г. Орджоникидзе,
ул. Димитрова, 2.
Книжная типография Государственного комитета Северо-Осетинской АССР по
делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 362011, г.
Орджоникидзе, ул. Тельмана, 16.